Станислав Купцов

Александр Алехин. Жизнь как война

Посвящаю моим отцу и деду, Андрею и Анатолию Купцовым, – самым непримиримым шахматистам, каких я только знал. И, конечно, самому доброму и справедливому арбитру в шахматах и в жизни – бабушке Зинаиде. «К барьеру! Реванш!» – бодро звучало с утречка на даче, тут же расставлялись пластмассовые фигурки на плоской доске. – «Сейчас взгрею!», «Ага, размечтался!» Молодой и нетерпеливый выводил к сопернику ферзя, бросаясь в упоительную атаку, – опытный и маститый пожимал плечами и отвечал позиционно, расставляя хитрые ловушки. Я скучаю, мои дорогие…

© Купцов С. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Вступление

Александр Алехин умер в середине прошлого века, но слава его жива по сей день. По данным Chess.com, у Алехина потрясающий процент выигранных партий – 57 % (для сравнения, только у первого чемпиона мира Вильгельма Стейница и у гениального американца Роберта Фишера тоже 57 %, у современников Алехина Эмануила Ласкера и Хосе Рауля Капабланки – 52 %, у великого норвежца Магнуса Карлсена – 48 %)1. Если Александр Александрович играл вничью, то это были затяжные, напряженнейшие партии – он всегда находился в поиске лучшего решения. Алехин не только классно играл, но еще и обладал уникальной памятью, мог вспомнить наизусть партию, сыгранную десятилетия назад. А его сеансы игры вслепую восхищали мир.

Сильнейший шахматист планеты последних лет Магнус Карлсен не сомневается: «Его шахматы фантастичны. Он позиционно понимал игру так, что опережал время. Умел добиваться позиционного преимущества, при этом действуя в агрессивной манере. Ему удавалось творить чудеса на одной части доски, а потом резко переключаться на другую, то есть всегда видеть всю доску. Призываю всех любителей шахмат посмотреть его матч с Капабланкой в 1927 году»2. Соперник Магнуса по матчу за титул, россиянин Ян Непомнящий, признался, что в детстве считал Алехина своим кумиром. Бывший тренер норвежца, 13-й чемпион мира Гарри Каспаров[1], называл его гением, первым шахматистом, кто в игре интуитивно сочетал три фактора: материал, время (темп) и качество позиции.

Трудно найти топового игрока, который бы не восхищался Алехиным (разве что Роберт Фишер относился к нему не без ревности). Он известен даже в такой не самой шахматной стране, как Филиппины. Местный шахматист Хамад Нури назвал своего сына в честь русского чемпиона – Алехин Нури. И ведь сработало: в семь лет мальчик стал самым молодым мастером ФИДЕ[2] в мире.

А «Пушка Алехина» (англ. Alekhine’s Gun) – расстановка из трех тяжелых фигур на одной вертикали доски (две ладьи плюс ферзь), примененная шахматистом в поединке с Рихардом Рети, – стала названием для популярной компьютерной игры. В разных странах издано множество книг о шахматном гении – сборники партий и комбинаций, биографии и даже романы. В СССР по книге Александра Котова режиссер Юрий Вышинский снял фильм «Белый снег России».

Кстати, в этом фильме Алехина неизменно называют через «ё» – «Алёхин». Правописание фамилии – вопрос до сих пор спорный. В последнее время большинство биографов утверждают, что фамилия шахматного короля звучала иначе – «Але´хин». Но некоторые шахматные старожилы, хорошо знавшие чемпиона, в наше время называли его Алёхиным. И многим обязанный Алехину Андрэ Лилиенталь, и Василий Смыслов, и Юрий Авербах, и тот же Котов… Загадки! Скорее всего, как и во многих случаях с буквой «ё», четкого правила здесь не было, и в разных странах его фамилию произносили несколько по-разному. Такова участь звезды, ведь он интересовал и интересует миллионы людей, которые относятся к разным языковым культурам.

А что сам Алехин? По воспоминаниям некоторых современников, он очень злился, если кто-то по незнанию или нарочито произносил его фамилию с буквой «ё». С этим Алехин боролся как мог. И когда маститые учителя Поливановской гимназии «ёкали», он их поправлял, не стесняясь своего юного возраста, а уж тем более когда его соперники по шахматным партиям допускали такую же неосведомленность, иной раз в достаточно резкой форме обращал на это их внимание.

Алехин интересен далеко не только шахматами. Его жизнь соткана из тайн и загадок – распутать клубок кажется задачей почти невыполнимой. Биографы до сих пор с жаром бьются над разгадками алехинских поступков, пытаются проникнуть в голову четвертого шахматного чемпиона мира, объяснить те или иные его решения; разобраться, как укоренились ярлыки на букву «а» – алкоголик, альфонс, антисемит… Александр Александрович сам уже не ответит ни на один вопрос, потому велик соблазн переноса собственной личности на многогранную персону героя. Но чтобы понять Алехина, этого недостаточно. Нужно постоянно отключать свое внутреннее «я» – ради объективной, всесторонней оценки одной из величайших фигур в истории шахмат.

В такой ситуации ключом к шифру личности Алехина может стать обстановка, в которой он жил и творил. Пытаться изучить гениального шахматиста (и притом весьма противоречивого человека) в нарочитом отдалении от событий, бурливших вокруг его персоны, – дело тупиковое. Нельзя просто влезать в его шкуру, бегло оценивая факты биографии. Нужно погрузиться в ту сложную атмосферу, в которой он пребывал, и пытливо анализировать без преувеличения катастрофические происшествия, двигавшие его личность по доске жизни в ту или иную сторону.

Быстро выяснится, что Алехин никогда не ходил прямо, как пешка. Скорее его излюбленным было движение коня («г»): вроде совершал длинный шаг – и тут же смещался, удивлял. А все потому, что жизнь не щадила Алехина: ему приходилось лавировать, чтобы не сгинуть…

Не только события, но и современники сильно влияли на него. Их тоже требуется «прощупать», чтобы лучше узнать самого Алехина. Они формировали мировоззрение шахматиста, расставляли акценты, направляли.

Пожалуй, наибольшее влияние оказал на него кубинский гений шахмат Хосе Рауль Капабланка. Хотя Алехин вряд ли всерьез воспринимал его как человека, личность – скорее Капа стал для него самой главной в жизни шахматной задачей, требующей многолетней, кропотливой, вдумчивой работы, попытки объять необъятное. Задачей настолько сложной, что справиться с ней в какой-то момент стало для Алехина делом принципа. Капа оказался маяком, на который направлял свои паруса русский шахматист. Кубинец помогал не сбиваться с пути, как бы жизнь ни пыталась отклонить Алехина от курса следования – а пыталась она неутомимо.

Разумеется, по-человечески Капабланка тоже влиял на русского визави. Алехину нужно было тянуться за ним, соответствовать высоко задранной планке. Хосе Рауль, особенно в ранге шахматного короля, превратился в идеальную медийную персону, как и подобает дипломату, которым он одно время успешно работал. Его боготворили болельщики, за ним бегали женщины; он умел очаровывать, появляться на публике так, что все поворачивали к нему головы. В его жизни оказалось много солнца и мало (в сравнении с Алехиным) забот, и, возможно, поэтому сам он стал солнечным, улыбчивым человеком, без принуждения располагавшим к себе. Ни одна светская вечеринка не обходится без таких, как он. Чего не скажешь об Алехине.

У русского шахматиста капабланковской харизмы, пожалуй, не было. Приходилось все время учиться этому мастерству, преодолевать себя, менять свой скверный характер, который неуклонно портился из-за постоянных лишений и особенностей психотипа. Вся его жизнь – это подкрутка сложных внутренних настроек под обстоятельства. Не каждый способен проявлять гибкость; у Алехина это получалось лучше, чем у многих – вопрос, какой цены стоил ему вынужденный конформизм… Зато он знал жизнь получше Капабланки, видел ее во всех ракурсах (в том числе и максимально неприглядных), и очень может быть, это помогло ему сокрушить кубинца в матче за корону, который до сих пор считают жемчужиной шахматной мысли. Ведь когда сходятся титанические характеры, значение имеют не только превосходные спортивные характеристики, но и простая жизненная смекалка.

А еще Алехин безгранично уважал себя, что придавало ему сил, в том числе за доской. Это выражалось в абсолютном самомнении, типичном для гения, который понимает свою исключительность. Он стал очень требовательным к другим, особенно по части всего, что касалось его самого. Себя в обиду Алехин не давал и, если того требовали обстоятельства, мог жестко ответить.

Огромную роль в формировании прочнейшего алехинского стержня сыграла родина. Период до пожизненной эмиграции считается наиболее тайным, загадочным. Алехин словно сидел на пороховой бочке, которая взрывалась вновь и вновь, и удивительно, что ему удавалось оставаться в живых. Наверное, он оказался слишком сильным, чтобы сдаться, отчаяться, – а предпосылок для этого набралось предостаточно.

Дело все-таки в масштабе его личности, а не в счастливом стечении обстоятельств. Страна агонизировала и перерождалась, истекала кровью революций, мировой и гражданской войн. Ценность человеческой жизни свелась к нулю и даже ушла в минус; Алехин не мог просто отойти в сторонку, держаться подальше от всей этой чертовщины. Напротив, судьба безжалостно проворачивала его через мясорубку, как и всех остальных, кому «посчастливилось» родиться и жить на стыке XIX и XX веков, во времена глубоких системных потрясений.

Представьте, что в вашей жизни нет стабильности: все постоянно рушится; появляются силы, которые толкают то в одну, то в другую сторону, и не знаешь, где окажешься уже завтра, будешь ли вообще жив. Это и происходило с Алехиным, и явно не такой жизни он хотел, но приходилось стискивать зубы и терпеть, при этом не забывая о любимых шахматах…

И только Вторая мировая война надломила Алехина, сорвала его броню. На шахматиста посыпались обвинения, он стал изгоем, тяжко запил. Но в час заката вдруг забрезжил лучик надежды. Советский чемпион Михаил Ботвинник протянул ему руку помощи, предложив «нерукопожатному» шахматисту матч за корону, как награду за все мучения. Но снова судьба, одарив его мимолетной улыбкой, припрятала за спиной кинжал…

Почти вся жизнь Алехина – война. С людьми, с обстоятельствами. Кажется, все было против него, но он героически сражался, отстаивал свои интересы даже в самых отчаянных ситуациях. Падал, но обязательно поднимался и с завидным упрямством шел дальше вопреки логике и невысоким шансам на успех, к победам над врагами, которых у него было предостаточно – что в жизни, что за шахматной доской. Так давайте же вместе проследим за удивительной судьбой Алехина, которая навряд ли кого-то оставит равнодушным.

Часть I. Прощай, родина!

Глава 1. Смертельная болезнь

В год рождения Алехина шахматный мир бурлил. Титулом владел американец Вильгельм Стейниц, первый официальный чемпион мира. Однако в 1892-м его позиции пошатнулись! Американца попытался свергнуть гражданин Российской империи Михаил Чигорин, человек удивительнейшей судьбы. Он, а вовсе не Алехин, мог стать первым русским, примерившим шахматную корону. И должен был, хотя бы из-за своей неиссякаемой любви к «игре королей».

Уроженец Гатчины (по другим данным, Петербурга) рано потерял родителей и оказался в Гатчинском сиротском институте. Воспитатели без лишних сантиментов обращались с подопечными, но Михаила это не сломило. К тому же один из работников приюта, у кого был характер помягче, начал приучать его к шахматам. Чигорин сел за доску лишь в 16 лет, что не помешало ему оказаться лучшим русским мастером шахмат своего времени. Он жил игрой, отказался ради нее от перспективной и денежной карьеры в петербургском банке. На стенах его комнаты висели портреты лучших – среди них оказался и Вильгельм Стейниц.

Игра американца была солидна, но чересчур академична. Чигорин же любил творить, испепелять противников яркоатакующими комбинациями. Доска словно зажигалась фейерверком, когда он переставлял фигуры. Увы, Стейниц научился задувать огонь Чигорина. В марафонах тет-а-тет русский шахматист быстро терял концентрацию и множил ошибки, тогда как Стейниц сохранял свой ум холодным.

Первый их матч в Гаване в 1889 году остался за чемпионом Стейницем, хотя Чигорин поначалу лидировал. Но главный шанс своей жизни Чигорин получил в 1892-м, в повторном выяснении отношений. Как же символично, что матч случился за считанные месяцы до рождения Алехина, который в будущем смог воплотить мечту Чигорина в жизнь – стать лучшим в мире.

У Стейница имелись свои козыри, в том числе околоспортивные. 55-летний чемпион любил курить прямо во время партий. Это отвлекало Чигорина, которого всю жизнь раздражали резкие и неприятные запахи^1. Вот только как было Стейницу не курить в Гаване, где водились лучшие сигары в мире?

Но даже маленькие хитрости не благоволили фавориту матча, когда при счете 9:8 в его пользу Чигорин солировал, стремясь уравнять расстановку сил. Заключительная (к сожалению) партия проходила под диктовку претендента. Закручивая роскошные усы, он с осторожным оптимизмом поглядывал на седовласого курильщика. У русского шахматиста имелась фора в фигуру! Это как если у одного из боксеров по ходу поединка ломается рука… Но вот Чигорин двинул слона – и прозевал скорый мат. «Однорукий» Стейниц умудрился отправить его в нокаут.

В этой непостижимой драме был весь Чигорин, ему оставалось лишь схватиться за голову. Жители Гаваны, ставшие свидетелями неожиданной развязки, недоуменно выдохнули – уж очень им хотелось победы Чигорина. Смелость берет не только города, но и сердца…

Согласно древней шахматной легенде, среди зрителей в зале находился трехлетний Хосе Рауль Капабланка. Он еще, конечно, не разбирался в шахматах. Но уже видел в них столько азарта!

Из этих драм к Алехину можно перекинуть сразу несколько мостов. Во-первых, однажды он влюбился в шахматный стиль Чигорина, посчитав маэстро одним из своих учителей, но пошел дальше, сделав шахматы не просто зрелищем, но и настоящим искусством. При этом Александр Александрович не позволял себе таких очевидных промашек, коими обильно грешил Чигорин. А самое главное, именно Алехин стал первым русским чемпионом мира, в своем матче за титул сокрушив еще более очевидного фаворита. Во-вторых, Гавана была местом рождения принципиального соперника Алехина – Хосе Рауля Капабланки, тоже большого поклонника Чигорина. В автобиографии кубинец признался, что матч Стейниц – Чигорин стал для него отправной точкой, событием, которое породило в нем шахматиста. А со временем он вырос в мастера без слабых мест, обладавшего убийственной интуицией.

Почти все считали, что Капа владел святым шахматным Граалем, великими тайными познаниями, которые делали его за доской неуязвимым. Но именно Алехин вскрыл его божественную игру; нашел, как сбросить шахматного Зевса с Олимпа.

Соперничество Капы с Алехиным, этих антиподов в мире шахмат и мире людей, стало поистине легендарным!

* * *

Александр Александрович Алехин родился во времена глубоких потрясений. Старый мир уже начинал рушиться, трещины проступали все отчетливее. Последний русский император Николай II неумолимо двигался к трагическому финалу судьбы. Жить в такое лихолетье – значит, подвергаться испытаниям, находиться в нескончаемом стрессе. А если учитывать, что шахматы и без того требуют предельной концентрации, мобилизации всех внутренних ресурсов, то неудивительно, что Алехин жил с надрывом. Другие бы сто раз поставили на себе крест, но только не он. Вытягивать себя из передряг и саморазрушения удавалось, конечно, не всегда… Случались срывы, и немало. Но каким-то чудом он поднимался и двигался дальше, несмотря на превратности судьбы и пересуды злопыхателей.

Передышка была лишь в начале жизненного пути, когда Тиша, как его называли родные, с задором бегал по 10-комнатной съемной квартире в Никольском переулке, окруженный заботой и любовью. Да, у его отца Александра Ивановича, коллежского асессора и владельца большого имения в Воронежской губернии, было много работы, так что уделять время сыну он позволял себе изредка. Зато мать, Анисья Ивановна, дочь крупного фабриканта Прохорова – владельца Трехгорной мануфактуры, – старалась это компенсировать, занимаясь его всесторонним образованием. Как писал биографист Алехина Юрий Шабуров^2, она не давала Тише продыху, приучала к гуманитарным наукам, просила много читать, привлекала репетиторов французского языка и музыки. Впрочем, не меньше сил женщина тратила и на двух других своих детей, Алексея и Варвару. Что не успевали она и репетиторы, делала немецкая гувернантка. Это со временем Анисья Ивановна отдалилась от детей, следуя пагубному пристрастию… Их спасением стала бабушка Анна Александровна Прохорова, тоже с радостью занимавшаяся воспитанием. Впрочем, отдаление матери от детей случилось позже.

Тиша читал с большим увлечением. У него всегда под рукой были книги, которые он быстро перелистывал – и не потому, что не находил в сюжетах интереса. Просто он легко схватывал суть и очень многое запоминал, а потом во время разговоров воспроизводил выуженные из книг факты.

Александр Иванович Алехин, член IV Государственной думы от Воронежской губернии

Премудростям игры первое время обучала Тишу Анисья Ивановна. Когда мальчику было семь, он ушел в шахматное дело с головой, ведь Тиша был любознательным ребенком, жаждущим новых впечатлений. И кто бы мог подумать, что пешки, слоны, кони, ладьи, ферзи и короли быстро превратятся из просто интересных фигурок, какими их воспринимают обычные дети, в нечто гораздо большее – в бело-черные армии, смыкающиеся друг с другом в яростных схватках на маленькой доске, где важны смекалка, стратегия, умение опережать соперника, совершать отвлекающие маневры, чем-то даже жертвовать, чтобы в конце концов нанести сокрушительный удар. Склонный к интроверсии ребенок, стоило ему коснуться шахматных фигур, преображался, проходил во время партий через весь спектр эмоций. Постепенно он превращался в беспощадного шахматного революционера, прямо как те, которые вскоре начнут штурмовать Зимний дворец, утверждая новую власть.

Первую свою значительную партию Тиша проиграл. Это стало для мальчика глубочайшим потрясением, крушением наивных детских иллюзий, что мир полон радости и удовольствий. Хотя он уступил 20-летнему сопернику, который знал шахматы намного лучше, мальчишка не находил себе места, размазывая слезы по щекам, о чем потом иногда рассказывал. Должно быть, столь бурные негативные эмоции как раз и пробудили в Алехине чемпионский характер. Со временем он стал скалой, о которую разбивались лучшие шахматные умы.

Проиграв впервые, Алехин поклялся, что обязательно станет такой величиной в шахматах, что больше его не сможет обыграть ни один человек. Подобные мысли посетили Алехина очень рано, зато с тех пор он с завидным упорством шел к реализации столь амбициозного плана. А первым, к кому ему пришлось тянуться, чтобы однажды перерасти, стал собственный брат Алексей, начавший играть несколько раньше. Впрочем, отставание в опыте недолго препятствовало праву Александра называть себя главным шахматным талантом семьи. В будущем он будет все так же принимать поражения за доской крайне болезненно: они начнут сильно бить по его сверхмерному самолюбию и провоцировать на импульсивные поступки, жестокие и циничные. Зато острейшее желание не ощущать этот позор, не класть короля на доску в знак капитуляции, сделает его одним из самых непобедимых шахматистов в истории.

Вот только ничего этого могло не случиться – ведь мальчик Тиша едва не умер.

* * *

Первым серьезным испытанием в жизни Алехина стала коварная болезнь мозга – менингит. Воспаление мозговых оболочек нередко приводило к летальному исходу. В то время менингит толком не лечили, антибиотики в медицине еще не применяли – оставалось надеяться на чудо. Организм Алехина боролся с заразой долго, но успешно. Реабилитация заняла около трех лет. Старшая сестра шахматиста Варвара в интервью для «Красной газеты» (в выпуске сообщалось о победе Алехина в матче за титул)3 предположила, будто менингит брата мог быть связан с одержимостью игрой, но к этим словам следует отнестись критично. Да, шахматы требуют запредельной концентрации, и ребенок, психика которого еще только формируется, может испытывать сильное умственное переутомление, если не знает меры и проводит у доски слишком много времени. Но менингит нередко проявлялся тогда у детей, а провоцирует развитие болезни вовсе не психическая нагрузка, а патогены – вирусы и бактерии. Последствия могут быть катастрофичными, нередко переболевшие становятся недееспособными. Но даже если болезнь протекала мирно и не разбомбила организм, в будущем возможно снижение когнитивных способностей и развитие всевозможных неврологических нарушений. Тише повезло: переболев в семь лет, он стал на ноги. Но далеко не факт, что последствий болезни совсем не было.

Между прочим, Алехин был не единственным шахматистом, которому пришлось переболеть этим смертельным недугом. Менингит перенес в детстве и другой будущий чемпион мира, Михаил Таль (были высокая температура и даже судороги), что не помешало ему наряду с Алехиным стать одним из ярчайших и умнейших шахматистов в истории. Куда менее повезло их коллеге Борису Верлинскому: тот частично потерял слух и страдал из-за расстройства речи.

В 1900 году в жизни Тиши произошли перемены: cемья перебралась на Пречистенку, где снова сняла квартиру (своего дома в Москве у них не было). Там мальчик начал учиться в частной Поливановской гимназии, где ему не требовалось носить форму, но в остальном поблажек не оказалось. Ему было уже девять лет. Как уточнил в своей монументальной книге об Алехине «Русский сфинкс»4 алехиновед и историк шахмат Сергей Воронков, из-за менингита Тише пришлось приступить к учебе с годичным отставанием.

К тому моменту родители сняли с него все карантинные ограничения, разрешив играть в шахматы (в ходе реабилитации у Тиши часто отнимали доску). В 1902 году увлеченный шахматами подросток прослышал, что в Москву приезжает шахматный маг Гарри Пильсбери. Для Алехина это стало огромным событием, которое еще больше влюбило мальчика в шахматы: оказалось, они могут быть волшебными!

Глава 2. Низвержение богов

Столица восхитилась почетным гостем, который в прямом смысле творил чудеса. Среди больших почитателей таланта американца оказался и сам Алехин, пускай тогда он еще и был ребенком.

В то время Америка являлась шахматной сверхдержавой. Страна считала первым чемпионом мира Пола Морфи, официально лучшим на планете стал Вильгельм Стейниц (пусть и уроженец Австро-Венгрии), и лишь немецкий шахматист Эмануил Ласкер отнял у звездно-полосатых величие. Но такие яркие мастера, как Пильсбери, давали США надежду, что утраченные позиции скоро могут быть возвращены.

Увы, американских героев, включая Пильсбери, постигала незавидная участь. И это показательно, поскольку шахматы вовсе не для всех оказались дарованием – с тем же успехом они могли становиться и проклятьем. Трагической можно считать не только судьбу Алехина, но и судьбы многих других выдающихся шахматистов.

Морфи оказался удивительным самородком. Уже в девять лет он считался одним из сильнейших игроков в Новом Орлеане, в 12 переиграл зарубежного мастера Иоганна Лёвенталя, брови которого подпрыгивали до небес после каждого неожиданного хода юного оппонента. В 21 год он пересек океан для проверки сил – и разбил в Европе сильнейших шахматистов (включая блистательного немца Адольфа Андерсена). Его слава стала так велика, что британская королева Виктория устроила для него аудиенцию. Американца негласно стали называть лучшим игроком в мире! Вернувшись домой, Морфи неожиданно изменил свое отношение к шахматам, со временем полностью отказавшись от игры ради карьеры юриста. Однако преуспеть на новом поприще он так и не сумел. Все, даже клиенты юридической конторы, воспринимали его больше шахматистом. Но он почему-то бежал от этого клише, не желая слышать подобных ассоциаций. Вильгельм Стейниц пытался уговорить его сыграть матч, но тщетно. Заканчивал жизнь Морфи полным параноиком: был уверен, что его преследует шурин, а в ресторанах хотят отравить. Бродил по улицам тенью, нашептывая под нос что-то бессвязное, и отоваривал тростью прохожих, вспоминавших его блистательное прошлое. Умер он в 47 лет в ванной от инсульта – по легенде, окруженный обувью, которую зачем-то расставлял по квартире в странном порядке, о чем рассказывала его племянница. Но именно Морфи по таланту и нереализованному потенциалу считают одним из сильнейших за всю историю шахмат.

Участь Стейница оказалась не менее трагичной. Его разум однажды помутился, а на побывке в Российской империи в присутствии русской секретарши маэстро начал говорить с кем-то несуществующим через форточку – начались галлюцинации. Стейница заперли в московской психиатрической клинике, где поначалу из-за путаницы его принимали за пациента, выдававшего себя за… Стейница^1. После лечения ситуация не сильно улучшилась: американец верил, что электрический ток двигает фигуры на доске, а сам он провел партию с Богом – и выиграл. Последним пристанищем бывшего чемпиона мира стала американская клиника – подвело сердце. Ему было 64.

Однако в США были не только Морфи и Стейниц, но и удивительный Гарри Пильсбери, который однажды вдохновил на чудеса Алехина. Американец начал играть в шахматы в 15 лет, чтобы отвлечься от горя, постигшего семью, – смерти матери. Прославился на весь мир уже в 1895 году, когда прибыл в Гастингс (Великобритания) и в 22-летнем возрасте выиграл крупнейший международный турнир, первый же в своей карьере. Уступив на старте Чигорину, он затем выдал серию из девяти побед подряд и занял первое место, опередив действующего чемпиона мира Ласкера, экс-чемпиона Стейница и многих других звезд. В интервью Brooklyn Daily Eagle Пильсбери рассказывал: «Конечно, Чигорин был сильнейшим противником. Могу оправдать свое поражение страхом сцены, того, что мне, молодому игроку, противостоит ветеран. Кстати, в некоторых английских газетах обо мне писали лживую информацию. Например, что я был высоким и желтушным, курил зеленые сигары. Другой корреспондент заявил, будто я был феноменом и начал играть в шесть лет»2.

В Лондоне Пильсбери сыграл также с шахматистками, вообще часто практикуя подобные встречи. Он дал каждой фору в коня и почти все партии выиграл. После турне по Великобритании Пильсбери стал национальным героем в США, поскольку Стейниц уже год как сложил полномочия чемпиона мира. Ему устроили званый ужин в Бруклине, где меню оформили диаграммами лучших партий Пильсбери в Гастингсе. К тому моменту юноша уже давал удивительные сеансы игр вслепую, став своеобразным шахматным Гарри Гудини. Ему завязывали глаза, сообщали ход соперника, и он делал свой – и так на большом количестве досок. Как правило, побеждал – и не суть, что соперники были ниже уровнем, все равно им восхищались. У Пильсбери оказалась фотографическая память, чем он и пользовался для подобных трюков. За волшебство платили хорошие деньги, и ему приходилось удивлять публику, чтобы зарабатывать на ремесле. А расплачивался он за это здоровьем. Его мучили бессонницы, потому что в голове все время прокручивались партии, где можно было сыграть и получше.

На пике славы Пильсбери все в том же 1895 году приехал в Российскую империю, и эта поездка дорого ему обошлась. И хотя сам он это официально нигде не подтверждал, историки (например, Билл Уолл) полагают, что именно в той злополучной командировке шахматист заразился сифилисом от проститутки^3. Половину турнира в Петербурге, где по шесть партий друг против друга играли четыре лучших шахматиста в мире, Пильсбери шел в лидерах – и вдруг посыпался. Виною стало тяжелое течение гриппа (баланс против победителя Ласкера остался в пользу Гарри). С тех пор его результаты начали колебаться, и не в последнюю очередь – из-за неизлечимого заболевания, постепенно разрушавшего здоровье американца. Пильсбери не выдерживал длинных марафонов, обычно захватывая лидерство, а потом проигрывая партию за партией.

Его все чаще беспокоили сильные головные боли, бессонница и невроз. Но врачи не лечили шахматиста, а больше изучали. Доктор Трелкельд-Эдвардс и профессор Мэнсфилд Мерриман попросили шахматиста выучить 33 труднопроизносимых слова. Всего с минуту глядя на них, он воспроизвел все слова в том же порядке, затем провел четырехчасовой сеанс игр вслепую и сразу после этого снова повторил все слова, причем как в прямом, так и в обратном порядке. Слова подобрали действительно сложные – антифлогистин (название медикамента), такадиастаза (фермент из плесневого гриба), стрептококк (бактерия) и тому подобные. Еще он мог безошибочно воспроизводить по памяти до тысячи ходов своих соперников на турнире, а также совмещать слепые партии в шахматы с игрой в шашки и вист.

Все чаще ему требовалась медпомощь, которую оказывали прямо во время соревнований. Увы, чтобы облегчить свою участь, сам он делал немного, злоупотребляя курением и распитием алкогольных напитков даже на своих знаменитых шахматных шоу. Но слава о нем и его уникальных способностях распространялась. О Пильсбери хорошо знал Алехин и наверняка страшно завидовал брату Алексею, которого пригласили участвовать в сеансе слепых шахмат с участием Пильсбери в московском дворянском собрании в декабре 1902 года. Там американец установил очередной мировой рекорд по количеству соперников в сеансе игры вслепую – их было 22 (победил в 17 партиях).

«Об игре, не глядя на доску, я впервые услышал девятилетним мальчиком, – вспоминал Алехин. – В это время мой родной город – Москву – посетил Пильсбери, который дал здесь сеанс одновременной игры вслепую на 22 досках. Я сам тогда не имел еще доступа в шахматный клуб, но мой старший брат принимал участие в сеансе и сыграл с Пильсбери вничью. Достижение Пильсбери подействовало на меня ошеломляюще. Впрочем, таково же было впечатление всего шахматного мира»4.

Затем уже сам Алехин начал практиковать сеансы игры вслепую, восхищая поклонников этой магии, недоступной для обыкновенного человека, – впервые попробовал, когда исполнилось всего 12 лет. Но за подобные таланты приходится расплачиваться: на фоне большого количества шахматных гастролей Пильсбери долго болел, у него случались припадки. Лихорадка и высокая температура приводили к делирию; он даже пытался выпрыгнуть из окна в больнице. Скончался Пильсбери в 1906-м в Филадельфии уже частично парализованным – ему было всего 33 года.

Долгое время считалось, что американец умер от сверхнапряжения клеток мозга; лишь позже появилась информация о сифилисе. Но умственное перенапряжение из-за большого числа выставочных турниров (и нездорового образа жизни) также наверняка повлияло на скорую развязку. Ласкер в интервьюNew York Times сразу после смерти своего соперника вспоминал: «Его мозг стал неисправным. <…> Когда две армии из 16 боевых единиц каждая сражаются друг с другом в имитационной войне в соответствии с правилами, мозг игрока находится в постоянном возбуждении. Он должен предвидеть результат враждебного маневра, тщательно анализировать. <…> Шахматы требуют мужества. <…> Нельзя сомневаться, что мозг значительно набирает силу благодаря игре в шахматы. Поэтому можно сделать вывод, что в современном обществе идеальным мужчиной был бы шахматист. Но тут я слышу, как кто-то парирует: “А как насчет Морфи, Стейница и Пильсбери, трех величайших американских шахматистов, которые стали жертвами безумия? Разве не опровергают они вашу теорию?” Мой ответ решительный: “Нет”. <…> Пильсбери умер от болезни, которую спровоцировало перенапряжение клеток его памяти. Но шахматы имеют к этому лишь очень косвенное отношение. Память имеет наименьшую ценность для шахматиста, который вместо нее должен использовать изобретательность, оригинальное мышление и логику. Только в шахматах с завязанными глазами память находит себе место. К сожалению, Пильсбери взял за правило так играть. Шахматные клубы заставляли его играть столько партий, сколько он мог выдержать. В трудные часы выставок, на которых Пильсбери демонстрировал свои подвиги, играя заодно в шашки и вист, он курил и пил виски. Так мало-помалу его здоровье и было подорвано. Друзья, видя, что он теряет силы, предупреждали его об опасности. Но шахматный мир ужасно организован, и как бы он ни был обязан Пильсбери, ему не позволяли зарабатывать себе на жизнь без этих выставок. Порочный круг замкнулся, и теперь мы скорбим у его могилы»5.

Это могло бы стать предупреждением Алехину, память которого, как показало время, оказалась крепче, чем у Пильсбери. Но даже если он и читал интервью Ласкера, это не помешало ему стать одним из лучших мастеров игры вслепую в истории шахмат.

Глава 3. От революции до лицедейства

Алехин-гимназист стремительно взрослел, при этом его подростковая внешность соответствовала нервическому характеру и вызывала смешанные чувства. Его подробное описание дал одноклассник Георгий Римский-Корсаков, родственник композитора. Портрет Алехина со слов Римского-Корсакова рисуется довольно неприятный, но если мы отбросим лишний негатив, то увидим интересного и выразительного молодого человека. У шахматиста были светлые волосы, которые неподатливым чубом сваливались спереди на лоб. Бледное лицо покрывали медные веснушки. Взгляд отличался расфокусированностью; он вообще редко замечал кого-либо, предпочитая смотреть сквозь людей. Нос был коротким и вздернутым, губы – тонкими, плотно сжатыми, как будто презрительно. Ногти на длинных пальцах он всегда нервно обкусывал. Голос был высоким и немного скрипучим. Походка – легкой и быстрой, притом чуточку дерганой^1. Он, в общем, выделялся в толпе, вот только другие гимназисты обходили стороной несколько странноватого подростка.

Зато он учился среди элиты. Хорошо известно, что в стенах Поливановской гимназии образование получали дети дворянского происхождения, и родителям приходилось оплачивать обучение. На занятия ходили сыновья писателя Льва Толстого (кстати, любителя шахмат), драматурга Александра Островского… Мало кто кичился своим высоким происхождением, ведь всегда находились те, у кого родители были даже богаче и знаменитее. Неудивительно, что педагогами гимназии выступали сплошь именитые профессора того времени – Михаил Лопатин (преподавал логику), Михаил Покровский (отвечал за латынь), Юрий Готье (курировал историю). С такими валять дурака у большинства учеников не получалось.

Но Алехину учеба давалась без натуги (за исключением математики). Особенно по душе юному гимназисту приходились гуманитарные науки и иностранные языки. Павел Попов, который дружил с Алехиным в гимназии, а позже стал профессором в МГУ, рассказывал, что однокашник писал очень вдумчивые сочинения, его французский был образцовым, а Готье выделял его среди остальных учеников, поражаясь глубокими историческими познаниями^2.

Но даже любимые предметы не занимали его ум денно и нощно, так что Алехин из кожи вон не лез. Когда другие ученики вечерами напролет корпели над гимназическими учебниками, Тиша предпочитал уединяться в комнате с шахматами или просматривать корреспонденцию с другими игроками. А чтобы не попасть впросак на уроке, ему достаточно было перед занятием пробежаться по страницам учебника. Иной раз он позволял себе снисходительные, даже дерзкие реплики в адрес некоторых учителей, как будто ставил себя выше; к сверстникам – даже друзьям – тоже мог проявлять пренебрежение и строить им козни – возможно, оттого, что видел себя совсем в другом месте, за доской, либо же не считал их себе ровней. Во время урока он почти всегда украдкой изучал партии и решал занятные шахматные задачки, которые быстро научился составлять сам.

Попов отмечал фирменную непоседливость Алехина: мальчишка дергался по любому поводу и без, никак не мог найти себе места, даже когда сидел за партой во время какой-нибудь сложной лекции, требующей внимания. Поэт Всеволод Рождественский нашел этому его перевозбужденному состоянию возможное объяснение. Алехин лично рассказывал приятелю, что многие его беды были связаны с исключительной памятью (тут уместно снова вспомнить бедолагу Пильсбери). Тиша и рад был расслабиться, но что он мог поделать, если мозг впитывал как губка абсолютно все, включая постные лица, увиденные вскользь в трамвае, или фразы со скучных дорожных вывесок. При всем желании Тиши выкинуть весь этот мусор из головы у него мало что получалось. Вероятно, шахматы помогали ему хоть ненадолго отвлекаться от цунами мыслей и ненужных воспоминаний, которые одолевали его.

Поливановская гимназия, 1885 год

«Весь углубленный в свои шахматные дела, Алехин настолько выключался из окружающей его среды, что не всегда ясно сознавал, где он находится и какой идет урок, – рассказывал Георгий Римский-Корсаков. – Бывало, вдруг начнет вставать из-за парты. Класс затихал и напряженно ждал, что будет дальше. Постояв немного с растерянным видом, Алехин вдруг издавал радостное “Ага!”, быстро хватал ручку и записывал придуманный ход. Если преподаватель задавал ему вопрос, то он, услышав свою фамилию, быстро вскакивал и некоторое время стоял молча, обводя класс прищуренными глазами, как бы стараясь понять, где он находится и что от него требуют. Все это происходило не больше секунды, после чего лицо Александра прояснялось, и на повторный вопрос учителя он отвечал быстро и безошибочно».

Завоевать внимание этого удивительного во всех отношениях ученика мог лишь такой же шахматный фанат. Однако остальные гимназисты предпочитали играть в шашки или карты. Лишь некоторые оказались в состоянии удовлетворять его аппетит к игре. Например, Вадим Шершеневич, не обладавший большими шахматными талантами, – делом его жизни оказалась поэзия. А потому друзей у Алехина было исключительно мало; даже за девчонками не бегал, как другие мальчишки его возраста. Правда, когда подрос, однажды оказался вовлечен в скандальную любовную историю: гимназист невольно вскружил голову популярной девушке, но шага навстречу не сделал. Более того, путем жестоких интриг оттолкнул от нее других кавалеров и затем объявил, что она ему не нужна. Когда несчастная упрекнула несостоявшегося бойфренда, ответил цинично – мол, такова жизнь, зато с вами поступили честно^3. Алехинский эгоизм был следствием тщеславия, укоренившейся в голове мысли, что он уникален.

Очевидно, тщеславие Алехина заключалось не в том, чтобы завоевать как можно больше дамских сердец, а в том, чтобы быть непохожим на остальных, выгодно выделяться в чем-то неожиданном. Алехина ничуть не интересовали все те радости, что по обыкновению случаются в жизни молодых людей, вроде походов на светские мероприятия, шумных вечеринок в меблированных комнатах, пропитанных густым дымом папирос или романтических прогулок под желтоглазыми фонарями. Такова участь самородков, людей исключительно талантливых: вся энергия их направлена на любимое занятие и совершенствование навыков. Остальное же кажется им пустым и малозначительным. Социальные связи легко разрываются ради дополнительных часов, посвященных любимому делу. Такие, как Алехин, обычно даже не осознают, насколько одиноки, потому что счастливы жить в том ключе, который сами для себя и определили.

Даже первая русская революция оставила Алехина равнодушным.

* * *

А между тем, в декабрьской стылой Москве 1905 года возник настоящий хаос, развитию которого способствовали эсеры и большевики. Народ призвали ко всеобщей политической стачке и вооруженному восстанию. В ряде сочувствующих мятежу газет появлялись статьи с прямым обращением к «рабочим, солдатам и труженикам», чтобы они вносили свой вклад в подрыв сложившегося строя. Остановили работу крупные заводы и фабрики. Была прекращена подача электроэнергии, из-за чего прямо посреди маршрутов замирали трамваи, а фонари гасли, как спички. Прекращали работу магазины и торговые лавки. Привычная жизнь превратилась в боевик с непредсказуемым сценарием.

Московского генерал-губернатора Федора Дубасова в конце концов вынудили объявить чрезвычайное положение. Полиция пробовала разгонять митингующих, но попытки скрутить дружинников, которые координировали протестные массы, ни к чему не приводили.

Первая кровь пролилась возле Московского реального училища Фидлера. Туда подтянулась молодежь, основу которой составляли студенты и гимназисты, в том числе «поливановцы». Войска провели артобстрел дома Фидлера, в ответ на улицах города стали появляться баррикады, натягивалась колючая проволока.

Трехгорная мануфактура превратилась в один из революционных штабов, хотя Прохоровы славились тем, что создавали для своих рабочих чуть ли не идеальные условия. Трогательная забота о персонале помогла им тогда: владельцы фабрики и администрация остались на местах, опасность им не угрожала. Однако эти события наверняка стали большой головной болью для матери Алехина Анисьи Ивановны, для которой мануфактура была семейным делом. Да и отца шахматиста Александра Ивановича, к тому моменту ставшего потомственным дворянином, революция затронула самым прямым образом, ведь он числился одним из директоров предприятия. Наибольший урон Прохоровы получили от… правительственных войск, которые частично разрушили фабрику артиллерийскими снарядами.

А что же сам Алехин? Гимназистов по случаю беспорядков и опасной ситуации на улицах распустили по домам, но многие проявляли интерес к той драме, что разворачивалась прямо у них под окнами. Сбегали из домов, участвовали в сходках молодежи, писали наивные прокламации, мечтали стать дружинниками, даже приносили доски для сооружения баррикад. И хотя сила той революции быстро иссякла, гимназисты прониклись ее духом, у многих горели глаза. В молодых людях обычно присутствует бунтарский дух, жажда перемен и свержения всего старого. Им хочется закреплять свой авторитет, а тут для этого представилась отличная возможность. Мало кто оставался безучастным к декабрьскому восстанию. Сосед Алехина по парте даже раздобыл где-то браунинг.

«Когда возобновились школьные занятия, у многих из нас было что рассказать друг другу. Но Алехин и тут, кажется, не проявил никакого интереса к нашим рассказам, и он глубоко обидел меня тем, что, взглянув на мой пистолет, несколько раз дернул головой вбок и презрительно улыбнулся», – вспоминал Георгий Римский-Корсаков. Ему вообще было неприятно иметь такого соседа, равнодушного ко всему, что не касалось шахмат.

Может, Алехин и не проявлял интереса к революции, но в будущем ему придется хлебнуть еще немало горя из-за тех катаклизмов, что разрушат царскую Россию. Вся его жизнь из-за этого перевернется, ему чудом удастся сохранить себя… А пока он был всего лишь подростком, который жил, не сильно погружаясь в суть декабрьских событий.

* * *

Алехин продолжал невольно раздражать Георгия своими спонтанными выходками. Например, мог на уроке алгебры вдруг вскочить и на вопрос педагога Бачинского, решена задачка или нет, ответить по-шахматному: «Решил! Жертвую коня, слон ходит… И белые выигрывают!» Когда весь класс хохотал, Алехин не смеялся с остальными, потому что это была вовсе не шутка.

Иной раз родители пытались уберечь Алехина от шахмат, осознав истинный масштаб его увлеченности. Однако споры лишь усиливали одержимость сына. Хотя иногда он все же ненадолго отвлекался. В Поливановской гимназии был шекспировский кружок, где ученики проявляли свои сценические способности. Как ни странно, подмостки захватили и малоактивного во многом остальном Алехина. Подростку внезапно стало казаться, что лицедейство ему очень даже подходит (в будущем он бросит на время шахматы ради осуществления давней мечты стать актером). Тиша также нередко участвовал и в домашних постановках по пьесам своего любимого писателя – Чехова. К нему приходил домой одноклассник Попов, участвовавший в семейных спектаклях. А организатором этих занятных творческих инициатив выступала сестра Тиши Варвара, близкая ко всему сценическому, – в будущем она даже будет сниматься в советском кинематографе.

Творчество Антона Павловича вообще идеально подходило такому склонному к рефлексии подростку. Чеховские произведения, пропитанные фатализмом, готовили к последующим роковым событиям. Классик русской литературы как никто умел на доступных примерах объяснить читателю, как на самом деле устроен мир. Зачастую в нем нет места простому человеческому счастью, и остается только в отчаянии бороться за него – и терпеть поражение. Се ля ви. Алехин запросто мог стать героем одного из рассказов Чехова, любившего ставить своих персонажей в крайне тяжелые жизненные ситуации.

Конечно, Алехин часто выигрывал за доской, но притом регулярно уступал самому беспощадному и коварному сопернику – судьбе…

Глава 4. Наследник Чигорина

И все же тяга к сцене не могла сравниться с тем, что Алехин испытывал к шахматам. Его прогресс в игре шел по нарастающей. Был человек, которым он в беседах с другими особенно восхищался, – Михаил Чигорин. Алехин всегда говорил своим одноклассникам, что каждый образованный человек должен знать имя Чигорина! А однажды и вовсе назвал его гением.

По легенде, они встретились, когда Алехину было 14 лет, и гимназист уже зарабатывал себе имя на различных любительских турнирах в столице. Говорят, участника двух матчей за шахматную корону порадовало, что Алехин смог в беседе с ним наизусть вспомнить самые яркие его партии. Их короткое пересечение в жизни считают передачей эстафеты. Чигорин, феноменальные атаки которого рассекали стратегии большинства соперников, словно вложил в руки Алехина красоту игры. При этом Алехин впоследствии улучшил методы Чигорина, добавив им запаса прочности.

Этой встречи действительно могло и не быть… Но вот что интересно: Чигорин посетил Москву в 1907 году, чтобы дать бой лучшим мастерам столицы. Имелась одна важная особенность: он уже тяжело болел, но несмотря на это одержал уверенную победу, оставаясь истинным чемпионом на родине до конца.

Увы, самый большой авторитет в русских шахматах, человек, дебютная подготовка которого восхищала Алехина и весь мир, вскоре после московского показательного турнира умер. Это произошло в 1908 году в результате продолжительной «сахарной болезни». Вся жизнь Чигорина была подчинена диктату шахмат, и ее эндшпиль получился соответствующим.

Дочь Чигорина Ольга Кусакова вспоминала, как отец даже на пороге смерти продолжал грезить шахматами. Болезнь воздействовала на рассудок, но именно шахматы оставались тем, за что он отчаянно цеплялся в последние дни и даже часы. А ближе к развязке он вдруг неожиданно попросил сжечь любимую доску с фигурами. Что это было? Осознание, насколько шахматы пленили его разум, лишив всего остального? Или влияние смертельной болезни? Возможно, и то и другое. Но нельзя не признать, что если человек слишком сильно сконцентрирован на чем-то одном с самого детства и до старости, избавиться от воздействия этого увлечения становится невозможным. Поэтому шахматисты, особенно талантливые и глубоко погруженные в ремесло, идут на большие жертвы, как это делали Чигорин или Алехин. Не всегда осознавая это.

«Теперь перехожу к последним часам его жизни: 12 января, вечером, тишину в квартире прорезал душу раздирающий крик, – рассказывала Кусакова. – Все бросились в комнату больного. Мама успокаивала отца, а глаза его с застывшим в них ужасом были устремлены к растворенным дверям, ведущим в темную гостиную. Ему, по-видимому, что-то приснилось, и сон был связан с этой дверью. Когда мама, дав ему воды, его уложила, я стала его успокаивать, говоря: “Вот все сейчас и пройдет”. Но он сказал с раздражением: “Да, пройдет, когда я умру” и махнул безнадежно рукой. Закрыв глаза, вздохнул раза три и затих уже навсегда. Что его глаза увидели в темной гостиной, так и осталось тайной»1. Чигорину было 56 лет, когда его не стало.

Так умер основоположник отечественной шахматной школы. Место лучшего шахматиста страны стало вакантным. Алехину трудно было занять его сразу: он еще только начинал себя проявлять. Хотя иногда показывал потенциал, недосягаемый для многих остальных. Так, в 1908 году перед стартом крупного турнира в Дюссельдорфе 15-летний юноша буквально «раздел» маститого американского чемпиона Фрэнка Маршалла в разогревочной для того партии. Окружающим казалось, Алехин мог дать ему фору – таков был запас прочности. К слову, Маршалл занял в Дюссельдорфе первое место, а значит, был в отличной форме.

Помогал гимназисту шлифовать пока еще сыроватую игру многократный чемпион Киева Федор Дуз-Хотимирский. Он отмечал фантазию своего подопечного, способность заглянуть в ту часть доски, что была недоступна более узкому взору абсолютного большинства. Алехин мог загнать себя в, казалось, безнадежную ситуацию, но вдруг инициатива переходила в его руки и открывался истинный смысл загадочного маневрирования. Это Алехин на самом деле загонял в угол, а не позволял загонять себя. Если мощный, бурлящий поток, именуемый жизнью, уносил Алехина совсем не туда, куда ему хотелось, то на доске уже он правил бал, контролировал ситуацию. Это становилось своеобразной компенсацией.

В своих «Воспоминаниях»2 Дуз-Хотимирский описал первую встречу с молодым Алехиным, «красивым стройным блондинчиком». Зрелому мастеру показалось, что перед ним обыкновенный шахматист, пусть и высоко отрекомендованный (ему даже сказали, что по уровню таланта Алехин – будущий чемпион мира, но это кажется лишь красивой сказкой). Не без самолюбования мастер отмечал, что именно благодаря его наставничеству Алехин существенно прибавил, научившись не просто хорошо играть, но и побеждать сильнейших московских шахматистов. Дважды в неделю киевлянин преподавал Алехину курс шахматного обучения, в который были включены основы: дебютная подготовка, сердцевина игры и эндшпиль. Учитель и ученик подолгу общались в квартире Алехиных, а когда Дуз-Хотимирский уходил, гимназист старательно записывал в книжку особенно важные мысли, почерпнутые из разговора. Его шахматный ум был гибок; Алехин старался совершенствовать игру, прекрасно понимая, что чем быстрее он ликвидирует темные пятна, тем у него больше шансов избегать неровностей в игре на грядущих турнирах.

Рост мастерства был бы невозможным без основательной практики, но с этим проблем не возникало. В качестве постоянного спарринг-партнера Алехин мог рассчитывать на брата Алексея, шахматиста первой категории. Захаживали в квартиру на партийку-другую и сильнейшие шахматисты Москвы. Все они поначалу превосходили в мастерстве менее искушенного Алехина, но постепенно замечали, что игра гимназиста становится все резистентнее. Он едва скрывал блеск глаз, ведь партии становились для него триумфом мысли, попыткой изобрести шедевр, найти в классической перспективе иное решение, способное взорвать ход дуэли. Он наконец-то раскрывался, срывая с себя маску безразличия, которую так часто видели его одноклассники. А кроме того, потихоньку развивал в себе талант игры вслепую, перенимая и приумножая мастерство Пильсбери. Некоторых не самых последних шахматистов города Алехин обыгрывал, не видя доски и за столь небольшое количество ходов, что изумлению зрителей не было предела. Не стоит удивляться, что в Московском шахматном кружке его визитов ждали все с большим интересом.

Через год после смерти Чигорина Алехин выиграл в Петербурге любительский турнир, который носил имя Михаила Ивановича. Еще перед стартом соревнований он сказал Петру Романовскому, что нет смысла играть, если не рассчитываешь на первое место: «Я, например, почти уверен, что буду первым»3. Романовский отметил стремительные атаки молодого Алехина, его эксперименты в дебюте и изобретательность в защите. Даже с прямым конкурентом тот сыграл смело, на победу, хотя орудовал черными фигурами.

Трофеем Алехина стала императорская ваза, которую произвели на фарфоровом заводе Романовых. А кроме того, победа принесла Алехину звание маэстро (международно признанного мастера). Когда империя рухнула и судьба в конце концов забросила Алехина далеко за пределы страны, именно ваза оказалась тем немногим, что у него осталось от утраченной родины – настолько высоко он ценил свою первую значимую победу в карьере.

В параллельном турнире в Петербурге сражались сильнейшие шахматисты мира, в их числе оказался немец Эмануил Ласкер, планетарный чемпион. Алехину посчастливилось увидеть человека, которого считали шахматным богом, ведь никто не мог сбить его с пьедестала целых 15 лет! О том турнире немец написал книгу; в ней нашлось место и для анализа партий Алехина, за которым он наблюдал уже тогда.

«Ласкер был моим учителем, без него я не стал бы тем, кем стал, – говорил Алехин. – Книга о петербургском турнире превратилась в мою Библию. Все, что в ней написал Ласкер, я внимательно изучал, она была со мной и днем и ночью. Идея шахматного искусства немыслима без Эмануила Ласкера»4.

* * *

Тогда действительно наступила эра великого Ласкера. Он прошел увлекательный путь до короны. Начинал пареньком, который посещал берлинские кофейни с братом Бертольдом и играл там в бридж, чтобы заработать немного денег. Тогда пользовались популярностью кофейни, где посетителям можно было увлечься настольными играми, причем Ласкера они поначалу интересовали куда больше, чем шахматы. Однажды он даже изобрел игру под названием «Ласка»[3] – помесь шашек и военной стратегии. В 1911 году она появилась в продаже в США и Европе (в комплект входила игровая доска, набор шашек четырех цветов и правила).

Вместе с Бертольдом Эмануил углубленно изучал математику в школе – наука стала для него еще одним смыслом жизни. Однако Германская империя была отравлена антисемитизмом, поэтому братьям приходилось из кожи вон лезть, чтобы получить достойное образование (их отец был кантором в синагоге, а дед – раввином).

К счастью, именно шахматы помогли Эмануилу обрести свое истинное призвание. В 12 лет он начал постигать азы этой игры, в чем ему помогал брат, а по-настоящему увлекся шахматами к 16 годам, используя для роста мастерства учебник Дюфреня[4], поскольку достойных соперников в Берлине не набиралось. В 1887-м встретил лучшего немецкого теоретика шахмат Зигберта Тарраша, с которым померился силами и даже смог один раз победить. После этого Ласкер устремился в шахматную высь.

В 1894 году немец неожиданно разгромил Вильгельма Стейница, отняв у него корону за счет более глубокого понимания игры. До матча Стейниц заявлял, что уверенно победит своего менее искушенного соперника, но итог шокировал всех. Матч раскручивался прессой, проходил в Нью-Йорке, Филадельфии и Монреале. Поначалу шла равная борьба, но потом Ласкер ушел в отрыв. Стейниц оправдывался переутомлением и бессонницей. Он действительно начинал сильно сдавать физически, однако не только этим объяснялось превосходство Ласкера, который через два года в матче-реванше вновь легко взял верх.

С тех пор господин с взъерошенными волосами, в пенсне поверх пытливых, вдумчивых глаз, обладатель самых роскошных усов солировал на турнирах. Ласкер старел, что совсем не мешало ему препарировать более юных конкурентов так, будто он взмахивал скальпелем над безропотными лягушками – участниками его шахматных экспериментов. Некоторые из соперников вообще не могли выиграть ни одной партии в матчевых противостояниях (американец Фрэнк Маршалл получил «баранку» в титульном (!) поединке; та же участь постигла уроженца Российской империи Давида Яновского). Почти все оставались в тени этого прагматика, обладавшего тонким позиционным пониманием, беспощадного в эндшпилях.

Эмануил Ласкер, 1894 год. © Cleveland Public Library. Fine Arts and Special Collections Department

Правда, в 1910 году близок к победе был австриец Карл Шлехтер, за которого переживал Алехин. Они сыграли вничью, и этого Ласкеру хватило, чтобы остаться чемпионом. «Жертвовать (фигуры) надо правильно, – цитировал Романовский слова Алехина. – Но даже правильно пожертвовав фигуру, надо играть с большой точностью, чтобы довести атаку до конца. Вспомни последнюю партию матча Ласкера со Шлехтером. Жертва Шлехтера была вполне правильная, “корона” Ласкера висела на волоске. Случилось, однако, иное»5.

Эмануил развивал не только шахматные знания. Он надолго отказывался от выступлений на соревнованиях ради горячо любимой науки. В начале века защитил докторскую диссертацию по математике («О рядах на границах сходимости»), а позже доказал в частном случае теорему, которая обрела его фамилию – Ласкера – Нётер (Эмми Нётер исследовала общий случай). При необходимости он выступал с лекциями по математике. Его также влекла и философия. Не зря за доской Ласкер превращался не только в вычислительную машину, но и в тонкого психолога, который любил постепенно загонять соперника в крайне неудобную ситуацию, иной раз жертвуя некоторым позиционным преимуществом. Иногда его игру приукрашивали эффектные комбинации вроде размена своего ферзя на менее значимую фигуру с последующей смертельной атакой.

Одним из друзей Ласкера стал физик Альберт Эйнштейн, хотя шахматист с большим скепсисом относился к его знаменитой теории относительности (впрочем, как и ко многим другим открытиям ученого). Эйнштейн посмеивался в ответ и спрашивал, почему Ласкер тратит свое время на чепуху вроде шахмат. Но вообще Эйнштейн восхищался Ласкером и однажды написал трогательные слова о шахматисте, ставшие предисловием к посмертной биографии второго чемпиона мира «Жизнь шахматного мастера», которую написал доктор Жак Ханнак в 1952 году.

«Я не шахматный специалист, поэтому не считаю себя вправе восхищаться силой ума, которую он проявил в этой области, – писал Эйнштейн. – Должен признаться, что борьба за превосходство, дух соперничества, присущие этой игре, всегда вызывали у меня отвращение. <…> Огромное психологическое напряжение, без которого никто не может быть шахматным мастером, так глубоко переплелось с игрой, что Ласкер никогда не мог полностью избавиться от духа шахмат, даже когда был занят философскими и гуманистическими проблемами. <…> Материальное существование и независимость Спинозы были основаны на шлифовании линз, шахматы играли аналогичную роль в жизни Ласкера. Но Спинозе была дарована лучшая судьба, потому что его занятие оставляло его ум свободным и безмятежным, в то время как игра в шахматы мастера делает его зависимым, сковывает разум… В наших беседах и при чтении его философских книг у меня всегда присутствовало это чувство»6.

Большим подспорьем для Ласкера стала вторая жена Марта Бамберг, в которую он влюбился, когда та еще была замужем за его другом, владельцем фабрики музыкальных инструментов Эмилем Коном. Когда тот умер, дочь еврейских банкиров дозволила шахматисту стать ее спутником жизни и до последнего ездила за немцем на все соревнования, «работая» в качестве музы. Она старалась делать так, чтобы, вопреки мнению Эйнштейна, не только шахматы занимали ум Ласкера.

В целом его жизнь была полна успехов, а вот лишения, которые преследовали многих величайших игроков того времени, долгое время обходили Ласкера стороной – вплоть до Первой мировой войны, когда он сам себе подмочил репутацию.

На турнире в Петербурге в 1909 году немец разделил первое место с Акибой Рубинштейном, причем неожиданно проиграл партию учителю Алехина Дуз-Хотимирскому – и это лишний раз подчеркивает, насколько талантливым был педагог московского гимназиста.

Можно считать недоразумением, что так и не состоялся матч за корону Ласкер – Рубинштейн, поскольку уроженец польского города Стависки (до 1917 года Польша больше века входила в состав Российской империи) прекрасно выступал на различных турнирах, зачастую финишируя первым. Но финансовые затруднения Рубинштейна и Первая мировая сделали их матч невозможным, а после Акиба Кивелевич утратил прежний уровень, да и психическое состояние стало значительно ухудшаться, поэтому Ласкер и остался на троне.

При этом вовсе не Алехину суждено было занять место Эмануила Ласкера и стать третьим чемпионом мира.

* * *

В 1909 году Александр вернулся из Петербурга героем. Теперь за ним следили более пристально, в московских газетах все чаще появлялись заметки о его успехах. Старший брат как шахматист постепенно уходил в тень. В игре Алехина еще имелись шероховатости, но обыгрывать его становилось проблематично. Он стремился к усложнениям; в партиях против него соперники держали концентрацию, чтобы не дрогнуть. Алехин признавал, что до 12 лет его игра отличалась неровностью… Но потом он начал заниматься шахматами еще более серьезно, вдумчиво.

Тем временем учеба в Поливановской гимназии подошла к концу. Алехину выдали аттестат, почти все оценки в котором оказались высокими (тройки – лишь по математике и физике)7. Это лишний раз подчеркивает, что не стоит верить в стереотипы, будто если человек здорово играет в шахматы, значит, его обязательно влекут алгебра и геометрия, точный счет и пространственные вычисления. Успех в одном вовсе не гарантирует прорывов в другом, пусть и кажется, что сферы схожи.

После гимназии Алехин год проучился на юридическом факультете Московского университета, затем переехал в Петербург, чтобы продолжить учебу в закрытом Императорском училище правоведения, все на том же юрфаке. Теперь он носил треуголку (зимой – пыжиковую шапку) и темно-зеленый мундир с желтыми петлицами и отворотами рукавов. Училище, приравненное по статусу к Царскосельскому лицею, принимало в свои ряды учеников только из потомственных дворян. В случае отличной учебы выпускники автоматически получали звания титулярных советников или коллежских секретарей, поступая на службу в Министерство юстиции либо в Сенат.

Существует одна интересная и крайне устойчивая легенда о правоведах. Их пестрая форма вкупе с дерзким поведением некоторых особ якобы трансформировались в обидное прозвище «чижики-пыжики». В числе правоведских грешков было чрезмерное посещение кабака у Фонтанки. Отсюда и знаменитая песня: «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил!» И хотя у Алехина однажды действительно возникли серьезные проблемы с алкоголем (это вообще было в его семье наследственным пристрастием), тогда ему еще хватало выдержки не тратить время на распитие спиртных напитков. Это уже потом, когда его жизнь стала подвергаться сверхчеловеческим испытаниям, он мог позволить себе некоторые излишества.

По всей видимости, в училище, как и в гимназии, друзей у Алехина нашлось не очень-то много. Если верить словам бывшего соседа шахматиста по гимназической парте Георгия Римского-Корсакова, правоведы потешались над «штатской душой» Алехина, отсутствием мундирной выправки и неумением употреблять алкоголь – в том смысле, что он совсем не приветствовал попоек с ценителями этого жанра, как будто ставя себя выше. На самом же деле он по-прежнему отдавал всего себя шахматам, проживая на Васильевском острове в квартире у дяди, скульптора и профессора Владимира Беклемишева, где часто гостили представители интеллигенции, с которыми общался шахматист. Туда наведывались и сильнейшие петербургские шахматисты. Алехин и сам частенько посещал квартирники, где любили перестукиваться фигурами.

Как рассказывали очевидцы, юноша к тому времени играл все более пассионарно, нервно теребил волосы, стал много курить. За ним замечали и характерную для многих шахматистов рассеянность, которая не проявлялась лишь за доской. Игра требовала большого нервного напряжения, поэтому в бытовом плане мозг разгружался, позволял себе некоторую «леность». Тот же Михаил Чигорин мог уйти из дома с зонтом, а вернуться домой без. В свою очередь, Алехин запросто терял в самых неожиданных местах и куда более ценные вещицы, после чего оставалось надеяться, что ему вернут утраченное по невнимательности. Георгий Римский-Корсаков рассказывал: «Правоведы потешались над необыкновенной “профессорской” рассеянностью Алехина. <…> Рассказывали, что он мог вместо треуголки надеть на голову какую-нибудь старую шляпу и даже картонный футляр и выйти так на улицу, за что подвергался суровым выговорам со стороны начальства училища».

То, что Алехин уехал из Москвы, не изолировало его от общения с близкими – все-таки обычно именно семья становится местом, где можно сбросить груз одиночества и залечить раны. Отца шахматиста избрали депутатом в Государственную думу, где он поддерживал октябристов. Это была правая партия крупных землевладельцев, предпринимателей и чиновников, которые придерживались умеренно-конституционных и антиреволюционных взглядов, хотя позже их позиции несколько радикализировались. Алехин часто встречался с Александром Ивановичем в Петербурге – там проходили думские заседания. Вместе с отцом шахматист в охотку посещал театры, предпочитая драматические и музыкальные спектакли. Это направление продолжало интересовать его.

Среди новых знакомых шахматиста появились известные деятели культуры, включая композитора Сергея Прокофьева. И не удивительно, ведь у Прокофьева были неплохие шахматные способности – он даже стал игроком первой категории, периодически покусывая сильных мастеров. Увлеченных людей часто тянет друг к другу, и любовь Прокофьева к шахматам была очевидна, пусть музыка и доминировала в его жизни. Он часто ездил на турниры, а лучшие игроки мира с нетерпением ждали поздравительной телеграммы именно от русского композитора. Как знать, быть может, если бы он вложил весь свой пыл в шахматы как в музыку – и там бы достиг впечатляющих высот. Очевидцы вспоминали яркую, атакующую манеру игры Прокофьева, сближавшую его с тем же Чигориным, а вот в обороне частенько зияли дыры. Случалось, он мог так хорошо сконцентрироваться, что в отдельно взятых партиях играл на равных с лучшими. Шахматы композитор с любовью называл «музыкой мысли», несколько романтизировал игру. В общем, им было о чем поговорить с Алехиным.

Одна из самых больших тайн жизни Алехина того периода – родилась ли у него дочь Валентина в декабре 1913 года, на излете учебы шахматиста в училище. Была ли у него связь с некой баронессой и художницей Анной фон Севергин, с которой он якобы узаконил отношения (ради дочери?) при двух свидетелях? Следы самой фон Севергин были утеряны, будто ее никогда не существовало, и она просто физически не могла стать первой из жен шахматиста.

Похоже, тайну частично разгадал шахматный историк Сергей Воронков, которому помог коллега Дмитрий Городин. Алехин лишь раз в одном из интервью (а давал он их часто) вскользь упомянул о дочери, и это оставалось той соломинкой, торчавшей из болота, куда почти целиком погрузилась «тайна фон Севергин». Соломинка подпитывала тайну кислородом, не давала умереть и оставить попытки разобраться, так что биографы продолжали всеми силами устанавливать истину.

По скудной информации, выуженной алехиноведами из книги Павельчака и Мюллера «Гений шахмат Алехин», первый муж Анны фон Севергин умер в Первую мировую войну. Из этого следует простой и в то же время удивительный вывод: дочь Алехина была зачата при адюльтере (конечно, если они с мужем к войне не развелись, что в Российской империи происходило крайне редко – как раз измена считалась серьезным основанием). Видимо, в том числе и по этой причине Алехин не рассказывал прилюдно об Анне и своей дочери, которые, когда случилась революция, сбежали в Австрию, где и пробыли до конца жизни.

Тщательное сокрытие этой конфиденциальной информации лишний раз свидетельствует о характере Алехина. Осталась куча вопросов. Как связь с баронессой отразилась на молодом человеке: тяготила она его или окрыляла? Часто ли он виделся с ребенком? Ведь это целый мир, где были отношения, предательство, рождение новой жизни, сокрытие.

Сергей Воронков в качестве доказательств существования фон Севергин получил от Городина фотографию надгробного памятника Валентины на Венском центральном кладбище, где была высечена надпись, что она является дочерью шахматиста и умерла в 1980-м…8 Выяснилось также, что Анна фон Севергин была старше Алехина на 12 лет – общеизвестно, что он предпочитал зрелых женщин. Но маловероятно, что церемония бракосочетания действительно состоялась (по крайней мере, не в 1920 году, как указывают Павельчак и Мюллер).

Уже в эмиграции шахматист изредка встречался с Анной и дочкой, но не под прицелами камер, так что эта часть его жизни осталась закрытой для обывателя.

Его отношения с женщинами вообще кажутся больше потребительскими, чем романтичными. И это неудивительно, ведь его сердце целиком было отдано игре, – впускать в него иную страсть он не хотел. Таков Алехин. История его жизни вызывает амбивалентные чувства – кажется, ты его знаешь, но вот вскрывается деталь, которая заставляет по-новому взглянуть на вроде бы уже хорошо знакомого человека.

* * *

Училище Алехин окончил с высокими отметками. Он стал титулярным советником и штабс-капитаном; теперь к нему обращались «Ваше благородие».

Весьма показательно, что пока все остальные писали диплом, Алехин проводил один из самых удачных своих турниров, где собрались сильнейшие шахматисты планеты. Алехин мог себе позволить такую вольность и при этом оставаться успешным сразу на двух фронтах.

Тогда, в 1914 году, Алехин уступил верхние табличные места турнира победителей в Петербурге двум шахматистам: одним из них был чемпион мира Эмануил Ласкер (первое место), другим – будущий король Хосе Рауль Капабланка. Император Николай II на банкете после соревнований якобы сказал знаменитые слова о пяти лучших игроках мира, включив в этот список Алехина. По легенде, оспариваемой некоторыми исследователями, он впервые в истории официально наделил их титулом гроссмейстера (сам термин начали употреблять применительно к шахматам еще в середине XIX века). Об этом, в частности, сообщал один из участников турнира победителей – Фрэнк Маршалл – в книге «Мои пятьдесят лет в шахматах»9.

Накануне Первой мировой войны в Санкт-Петербурге состоялся один из сильнейших шахматных турниров в истории. Эмануил Ласкер (слева, сидя) выиграл финальный турнир. Остальные участники финала (слева направо): Александр Алехин, Хосе Рауль Капабланка, Фрэнк Маршалл и Зигберт Тарраш

Вот что в своих мемуарах вспоминал о каждом из призеров посетитель турнира Сергей Прокофьев: «Ласкер, немного поседевший со времен турнира 1909 года, со своим своеобразным лицом, с маленькой фигуркой и с сознанием собственного достоинства. <…> Общий фаворит Капабланка, молодой, элегантный, красивый, веселый и вечно улыбающийся, появлялся во всех концах зала, смеялся, непринужденно болтал и заранее чувствовал себя победителем». А вот и про Алехина: «Наш талантливый Алехин в своей правоведческой курточке, с немного потасканным правоведческим лицом не особенно приятного склада, обычно самоуверенного, но тем не менее немного смущенный столь великолепным обществом»10. Прокофьев, один раз обыгравший в сеансе одновременной игры Капабланку, признался в антипатии к Алехину, который, одерживая трудные победы, выглядел бледным и помятым.

Все чаще в мировой прессе звучало имя человека, способного расправиться со «старичком» Ласкером, – речь о Капабланке. Знакомство кубинца с Алехиным в Петербурге состоялось еще в 1913-м, за год до представительного турнира. Они тогда провели две выставочные партии, которые русский мастер внешне сдал слишком легко. Алехин уже восхищался игрой Капы и даже робел перед очной ставкой, а в беседах с друзьями оправдывался, что на фоне кубинца любой, даже очень сильный игрок, может выглядеть недоучкой. «Вся его игра столь же красива, сколь и логична, – говорил он Романовскому. – Сочетание этих двух элементов шахматной борьбы он поднял на большую высоту. Для Ласкера Капабланка более опасен, чем Рубинштейн. Едва ли только Ласкер будет играть с ним в ближайшее время»11. Третье место Алехин расценил сдержанно, лишь как подъем еще на одну ступень. Однако он оказался недоволен победой Ласкера, считая, что первым должен был стать Капа.

Соперничество Алехина и Капабланки начиналось вполне миролюбиво, но со временем превратилось в жестокое, бескомпромиссное противостояние. Они были слишком уж разными, чтобы стать друзьями, да и на кону стояло чемпионство. Капу любили за открытость и общительность; Алехин же считался более замкнутым, несколько странноватым – себе на уме. Зато объединяло их то, что оба феноменально играли в шахматы. Причем до приезда в Петербург Капабланка делал поразительные успехи – его прогресс в игре шел куда быстрее, чем у Алехина.

Чтобы понять, чем объяснялся феномен Капы, стоит проследить жизненный и шахматный путь кубинского самородка до Петербурга.

Глава 5

Кубинский метеор

Предки кубинского шахматиста были итальянцами, а его фамилия изначально звучала как Capabianca^1. Более привычный вид – Capablanca – она приобрела, когда семья обосновалась в Испании. В этом биографы Капы видят сходство с Полом Морфи, еще одним шахматным гением (предки американца сменили фамилию с Murphy на Morphy).

Дед шахматиста Тадео Капабланка попал на Кубу в 1860 году; его направили туда в чине сержанта, а он прихватил с собой любимую женщину Жозефу. Испанцы не хотели, чтобы на острове превалировало темнокожее население, поэтому туда активно шло переселение, при этом почти каждый второй испанский эмигрант служил в армии.

Уже при Тадео настроения на Кубе считались предвоенными, поскольку лишенные прав местные жители ратовали за независимость от испанской короны, а рабы в любой момент готовы были совершать восстания – и делали это. Во время Десятилетней войны (1868–1878) Тадео несколько раз дезертировал, но попадал в тюрьму, откуда его вновь отправляли на фронт, где он «обслуживал» горячие точки. Тадео много лет жил в постоянном стрессе, в условиях антисанитарии, и болезни подорвали его здоровье. Испанца вынуждали участвовать в военных действиях. Такая жизнь сломила его. В 1884 году Тадео убил свою жену, а потом покончил с собой. Ему было всего 47 лет.

Сын Тадео Хосе Мария к тому времени два года служил на Кубе в чине младшего лейтенанта. В 1888-м в Гаване у него родился будущий чемпион мира по шахматам Хосе Рауль Капабланка. Мальчик так и не увидел своего дедушку Тадео – человека, который однажды переехал на Кубу и сделал эту страну родиной Капы.

В 1892 году бригадный генерал Эмилиано Лоно объявил Хосе Марию своим помощником, взяв его под протекцию. Куба оставалась для Испании бомбой, готовой вот-вот взорваться. Ситуация накалялась. В этом же году Капа впервые проявил интерес к шахматам. Ему было всего четыре.

Тогда Капа проводил много времени в крепости Эль-Морро – форт охранял вход в бухту Гаваны. Замок построили по проекту итальянского инженера Баттисты Антонелли. Отец Капы служил в кавалерии испанской армии, которая дислоцировалась прямо в крепости.

Капа оказался любознательным ребенком. Ему нравилось слушать рассказы солдат, с которыми он коротал жаркие дни. «Мне уже тогда дали понять, насколько важна для солдата хорошо спланированная атака или защита», – рассказывал Капабланка в своей статье «Как я научился играть в шахматы» для американского журнала Munsey’s Magazine за 1916 год (текст опубликовал британский шахматный историк Эдвард Винтер)2.

В один из дней, когда малышу стало совсем скучно, он отправился к отцу, чтобы тот развлек его. Хосе Рауль застал сцену, которая мгновенно разожгла в ребенке интерес. «В центре комнаты сидел мой отец, подперев голову ладонями, – вспоминал Капа. – Он пристально смотрел на стол. Напротив него в такой же позе находился офицер. Казалось, оба глубоко задумались. Ни один из них не произнес ни слова. Я подошел ближе и впервые увидел шахматную доску. <…> Очень скоро, понаблюдав за тем, как отец передвигал фигуры необычной формы с квадрата на квадрат, я увлекся игрой. У меня сложилось впечатление, что она имела военное значение – судя по тому интересу, который к ней проявили два армейца. Затем я сконцентрировался на том, чтобы выяснить, как надо перемещать фигуры, и в конце первой партии был уверен, что уже знаю, как это делать».

Хосе Рауль Капабланка, 1915 год. © Library of Congress Prints and Photographs Division Washington

Мальчишка жадно следил за каждым движением игроков. Он сравнивал поединок шахматистов со сражением на войне – один атакует, другой обороняется. «Подобные действия всегда производили на меня глубокое впечатление. Вспоминаю, с каким восторгом слушал рассказы о взятии опорного пункта или заманивании в ловушку целой армии. Полагаю, мое раннее и очень сильное увлечение игрой в шахматы объясняется особым складом ума, который развивался в окружении военных, а также особенной интуицией», – счел Капабланка.

В исторический день Хосе Мария играл с одним из своих знакомых (есть версия, что им был Эмилиано Лоно). Во второй партии Хосе Мария сделал невозможный ход конем, а соперник не заметил. По окончании игры сын назвал отца мошенником, затем рассмеялся. «После небольшой перепалки, во время которой меня чуть не выставили из комнаты, я показал отцу, в чем была его ошибка. Он спросил, откуда я вообще знаю о шахматах. Тогда я заявил, что могу обыграть его. Он решил, что это невозможно, ведь я не способен даже правильно расставить фигуры. Но мы попробовали – и я выиграл! Так все и началось», – вспоминал Капабланка.

Весьма показательна фотография того времени. На ней совсем крохотный Капа сидит на стуле возле шахматной доски в позе мыслителя. Его ноги не дотягиваются до пола, поэтому ребенку соорудили специальную подставку. Он спокойно оценивает позицию, прикоснувшись к одной из фигур. Куда более растерянным выглядит его отец, довольно слабый шахматист. Правой рукой напряженно обхватывая ногу, левой поддерживает голову. Взгляд усатого мужчины в военной форме сосредоточился на доске, и очевидно, что он пребывает в полном недоумении. Конечно, эту композицию для снимка выстраивал фотограф, и все же основной посыл кажется вполне верным.

И хотя Хосе Рауль показал, что у него есть недюжинные способности к игре (мальчик блестяще проявил себя в Шахматном клубе Гаваны, где он играл со взрослыми), врачи рекомендовали родителям Капы отлучить ребенка от «благородной игры», чтобы не перенапрягать его здоровье. «Меня отвели к мозгоправу в Гаване, – писал он в статье для Munsey’s Magazine. – Этот человек в очках и с бородкой, обследовав меня, объявил, что я обладаю необычными для мальчика своего возраста умственными способностями, и посоветовал запретить мне играть в шахматы! Я был разочарован, так как моя любовь к игре превратилась в страсть». Родители Капабланки точно так же беспокоились о своем сыне, не желая нагружать его шахматами, как и родители Алехина, отбиравшие у него доску, когда он был ребенком.

В период вынужденного игрового простоя вундеркинда Испания снова впуталась в войну, причем на этот раз кубинскую революцию поддержали Соединенные Штаты. Пока отец Капы выполнял свой армейский долг, ребенком занималась мать Матильда Мария.

Дочери Хосе Марии Зенаида и Грасиела утверждали, что отец якобы симпатизировал повстанцам и, возможно, даже был их шпионом. Как писал Мигель Санчес, его могла склонить к этому супруга, чья мать была кубинкой, а отец – каталонцем. (Каталония стремилась и сегодня стремится к независимости от Мадрида.)

Согласно семейной легенде, когда в Санта-Клару вошли войска кубинского генерала Хосе де Хесуса Монтеагудо, чтобы торжественным парадом пройтись по центральной улице, Капа с сестрой Алисией вскочили на лошадей повстанцев и промчались мимо маршировавших солдат. В конце концов, Испания потерпела поражение и в 1898-м стала вывозить с острова своих солдат. Семьи Капабланки эта участь не коснулась – ее члены вернулись в Гавану.

Хосе Мария не стал игнорировать жгучий интерес сына к шахматам и в конце концов отвел его в Шахматный клуб Гаваны, где мальчик снова взялся за фигуры. В 1900 году столицу Кубы посетил американец Гарри Пильсбери со своей магией, и у Капы-шахматиста вновь загорелись глаза (как это произошло с Алехиным, когда Пильсбери приезжал в Российскую империю).

В 11 лет Капа начал побеждать сильнейших игроков острова и давать сеансы одновременной игры, что было неслыханно. Все изумлялись прежде всего быстроте Капы, который двигал фигуры стремительно, но вовсе не бездумно – его шахматная интуиция уже начинала проклевываться. Он шлифовал талант, пользуясь всеми доступными средствами. Когда к ним в дом приходили знакомые отца и обсуждали военную стратегию, мальчишка переносил их опыт на шахматную доску. Воображение живо рисовало ему войска, которые использовали тактику для успешных действий – маневрирование, осознанное отступление, поиск слабых мест, неожиданный удар в тыл, засады. Учеба давалась мальчику тоже легко: Капа вспоминал, что ему достаточно было единожды прочитать семь страниц учебника истории, чтобы пересказать их дословно (получается, его память не сильно уступала алехинской).

Сильнейший игрок Кубы Хуан Корзо первое время не верил в слухи, что чудо-подросток действительно так силен, но решил сыграть с ним из чистого любопытства. Поначалу он давал ему фору, но проигрывал. Когда на Кубе не осталось авторитетов, которых мальчик бы не обставлял за доской, Корзо согласился провести с Капой матч до четырех побед. И в 12 лет Хосе Рауль совершил немыслимое: не обладая фундаментальными шахматными знаниями, он сразил Корзо! Четыре месяца спустя Капа плохо выступил на чемпионате Кубы, проиграв поверженному чемпиону. Это лишило его сенсационного титула. И все же о нем заговорили.

В 1904 году будущий чемпион мира впервые покинул остров – и не возвращался пять лет. Он уехал в США, чтобы учиться. Вскоре после переезда посетил Манхэттенский шахматный клуб, где в первый же день всех впечатлил великолепной игрой.

У него были не только выдающиеся способности шахматиста, но и особый шарм. Кубинец щегольски одевался и умел подать себя на публике; его ценили за красоту и общительность. Вскоре крупные газеты стали писать о Капе заметки, наращивая восхищенный тон. При этом Хосе Рауль думал и об образовании, поступив в Колумбийский университет, чтобы выучиться на инженера. Из-за этого у него оставалось очень мало времени на шахматы (позже учебу пришлось оставить). Впрочем, кубинец ездил с гастролями по Америке, играл сотни выставочных партий, и процент побед был столь высоким, что матч с сильнейшим американским шахматистом Фрэнком Маршаллом стал неизбежностью.

Маршалл был мужчиной с резковатыми чертами лица, чем-то напоминавшим тракториста, и на фоне изысканного кубинца выглядел простовато. Оказалось, что в сравнении с Капабланкой его игра тоже не отличалась сложностью. До матча Фрэнка признавали фаворитом. Он был любимцем американцев, считавших его лучшим в своем деле (по крайней мере в США). За доской «Дон Кихота шахмат» отличали головокружительные комбинации, он любил расставлять тонкие ловушки, в которые попадали большинство его соперников. Но в итоге Капабланка смыл чемпиона, словно был океанической волной, что обрушилась на хлипкий песчаный замок. Фрэнк не особо понимал, как смуглолицый паренек, о котором он вообще-то слышал не так уж и много и считал легкой добычей, выиграл у него восемь партий, тогда как он – лишь одну. Западни Маршалла не работали против Капы, который легко считывал «остроты», затуплял их и сам шел в губительное для соперника нападение. «Ни один игрок никогда не совершал такого подвига. <…> Победа вывела меня на первое место среди великих мастеров игры», – хвастал Капабланка^3. Он особо подчеркнул, что перед матчем обладал небольшим багажом шахматных знаний, особенно плохо разбирался в дебютах, что не помешало ему учинить Маршаллу разгром. Правда, Алехин был весьма сдержанным, вспоминая тот успех кубинца: он не считал, что Капабланка показал нечто особенное.

Капа становился все увереннее в себе, у него росло самомнение. Он появлялся на публике в разных, но всегда элегантных образах: например, в соломенной шляпе, сверкающем смокинге, начищенных черных ботинках, с тростью, надушенный парфюмом высшего сорта. В его серо-зеленых глазах сквозила уверенность, свойственная молодости и амбициям. Никто не видел его неряшливым, в помятом, ненаглаженном пиджаке или с неумело завязанным галстуком, тогда как Алехин позволял себе в этом смысле некоторую небрежность. Капабланка любил высший свет, не позволял себе опускаться ниже определенного уровня. Его все чаще звали к себе известные деятели культуры, а женщины бросали на него влюбленные взгляды. Кубинец не боялся ничего нового: так, однажды он взялся за перо и начал за деньги освещать шахматные события, оттачивая свои литературные способности. В будущем его заметки стали появляться в крупнейших изданиях, он даже сам писал статьи о своем матче с Алехиным, умудряясь находить на это время в перерывах между партиями!

Вскоре после разгрома Маршалла выяснилось, что Капабланка не мог себя величать новым чемпионом США, поскольку у него отсутствовало соответствующее гражданство. Но не только поэтому: формально Маршалл тоже не был «звездно-полосатым» чемпионом, когда они играли матч. В этом запутанном деле стал разбираться адвокат и шахматист Уолтер Пенн Шипли, впоследствии заявив, что юридически титул вообще-то принадлежал Льву из Кентукки, владельцу роскошной шевелюры Джексону Шовальтеру. У того корону однажды забрал Пильсбери, но позже потерял ввиду смерти. В результате всех этих разбирательств в интервью журналуAmerican Chess Bulletin Капабланка… провозгласил себя лучшим шахматистом не США, а Нового Света!

В конце 1909 года Маршалл официально все-таки стал чемпионом США, обыграв в матче давно отошедшего от дел Шовальтера и слегка восстановив свое реноме. Кроме того, на турнире 1911 года в Сан-Себастьяне Капабланка наглядно всем показал, что Маршалл проиграл не просто сильному шахматисту – гениальному! В Испании собрались все сливки шахматного мира, кроме чемпиона Ласкера. Например, приехал второй игрок в мире после короля, экс-претендент на титул немец Карл Шлехтер. Всего за год до Сан-Себастьяна он почти обыграл чемпиона в матче, до последней партии лидируя в счете, однако тот чудом свел поединок к спасительной для себя ничьей.

Когда Капа впервые отправился в Европу на международный турнир, там на него смотрели, как на выскочку. Нужно было минимум дважды становиться призером на представительных турнирах, чтобы иметь право биться с лучшими, а у кубинца имелись в активе только матч с Маршаллом да сотни выставочных партий, пусть и с феноменальным процентом побед. Но в Сан-Себастьяне его очень ждали – все-таки, хоть он и считал родиной Кубу, в нем текла испанская кровь.

Существует легенда (официально не подтвержденная), будто Осип Бернштейн и Арон Нимцович потребовали исключения Капы из списка участников турнира в Сан-Себастьяне^4. Они выразили свои претензии по этому поводу организатору соревнований Жаку Мизесу. Хосе Рауль в первом же туре сокрушил Бернштейна на пути к своей великой победе, причем кубинцу даже выдали специальный приз за блестящую игру, проведенную против уроженца Житомира, – 500 золотых франков (за общую победу Капа получил 5000). Нимцовича, разумеется, Капа тоже победил.

До Капабланки только Пильсбери побеждал на первом же турнире топ-уровня. Успех юноши так всех впечатлил, что о нем заговорили как о явном претенденте на титул чемпиона мира, наравне с Акибой Рубинштейном – единственным человеком, которому он проиграл тогда в Испании. Последний, наблюдая за играми Капабланки, сказал ему, что никто не может сравниться с ним по тактике, хотя, будучи крайне нелюдимым (например, во время партий после своего хода он предпочитал отходить куда-нибудь подальше, дожидаясь ответа), редко заговаривал с другими шахматистами. «Это стало явным доказательством его скромности», – сказал Капа^5.

Вот такой шахматист приехал в Петербург в 1914 году, и совсем не удивительно, что Алехин смотрел на него с открытым ртом. Да, матч с Маршаллом не убедил того в уникальности Капабланки, но феноменальная победа над элитой в Сан-Себастьяне заставила призадуматься, а очное знакомство перевернуло все его представление о силе кубинца.

Выступление Капабланки оказало сильнейшее впечатление на молодого Алехина, который увидел почти безупречного шахматиста. По свидетельству композитора Сергея Прокофьева, Капабланка иногда мог позволить себе и понервничать^6, но связано это было с теми чертами характера кубинца, которые помешали ему в матче как раз против Алехина. Неуютно себя чувствовал Капабланка в партии черными против Акибы Рубинштейна. Прокофьев заметил, как тот «дергал бровью, морщился, утыкался в доску». Он специально привел на партию Капабланки с Акибой Кивелевичем свою знакомую арфистку Элеонору Дамскую (композитор обручился с ней в 1917-м), которая очень хотела посмотреть на пылкого гостя, – по всей видимости, дамы весь турнир окружали его вниманием, изо всех сил отвлекая от шахмат. «Дамская, ничего не понимая в игре, вертится и вкривь и вкось, рассматривая Капабланку, спрашивает, скоро ли он выиграет», – вспоминал Прокофьев. В партии с Рубинштейном кубинец был неплох, действовал быстро, но в какой-то момент встал и сказал, что больше играть не будет. Виноватой в переутомлении оказалась… женщина. «Сосницкий рассказал мне, что он вчера до пяти часов кутил в “Аквариуме”, его путала какая-то дама, которая не дает ему покоя. Сегодня у него тяжелая голова и он играет, лишь бы не проиграть». Итог партии – ничья.

Еще больше негативных эмоций Капа проявил, уступив Эмануилу Ласкеру во второй части соревнований – турнире победителей. Сергей Прокофьев вспоминал: «Ласкер начал заметно давить его. Теперь уже Капабланка уткнулся в доску, стал нервно дергать себя за волосы и настойчиво изыскивать способы выпутаться. <…> Конец партии доиграли очень быстро, и Капабланка перевернул своего короля. Дикие аплодисменты приветствовали победителя доселе непобедимого Капабланки. Ласкер делал ручкой, а Капабланка с надменным лицом старался форсить и, задрав нос, прогулялся»7. Когда Ласкер одержал общую победу на турнире, кубинец отошел в сторону, с трудом сдерживая раздражение. Многие отмечали, что у Капы весь турнир игра была расцвечена, тогда как Ласкер больше проявлял себя в серых тонах, действовал надежно, скучновато. Зато одержал победу! Правда, в следующий раз он выиграет у Капабланки лишь спустя 21 год на турнире в Москве…

Капа иногда обсуждал с Алехиным в Петербурге какие-то шахматные темы, демонстрируя свое исключительное видение игры, показывая грани, которые большинству сильнейших шахматистов были не видны. Его русский знакомец впитывал каждое слово, многому учился у кубинца, просто глядя, как тот играет. Между ними пока существовала приличная дистанция в плане понимания игры, но Алехин жаждал преодолеть ее и готов был для этого проделать колоссальную работу. Если Капа во многом был баловнем богини шахмат Каиссы[5] и понимание сути игры оказалось вшито ему в подкорку, то Алехин после знакомства с кубинцем еще больше работал над собой, придавая особое значение аналитике, скрупулезному изучению партий, своих и чужих ошибок. Он стал пчелкой, которая трудолюбиво собирала шахматную пыльцу отовсюду, неуклонно приумножая свои знания. И это стало настоящим проклятьем для его соперников.

Алехин иногда прогуливался по Невскому проспекту в компании старшего брата Алексея и Капабланки^8. Кубинец был тогда уже не только шахматистом: он примерил на себя роль сотрудника Министерства иностранных дел Кубы. На острове резонно сочли, что Капа, вхожий в самые закрытые для простых смертных круги общества, станет отличным дипломатом и сможет представлять интересы страны на высочайшем уровне. Капу считали почетным гостем в любой стране, и по приглашению некоторое время он работал в кубинском консульстве столицы Российской империи, часто балуя петербуржцев сеансами одновременной игры (чем пользовался тот же Прокофьев). Он был среди тех, кого особо отмечал Николай II. При этом редкое свободное время Капа использовал для культурного обогащения, поскольку Петербург в этом смысле открывал много возможностей.

Можно представить, какой контраст они с Алехиным собой представляли во время совместных прогулок. Алехин в своей учебной форме больше напоминал грубоватого и закрытого военного, а Капабланка выглядел утонченным дипломатом. Он знал себе цену, чувствовал себя всегда уверенно, тогда как Алехин был полон сомнений и на публике не мог быть столь же естественным и раскрепощенным. Но каким-то чудом они тогда сошлись, между ними даже проскочила дружеская искра… Увы, спустя годы хорошие отношения разрушились, как Европа под немецкими бомбами. Да и Алехин стал другим – уже не таким забитым, более резким, манерным, в чем-то даже наглым. А тогда, в Петербурге, для них наступила счастливая пора. Один великий юноша уверенно двигался к званию сильнейшего в мире, другой видел четкий ориентир и следовал за восходящей звездой всюду, где мог, надеясь однажды превзойти. Но постепенно они сходились на вершине, где должен был закрепиться либо один, либо другой – отсюда и нараставшие вражда, раздражение и взаимные обиды.

Планы, которые строили тогда шахматисты, на время – а для кого-то и навсегда – разрушила Первая мировая война (в частности, она надломила Акибу Рубинштейна, у которого сорвался матч на первенство мира, а Карл Шлехтер и вовсе не смог пережить эти события, скончавшись от последствий голода). И если Капабланка сбежал от войны за океан, то Алехин… угодил в немецкую тюрьму!

И не без участия кубинца.

Глава 6. В немецком плену

Капабланка словно чувствовал, что Европа находилась на пороге кровавой бойни, бессмысленной драмы, в которую угодят миллионы. Ему пришло назначение на должность генерального консула в Берлине, однако не срослось – все его мысли были теперь сосредоточены на скорейшей поездке в Буэнос-Айрес. Капабланка оставил Петербург, не поехал даже в Мангейм, куда его пригласили на турнир, – слишком уж маленьким оказался призовой фонд. Не стали играть в Мангейме также Ласкер, Рубинштейн и Шлехтер.

Зато по воспоминаниям Петра Романовского Александр Алехин был только рад отсутствию Капы: «Приезду Алехина предшествовала любопытная история. Он долго не отвечал на приглашение оргкомитета принять участие в турнире и, наконец, дня за три до начала соревнования прислал телеграмму примерно такого содержания: “Прошу сообщить, участвует ли в турнире Капабланка?” Оргкомитет был крайне обескуражен этой телеграммой. Его членам очень хотелось бы, чтобы Алехин участвовал в турнире, причем большинство из них полагали, что Алехин ищет встречи с Капабланкой и что без участия последнего турнир будет для Алехина малоинтересен. Хотя уже почти выяснилось, что Капабланка не примет участия в турнире, оргкомитет дал Алехину уклончивый ответ, вроде того, что некоторые шансы на участие Капабланки еще сохраняются. Зайдя за Алехиным, чтобы вместе идти на турнир, я не удержался и спросил, чем вызвана его телеграмма, на что он ответил: “Если бы участвовал Капабланка, то не играл бы я. Дело в том, что все ближайшие годы я должен готовиться к моему матчу с Капабланкой на звание чемпиона мира. Для этого мне надо брать только первые призы. Сейчас я еще слабее Капабланки, и, значит, мне в случае его участия пришлось бы довольствоваться в лучшем случае вторым местом, что совсем не входит в мои расчеты”. “Однако чемпион мира пока что Ласкер”, – заметил я. “Это неважно, – ответил он, – скоро им будет Капабланка”»1.

В Мангейме прежде спокойная жизнь Алехина закончилась. Отныне он поневоле стал воином. Ему предстояло разить сверкающим мечом демонов, которых вновь и вновь подсылала злодейка-жизнь. Кошмарные события, происходившие с ним, подтачивали его изнутри, словно неизлечимые язвы. Вместо того чтобы в тепличных условиях расти в первоклассного шахматного мастера, он вынужден был слишком много внимания уделять внеспортивным коллизиям. На утлом суденышке Алехин то и дело попадал в шторм: поднимались огромные черные волны, готовые смести его, сокрушить – и каким-то чудом он справлялся, выживал. Но как знать, вероятно, все последующие события и закалили его чемпионский характер, превратили в единственного человека, способного победить Капабланку. А для этого нужны были особенные, сверхчеловеческие данные, ведь Капабланка в какой-то момент стал живым воплощением шахматного идеала.

Хосе Рауль все же заехал в Берлин, чтобы решить несколько формальных вопросов по своему несостоявшемуся назначению в консульство, сыграл там 10 партий в блиц с Ласкером (победил с хорошим перевесом), а потом сел на немецкий корабль и поспешил отбыть из Европы, где начиналась война, какой мир еще не знал. Кубинцу пришлось слегка поволноваться: чтобы не привлекать внимание британцев, корабль некоторое время шел без света. Капабланка отделался легким испугом, однако спортивная цена оказалась непомерно высока. С 1911 года Капа бегал за Ласкером, пытаясь уговорить его провести матч за шахматную корону, но тот всегда уклонялся, умело маневрируя. С началом войны Капабланке, отрезанному от пылающей в огне Европы, пришлось отложить мечты о титуле на долгие пять лет, хотя он считал, что достиг пика своей формы за всю карьеру, – слабоватым ощущал себя лишь в дебютах.

Но он хотя бы оказался в безопасности, а вот Алехину повезло куда меньше. Когда он прибыл в Мангейм, боснийский серб Гаврило Принцип уже убил австро-венгерского эрцгерцога Франца Фердинанда. Германия пообещала помочь Австро-Венгрии в случае войны с Сербией, и тогда Российская империя уже не имела шансов остаться в стороне от конфликта, в который собирались втравить братьев-славян. Сильнейшие армии Европы начали мобилизацию войск, военные муравьи стали разбегаться из своих муравейников по чужим территориям, чтобы пожрать друг друга.

И в этой ситуации Алехин обрушился на своих соперников в Мангейме. 21-летний шахматист появился в зале за два часа до соревнований. Он чуть отрастил усы, которые на вид делали его немного старше. Непослушный чуб, о котором часто вспоминали его однокашники, исчез – Алехин расчесывал волосы на пробор. Одевался тоже очень солидно. В Мангейме носил приличный костюм: светлый пиджак, под ним – рубашка с галстуком. Это уже был не скромный, рассеянный юноша, поглядывавший на шахматных гуру снизу вверх, а уверенный в своих силах молодой человек, которого примечали, когда он появлялся на представительных турнирах. Соперники собирались группками, обсуждая его игру, пытаясь понять, как избежать нуля очков в партиях против юного правоведа. Садясь за доску, он испепеляюще смотрел на игроков, а его рот превращался в прямую, жесткую линию. Конечно, Алехина уже тогда побаивались. На фоне маститого трио – Ласкера, Рубинштейна и Капабланки – он находился в тени, но делал все, чтобы выскользнуть из нее, заявить о себе громче. В арсенале Алехина появлялось больше коварных орудий, и сопротивляться его азартному натиску за доской становилось все проблематичнее.

Когда он разворачивал свои смертельные комбинации на мангеймских досках, австро-венгерская тяжелая артиллерия стремилась превратить Белград в руины. Николай II писал экстренную телеграмму немецкому коллеге – императору Вильгельму. Но ничего поделать было нельзя. Мир агонизировал, а 1 августа точка невозврата оказалась официально пройденной – Германия объявила России войну.

Военная машина набрала тогда невиданную мощь. Были впервые применены химическое и газовое оружие, на полях сражений появились внушавшие ужас металлические чудовища – танки. Люди в очередной раз проверяли друг друга на живучесть, и вдруг оказалось, что человек слишком хрупок для этой неслыханной по уровню жестокости мировой костедробилки. Поля сражений были усеяны трупами, в семьи врывалось оглушавшее горе, а все потому, что политики в очередной раз сошли с ума и решили отказаться от мирной риторики, забыв о совести и морали.

В какой-то момент Алехину сообщили, что участвовать далее в мангеймском турнире невозможно, и выдали приз за первое место – 1100 марок.

* * *

Петроградская газета «Вечернее время» выходила с громадным словом «ВОЙНА» на первой полосе. В статьях затрагивались события, происходившие на фронте, – тяжелые бои и потери, печальная участь многих солдат, ожидание близких… Интервью с Алехиным, которого немцы держали в тюрьме и почти расстреляли, сейчас кажется сенсацией, но его разместили лишь на третьей странице газетного выпуска № 906 (13 (26) октября 1914 года). На передовице бывший полковой офицер, переполненный состраданием, писал о перебоях с корреспонденцией и доставкой ценных бандеролей на фронт, о том, что армия не получает вестей с Родины. «Жить неделями, месяцами, бок о бок со смертью, в лишениях, в страшно напряженном состоянии, в тревожных заботах и думах о близких – и быть от них оторванными той нравственной и духовной связью, которая заключается в строках, написанных любимой или дружеской рукой. Ведь в трех словах: “Жив, здоров, целую” – целый душевный мир, глубокая радость и облегчение для тех, кто тоже томится вдалеке от походных биваков, молится и плачет в тяжкой неизвестности. Это такое серьезное дело, в нем столько заложено того, что Наполеон называл “моральным элементом”, от которого на три четверти зависит победа, что необходимо на него обратить самое серьезное внимание. Получая письма из действующей армии (далеко не все, мне посылаемые), я неизменно читаю жалобы и упреки: “Ни одного письма не получил. Пришли, ради Бога, папирос, теплых вещей, то и то. Не вижу газет неделями”. <…> Табак, папиросы, шоколад – не прихоть. Это необходимость, это питание на войне. Посмотрели бы вы, с каким наслаждением наш серый герой где-нибудь в окопе, после боевой работы, свернет “козью ножку” или “цыгарку”, глубоко и с наслаждением затянется, изысканно-длинно сплюнет, опять затянется ароматным куревом; “Дюбек, от которого черт убег” – и вы поймете его самочувствие по довольной, широкой улыбке».

В интервью Алехина тоже кипят эмоции. «Прямо сплошной кошмар ужаса, какой-то страшный сон. Те нравственные и физические страдания, которые мне пришлось пережить <…>, не поддаются ни рассказам, ни описанию», – заявил шахматист.

Хотя поначалу все шло неплохо. «Шахматный турнир в Мангейме начался 5 июля (по старому стилю) при участии небывало большого числа русских шахматистов, которые с честью поддерживали свою славу, – рассказывал Алехин журналисту петроградской газеты. – В турнире маэстро я шел на первом месте и, не прервись турнир, первый приз остался бы за мной. <…> Слухи о политическом осложнении нас в Мангейме особенно не тревожили. Все же в субботу мы обратились к русскому консулу Броссе, который нас предупредил о серьезности положения. Но немногие ему поверили. Лишь один Сосницкий (редактор шахматного отдела газеты “Новое время”. – С. К.) учел опасность положения и уехал. Но в субботу нас ждало сообщение, что турнир прерывается. Выдачи денежных призов нам пришлось ожидать до понедельника».

Несмотря на катившийся к чертям мир, Алехин решил задержаться в Германии – но по весомой причине: его мать была больна и проходила дорогостоящее лечение в Висбадене, куда и поехал шахматист.

Теперь род деятельности значения не имел, более важной стала национальность. Алехина задержали на железнодорожном вокзале в Висбадене и увели на первый из длинной череды допросов в отдельную камеру. «Спрашивали о самых мелких подробностях. Некоторые вопросы доходили до глупости», – сокрушался Алехин. Малоприятное общение продлилось недолго, и Алехин в прескверном настроении вернулся в Мангейм, когда был уже час ночи.

Город начал преображаться в соответствии с военным временем, люди высыпали на улицы для участия в демонстрациях. Правда, ночное столпотворение было больше связано с дезинформацией. «На улицах у вокзала необычайное оживление. Слышна стрельба. Оказалось, кто-то пустил слух, что над Рейном показался французский аэроплан. В сущности никакого аэроплана не было и стрельба была открыта по тучам», – вспоминал Алехин.

Ему совершенно не хотелось становиться частью всего этого апокалиптичного действа. Оказавшись во власти всеобщей истерии, люди вели себя, как безумцы, и шахматист пробирался сквозь толпу разгоряченных немцев к себе в номер, чтобы хоть немного выспаться и уже утром, на свежую голову, собраться с мыслями и выстроить план дальнейших действий. Но такой роскоши не предоставили местные держиморды, бесцеремонно вломившись ночью к нему в апартаменты. «Не прошло и двух часов, как страшный стук разбудил меня. Ко мне в комнату вошел сыщик, в грубой форме потребовавший, чтобы я немедленно следовал за ним, не давая мне даже как следует одеться», – вспоминал Алехин.

Его и других русских шахматистов, которые приехали в Мангейм в избытке, бросили в арестантскую комнату местного участка, толком ничего не объяснив. Среди задержанных оказался и бывший участник матчей против Эмануила Ласкера Давид Яновский, который после всех этих передряг эмигрировал в США, где стал третьим по силе игроком после Капабланки и Маршалла.

В клетку к шахматистам подсадили подозрительного субъекта, который внимательно следил за их разговорами. Лишь под утро Алехина посетил местный шеф полиции и с загадочным видом сообщил, что получил специальную телеграмму. Оказалось, немцы обнаружили фотографию Алехина в журнале – он позировал в правоведческой форме. Пленители шахматиста сочли, будто он является русским военным. Возможно, они даже подумали, что под маской игрока скрывался разведчик, приехавший в Германию, чтобы выведать военные секреты. Если бы они подогнали свои подозрения под удобную для себя «доказательную базу», все могло бы закончиться для Алехина совсем скверно. Военное время не терпит сантиментов.

«В сопровождении сыщика меня вывели на улицу, где бушевала толпа, настроенная весьма бурно. Мой спутник обратился ко мне с вопросом, хочу ли я ехать или идти пешком, причем добавил, что идти очень далеко. Сели на трамвай. Однако, что меня сильно удручало, – это то, что сопровождавший меня сыщик меня утешал и как будто даже жалел», – рассказывал дальше Алехин.

Его привезли в каземат, отдав на поруки немецкому офицеру, и продержали в стесненных условиях еще сутки, применяя известную тактику запугивания. Кормили едой, которую, по словам Алехина, не стала бы есть даже собака. «Наконец пришел полковник, спросил меня, кто я, а когда он узнал, что я русский шахматист, участник турнира в Мангейме, он мне объявил, что я свободен», – сказал Алехин.

Однако в гостинице, куда вернулся шахматист, отказывались более принимать русских – и выгнали его на улицу. Тогда Алехин пошел к американскому консулу, чтобы уладить конфликт. Тот был с ним любезен, нашел другую гостиницу, где шахматисты переночевали и твердо решили на следующий день сделать все возможное, чтобы наконец выбраться из Германии.

«На наше несчастье защиту интересов русских подданных передали не американскому, а испанскому консулу, который нас утешил сообщением, поразившим нас как громом, – продолжил Алехин. – Он нам сообщил, что получил из Берлина сведения, что все имущие русские должны уехать в Баден-Баден, а неимущие будут этапом отправлены на принудительные работы в Донау-Эшенген».

Поезд, на который сели шахматисты, чтобы доехать до Баден-Бадена, переполняли немецкие солдаты, нервировавшие русскую делегацию. В итоге до пункта назначения они так и не добрались.

«Кондуктор, разнюхав, что мы русские, и желая сделать нам радость, сказал, что в Раштатте – старой военной крепости – нам пересаживаться. Мы вышли на перрон и тотчас же были окружены солдатами. Нам заявили, что мы арестованы. Повели нас в отдельную комнату, обыскали. Конечно, ничего противозаконного не нашли. От этого ареста у нас осталось впечатление, что нас скоро отпустят. Увы, наши предположения не оправдались. Можете себе представить, как мы были поражены, когда солдатам было приказано зарядить ружья, а нам попарно выходить на перрон. Здесь, около каждого из нас, было поставлено по два солдата. Нам приказали поднять руки вверх, несмотря на то, что у каждого из нас были в руках саквояжи и вещи. И так мы тронулись в путь. Идти в таком положении было прямо-таки невозможно, причем толпа положительно ревела, когда нас вывели на улицу. Кричали на нас и офицеры, и солдаты. Некоторые из нас не могли держать руки вверх и опускали их, тогда весь “кортеж” останавливался, и опустившего руки начинали бить прикладами и ногами. Меня лично так ударили сзади в ногу, что, несмотря на тупой удар, образовалась рассеченная рана. Кровь шла всю ночь и еще теперь у меня на ноге большой шрам».

Капабланка испытывал определенные неудобства в темной каюте немецкого трансконтинентального лайнера, но это не шло ни в какие сравнения с теми бедами, которые переживал Алехин. Его сутки продержали в военной тюрьме Раштатта. «Ругали нас здесь солдаты ужасно. Говорили, что мы опасные русские шпионы и что с минуты на минуту ожидается приказ, что нас расстреляют. После, однако, нам сказали, что мы свободны от подозрений в шпионстве, и отправили нас в гражданскую тюрьму».

В этой тюрьме русские шахматисты провели две недели. В камере у заключенных не было личных вещей. Алехин вновь жаловался на прескверную еду. «Гулять выводили на крошечный двор, и мы ходили друг за другом, как на арене в цирке. Мы были отданы во власть наглого тюремщика из отставных солдат, который над нами прямо-таки издевался. Так, был случай, что ему показалось, что я на прогулке улыбнулся, и за это я был отозван и посажен в одиночную камеру, где меня держали три дня. Причем он мне заявил, что продержит меня там столько, сколько захочет. Курьезнее всего то, что когда нас из этого ужасного каземата выпустили, то потребовали уплату счета за продовольствие», – описывал свои приключения шахматист.

Единственное, что хоть немного поднимало ему настроение, – любимая игра. Чтобы не терять форму, сокамерники проводили между собой партии вслепую, и это помогало им сохранять присутствие духа.

В один из дней за шахматистами пришли тюремщики и вывели из клеток, но только чтобы повезти в Баден-Баден на новые допросы. Когда и там желаемого результата немцы не добились, русских пленников наконец отпустили в местную гостиницу, приставив к ним наблюдателей. Больше месяца они считались невыездными. «Строгости по отношению к нам были прямо-таки невыносимыми. Так, например, я был оштрафован на пять марок за то, что, сидя в гостинице и играя в шахматы, громко разговаривал и смеялся при открытом окне, чем “нарушил” тишину».

Баден-Баден вообще не жаловал русских: появлялось все больше призывов устроить в их диаспоре погром. В немецкой печати даже пошли разговоры о том, чтобы выслать всех русских в Восточную Пруссию для осушения болот. «Наглость немцев дошла до того, что из окон наших комнат вывешивали флаги, украшение города в дни побед, сообщаемых услужливым агентством Вольфа», – сокрушался Алехин.

Возможность освободить себя из возмутительного плена шахматист получил, лишь когда немцы решили не задерживать более непригодных для военной службы русских. Несколько дней он отказывался от приемов пищи и на медосмотре убедил врача, что находится при смерти, – только тогда ему разрешили отправиться в Швейцарию (по словам Алехина, кроме него из 10 русских шахматистов отпустили только Петра Сабурова и Федора Богатырчука). «Сегодня еду в Москву с тем, чтобы уже больше никогда в моей жизни не ехать в ту страну, где мне пришлось перетерпеть столько страданий и лишений», – такими словами Алехин завершил свое интервью для «Вечернего времени».

Позже он написал Капабланке о своих злоключениях в Германии, уверив его, что дважды был на волосок от смерти. То была дружелюбная переписка, ведь отношения шахматистов еще оставались доверительными.

Снова долго радоваться Алехину не дали – умерла мать Анисья Ивановна.

* * *

С матерью у Алехина сложились непростые отношения. Они совсем мало общались на этапах его взросления, хотя именно Анисья Ивановна приучила сына к величайшему пристрастию его жизни – шахматам. Вот только личное пристрастие самой женщины оказалось для нее пагубным. И не только для нее, но и для всех членов семьи.

Широко распространена версия, что мать Алехина страдала от алкоголизма. Например, об этом упоминал патриарх отечественных шахмат Юрий Авербах в интервью газете «Спорт-Экспресс»: «Мать будущего чемпиона мира лечилась от алкоголизма, часто уезжала за границу, и Александр фактически воспитывался бабушкой»2.

Альтернативной причиной того, почему она слишком часто скрывалась в своей комнате, когда к Алехиным приходили гости, называют морфинизм. Одноклассник гениального шахматиста Павел Попов писал: «В доме Алехина я бывал очень часто, но мать никогда не видел. Она почти не выходила за пределы своей спальной. Обычно говорилось, что она больна. Впоследствии я узнал, что она – безнадежная морфинистка»3.

Любимый писатель Алехина – Чехов – тоже оказался в плену зависимости, когда умирал от туберкулеза. Ему прописывали массу «лекарств», в том числе опиум и героин – тогда это считалось нормой. И еще ему давали морфий – сильнейший анальгетик, подавляющий чувство сильного физического дискомфорта и болей психогенного происхождения… Когда Чехову становилось плохо, родственники впрыскивали все новые и новые дозы, и он чувствовал облегчение – наркотик снимал боль. Тогда методы лечения сильно отличались от современных, и больные, которым давали морфий, нередко получали зависимость, с которой впоследствии не могли справиться.

Еще один писатель того времени, Михаил Булгаков, тоже подсел на морфий: ему прописали наркотик… как средство от аллергии. А потом Булгаков написал рассказ «Морфий», в котором поделился своим опытом наркозависимости. Его герой, врач, вроде бы умный человек, знакомый с механизмом воздействия сильнодействующих препаратов на мозг пациентов, стал наркозависимым и на протяжении всего рассказа пытался себя успокоить, что ничего не происходит, он вот-вот оправится, хотя на самом деле уверенным шагом направлялся к бездне. Однажды он преступил черту, начал совершать злодеяния, но какой-то голосок нашептывал вновь и вновь, что все еще можно поправить, поэтому сегодня-завтра следует впрыснуть новую дозу, а уже потом, как схлынет кайф, разбираться с жизнью. Этот предательский «голосок» всегда звучит в головах наркоманов и не дает возможности снова контролировать свою жизнь. Пожалуй, нет рассказа, который бы лучше описывал патологическую зависимость от морфия.

Не только одноклассник Алехина Павел Попов, но и алехиновед Александр Котов утверждали, что Анисья Ивановна пыталась справиться с зависимостью от наркотика. Если это так, можно представить, каково было Алехину видеть ее в таком состоянии, понимать, что это неизлечимо, а все попытки помочь разбиваются о непреодолимую тягу. Тяжело, невозможно бороться с тем, что возвращается вновь и вновь, даже если ты поклялся никогда больше не употреблять. Зависимость слишком велика, чтобы уметь отказаться…

В Висбадене мать Алехина снова оказалась в обществе врачей. По сути, шахматист приезжал к матери, чтобы попрощаться. С ней рядом также находился его отец, прекрасно понимавший, насколько все плохо. С началом войны немцы интернировали супругов в Висбадене, и пришлось долго возиться с бумагами, чтобы выбить Анисье Ивановне столь необходимую ей поездку в Базель. Год швейцарские врачи сражались за нее, но в 46 лет Анисья Ивановна скончалась – как обычно говорится в таких случаях, «после долгой и продолжительной болезни». Панихиду по почившей совершили 31 декабря 1915 года в церкви при доме Воронежского губернского дворянства.

Трудно сказать, что опечалило Алехина больше: смерть бабушки, которая возилась с ним, пока родители занимались своими делами и решали проблемы, или уход матери, но, очевидно, оба события потрясли его и не могли не повлиять на характер. Есть устойчивая точка зрения, что увлечение Алехина зрелыми женщинами, чуть ли не годившимися ему в матери, напрямую связано с трагедией в Базеле. Он якобы отчаянно пытался разыскать в своих возлюбленных ту, которая ушла слишком рано. Алехин получал от зрелых женщин, с которыми его регулярно сталкивала судьба, материнскую ласку и заботу, а сам продолжал больше всего на свете любить шахматы, никого по-настоящему не впуская в свое сердце.

Шахматы оказались для Алехина своего рода морфием: они заглушали боль, скрашивали внутреннее одиночество и при этом становились одержимостью, без которой трудно представить чемпиона мира в любом виде спорта. Эта одержимость украла у него все то, что есть у обыкновенных, заурядных людей. Если бы не «безопасный шахматный морфий», державший Алехина в тонусе, не позволяя судьбе сломить его волю, тяга к алкоголю наверняка проявила бы себя раньше.

Испытания для него только начинались.

Глава 7. Под свистом пуль

Первая мировая стремительно истощала ресурсы российского государства, делала позиции царской власти все более уязвимыми. Опасные брожения в обществе возникали задолго до войны, но она стала тем огнем, который поджег фитиль, ведущий к взрывной развязке. Внешний враг простимулировал врага внутреннего, придав ему недостающих сил.

Но поначалу война сплотила жителей империи, особенно когда последовали первые фронтовые успехи. Алехин внимательно следил за полевыми сводками. Он предсказуемо воспылал ненавистью к Германии, которая причинила ему столько бед. Что может быть главным для человека, одержимого чем-то? Максимальное невмешательство в дело всей его жизни. Война не давала Алехину заниматься шахматами столь же сосредоточенно, как раньше, выступать на представительных турнирах с участием звезд калибра Ласкера. Возможно, поэтому он решил внести свой вклад в «битву миров».

Через некоторое время после окончания училища Алехин стал жить вместе с отцом и братом в Москве, в Гусятниковом переулке. Он регулярно посещал местный шахматный кружок и, не имея шанса играть с противниками самого высокого уровня, зачастую проводил партии с любителями. «Даже среди слабых шахматистов встречаются такие, которые в нужную минуту находят правильный план, хитрую защиту, необычайный маневр, наводят этим мастера на новые идеи… Своими ошибками они дают ему случай поупражняться в остром использовании промахов противников»1, – говорил Алехин.

Шахматист находил за доской любую возможность – как для заработка, так и для повышения своего мастерства. В условиях войны Алехин в охотку гастролировал по городам империи и жертвовал гонорары, заработанные на выставочных турнирах, коллегам, которые оставались в немецком плену.

Инициатором пожертвований стал Юлий Сосницкий – игрок, внявший призывам консула Федора Броссе покинуть Германию. Он разместил свое обращение к шахматистам в журнале «Шахматный вестник». И уже в выпуске под № 19–20 за 1916 год появились промежуточные данные по выделенным денежным средствам. Алехин пожертвовал 50 рублей с сеанса в Москве и 58 рублей – с сеанса в Петрограде. Сам Сосницкий отдал гонорар за ведение шахматного отдела в «Новом времени» (250 рублей). Как следует из журнала, в помощи шахматистам поучаствовала и мать Алехина: «Поступления на месте составились из ассигнований и пожертвований: <…> ныне покойной матери шахматистов А. И. Алехиной, задержанной болезнью в Висбадене и по своему почину, безо всякой о том просьбы, приславшей 500 марок; А. А. Алехина перед отъездом его в Россию в сентябре 1914 года – 25 марок»2. По свидетельству Юрия Шабурова, уроженец Москвы помог денежно конкретно студенту Петру Романовскому, который в будущем стал двукратным чемпионом СССР и добрым словом вспоминал своего благодетеля.

В военное время шахматист содействовал нуждавшимся не только деньгами. Алехин стал сотрудником Комитета по оказанию помощи одеждой и всем необходимым больным и раненым воинам, увольняемым на родину. При этом шахматист желал лично присутствовать на полях сражений, для чего подал прошение Красному Кресту о командировке на Галицийский фронт в качестве санитара. У него был чин штабс-капитана, и он намеревался стать частью мобильного отряда Красного Креста. К тому же это становилось семейным подрядом, поскольку к тому времени награды за отвагу получили его дед Иван и двоюродная сестра Анна. Несмотря на проблемы со здоровьем, в 1916 году шахматист получил желаемое назначение.

Тогда настал момент истины для российской армии, которая годом ранее потерпела ряд болезненных поражений, известных как «Великое отступление». У многих военных экспертов складывалось ощущение, будто война вошла в фазу позиционного тупика, когда любое наступление захлебывалось на прочнейшей линии обороны соперника. Антанта держалась из последних сил.

1 апреля 1916 года в Могилёве состоялся военный совет под председательством Верховного главнокомандующего Николая II, и на нем было принято решение о наступлении на всех фронтах к концу мая 1916 года. Присутствовал на совете и командующий Юго-Западным фронтом Алексей Брусилов. Удар его фронта по направлению Луцка должен был стать вспомогательным, но оказался, пожалуй, самым успешным для русской армии в Первой мировой. Сначала его называли Луцким прорывом, потом – в советской историографии – утвердилось название «Брусиловский прорыв». Ведь полководец принял советскую власть – и его стали воспринимать как единственное «светлое пятно» в русском генералитете Первой мировой.

Противник счел, что готов к нападению, соорудив «неприступные» оборонительные редуты – колючую проволоку, окопы, блиндажи, мины и пулеметные гнезда… Из уст командующих вражескими армиями звучали громкие слова, что прорвать такую высокоэшелонированную оборону невозможно, а любые атакующие действия русских обречены на провал. Но Брусилов посрамил скептиков.

Алехин мог брать с Брусилова пример как шахматист. Операция Юго-Западного фронта получила название по имени его командующего Брусилова; в будущем некоторые шахматные комбинации Алехина тоже называли в его честь. Алехин так же смог перемалывать оборону самых искушенных противников, применяя выдающийся талант стратега, способного наносить неожиданные тактические удары, тщательно подготовленные, выверенные и притом убийственные. Как и Брусилов, он превратил дело своей жизни в искусство.

В условиях боевых действий большую роль играли силы Красного Креста, которые, как говорил австрийский писатель Стефан Цвейг, призваны были «противопоставлять ужасам войны чувство сострадания к людям». Это только кажется, что быть на подхвате, не участвовать в сражениях напрямую легко и безопасно. Даже в таких «щадящих» условиях есть большой риск погибнуть от шальной пули – и не только. Та война запомнилась изобилием смертоносных орудий…

Алехин не терялся в самых экстремальных ситуациях, словно проводил за доской обыкновенные шахматные партии, а не становился участником реальных сражений, где на кону стояла жизнь вовсе не абстрактного короля из слоновой кости, а его собственная. Более того, шахматист проявил себя очень достойно: оказывал помощь раненым, несмотря на артиллерийский и пулеметный обстрел неприятелем, а однажды вынес с поля боя раненого офицера. За проявленную отвагу ему вручили несколько наград, в том числе орден святого Станислава с мечами.

Ратные подвиги не прошли бесследно для здоровья шахматиста: он получил несколько серьезных контузий, а ранение в спину привело Алехина на больничную койку. Он долго восстанавливался в госпитале отбитого у австрийцев Тарнополя (ныне – Тернополь, Украина. Это является косвенным признаком участия Алехина в Брусиловском прорыве. Сам шахматист об этом никогда не рассказывал). Иногда в палате, коротая деньки, он играл в шахматы, даже будучи контуженным.

Правда, некоторые алехиноведы уверены, что шахматист несколько приукрасил свои фронтовые заслуги. Сергей Ткаченко изучил «Именной список раненых и больных воинов, находящихся в госпиталях и лазаретах» за 1916 год и не нашел упоминания о пребывании Алехина на лечении. Биограф также утверждает, что не встретил ни одного наградного списка, где фигурировала бы фамилия шахматиста.

* * *

Так или иначе, Алехин с триумфом вернулся в Москву, как в день, когда стал обладателем императорской вазы и о нем впервые заговорили с восхищением, а журналисты начали чаще упоминать в своих шахматных статьях. Раненый санитар Красного Креста снова выглядел героем, особенно на фоне чемпиона мира Эмануила Ласкера, который играл с немецкими офицерами (шахматист сам писал об этом Уолтеру Пенну Шипли в Филадельфию; его письмо процитировали в Brooklyn Daily Eagle, 1915 год), негативно высказывался об «англосаксонской морали» и членах Антанты в целом, из-за чего после войны временно стал персоной нон грата в Великобритании, потратил все свои сбережения в пользу немецкого военного фонда, утверждал, что Германия должна выиграть войну, если хочет спасти цивилизацию, поддерживал политику Вильгельма II^3… Правда, участь козла отпущения не минует и самого Алехина, только уже во Вторую мировую. Из шахматных достижений Ласкера того времени можно отметить выставочные партии в Венгрии и вчистую выигранный матч против Зигберта Тарраша в Берлине (1916) – правда, его соперник был деморализован потерей двух сыновей на войне.

В свою очередь, Капабланка участвовал в культурной жизни, встречаясь с русским композитором Сергеем Прокофьевым; все чаще его видели в обществе женщин. Он много гастролировал по США и Кубе, участвуя в выставочных играх и локальных турнирах вдали от разрыва бомб и пулеметных очередей. Чемпион США Фрэнк Маршалл бил мировые рекорды по количеству соперников в сеансах одновременной игры (больше сотни), а Капабланка в два раза уступал ему по этому показателю, зато практически никому не проигрывал.

Капа получил новое дипломатическое назначение на Кубе, которая после избрания первого президента в 1902 году стала проамериканской республикой. Нервничать Хосе Раулю пришлось разве что в 1917-м, когда против лидера консервативной партии, президента Кубы Марио Гарсии Менокаля, восстал либерал и экс-глава государства Хосе Мигель Гомес, призывая народ к вооруженному мятежу. Американцы поддержали Менокаля, подавив восстание с помощью морских пехотинцев. Тогда же США объявили войну Германии, лишившись нейтралитета в мировой войне, и собирались пополнить стратегические запасы кубинским сахаром. В ответ Гомес призвал жечь плантации с сахарным тростником, что дало основание его противникам заявить, будто он является пособником немецкого кайзера. На этом скандальном решении Гомес окончательно и погорел.

Капабланка тогда жил в Гаване, при этом выпал из поля шахматного зрения на целый год, и биографы считают, что это время он посвятил самообразованию – изучению дебютов. Он также обучал игре девочку-подростка Марию Терезу Мору (интересно, что больше Капабланка никому не давал личные уроки шахматного мастерства), а в будущем стал пропагандировать женские шахматы, в отличие от Алехина, однажды сказавшего, что у женщин куда лучше получается играть в бридж. «Я обучал эту девочку дебютам, миттельшпилю, основам игры, раскрывал ей теории, которые были у меня в голове, хотя ранее я ими ни с кем не делился», – рассказывал Капабланка в автобиографии. Он признал, что обучение Моры дало ему даже больше, чем его ученице.

Третий из сильнейших шахматистов мира, Акиба Рубинштейн, был заперт в Польше и наверняка сожалел о потерянном шансе стать новым планетарным чемпионом (к слову, он предпочитал на соревнованиях указывать себя не в качестве гражданина Российской империи, а в качестве жителя польского города Лодзь – как на петербургском турнире в 1909 году, – так что первым русским чемпионом мира его можно было бы назвать с натяжкой). Предвоенное достижение Рубинштейна – победа на пяти крупнейших турнирах подряд всего за один год (1912) – выглядело потрясающим, и очень может быть, что стареющий Ласкер не устоял бы под его напором в матче за корону. Как писал в своей статье для First News Алекс Уэббер, Рубинштейн специально к матчевому противостоянию подправил физические кондиции, активно занимаясь плаванием и гимнастикой, а самое главное – собрал достаточно денег, чтобы Ласкер согласился на бой. Когда забираешься так высоко, получаешь возможность стать лучшим в любимом деле, но непредвиденные обстоятельства отбирают ее, легко сломаться… Это и произошло с Рубинштейном, у которого начались обострения ментальных проблем, а результаты на послевоенных турнирах выглядели уже не столь монументальными, хоть и по-прежнему впечатляли. Плюс война отобрала все его накопления, и после он жил в крайней нужде, не сумев в 1922 году найти деньги на матч против нового чемпиона мира Хосе Рауля Капабланки… Тот год вообще был очень плодотворным для Акибы Кивелевича: он даже выиграл турнир в Вене, опередив Алехина, но судьба вновь оказалась к нему немилостива.

И все-таки именно Александр Алехин испытывал самые большие личные потрясения. В 1917-м пала царская Россия.

Глава 8. Бывший человек

Алехин, как и все жители гибнувшей Российской империи, стал свидетелем событий, круто изменивших его жизнь. Февральская революция была первым потрясением. Она привела к тому, что царь лишился трона, и при этом оставила массу вопросов о будущем страны.

Участие России в Первой мировой войне дорого обошлось последнему из династии Романовых. Человек, который наделил Алехина титулом гроссмейстера в 1909 году, сам в «политических шахматах» не преуспел. Во всяком случае, главную партию своей жизни он проиграл подчистую, не вполне понимая (или не желая понимать), что происходит. Он отправил на фронт слишком много больших фигур, оголив тылы, и получил мат. Войска, воевавшие в Европе, очень пригодились бы в Петрограде, где происходил решающий крах монархии – и всего того, что олицетворяла собой Россия на протяжении многих веков.

Недовольство императором накапливалось годами, образовался нарыв. Но Николай II до последнего считал, что внутренняя угроза не так велика. Он готовился к решающему весеннему наступлению своих войск в Европе, к тому, что на волне грядущих фронтовых побед брожения в стране сами собой прекратятся. Поэтому силы, выступавшие за кардинальные перемены в империи, торопились воспользоваться ситуацией.

Монарха подвергали критике буквально все: Госдума (в том числе и партия октябристов, в которой состоял отец Алехина), левые радикалы и даже ближайшие родственники царя – великие князья. Сомнения в правильности ключевых его решений выражала и мать императора. Но вместо того, чтобы энергично заниматься внутренней политикой и искать выход из положения, Николай II слишком много времени проводил в Ставке верховного главнокомандующего, увлеченный совсем другими вопросами. Его могли выручить сильные министры, но вместо кадровой стабильности шла «министерская чехарда», свидетельствовавшая о том, что нужных, компетентных людей, способных спасти режим, попросту не было. Недруги императора стали распространять мнение, будто страной правит его супруга с немецкими корнями Александра Федоровна, а вместе с ней – самая одиозная и ненавистная фигура в империи, Григорий Распутин. Кроме того, премьер-министром очень некстати был назначен этнический немец Борис Штюрмер, что еще больше усугубило ситуацию. При этом недовольство крепло как в политических верхах, так и в пролетарских низах.

В экстренной ситуации, незадолго до февральской революции, Николай II… уехал из Петрограда в Могилев, где находилась Ставка.

Ко всему прочему в стране нарастал продовольственный кризис: во многих городах ввели карточки на хлеб. В Петрограде начались стачки и демонстрации с убийственными для режима лозунгами: «Долой войну!», «Долой царя!», «Да здравствует республика!», «Хлеба!» Рабочих поддерживали разные слои населения. Даже обычные горожане, возмущенные продразверсткой[6], высыпали на улицы – создавался эффект толпы. Число бастующих становилось угрожающим: отказывались работать сотни тысяч людей – заводы и фабрики встали. Наводить порядок в столице худо-бедно пытались полиция и казачьи полки, но их оказалось недостаточно.

Армейские части Петрограда стали ключом к ящику Пандоры. Они были лояльны режиму лишь формально и чувствовали связь с простыми людьми, которых не хотели убивать, – им проще было стрелять в командиров. Так революция в Петрограде обрела штыки.

Председатель Государственной думы Михаил Родзянко пытался в красках описать императору безнадежную обстановку в Петрограде, на что тот ему ничего не отвечал и с долей презрения говорил своим приближенным: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор». Число сепаратистов стремительно увеличивалось; по Петрограду стали маршировать вооруженные толпы людей, которые вскоре заняли здание Таврического дворца, где проводила свои заседания Госдума. Был сформирован новый орган власти – Временный комитет; царское правительство прекратило свое существование. Николай II снял несколько частей с фронта, чтобы солдаты попытались прорваться в охваченную огнем революции столицу и удержать ускользавшую из его рук власть, но было слишком поздно. Ему пришлось отречься от престола, а 2 марта было сформировано Временное правительство.

Алехина все эти события застали в Москве, где тоже было крайне неспокойно. В хлебные лавки выстраивались гигантские очереди – многие горожане страдали от голода. Правда, отец шахматиста оптимистично отреагировал на государственный переворот: «Совершилось великое дело, пала старая власть, и на ее месте временно возникла новая, которая в свою очередь в непродолжительном будущем должна будет уступить место постоянной, организованной уже согласно свободно выраженной воле самого народа. Открылась новая глава в истории свободной России. В сознании этого великого государственного момента, в сознании той тяжелой ответственности, которая отныне падает на каждого русского гражданина за судьбы нашего отечества, напряжемте все силы своего ума и воли, всю нашу душевную энергию на непрестанную работу, столь необходимую для мирного возрождения свободной России. Пусть же отныне нашей путеводной звездой будет величие и благо дорогой нам всем родины. Да здравствует же единая, свободная Россия! Ура великому русскому народу!..»1

Когда Александр Иванович говорил эти слова, он уже был смертельно болен. До новой революции Алехин-старший не дожил несколько месяцев, скончавшись 28 мая. Ему было всего 60 лет. Он хотя бы не увидел той крови, которая после его смерти потекла рекой – под раздачу попали многие его родственники, иных и вовсе расстреляли. Скорее всего, Февральскую революцию принял и шахматист. Это неудивительно: ее с восторгом приветствовала почти вся Россия, за редчайшим исключением.

Некоторые биографы утверждают, что Александр Иванович страдал от алкоголизма, и это передалось его сыну. Но у шахматиста уже в зрелом возрасте появилась масса поводов для отмены внутреннего «сухого закона». В свои 24 года Алехин остался без родителей – семейной опоры, которая так нужна, особенно когда происходят слишком пугающие, непредсказуемые события, возникает реальная угроза жизни. По итогам Февральской революции он лишился еще и работы в правовом отделе Министерства иностранных дел. Многое из того, к чему привык Алехин, что ему было по-настоящему дорого, оставалось в прошлом, а будущее уже не казалось таким радужным. Лишь шахматы являлись константой в мире, который рушился у него на глазах, но даже тут возникали вопросы.

Николай II создал в стране прочную шахматную основу, следил за турнирами и успехами русских шахматистов, выделял деньги на проведение соревнований, посодействовал появлению Всероссийского шахматного союза[7]… Иностранцы, приезжая в империю, хвалили организаторов – даже Ласкер не мог удержаться от восторженных отзывов.

Насколько могла быть заинтересована в развитии шахмат будущая регулярная власть, оставалось неизвестным, и это тоже наверняка беспокоило Алехина. Произошло слишком много событий, способных ввести в состояние глубокой депрессии, но им все не было конца и края. Приходилось постоянно реагировать на менявшиеся реалии, а если говорить проще – выживать.

Временное правительство погубило само себя – взяло курс на участие в Первой мировой войне «до победного конца» и выполнение обязательств перед союзниками по Антанте. Это вызвало волну возмущения у народа, уставшего от войны, тем более армия терпела на фронте поражение за поражением. Также остро стояли вопросы принятия нового трудового законодательства, перераспределения земель. В итоге в октябре грянула социалистическая революция – новый переворот, который был осуществлен в пользу рабочих и крестьян, тогда как класс, к которому принадлежали Алехины, терял свои привилегии. Большевики и их сторонники свергли Временное правительство. Вскоре «вождь мирового пролетариата» положил конец войне, заключив Брестский мир на крайне невыгодных для провозглашенной республики условиях.

13-кратный номинант на Нобелевскую премию по литературе, эмигрант Марк Алданов в книге «Картины Октябрьского переворота» (1935) привел любопытную шахматную аналогию событиям, породившим новую страну. «Их литература (большевиков. – С. К.) представляет октябрьский переворот как некоторое подобие шахматной партии, разыгранной Алехиным или Капабланкой: все было гениально предусмотрено, все было изумительно разыграно по последнему слову революционной науки. Троцкий вслед за Марксом называет одну из наиболее самодовольных глав своего труда “Искусство восстания”. “Интуиция и опыт нужны для революционного руководства”, – поучает он. Однако тот же Троцкий со своим искусством восстания, с интуицией и опытом потерпел полное поражение через несколько лет в борьбе со Сталиным (не говорю о 1905 годе). Можно сказать, конечно, нашла коса на камень: Сталин оказался еще более великим мастером, чем он. Но в 1917 году противник у большевиков все время оставался один и тот же, и мы видим, что в борьбе с этим противником – Временным правительством – большевики на протяжении четырех месяцев подвергаются полному разгрому в июле и одерживают полную победу в октябре! Я видел на своем веку пять революционных восстаний и не могу отделаться от впечатления, что в каждом из них все до последней минуты висело на волоске: победа и поражение зависели от миллиона никем не предусмотренных вариантов. Нет, на алехинскую игру это совершенно не походило.

Сделаю, впрочем, оговорку относительно Ленина. Не могу отрицать, что если не шахматная партия, то основная ее идея была им намечена с первых дней революции и что он проявил при этом замечательную политическую проницательность (о силе воли и говорить не приходится). С этой оговоркой, думаю, что разброд и растерянность у большевиков были в ту пору почти такие же, как у их противников, а в смысле “идеологии” и гораздо больше»2.

Главным итогом обеих революций 1917 года стало то, что народ огромной страны раскололся. Появились белые, красные, иные силы. Еще не закончилась Первая мировая, а в стране уже вспыхнула гражданская, когда брат убивал брата – и не осталось никаких гарантий. Появилась особая категория «бывших людей»: аристократы, купцы, кулаки, священники, офицеры царской армии – все те, кто потерял свой социальный статус после Октябрьской революции. В их число попал и Алехин.

В столь непростой ситуации шахматист решил покинуть красную Москву, чтобы, как считают часть его биографов, попытаться эмигрировать. Еще одна возможная причина отъезда из родного города – нужны были деньги, которые он мог заработать на выездных турнирах. Алехин отправился на шахматные гастроли сначала в Киев, а затем в Одессу – город-порт, откуда в теории можно было перебраться за границу, чтобы ускользнуть от «красного террора», объявленного сразу после покушения на Ленина. Одним из жесточайших событий того времени стала расправа в доме Ипатьева над царской семьей во главе с Николаем II в ночь на 17 июля 1918-го.

Алехин понимал, что при новой власти его жизнь в опасности. Украина, куда он отправился, на время стала центром притяжения для тех, кто пытался сбежать от большевиков из Петрограда, Москвы и других городов павшей империи.

Однако расчет на спасение для многих не оправдался… В Одессе Алехина приговорили к расстрелу!

* * *

Александр Алехин прибыл в Одессу в начале октября 1918 года, когда город хорошенько потряхивало из-за неутихающей политической лихорадки: одна власть внезапно сменялась другой, будто стала какой-то эстафетной палочкой. А страдали обычные граждане, не знавшие, к каким берегам их прибьет, какому богу молиться, чего ждать не от завтрашнего дня – от следующего часа!

Когда Алехин только появился в Одессе, советскую власть уже семь месяцев как свергли самостийники, сторонники суверенной Украины – петлюровцы. Во времена Российской империи идеи обретения украинской государственности жестко подавлялись, как и попытки издавать книги на украинском языке. Подобные явления называли «мазепинством», происками Австро-Венгрии, в состав которой входили части современных украинских земель.

Не в силах действовать в одиночку, самостийники добровольно впустили в Одессу австро-венгерские и немецкие войска. Формально власть в городе принадлежала бывшему царскому генералу, а теперь гетману Украинской державы Павлу Скоропадскому, при этом фактически до декабря Одесса существовала под протекторатом фельдмаршала-лейтенанта фон Эссера (Австро-Венгрия) и полковника фон Фотеля (Германия). Но поражение в Первой мировой и революционные пожары в Европе очистили Одессу от этих войск. В городе начались волнения, из тюрем выпускали уголовников, которые наполняли улицы и насыщали их ядовитыми парами беспредела. В такой обстановке мирным жителям приходилось ютиться по домам, чтобы не попасть под раздачу. Скоропадский терял нити власти и начал уходить от курса украинской самостийности, встретив в ответ яростное сопротивление Семена Петлюры. В результате гетман бежал из страны, а власть перешла к Директории Украинской народной республики.

В декабре в Одессу вступили уже солдаты Антанты, чтобы «навести порядок на юге России». Процесс сопровождался новым кровопролитием, вооруженными стычками теперь уже с Директорией, так что человеческая жизнь вновь стоила не больше пули. Период, когда одна сила выбивала другую, был страшным, но затем, когда сопротивление выдохлось, наступило относительное спокойствие. По городу теперь маршировали французы, англичане, сербы и греки; в порту появлялись иностранные миноносцы и линейные корабли… Антанта поддержала белую Добровольческую армию, совместными усилиями удалось выгнать из города самостийников. 600-тысячную Одессу поделили на зоны влияния, словно она стала куском мяса на столе мясника-раздельщика.

Французские военачальники разделили сферы влияния с британцами: согласно договоренности, они доминировали в Одессе. Французы назначили военным губернатором города белого генерала Алексея Гришина-Алмазова, но он оказался марионеткой, метавшейся меж двух огней. С одной стороны Одессе угрожала Красная Армия, с другой – вооруженные силы Украинской народной республики Петлюры, которые взяли город в тиски, отчего возникли серьезные перебои с продовольствием и начался голод. Однако внутри городских стен генералу тоже жизни не давали: на него совершали покушения, по улицам свободно расхаживали преступники и творили беззаконие. Местный авторитет так писал новоиспеченному губернатору: «Мы не большевики и не украинцы. Мы уголовные. Оставьте нас в покое, и мы воевать с вами не будем». В ответ градоначальник устроил большевикам и уголовникам белый террор, ликвидируя их без суда и следствия. Но даже среди союзников, французов, у него появлялись враги, которые через его голову вели тайные переговоры с самостийниками, чтобы решить вопрос с блокадой. И это притом, что антантовцы изначально провозгласили намерение вернуть «единую и неделимую Россию».

Осознав, что Гришин-Алмазов больше не нужен, в марте французы отстранили его от руководства городом, а вскоре преследуемый красногвардейцами генерал покончил с собой. Уже в апреле в Одессе все вновь поменялось! Французы решили не выполнять прежних обязательств и спешно вывели войска из города. Тогда в Одессу бескровно вернулись бойцы Красной Армии – и начался красный террор. Перед местной буржуазией сразу был поставлен ультиматум – собрать 500 миллионов рублей на советские нужды; последствия невыполнения могли стать фатальными. На одесских улицах снова появились палачи, только теперь – чекисты в кожанках и с маузерами, которые всюду искали врагов советской власти. Город быстро погряз в погромах, мародерстве, арестах. Виновных даже в незначительных преступлениях нередко вели в застенки, чтобы расстреливать. В местных газетах регулярно появлялись списки казненных.

От всего этого можно было легко сойти с ума. Выживать удавалось самым стойким – или же приспособленцам.

* * *

Каково жилось во всей этой кутерьме Алехину? До прихода красных Одесса из последних сил оставалась культурным центром, куда приезжали известные писатели, поэты, актеры, музыканты. В городе появилась даже звезда немого кино Вера Холодная, которая участвовала в съемках и благотворительных концертах, жертвуя прибыль Добровольческой армии. В особенности ей благоволили во время французской оккупации: поступали предложения от иностранных кинокомпаний, но она не желала покидать Одессу. «Теперь расстаться с Россией, пусть и измученной и истерзанной, больно и преступно», – говорила она. Ее фильмы показывали в кинотеатре на Дерибасовской, куда выстраивались длинные очереди. Писатель Иван Бунин с супругой Верой Николаевной, как и Алехин, покинули голодную Москву – и оказались в Одессе. Они принимали у себя всевозможных деятелей культуры: Бунин рецензировал рассказы одессита Валентина Катаева и вел тревожные беседы с религиозным писателем Сергеем Нилусом. Все, что казалось неизменным, вдруг стало зыбким и даже опасным. Вера Бунина вспоминала 14 (27) июля 1918 года: «Иметь прислугу теперь – это му́ка, так она распустилась – как Смердяков поняла, что все позволено. У Мани, нашей кухарки, в кухне живет, скрывается ее любовник, большевик, матрос, и мы ничего не можем сделать. Если же принять серьезные меры, то может кончиться вся эта история и серьезными последствиями»3.

Алехин пытался отвлекаться от неопределенности и безденежья лучшим из известных ему способов – шахматами. Намечался крупный турнир с одесскими звездами, который стал формальной причиной его приезда, но шахматный междусобойчик постоянно откладывали, пока не отменили вовсе. Это не удивляло, учитывая, какие страсти иной раз происходили в городе даже до прихода красных. 6 (19) декабря Вера Бунина писала: «Вчера весь день шел бой. Наша улица попала в зону сражения. До шести часов пулеметы, ружья, иногда орудийные выстрелы. На час была сделана передышка, затем опять. Но скоро все прекратилось. Петлюровцы обратились к французам с предложением мирных переговоров. Но французы отказались, так как петлюровцы пролили французскую кровь».

Денег совсем не было, поэтому Алехин сдавал личные вещи в ломбард и устраивал платные шоу в кафе Робина, предоставляя своим соперникам фору. Его самым частым «спарринг-партнером» стал вице-чемпион Одессы Борис Верлинский: он тоже пережил в детстве менингит, что не помешало ему стать одним из лучших одесских игроков. Впрочем, Алехин постоянно его побеждал. Он зарабатывал себе на жизнь выставочными партиями, сеансами одновременной игры, продолжая оставаться в городе в ожидании представительного турнира, а возможно, и чего-то еще. В результате Алехин стал свидетелем того, как в Одессе неоднократно менялась власть.

События в портовом городе, больше похожие на кошмар, были квинтэссенцией всего темного, что происходило в стране. Алехина продолжало засасывать в воронку неизвестности. Нужно было принимать чью-то сторону: или отчаянно хвататься за привычно-старое, или соглашаться с новым. Быть конформистом, идти против своих убеждений казалось безопаснее, особенно когда город захватили красные, и с мечтами об отъезде за границу можно было распрощаться.

Этот кровавый период возвращения советской власти в Одессу Иван Бунин назвал «окаянными днями». В дневниках писателя о той поре, также озаглавленных «Окаянные дни», есть такая запись от 22 апреля 1919-го: «По вечерам жутко мистически. Еще светло, а часы показывают что-то нелепое, ночное. Фонарей не зажигают. Но на всяких “правительственных” учреждениях, на чрезвычайках, на театрах и клубах “имени Троцкого”, “имени Свердлова”, “имени Ленина” прозрачно горят, как какие-то медузы, стеклянные розовые звезды. И по странно пустым, еще светлым улицам на автомобилях, на лихачах – очень часто с разряженными девками – мчится в эти клубы и театры (глядеть на своих крепостных актеров) всякая красная аристократия: матросы с огромными браунингами на поясе, карманные воры, уголовные злодеи и какие-то бритые щеголи во френчах, в развратнейших галифе, в франтовских сапогах непременно при шпорах, все с золотыми зубами и большими, темными, кокаинистическими глазами… Но жутко и днем. Весь огромный город не живет, сидит по домам, выходит на улицу мало. Город чувствует себя завоеванным, и завоеванным как будто каким-то особым народом, который кажется гораздо более страшным, чем, я думаю, казались нашим предкам печенеги. А завоеватель шатается, торгует с лотков, плюет семечками, “кроет матом”. По Дерибасовской или движется огромная толпа, сопровождающая для развлечения гроб какого-нибудь жулика, выдаваемого непременно за “павшего борца” (лежит в красном гробу, а впереди оркестры и сотни красных и черных знамен), или чернеют кучки играющих на гармоньях, пляшущих и вскрикивающих:

“Эй, яблочко,

Куда котишься!”

Вообще как только город становится “красным”, тотчас резко меняется толпа, наполняющая улицы. Совершается некий подбор лиц, улица преображается.

Как потрясал меня этот подбор в Москве! Из-за этого больше всего и уехал оттуда.

Теперь то же самое в Одессе – с самого того праздничного дня, когда в город вступила “революционно-народная армия” и когда даже на извозчичьих лошадях как жар горели красные банты и ленты.

На этих лицах прежде всего нет обыденности, простоты. Все они почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем.

И вот уже третий год идет нечто чудовищное. Третий год только низость, только грязь, только зверство. Ну, хоть бы на смех, на потеху что-нибудь уж не то что хорошее, а просто обыкновенное, что-нибудь просто другое!»

Для этих столь ярко описанных классиком красных Алехин попал под новомодное определение – «подозрительный элемент». В его биографии набиралось слишком много чуждого для советской власти: потомственный дворянин, штабс-капитан, титулярный советник, сын помещика и фабрикантки. Трудно представить, что могло уберечь Алехина от ареста и допросов, – лишь большое везение. Но с фартом возникли проблемы.

Есть разные версии, как Алехин во второй раз в жизни оказался в тюрьме. Одна из них проста, как пешка: шахматиста сдал клеветник. Вторая куда интереснее: в номере отеля, где поселился Алехин, ранее жил английский шпион, и чекисты просто наткнулись на тайник с секретными документами.

По легенде, арест произошел прямо во время апрельского шахматного турнира, когда Алехин занимался своим любимым делом. Свидетелем событий стал будущий чемпион Украины Николай Сорокин, выступавший за соседним столом^4. Случилось следующее.

В игровой зал вошел человек в кожанке, у которого имелся при себе документ с печатью «УССР. Одесская чрезвычайная комиссия». Он не стал долго осматриваться, вместо этого уверенным шагом направился к Алехину и потребовал пройти с ним, что по тем временам можно было расценивать как смертельную опасность. Бесцеремонное обращение возмутило шахматиста, который пожелал доиграть партию. Чекист не препятствовал, ведь Алехин не мог поставить мат и после этого просто исчезнуть из зала, как волшебник. И действительно, вскоре шахматиста отвели в мрачное здание на Екатерининской площади, где чрезвычайка вершила свои наказания – его еще называли «большевистским домом пыток». Как когда-то в Мангейме, особо церемониться с арестантом не стали – после короткого допроса он оказался за решеткой. Вот только в Германии Алехин хотя бы не боялся смерти, притом что ему угрожали расстрелом – тогда это все-таки выглядело пустой бравадой немецких пленителей. Теперь же риск попасть на мушку палачам и окропить стену собственной кровью оказался намного выше. Чекисты в каждом видели потенциального контрреволюционера, особенно если у подозреваемого имелось сомнительное прошлое.

Главный редактор журнала Europe Echecs Жорж Бертола приводит иную версию драмсобытий. В одной из своих статей^5 он рассказал о партии Алехина против шахматиста из Вены Артура Кауфмана (по свидетельству Леонарда Скиннера и Роберта Верхувена, которое приводит Бертола, партия была сыграна в июне 1919 года, что несколько дискредитирует предыдущую версию). Итак, по данным Бертолы, в 1921 году в Revue Suisse d’Echecs появилась расшифровка той самой партии якобы с комментариями самого Алехина для журнала. 30-й ход: «В этот момент объявился матрос, который захотел поговорить со мной. Я все же играл». 33-й ход: «Матроса сопровождал комиссар, который арестовал меня. И после полуторачасового бесплодного обыска конфисковал все ценные вещи, после чего меня бросили в тюрьму. Я слышал стрельбу, многие сокамерники умерли. Меня внезапно отпустили без каких-либо объяснений – как и тогда, когда арестовывали». После освобождения Алехина, пока Кауфман еще находился под арестом в Одессе, их партия якобы была окончена.

24 октября 1919 года сам Кауфман так описывал свое пребывание в Одессе: «Я вернулся в Вену примерно два месяца назад. В России пережил много приключений, но ничего особенно приятного. Я был в опасности, точнее, мы были в опасности – я и моя сестра. Нам чудом удалось спастись. Мы смогли вернуться домой по пути Одесса – Константинополь – Триест. <…> Я знаю о большевизме гораздо больше, чем многие из тех, кто легкомысленно играет с огнем в нашей стране»6.

Но вернемся к хронологии, согласно которой Алехин все-таки был арестован в апреле. Его наскоро вписали в один из расстрельных списков, не сильно вникая в ответы на вопросы. Массовыми расстрелами в Одессе занимался Комендантский взвод ЧК, по-народному – «отряд палачей». Схему быстро обкатали. Ночью во дворе исполнители заводили мотор машины, чтобы не сеять панику среди населения и глушить звуки выстрелов. Затем арестантов заставляли снимать всю одежду и убивали. Подобное могло случиться с Алехиным и едва не произошло, но судьба имела на него свои виды.

Коллега Алехина Федор Богатырчук рассказал в мемуарах «Мой жизненный путь к Власову и Пражскому манифесту»7, как именно был спасен будущий чемпион мира: «Вильнер (одесский мастер Яков Вильнер. – С. К.) сказал мне, что, будучи на работе в Одесском военном трибунале, он узнал о приговоре буквально за несколько часов до того, как он должен был быть приведен в исполнение, и немедленно послал телеграмму тогдашнему председателю украинского Совнаркома Раковскому с просьбой спасти Алехина. К счастью, Раковский слышал о шахматном гении Алехина: он немедленно связался по прямому проводу с одесской ЧК. Из дальнейшего достоверно известно только одно: Алехин в ту же ночь был освобожден и направлен в распоряжение товарища Раковского. Возможно, что Алехин ни о приговоре, ни о последующих перипетиях даже и не знал, ибо пролетарская Немезида просто стреляла в затылки осужденных, не заботясь о предварительном оглашении приговора».

Расстрельные списки действительно проходили в Одессе через делопроизводителя юридического отдела Революционного трибунала Якова Вильнера. Высоколобый брюнет, которому на тот момент было всего 19 лет, уже выигрывал чемпионат Одессы по шахматам. Он каким-то чудом заметил в злополучном перечне всемирно известную шахматную фамилию. Вильнер был лично знаком с Алехиным, а брат арестанта Алексей писал в «Шахматном вестнике» о многообещающем одессите. Пусть журнал и перестал издаваться, Вильнер добра не забывал. Он отлично понимал, что Алехин – выдающийся мастер, который в будущем может принести стране немало пользы – да что там стране, всему шахматному миру! И передал информацию Раковскому.

Нет сомнений, что у покровителя Алехина имелись все рычаги, чтобы освободить шахматиста. Все-таки Раковский был одним из первых, кто устанавливал в Одессе советскую власть – в качестве председателя местной Всесоюзной чрезвычайной комиссии (ВЧК), хотя и вынужден был покинуть город, когда его заняли австро-германские оккупанты. Кроме того, Раковский неоднократно сотрудничал с самыми видными большевиками того времени, включая Иосифа Сталина.

По иронии судьбы, самого Раковского спустя годы уже никто не спас: его казнили в 1941 году в лесу Орловской области – он попал в сталинские расстрельные списки…

Богатырчук также утверждал, что встречался с Алехиным вскоре после его возвращения из Одессы в Москву, и тот якобы показал ему билет члена Российской коммунистической партии большевиков (РКП(б)). Однако украинский шахматный историк Сергей Ткаченко в книге «Спаситель Алехина» опроверг утверждение Богатырчука о партбилете. Ткаченко изучил в Государственном архиве Одесской области списки членов партии и кандидатов на вступление за нужный период – и фамилии шахматиста не обнаружил (позже сам Алехин заявил, что стал кандидатом в РКП(б) в августе 1920 года).

Кроме того, Богатырчук сообщил о месте работы шахматиста в Одессе – комиссия по изъятию ценностей у буржуазии. Сам Алехин утверждал, что работал в Инотделе Одесского Губисполкома. «Не веря во внезапное перевоплощение Алехина, каюсь, я и тогда и позже осуждал Алехина за его переход на сторону своих злейших врагов», – писал Богатырчук.

* * *

Есть и другие версии удивительного спасения Алехина «в последний момент», причем некоторые из них весьма фантасмагоричны и больше похожи на сюжет какого-нибудь легкомысленного романа. Например, будто бы в камеру к арестованному шахматисту, ожидавшему своей расстрельной участи, внезапно заглянул хрестоматийный «красный вождь» в кепке со вшитой в нее красной звездой, с пробивавшейся из-под головного убора могучей черной шевелюрой, близко посаженными, внимательными глазами, припрятанными за толстыми стеклами очков, крупным носом по центру густых широких усов и с жиденькой бороденкой. Они сели друг против друга, расставили фигуры на доске, сыграли партию, а потом человек вышел из камеры, оставив Алехина в тяжких раздумьях, почему это один из самых главных большевиков и архитекторов революции почтил его своим присутствием. Лев Троцкий, соавтор красного террора, в тот визит обнаружил в себе человеческое. Он оказался очарован шахматами Алехина в достаточной степени, чтобы тотчас после личного знакомства отдать приказ об освобождении, даровав шахматисту жизнь.

Эта сказка имела бы право на существование, если бы не одно «но»: Лев Давыдович в то время в Одессе не появлялся, поэтому спасительная встреча никак не могла состояться. Еще удивительнее, что Алехин эту версию не особо опровергал, возможно, считая ее слишком красивой и легендарной, чтобы противоречить ей – или же она виделась ему настолько нелепой, что в опровержении попросту не было нужды.

Другие «теории» выглядят не столь кинематографично, но и доверия им немного. Например, трудно себе представить, будто бы вопрос жизни и смерти любого арестанта в Одессе решали несколько человек, которые должны были единогласно голосовать за казнь. И вот якобы один из них вдруг воспротивился расстрелу Алехина, узнав его масштабную шахматную личность. Будучи молниеносным карательным органом, чрезвычайка навряд ли могла позволить себе столь сложную схему ликвидаций «советского врага» – внутренний разлад был ей совсем не на руку. Еще по одному альтернативному сценарию, Алехин прибыл в Одессу по высокому разрешению члена Всеукраинского ревкома Дмитрия Мануильского, и шахматист будто бы использовал его ликвидную фамилию в качестве защиты во время допроса. Чекисты проверили слова Алехина и с радостью распахнули дверь его тюремной камеры.

Но можно (и нужно) обратиться к первоисточнику. Вот как в интервью «Новой заре» Алехин лично живописал события тех судьбоносных для себя дней: «В бытность мою в Одессе я был арестован большевиками и заключен в подвалы чеки. Большевики нашли у меня какую-то иностранную переписку, и это было достаточным поводом для предъявления мне обвинения в шпионаже в пользу Антанты. В отношении меня пришло предписание из Москвы расстрелять только в том случае, если будут обнаружены серьезные и действительные улики. Таковых в конце концов не оказалось, и я был выпущен на свободу»8. Еще он упомянул, что вместе с ним в подвале сидел военный министр Украинской державы при гетмане Скоропадском. Его, в отличие от Алехина, расстреляли – в гараже здания ЧК на Екатерининской площади[8].

Самое страшное, что может произойти с человеком, – потеря надежды. Алехин начал куда больше терять, чем приобретать, в 1914 году в Мангейме. Лишения с тех пор преследовали его, а с ними таяла и надежда. Шахматы отошли на вторые роли, встал вопрос выживания, и кульминацией нежеланной борьбы стала камера, где Алехин наверняка думал о смерти, о ее неотвратимости. Возможно, момент, когда за ним пришли, чтобы освободить, а не отвести в «расстрельный подвал», стал точкой нового взлета, проблеском надежды, осознанием, что еще не все потеряно и нужно чуть-чуть подождать, перетерпеть, приложить усилия, прежде чем все как-нибудь само наладится.

Но если жизнь все время чинит препятствия, не дает развиваться так, как хочется, то внутри вполне могут возникнуть протестные движения, когда приходится мимикрировать, притворяться тем, кем ты на самом деле не являешься, лишь бы вырваться из плена обстоятельств, превратиться в простую, прямую и понятную стрелу, которая летит в цель, в самое «яблочко», и ничто не может прервать этот полет. А цель Алехин поставил перед собой четкую – стать чемпионом мира по шахматам. Но для этого он нуждался в свободе, поиском которой и начал заниматься, когда вырвался из лап чекистов.

Выходя из камеры смертников, Алехин отлично понимал, что ему придется служить теперь новой власти. Шахматист знал, что отказ от работы на большевиков может стать самоубийством. Злые языки приписывали ему последующее участие в расправах – якобы это и послужило причиной его поспешной поездки в Москву, когда советская власть в Одессе вновь зашаталась ввиду подхода белой армии. Мол, узнав, что он успел натворить для красных после освобождения, его поставили бы к стенке уже белые.

Так или иначе, подробных и достоверных сведений о том, чем конкретно Алехин занимался в Одессе до своего отъезда в июле 1919-го, нет. А посему и судить его не за что.

Характерно, что Добровольческая армия вошла в Одессу в августе благодаря крупному антибольшевистскому восстанию в городе (и продержалась там до февраля, пока власть окончательно не перешла к большевикам).

Глава 9. На перепутье

После возвращения в Москву Алехина будто подменили. Очевидно, у него внутри назрели перемены, что могло быть следствием колоссального стресса, пережитого в Одессе. Те ужасы, свидетелем которых он стал, вполне могли довести и до депрессии.

Так или иначе, Алехин решил… вновь предаться лицедейству! Ремеслу, которое когда-то влекло его как ненавязчивое хобби, приятное приложение к шахматной страсти. Да, он участвовал в домашних театральных постановках по пьесам Чехова, но позже заглушил этот свой интерес. Теперь же Алехин собирался выходить не на квартирные, а на городские подмостки – стать дипломированным актером.

Смену вектора можно было объяснить тем, что в первые послереволюционные годы перемены происходили во всем, не оставалось ничего постоянного, и по инерции он поддался своему неожиданному внутреннему порыву. Быть может, Алехину хотелось заодно умчаться от самого себя, от своего несчастливого, полного лишений прошлого, и актерство помогало перевоплощаться, становиться кем-то другим. К тому же что-то одно, если этим конкретно увлечься, зарыться в любимое дело целиком, может отсечь все остальное – так жизнь и проходит. А то, что ты незыблем в своем главном выборе, способно в какой-то момент даже напугать, привести к мысли, что ничего больше не будет и судьба известна наперед. Только шахматы… В такие моменты может подняться внутренний бунт, появиться непреодолимое желание попробовать себя в чем-то ином. Тем более будущее шахмат в новых реалиях выглядело туманным: интерес к ним на фоне гибели монархии выцвел, тогда как работа актера была востребована всегда и везде.

Скорее всего, шахматная пауза понадобилась Алехину и для внутренней перезагрузки, ведь одной только хорошей памяти, позволяющей с первого раза запоминать реплики, не могло хватить для спорой карьеры. Нужно было виртуозно владеть искусством временно замещать свою душу чужой, естественно позиционировать себя на сцене в шкуре незнакомца (а с выражением высокоточных эмоций у него имелись проблемы, о чем вспоминали многие его современники). Он не мог не понимать, что между шахматистом Алехиным и актером Алехиным лежала целая пропасть. И все же дал лицедею шанс.

Теперь Александр жил у своей сестры, актрисы Варвары, в Леонтьевском переулке. К ней в гости часто захаживали коллеги, например ученица Станиславского Алиса Коонен, известная тем, что ей хорошо давались роли трагического плана. Новые приятели всерьез увлекли Алехина, и он решил попытаться поступить в Государственную студию киноискусства (легендарный ВГИК). На вступительных экзаменах он познакомился с будущим актером советского кино Сергеем Шишко, который спустя 36 лет написал об их недолгой дружбе очерк для журнала «Шахматы в СССР».

Шишко увидел Алехина высоким, худощавым, слегка рыжеватым блондином с легкими веснушками. Узнав, что экзамен задерживается, шахматист вынул из кармана миниатюрную доску без фигур и долго смотрел на нее, не отводя взгляд, словно гипнотизировал. Шишко опознал в нем известного игрока и заявил об искренних симпатиях к его таланту, на что получил поразительный отклик: «Шахматы я оставил и, вероятно, больше к ним не вернусь».

Эта фраза выдает огромное смятение Алехина, глубокие душевные перемены, которые вынудили его отвернуться от того сокровища, которое являлось смыслом жизни. Еще недавно он грезил о матче за корону с Капабланкой (в старика Ласкера не верил), а теперь хотел променять это на сомнительную карьеру в кино. Даже Шишко не поверил, поэтому переспросил Алехина – и тот подтвердил, что видит себя в киноискусстве, а о шахматах собирается «забыть навсегда».

Алехин сдал экзамен – причем ради этого вжился в роль безупречно, – и поначалу со всей ответственностью посещал занятия, приходя точно к означенному времени, не прогуливал. Слушая педагогов, не выдавал свои эмоции. Его лицо, по воспоминаниям Шишко, «оставалось неподвижным, точно высеченным из светло-желтого камня». Вполне вероятно, он прокручивал в пространственном воображении какие-то шахматные комбинации, не в силах более говорить игре: «Нет!» Его исключительная погруженность в себя стала заметной в аудиториях: он не следовал за чьими-то настроениями, оставаясь в привычном для себя узком диапазоне чувственности. Это точно не могло обрадовать его педагогов, ведь малый эмоциональный спектр – совсем не то, чего ждешь от гениального актера.

«Алехин был скуп на слова, замкнут и нелюдим, – вспоминал Шишко. – Держался просто и с достоинством. Помню, как-то на занятиях педагог поручил Алехину исполнить роль словоохотливого, беспечного и веселого парня, про которого можно сказать “душа нараспашку”. Парень этот со звонким смехом подшучивает над товарищем, дружески похлопывает его по плечу. Ничего хорошего из этого эксперимента не получилось. Природная скованность Алехина связывала все его жесты, делала их фальшивыми»1.

Однажды Алехин не удержался и уговорил Шишко сыграть партию прямо на занятиях. Очевидно, его уже начали одолевать вполне обоснованные сомнения, ту ли стезю он себе выбрал. Вскоре Шишко оказался в квартире Алехиных, где познакомился с его сестрой Варварой, которая могла увлечь его рассказами об актерском ремесле, а еще с Александрой Батаевой – новым сердечным увлечением Алехина. Биографы шахматиста восстанавливали детали их союза буквально по крупицам, как и в случае с баронессой фон Севергин. Вероятно, Алехин и Батаева познакомились, когда шахматист подвизался в комитете, оказывая помощь пострадавшим на фронте. Батаева была тогда замужем за присяжным поверенным, затем овдовела и в 1919 году проживала в спартанской комнате Алехина в Леонтьевском переулке. Шишко называл ее женой шахматиста, хотя официально брак был зарегистрирован в Москве лишь в 1920-м. Работала она секретарем; у нее уже имелись взрослые дети, а значит, разница в возрасте с Алехиным была существенной (данные разнятся). Но Батаевой также не суждено было стать длительным увлечением Алехина. Возможно, серьезные отношения в тот макабрический период понадобились ему как способ защититься, хоть как-то «залатать» семью после смерти родителей, обрести новые смыслы. Вернувшись из Одессы, он попытался существенно обновить свою жизнь, укрыться от того Алехина, которого преследовал злой рок. Согласно скупым данным, Батаева стала для него гиперопекающей «мамой».

Шишко в своем очерке крайне мало уделил внимания этой женщине, при этом позволял себе некоторое бахвальство: писал, что нередко обыгрывал Алехина у него в гостях, уточняя, правда, что это стало возможным лишь благодаря смелым экспериментам его куда более искушенного партнера за доской. Но и сам Шишко в студенческие годы имел опыт игры с «сильнейшими шахматистами Харькова».

Друг раскрывался перед Шишко не только в роли шахматиста с неубывающей фантазией. Они много беседовали, и Алехин оказался человеком большого кругозора, начитанности и знаний. Особенно ему была близка культура во всех ее проявлениях. «Алехин основательно знал языки древнеклассические, владел несколькими новыми языками, уверенно ориентировался в истории, на уровне профессионала владел юридическими науками, хорошо знал произведения мировой художественной литературы. Следует добавить к тому же, что он любил музыку и живопись, не был чужд увлечению физической культурой (коньки, плавание, велосипед, теннис)», – пояснял Шишко^2. Из художников Алехин выделял Сурикова, Левитана и Врубеля. Часто посещая театры и наблюдая из ложи разные сюжеты, выделял три любимые оперы: «Кармен», «Тристана» и «Пиковую даму».

Вскоре занятия в киностудии стали зеркальным отражением учебы Алехина в гимназии и училище. Все его мысли концентрировались вокруг шахмат, а остальное отошло на второй план. С октября он охладел к лицедейству и больше говорил с Шишко о Капабланке, о том, что шахматы должны быть искусством. Он жаждал встречи с кубинцем. «Матч требует упорной многолетней подготовки и благоприятного стечения обстоятельств для его организации. Рассчитывать на все это я могу не ранее чем через несколько лет. Вот почему я вижу перед собою Капабланку, а не Ласкера, который будет к тому времени низвергнут», – считал Алехин.

Его посещение занятий в киностудии становилось все более прерывистым, при этом жизнь начала обрастать шахматами в прежнем объеме.

* * *

Когда Алехина почти поставили к расстрельной стенке в апреле 1919 года, Хосе Рауль Капабланка плыл на трансатлантическом корабле в Великобританию. В честь победы над Германией англичане организовали турнир надежды Victory Congress и пригласили человека, которого называли лучшим игроком планеты. Гастингс встречал Капабланку турниром, скромным с точки зрения организации, но проникнутым духом победы над военной доктриной. И хотя кубинец не видел, как умирают целые города, погребенные войной, не ощущал прикосновения холодного штыка, не знал, каково это – терять все самое дорогое, его встречали как одного из победителей, величая непревзойденным мастером шахматной игры. Говорить о Ласкере считалось признаком дурного тона: британцы не переваривали его фамилии и видели в Капабланке истинную звезду, безупречного шахматиста и человека. Во время войны Ласкер делал все, чтобы множить у англосаксов презрение к своей персоне. Его перу принадлежал военный памфлет, в котором он расписывал все ужасы, которые ожидают мир в случае поражения Германии. Ласкера предсказуемо исключили из почетных членов Британского шахматного клуба еще в начале мировой войны, а по ее окончании зачислили туда Капабланку.

Высокий гость турнира в Гастингсе стал его победителем, не потерпев ни одного поражения, после чего отправился в продолжительное турне, занимаясь популяризацией шахмат и по-прежнему активно вовлекая в игры женщин.

Это было время Капабланки. Никто не сомневался, что вот он, гений во плоти. Многие британские газеты не стеснялись называть его чемпионом мира. Он купался в народной любви; из желающих провести с ним партию выстраивались очереди. Голливудская внешность, природная харизма, умение стильно выглядеть и складно говорить придавали ему лоска. Престарелый Ласкер просто вышел из моды, стал подобен изъеденной молью шубе, некогда популярной, но теперь стыдливо спрятанной в платяном шкафу подальше от посторонних глаз. И памятная вещь, и выбросить жалко: вид у нее уже не парадный.

Ощутив неприязнь к своей персоне в Европе, немец внезапно стал пацифистом, заявляя о нелюбви, которую испытывал к войнам и людской жестокости. Однако это не сильно помогло ему с реставрацией имиджа. Выяснилось, что Ласкера не жалуют и в США, которые почти всю войну сохраняли нейтралитет, пока не объявили войну Германии. Моральное давление, которое второй чемпион мира ощущал в солидные 50 лет, обескураживало немца. И в этой ситуации продолжать динамить Капабланку, искусственным образом удерживая титул, выглядело занятием неблагоразумным и даже опасным с его-то и без того подмоченной репутацией.

Теперь уже кубинец правил бал, отказывая потенциальным организаторам матча, если они скупились на призовые. Но по рукам должны были ударить оба шахматиста: их личные переговоры стали неизбежностью. В 1920 году они наконец встретились в Голландии, где проживал Ласкер, чтобы обсудить условия. И пришли к соглашению по всем пунктам. После этого Капабланка продолжил продвигать любимое дело, выпустив автобиографию «Моя шахматная карьера». Претендент также отправился на Кубу в поисках финансовых гарантий матча, и его поддержал в том числе президент островного государства Марио Гарсия Менокаль – в общей сложности собрали 20 000 долларов.

Тем временем Ласкер вновь удивил: немец предложил Капабланке… забрать титул чемпиона мира без боя. Ласкер признал, что Капабланка заслужил стать третьим чемпионом мира, поскольку был «выдающимся мастером». Складывалось ощущение, что немецкий шахматист понимал: в его возрасте противостоять молодому Капабланке, который находился на пике формы и штамповал победы, не то что бесперспективно – убийственно. И Хосе Рауль не просто должен был победить, а сделать это с подавляющим перевесом. Но в действиях Ласкера крылись и другие, менее благородные мотивы. Немец объявил, будто шахматный мир никогда не согласится выполнить условия матча, а посему нет смысла его проводить. Это могло быть тактической уловкой, чтобы вынудить принимающую сторону исполнить все требования и, самое главное, удовлетворить финансовые аппетиты Ласкера, желавшего напоследок подзаработать.

Тогда кубинец снова собрал чемоданы и отплыл в Голландию, где рассказал чемпиону, что собрал на Кубе большую сумму. В августе 1920 года Ласкер объявил, что согласен сыграть матч на родине Капабланки. Все это выглядело дешевой комедией, но таковы реалии того времени, когда приходилось ждать годами, чтобы действительно лучшие шахматисты приходили к принципиальному соглашению о матче и не давали задний ход.

Впрочем, Ласкер продолжил чудить, объявив, что все равно сдаст титул Капабланке и будет лишь претендентом, а если вдруг выиграет, то наделит званием кого-нибудь помоложе. Это выглядело кокетством, но Капа принял условия игры. В прессе даже появились его заявления в статусе «нового чемпиона мира». И все равно поклонники его таланта ждали, что кубинец безо всяких подачек подтвердит свое превосходство за доской, не даст усомниться в праве считаться первым. Ласкер владел титулом с 1894 года – и в надежде непонятно на что продолжал вносить сумятицу в подготовку к соревнованию, требуя экстренных выплат и переноса сроков, однако вызывал этим лишь недоумение. Последовали справедливые упреки и предположения, будто бы война негативно повлияла на его психику. Финансовые условия тоже благоволили немцу, который как претендент получал больше, чем «чемпион мира Капабланка».

Наконец, в марте 1921 года Капабланка и Ласкер встретились там, где почти 30 лет назад бились Стейниц и Чигорин.

А вот Алехину в это время было совсем не до эпохальных событий на далекой Кубе: его вызывали на очередной допрос – родина крепко взялась за сына потомственного дворянина. Популярным стал анекдот про редиску: потрешь красного, а под ним – белое. Одесское прошлое грозной тенью нависло над Алехиным…

Глава 10. Чемпион РСФСР

Пока Капабланка хлопотал о проведении матча, Алехин боролся за свое будущее – и не только. Шахматы в РСФСР на время ушли в тень: стране надо было подниматься с колен. Поэтому шахматисты сами пытались вернуть ей утраченные позиции, даже не подозревая, что в скором времени игра приобретет статус культовой и доска появится в каждой уважающей себя советской семье. Но пока шел нелегкий процесс возрождения интереса, и даже удивительно, откуда находились энтузиасты, учитывая, сколь мрачные времена настали за окном!

У Москвы появился теперь статус столицы нового государства. Осенью 1919 года голод и холод нервировали людей; их посеревшие от горя и лишений лица редко освещала улыбка. Отсутствовали основные продукты, такие как хлеб и молоко. Москвичи хорошо помнили пламенные выступления «вождя революции» Ленина с кремлевских трибун, вещавшего о светлом будущем, но о стабильности оставалось только мечтать. Главнокомандующий Вооруженных сил Юга России Антон Деникин успешно выполнял Московскую директиву, белые армии одерживали важные победы над красными, продвигаясь все дальше, занимая новые города, в том числе Курск и Орел, и в октябре большевики всерьез помышляли об уходе в подполье, а правительство даже начало эвакуацию в Вологду.

Горожане с тревогой в сердцах ходили по улицам. В центральных парках самые отчаявшиеся вырубали деревья на растопку, чтобы хоть немного обогреть свои заледеневшие квартиры. К продуктовым лавкам выстраивались длиннохвостые очереди в ожидании желанных поставок, но зачастую люди расходились по домам ни с чем и ложились спать с пустыми желудками. Появилось много бандитов, которые разбивали окна и растаскивали доски с домов и заборов, обворовывали квартиры, магазины. Из-за перебоев с электричеством встали трамваи, не работали фонари – ночью становилось темно и жутко, прохожие шарахались от любой тени. Если в царской России по улицам частенько проносились экипажи, запряженные лихими рысаками, развозившие дворян и аристократов, которые в дорогих костюмах и платьях спешили на спектакли или выставки, то после прихода новой власти шик остался пережитком буржуазного прошлого. По улицам теперь слонялись босяки в залатанных телогрейках, мечтавшие не о культурном просвещении, а о миске с похлебкой^1.

Благополучие горожан напрямую зависело от событий гражданской войны. В середине октября баланс сил вновь изменился: атака белых захлебнулась, и им пришлось оставлять занятые позиции. Стало понятно, что красные пришли в Москву всерьез и надолго.

В этой «летучей» обстановке и существовал теперь Алехин. Многие его друзья были разорены и жили намного скромнее, чем раньше. Шахматы помогали хоть немного отвлекаться от проблем. Важным шагом для их продвижения в РСФСР стало проведение первого советского первенства Москвы-1919/1920. До этого турнир держал паузу с 1913 года, когда чемпионом стал Петр Иорданский (он погибнет во время сталинских репрессий).

Алехин, как истовый патриот шахмат, не остался в стороне, когда творилась шахматная история Москвы. Это оказалось для него очередным испытанием – и дело вовсе не в уровне соперников, ведь с этим в Москве имелись проблемы: мастеров было наперечет. Алехин стал единственным гроссмейстером чемпионата, поэтому выступал вне конкурса. Спортивный интерес для него отсутствовал, но через практику он мог наращивать «шахматные мышцы», как Хосе Рауль Капабланка. Если раньше турниры проходили в ажурной обстановке, то теперь, когда страна погрязла в гражданской войне, москвичи испытывали дефицит буквально всего, и рассчитывать на прежнюю феерию с лакированными столами и служками, подносившими на серебряном подносе чай со сладкими булочками, не приходилось.

Чемпионат организовали в частной квартире. Электричество периодами вырубалось, дров на растопку категорически не хватало, поэтому шахматисты, натянув на себя тулупы и валенки, пытались творить у досок магию. Легендарный Юрий Авербах привел воспоминания Александра Ильина-Женевского о турнире: «Мерзли носы, руки и в особенности ноги. Думая над ходом, приходилось одновременно ногами под столом вытанцовывать польку-мазурку, чтобы вовсе не окоченеть. Но любовь к шахматам была так велика, что никто не роптал, и все спокойно и с большим удовольствием просиживали целые вечера над шахматными партиями». Ильин-Женевский был известным шахматистом и дворянином. Несмотря на высокое происхождение, он настолько проникся революционными идеями, что даже участвовал в штурме Зимнего дворца.

Алехин не брезговал ни обстановкой, ни слабой конкуренцией. Он, как и другие энтузиасты, «перезапускал» в стране шахматы. Капабланка в это же время занимался примерно тем же самым, но не на уровне города, а в мировом масштабе – у него, человека абсолютно свободного, и возможностей оказалось куда больше. В целях популяризации игры кубинец ездил по Европе, при этом был везде обласкан комфортом. В его честь организовывали фуршеты, он находился в центре внимания, раздавал множество интервью, с ним охотно фотографировались. У Алехина таких славных возможностей пока не было, на него часто смотрели косо; в родной стране он иногда ощущал себя чужаком, тогда как Капабланка везде чувствовал себя как дома. Алехин вообще-то должен был собирать себя по кусочкам после всех испытаний, выпавших на его долю, а вместо этого думал о том, как развивать шахматы, и делал для этого все возможное.

На московском чемпионате он набрал 11 очков, тогда как победитель, Николай Греков, заработал всего восемь. В будущем кандидат педагогических наук, Греков блестящим шахматистом не стал, зато написал несколько монументальных шахматных книг, включая впечатляющее издание о матче Ласкера с Капабланкой.

Поскольку шахматы вновь стали доминировать в мыслях Алехина, в декабре 1919 года он окончательно порвал с киностудией. Но нужно было зарабатывать на жизнь, поэтому когда представилась возможность, он отправился в Военно-санитарное управление Харьковского округа – там в то время находился его брат Алексей Алехин, да и таких стесненных условий, как в Москве, не было.

Поездка на Украину вновь могла стоить ему жизни, только на этот раз врагом оказался уже не человек, а обыкновенная вошь. Он заболел сыпным тифом, а ведь эта душегубная болезнь унесла в Первую мировую войну даже больше жизней, чем сами боевые действия!

К счастью, полевые врачи вовремя зафиксировали болезнь и смогли вылечить московского гостя, как когда-то их коллеги не дали шахматисту погибнуть от другого убийственного недуга – менингита.

Смерть явно интересовалась Алехиным, настойчиво кружила вокруг него, как ворона над сыром, но всякий раз предпочитала откладывать пир.

* * *

После реабилитации Александр Алехин вернулся в Москву, чтобы менее года трудиться по юридической специальности – в роли следователя Центррозыска.

С мая 1920 года он устроился в отделение, где занимались розыском пропавших без вести и опознанием задержанных преступников, скрывавших личность. Работникам также поступали запросы на поиск людей, исчезнувших во время Первой мировой и гражданской войн, в том числе иностранцев. Бо́льшую часть времени Алехин работал с документами. Иногда оказывал ценную помощь коллегам, пользуясь своей феноменальной памятью. Когда на допросы попадали сомнительные индивиды, скрывавшие свою преступную подноготную, он помогал раскрывать их, как ловкий фокусник, воспроизводя мельчайшие детали, которые вспоминал о них по личному знакомству или из архивных документов.

Если верить известному советскому шахматисту, автору книг и учебников Василию Панову, за недолгую карьеру следователя Алехин однажды спас жизнь своему шахматному коллеге, сумев раскрыть уголовное преступление, хоть это и не входило в его прямые обязанности^2. Память Алехина и аккуратное обращение с деталями стали золотой жилой для оперативников Московского уголовного розыска (МУРа). Один из них якобы рассказал Панову о случае, когда Алехин в короткое время смог вникнуть в запутанное дело об убийстве и, подобно Шерлоку Холмсу, раскусить истинного злодея.

Началось с того, что следователя Александра Алехина вызвал к себе начальник Центррозыска, предложив заняться не сыскной работой, а поиском истины в «мокрушном» происшествии. Оперативники уже арестовали подозреваемого в убийстве пожилых супругов. Муж в прошлом был известным инженером, и в его доме хранились дефицитные товары, представлявшие интерес для ворья. По версии следствия, подозреваемый в преступных целях сблизился с супругами, присмотрелся к ценностям, попросил о ночевке, а когда гостеприимные хозяева уснули, зарубил их топором.

Оперативники легко обнаружили в записной книжке бывшего инженера адрес «прикормленной змеи», наведались к подозреваемому домой, где обнаружили парочку похищенных вещиц, – и упекли в тюрьму. Его ожидал расстрельный приговор… Алехину разъяснили, что в виновности арестанта, который проявлял в своей камере большой интерес к шахматам, имелись обоснованные сомнения: он не совсем подходил под типаж хладнокровного убийцы плюс уверял, что вещи ему навязали сами супруги в благодарность за помощь в некоторых делах.

Алехин взялся за расследование и съездил на место преступления. Это была тесноватая квартира с обыкновенной мебелью, однако хозяева богато украсили стены – картинами, портретами, фарфоровыми тарелками. Следователь присел и около получаса фиксировал в голове квартирную обстановку. Он не двигался с места, пытливо рассматривая детали, как будто увидел расставленные на доске фигуры и скрупулезно анализировал позицию. Затем он вернулся в тюрьму, чтобы допросить подозреваемого.

Оказалось, тот помогал старикам с уплотнением квартиры, переставлял мебель. На допросе следователь проявлял чудеса наблюдательности, точно вспоминая, какие рисунки были на каждой из фарфоровых тарелок. Подозреваемый оказался этим порядком впечатлен.

Алехин проявил особенную заинтересованность, когда во время допроса услышал, что инженер сам развешивал вещи на стене, стремясь к симметрии. Совместными усилиями удалось установить, что симметрия в квартире, куда приехал на рекогносцировку Алехин, была нарушена! На стене зияло пустое место, где должна была находиться одна из вещиц. В конце концов подозреваемый вспомнил, что прежде там находилась групповая фотография, на которой были запечатлены хозяин квартиры и его сокурсники по Императорскому высшему техническому училищу.

Следователь Центррозыска оставил подозреваемого и отправился заниматься тем, чем ему и было положено по долгу службы, – сыском. Вскоре выяснили, кто учился вместе с убитым; затем были проработаны те из них, кто находился в Москве. В итоге настоящего преступника задержали с поличным. Им оказался бывший владелец завода, который приехал к старому приятелю – инженеру погостить, увидел золотые вещи, узнал о новом знакомом, на которого можно было свалить вину, – и совершил двойное убийство. Уезжая с награбленным, заодно снял со стены фотографию – на память. Пустое место, сбившее симметрию, и привело его к расстрелу. А Алехина – к славе.

Рассказ Василия Панова «Вслепую» напоминает произведение Артура Конан Дойля. Панов вообще нередко писал об Алехине, но достоверность этого рассказа, который подозрительно изобилует казенными репликами всех персонажей, вызывает сомнения.

Если с Пановым действительно общался бывший сотрудник МУРа, то он мог передать общий смысл того случая, а автор рассказа немного адаптировал текст для читателей, добавив художественных красок. Впрочем, представить дотошного Алехина в роли гениального сыщика не составляет труда. Шахматы – та же головоломка, которая присутствует в любом расследовании. Сыщику надо видеть все хитрости противоборствующей стороны – и проводить контригру. Если Алехин умел это делать за доской, то почему не мог и в жизни?

* * *

Алехин работал не только следователем Центррозыска. С июня 1920 года он по совместительству числился переводчиком и секретарем организационно-информационного отдела исполнительного комитета Коммунистического интернационала (Коминтерна). Пригодились знания языков, в особенности немецкого, французского и английского.

Историк Сергей Воронков скрупулезно восстановил хронологию: осенью вместе с женой Александрой Батаевой Алехин поселился в гостинице «Люкс» на Тверском бульваре. Сначала он там жил как сотрудник Центррозыска, затем в гостинице размещалось уже общежитие Коминтерна.

В новом качестве Алехин занимался пропагандой. Делегаты Коминтерна приезжали в Москву не только со всех концов страны, но и из дальнего зарубежья. Их нужно было вводить в курс дела, составлять для них информационные брошюры, наполнять головы идейно верными сведениями о молодой советской стране… Рассказывать о ее социалистических идеалах, о подъеме рабоче-крестьянского класса, о бесплатных медицине и образовании – всем том, что получали граждане РСФСР и что с благодарностью отдавали в ответ государству. Это способствовало распространению «семян социализма» за рубеж, а значит, было делом государственной важности.

Само собой, о многом умалчивалось: например, о миллионах погибших на гражданской войне или от неслыханного голода, из-за которого люди становились каннибалами. Или об узаконенном красном терроре, который наделял полномочиями палачей натуральных маньяков. Они хвастали друг перед другом количеством загубленных душ, отмечая на своих наганах насечкой каждого, кому была пущена пуля в затылок…

Делегатов, которым сообщали только о хорошем, надлежало также всячески развлекать: например, возить по грандиозным советским стройкам, знакомить с городами, которые обретали новый, индустриальный облик. Одна из подобных экскурсий сыграла ключевую роль в судьбе Алехина.

Но прежде он сыграл в первом чемпионате РСФСР по шахматам.

* * *

Идеологом Всероссийской шахматной олимпиады стал Александр Ильин-Женевский. Если первая часть этой составной фамилии – его настоящая, то вторая – это город, где он находился в политической эмиграции, когда был членом партии большевиков.

Первая мировая деформировала его здоровье: он надышался газами и получил контузию, из-за которой даже забыл, как ходят шахматные фигуры. Но сломлен не был: напротив, проникшись идеями большевизма, участвовал в обеих революциях и заработал протекцию сверху.

В 1920 году Ильина-Женевского назначили комиссаром Центрального управления всеобщего военного обучения (Всевобуча). Этой должности, а также боевых заслуг хватило, чтобы с успехом заняться популяризацией шахмат… через армию! Повезло, что начальником Всевобуча Московского военного округа стал любитель шахмат Василий Руссо, который способствовал созданию в столице Центрального шахматного клуба.

Ильин-Женевский популярно объяснял своим начальникам, что шахматы полезны: их можно включить в программу довоенной подготовки, чтобы всесторонне – а не только физически – развивать будущих красноармейцев. Его словами прониклись – и вышло распоряжение повсеместно открывать шахматные кружки. Московскому шахматному клубу выделили апартаменты – шестикомнатную квартиру при Центральном военно-спортивном клубе Управления Всевобуча, и теперь можно было не проводить важнейшие соревнования в убитых каморках. В честь открытия клуба Александр Александрович провел сеанс одновременной игры и ни в одной из 38 партий не проиграл, хотя почти все соперники имели первую категорию^3. Дело сдвинулось с мертвой точки – русские шахматы не канули в неизвестность, что вполне могло произойти.

Первый чемпионат страны прошел не без накладок. Ильин-Женевский создал оргкомитет турнира, наделив себя функциями председателя и включив в него чемпиона Москвы Николая Грекова, составителя этюдов Николая Григорьева и гроссмейстера Александра Алехина. Сначала нужно было найти игроков приличного уровня, поскольку многих топов в стране просто-напросто не было. Годных шахматистов искали буквально по всей стране, отправляя в Москву из разных регионов. Начальники территориальных округов, получив необычный приказ, исполняли его как могли. В итоге для основного турнира набрали 16 участников, среди которых оказалось только пять мастеров. В побочном турнире участвовал брат Алехина Алексей, но в призеры не попал.

Когда 4 октября чемпионат стартовал, остро встал уже не кадровый, а «продуктовый» вопрос – кормить участников, проживавших в казармах, оказалось буквально нечем. Ильин-Женевский жаловался, что Николай Греков не пылал желанием решить проблему с харчами, а Алехин банально не хотел погрязать в организационных вопросах. Только Григорьев и помогал, хотя сам участвовал в турнире.

Всевобуч был военной организацией, поэтому шахматистов кормили армейскими пайками. Найти что-нибудь вкусненькое было сродни ратному подвигу. «Помню, нам удалось раздобыть несколько кругов сыру, который являлся в то время большим лакомством», – вспоминал Ильин-Женевский. Но даже сыр не выручил – участники соревнований устроили забастовку, не в силах противостоять позывам желудков, и без того ослабленных всеобщим голодом. Они выдвинули требования, не забыв упомянуть пресловутое лакомство: «Немедленная выдача оставшегося сыра на руки участникам». Попросили также хлеба и папирос. Ну и денег, разумеется, – 15 000 девальвированных рублей авансом. В итоге проднорму «расширили»: в нее вошли овощной суп, хлеб и селедка; а чтобы мозг не выключался во время партий, игрокам раздавали подслащенный чай и сыр.

Алехин концентрировался на шахматах, а потому одержал победу, по очкам – вполне себе уверенную. Однако участники вспоминали, что игра первого советского чемпиона не была так уж идеальна. Во всяком случае, в ней отсутствовал фундаментальный план: она больше строилась на вычислении слабых мест противника, и если таковые имелись, гроссмейстер наваливался на «рану» всеми армадами «болезнетворных бактерий» до тех пор, пока не провоцировал «сепсис» и «смерть» вражеского короля. Но иной раз балансировал на краю пропасти, как в партии с Бенджамином Блюменфельдом, восьмым шахматистом по итогам первенства. Петр Романовский позже вспоминал, как Алехин в антракте партии против Блюменфельда рекомендовал поставить на него, поскольку, анализируя расстановку всю ночь, «не увидел контригры»4. Но доигрывание сразу пошло нервяком: Алехин в цейтноте предложил ничью, соперник ее принял, а когда дым войны рассеялся, Александр Александрович невозмутимо сообщил, что Блюменфельд упустил скорый мат – в три хода. Так что у Алехина еще были резервы для роста: его игра отличалась лабильностью, могла давать шансы соперникам… Другое дело, что этим на чемпионате РСФСР мало кто воспользовался – возможно, пытливый взгляд серых глаз и громкий титул гроссмейстера подрывали уверенность соперников Алехина.

Сам Романовский сыграл с триумфатором вничью. И наверняка вспомнил партию 1909 года на Всероссийском турнире любителей, где одержал победу над восходившей звездой шахмат. В этот раз виктория принесла бы Романовскому первое место, но не сложилось. Петр лишь на очко отстал от чемпиона, который не проиграл ни одной партии. Но вряд ли второй призер сильно расстроился, помня, как Алехин пожертвовал гонорарные рубли студенту политехнического института, который находился в немецком плену… К тому же он получил титул маэстро, а в будущем дважды выиграл чемпионат СССР. Вот только Алехина в стране уже не было, а значит, побеждать сам Бог велел.

«Процедура награждения победителей состояла как бы из двух частей, – писал о тех событиях Юрий Шабуров. – Вначале в присутствии всех участников соревнования Александру Алехину был вручен почетный приз от устроителей олимпиады – китайские шахматы из слоновой кости на шарах. А затем все призеры в порядке занятых мест приглашались в отдельную комнату, где находились художественные серебряные предметы. Они были получены организаторами турнира в ломбарде из конфискованных ценностей, принадлежавших уехавшим за границу эмигрантам. Каждый призер сам выбирал понравившийся ему предмет»5.

Внешне у Алехина все складывалось благополучно: он трудился в Центррозыске и Коминтерне, был кандидатом в члены Российской коммунистической партии большевиков, занимался популяризацией шахмат. Однако демоны прошлого начали влиять на его положение: карательные органы все зорче присматривались к противоречивому гражданину РСФСР. В воздухе витало грозное и пугающее слово «контра». Даже человек, имевший безупречное «пролетарское» прошлое, рисковал потерей всех привилегий – а то и жизнью – за один ложный доноc.

В ноябре Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией завела на Алехина дело.

Глава 11. Ход женой

Документы Центрального архива КГБ помогли Юрию Шабурову выяснить, почему чемпион РСФСР вновь оказался под прицелом карательной системы. Оказалось, что обеленное имя шахматиста подпортила анонимная телеграмма. Не назвавший себя человек утверждал, что бывший председатель ГЧК Одессы сообщал о получении Алехиным от Деникинской контрразведки 100 000 рублей. С его слов, доказательством стала «подлинная расписка» шахматиста в получении этой суммы, о чем было известно «товарищу Лацису[9] и товарищу Тарасову».

По иронии судьбы, за следователем Центррозыска установили слежку, поскольку игнорировать телеграмму со столь серьезными обвинениями ВЧК, разумеется, не могла. Но и без должной подготовки бросать в черный воронок человека, который как-никак оказался полезен стране и заработал себе некоторую положительную репутацию, было неблагоразумно. Дело приняли в производство, текущему председателю ГЧК Одессы отправили запрос с требованием «срочно представить доказательства». Каких-либо вразумительных ответов получено не было.

Алехин, прекрасно зная о методах сыска, наверняка почувствовал, что за ним установлена «наружка», и всерьез задумался, что ему теперь делать. В итоге в один «прекрасный» день его вызвали на допрос, подтвердив то, о чем он и без того догадывался, – за него крепко взялись. В протоколе допроса он указал некоторые сведения о произошедших с ним событиях. В Одессе до прихода в портовый город советской власти он находился с ведома «товарища Мануильского», жил «на шахматные сеансы, шахматную игру в кафе Робина, закладывал кое-какие свои вещи и прочее, нигде не работал». Когда Одесса снова стала красной, с апреля по июль Алехин работал в Инотделе Одесского Губисполкома, а в августе уже вернулся в Москву. Естественно, ему задали вопрос, получал ли он в течение 1919 года «какие-либо суммы денег». Алехин ответил на него отрицательно. Не подтвердил он и знакомство с Лацисом и Тарасовым. У ВЧК не нашлось прямых доказательств виновности Алехина, поэтому дело законсервировали.

Однако в полной безопасности Алехин мог ощущать себя только за границей – как и многие другие. Оказалось, что покинуть страну вполне возможно. Как выдающийся шахматист, он спланировал и осуществил маневр, даровавший ему свободу. А помогла ему с осуществлением «плана побега» швейцарская журналистка, социалистка и суфражистка Анна-Лиза Рюэгг.

* * *

Будущая супруга Алехина родилась в 1879 году в провинциальном швейцарском городе Устер в семье рабочего и швеи. Когда ей было 14 лет, умер отец девочки Генрих Дрехер, после чего она вынуждена была устроиться на завод и искать подработку. Однако через два года ей захотелось перемен, и она стала работать то официанткой, то горничной, ездить по кантонам Швейцарии в поисках достойного рабочего места. Вскоре отправилась в Европу, где нахваталась разных передовых идей, которые постепенно сформировали ее мировоззрение. В 1910 году, работая в клубе Baur au Lac в Цюрихе, она зачитывалась газетой «Народное право», где пропагандировались идеи социал-демократии. Когда Рюэгг попыталась реализовать их в клубе – то есть фактически улучшить условия труда, – ее уволили. Тогда она систематизировала все свои знания, чтобы написать бестселлер. В 1913 году вышла самая известная книга ее авторства – «Переживания дочери-служанки». В Европе к тому времени стали популярными биографии простых рабочих, которые аккумулировали на печатных страницах свой негативный опыт.

В профсоюзном издании Берна Gewerkschaftliche Rundschau für die Schweiz (1913 год, декабрь) вышла рецензия на дебютную работу Рюэгг. В ней было сказано, что автор простым и доступным языком пролетария вскрыла проблемы работниц гостиничного и ресторанного бизнеса. В то время в Швейцарии представители буржуазии относились к таким работницам как к людям низшего сорта, создавая невыносимые условия труда, даже более удручающие, чем у заводских тружеников. Отмечалось, что заработок официанток и горничных состоял в основном из чаевых – то есть, благосостояние женщин-пролетариев зависело от доброй воли клиентов, тогда как фиксированную зарплату получали далеко не все. Одновременно от работниц требовали подобающего внешнего вида, о чем приходилось беспокоиться им самим: они регулярно стирали и гладили свою форму, которую тоже приобретали за свой счет. Иногда работодатель не обеспечивал сотрудниц самыми необходимыми вещами, и тогда они покупали их на свои деньги (например, матерчатые салфетки, которые затем стирали, чтобы использовать многократно). Еще они часто склеивали разбитую посуду или заменяли ее на новую, тоже тратя на это свои личные средства. Спать приходилось в погребках, зачастую в антисанитарных условиях. В качестве питания нередко им предлагались объедки, оставленные гостями. Рабочий день не нормировали: приходилось трудиться иногда и по 18 часов, выполнять дополнительные поручения – убираться в хозяйственных помещениях и так далее. В отпуск отправляли крайне неохотно, с выходными тоже возникали проблемы. Увольняли работниц очень просто: достаточно было получить одну жалобу от клиента, причем время на поиск новой работы давали минимальное – день-два. Возникали и вопросы морали.

«Я ненавидела клиентов, которые говорили, что официантка не должна возражать, если ее трогают, – мол, чаевые компенсируют все неудобства»1, – писала Рюэгг, отмечая, что иной раз работа официанткой мало чем отличалась от проституции. И все же ей получалось иногда зарабатывать до пяти франков в день, тогда как ее мать – швея с трудом получала франк, даже если очень старалась.

Неудивительно, что швейцарка, которая столь рьяно боролась за права рабочих и с жаром рассказывала об их проблемах, стала убежденной социал-демократкой. А поскольку Рюэгг жила еще и в военное время, то в какой-то момент ей стали близки идеи пацифизма, и однажды она потребовала прекращения всех войн, в том числе в России. Ездила по миру, выступала с лекциями, транслируя свои мысли, которые не всегда находили отклик на родине. Но она привыкла к трудностям и успешно их преодолевала.

Ей были интересны доктрины советских вождей революции – Ленина и Троцкого; она вещала об этом с политической трибуны Швейцарии, будучи членом местной социал-демократической партии. Собственно, поэтому Рюэгг и пригласили в РСФСР, куда она приехала в октябре 1920 года. Ее персона заинтересовала самого Ленина, и уже через месяц после своего приезда в Советскую Россию она получила приглашение в Кремль, где состоялась короткая беседа с первым лицом государства.

В страну победившего социализма Рюэгг прибыла изучать вопросы материнства и младенчества. Но этим она не ограничивалась, быстро увлекшись всем остальным. А чтобы увидеть Россию «в разрезе», в декабре 1920 года она отправилась на поезде в увлекательное путешествие по городам Урала и Сибири. Там-то ее и стал сопровождать работник Коминтерна Александр Алехин. Газета «Уральский рабочий» отмечала, что шахматный чемпион республики выступал в поездке связующим звеном между членами коммунистических и рабочих партий разных стран мира (в том числе Швейцарии) и советскими строителями социализма – рабочими заводов, фабрик и мастерских. Дел у него было достаточно, но и на общение с Рюэгг Алехину удавалось выкраивать время.

Солидная разница в возрасте (13 лет) снова не стала проблемой для Алехина, который начал оказывать знаки внимания 42-летней экзальтированной иностранке. Очевидно, отношения с Александрой Батаевой оказались не столь выгодны: в будущем Алехин еще покажет себя человеком, способным легко разбивать женские сердца. В его действиях часто прослеживался тонкий расчет, но никак не крепкая привязанность и уж тем более не любовь.

Анна-Лиза Рюэгг приехала в РСФСР, чтобы увидеть Россию «в разрезе». Уезжала она уже женой Александра Алехина

Рюэгг не отличалась природной красотой. Ее грубоватое, «пролетарское» лицо обрамляли непослушные вьющиеся волосы. Примечательным был проникновенный взгляд: глаза у швейцарки оказались выразительными и крайне любопытными. Учитывая, через что ей пришлось пройти в своей нелегкой борьбе на политических аренах, она являлась, несомненно, интересной и характерной личностью, с ней наверняка было о чем поговорить. Немецким Алехин владел виртуозно: его эрудиция, умение увлечь беседой на культурные темы должны были заинтересовать Рюэгг, женщину в летах, – конечно, при определенном усердии со стороны шахматиста.

Другое дело, насколько Рюэгг сама по себе интересовала Алехина – ее идеалы, классовая борьба, проблемы рабочих… Человеку, только что лишенному высоких привилегий, еще недавно все эти темы наверняка были чужды и даже противны. Но поскольку многим российским буржуа после революций приходилось подстраиваться под изменившиеся реалии и хотя бы делать вид, что их трогают идеалы социализма, Алехин вполне мог в целях выживания носить маску заинтересованности, скрывая свое истинное отношение – не только к Рюэгг, но и к системе в целом. Доказательством этому стали многие его последующие высказывания уже в период эмиграции.

Познакомившись с Рюэгг, он как раз начал разыгрывать свою главную комбинацию. В марте швейцарка забеременела… Тут уж без алтаря было не обойтись – соответственно, к тому времени с Батаевой был оформлен развод. 15 марта Рюэгг официально вышла замуж за настойчивого возлюбленного, и это стало ее первым замужеством. Алехин жаждал поскорее покинуть Советскую Россию, чтобы спать спокойно и не думать, что за ним может прийти ВЧК.

В это самое время Капабланка приступил к свержению «шахматного монарха».

Глава 12. Да здравствует король!

15 марта, когда Алехин скреплял свой союз с беременной Рюэгг, Капабланка начал в Union Club матч с Ласкером, и это событие предваряло смену шахматных эпох. Когда-то 58-летний Вильгельм Стейниц капитулировал перед 25-летним Ласкером, отдав молодому и дерзкому шахматисту титул чемпиона мира. Теперь уже 52-летнего Ласкера экзаменовал 32-летний Капабланка.

Взгляды антагонистов на то, что происходило все эти два месяца, разнятся. Газета Sunday Times опубликовала «путевые заметки» Ласкера о событиях в Гаване^1. За день до матча немец «стелил соломку», подчеркивая, что у Капы на руках оказалось слишком много козырей. «Я уже не так молод, у меня нет прежних амбиций. А он играет у себя на родине. Я вырос на Севере, где дуют холодные ветры, и тропический климат убивает мою энергию. Капабланка – кубинец, а я – приезжий. Все это знают, все это чувствуют».

В первой же партии Ласкер начал нервничать (ну или хитрить): немец заявил, будто его часы шли быстрее, чем у кубинца. Арбитр встречи немедленно предъявил смутьяну сертификат качества, который доказывал, что часовой механизм полностью исправен. Но причина казуса заключалась не в «бешеном циферблате». После одного из своих ходов немец всего лишь забыл нажать на кнопку, которая останавливала его часы. Капабланка согласился приплюсовать к своему времени 20 минут, лишь бы конфликт исчерпал себя. Ничья стала итогом этой нервной партии, где столкнулись лбами два характера.

Матч интересовал всех шахматных ценителей. Даже в далекой, все еще заснеженной Москве о нем строчили тексты газетные работники, выкладывая расшифровки партий на суд профессионалов. Чемпиону РСФСР Алехину, конечно же, хотелось поскорее убедиться, что его давнее предсказание сбудется: Капабланка сильнее Ласкера, и корона его по праву. А значит, именно кубинец уже скоро встанет на пути Алехина к титулу, который когда-то не смог завоевать его соотечественник Михаил Чигорин.

Из помещения Union Club матч после первой же партии переместился в люксовый зал Casino de la Playa, – и из этих роскошных апартаментов уже не выходил. Место, где толстосумы в азарте крутили рулетки, спуская все свои песо, насытилось азартом нового, шахматного толка. Сначала здесь фиксировались боевые ничьи, от которых воротили носы жаждавшие «крови» зрители. Но Ласкера эти раздражавшие плебс паритеты ничуть не смущали: в очередной заметке для газеты он с привычным апломбом рассуждал, что «старички» в шахматах-де все уже знают, но это вовсе не означает, что они совсем не способны заниматься «поисками» на доске…

В апреле немцу стало не до лирики, ведь он потерпел первое поражение в карьере от Хосе Рауля Капабланки! Неприятной для Ласкера стала пятая по счету партия, которую многие считают кульминацией матчевого противостояния. Эмануил заявил, что Капа был в тот вечер хорош, но победил из-за его «зевка» – кубинец реализовал преимущество в пешку. «Я и раньше совершал “зевки”, и очень серьезные. Errare humanum est… (цитата римского оратора Марка Аннея Сенеки: “Человеку свойственно ошибаться” (лат.). – С. К.). <…> Но в этот раз кубинское солнце стало тому виной. Оно меня одурманило», – объяснил свое фиаско Ласкер. Капабланка вспоминал, что иногда во время их партий поднимался такой сильный ветер, что распахивал окна в казино. Так что погода в то время обретала самые разные формы. Не солнцем единым… Однако Ласкер вновь и вновь ссылался на жаркие условия, которые якобы спровоцировали помутнение, стоившее ему рокового «зевка». Он отметил, что во избежание подобных случаев пытался делать все от него зависевшее – не употреблять алкоголь, редко дозволять себе кофе, чай или мясо. В его регулярный рацион входили рыба, яйца, рис, фасоль, молоко, салаты, фрукты и овощи. Но от чего он не смог отказаться, так это от сигар – единственный «грех» немца в матчевый период. Искушение было слишком велико, поскольку ему поставляли коробки с ароматными сигарами прямиком с завода предпринимателя Хермана Упманна, соотечественника Ласкера, который занимался на Кубе табачным промыслом.

В 10-й партии немецкий шахматист проиграл во второй раз, заглянув в пропасть! Не уставая поминать недобрым словом солнце, Ласкер особо подчеркнул, что переутомление вынудило его заиграть иначе: он стал действовать таким образом, чтобы на доске не возникало преимущества ни у одного из «шахматных гладиаторов». А это, заявил немец, не позволяло его фантазии развиваться, из-за чего он на радость Капе множил ошибки.

У Капабланки находились свои резоны побеждать. Возможно, его вдохновили на подвиг юные девицы, которые приехали в казино посмотреть на одного из самых желанных женихов страны. Среди красавиц затесалась некая Глория Симони Бетанкур, с которой Хосе Рауль впервые увиделся в 1919 году на одной из культурных вечеринок. Девушка приходилась родней генерал-майору Освободительной армии Кубы Игнасио Аграмонте, и Капабланке было приятно внимание влиятельной черноволосой дамы – до их свадьбы оставались считанные месяцы! Впрочем, у Ласкера была своя верная муза – горячо любимая супруга Марта, с которой он проводил досуг, посещая лучшие рестораны в Гаване или отправляясь на небольшие, но приятные прогулки.

Однако следующую партию Ласкер тоже проиграл. Уступил он и в 14-й, после чего матч закончился со счетом 9:5 в пользу Капабланки, который не проиграл ни разу. Ласкер не пожелал сыграть все положенные 24 партии, отказавшись от продолжения борьбы, – он просто перестал появляться в казино. Зато продолжал посещать званые обеды, которые устраивали немецкие жители Кубы в его честь, а также наслаждаться экскурсиями по острову. Капа, взбешенный тем, что соперник, по сути, саботировал матч, сам не явился на следующую партию.

Ласкер пояснил, что «плохо себя чувствует» и не собирается более участвовать в соревновании. Призовые разделили между участниками так, будто они сыграли все 24 партии… Но «осадочек» остался.

В конце концов Ласкер и Капабланка встретились там, где матч и начинался, – в Union Club, где кубинца официально провозгласили чемпионом мира. Атмосфера была накалена, как полуденное кубинское солнце. Капа едва скрывал гнев, отказываясь от приглашений на торжественные церемонии чествования героя. И хотя все сложилось в его пользу, не так он хотел стать чемпионом мира. Ему было важно соблюсти все формальности, а непредсказуемый, капризный Ласкер не дал Капабланке в полной мере ощутить всю магию исторической победы.

На этой странной ноте доминирование в мировых шахматах доктора Эмануила Ласкера подошло к концу. Немец пробыл в топе 26 лет и 337 дней, сыграл восемь титульных матчей – и ушел из шахмат… Правда, лишь до 1923 года! Потом он с перерывами пробудет в боевых шахматах до весьма преклонного возраста.

«Мне матч понравился, – резюмировал Ласкер. – Но не понравились условия, в которых он проходил. Мой антагонист словно выкован из стали… Его игра понятна, логична и сильна. Можно читать его мысли, когда он совершает ход. Даже если в маневре содержится трюкачество, голос кубинца звучит громко. Не важно, играет он на ничью или на победу, или же опасается, что может проиграть, – ходы олицетворяют его намерения. И в то же время они, несмотря на всю их ясность, ни разу не очевидны и зачастую очень даже глубоки».

Рассуждая дальше о Капабланке, немец сетовал, что главный козырь кубинца – в шахматной математике, а не в поэзии, и что он больше римлянин, чем грек (хоть эта «претензия» и выглядела немного комично, учитывая, что Ласкер изучал математику в Берлинском университете и был известным исследователем этой точной науки). Видимо, еще одна страсть Ласкера – философия (тоже изучал в университете) – склонила его к поэтическому осмыслению шахмат. Немец также зафиксировал, что у Капы оказалось мало общего с немецким шахматистом Адольфом Андерсеном (кстати, профессором математики) или Михаилом Чигориным, которые делали акцент на комбинациях, и что кубинец выглядел скорее последователем британско-американского шахматного теоретика Джеймса Мэзона и претендента на титул Карла Шлехтера, причем Капабланка был сильнее этих двух, потому что умел играть тоньше, чем они.

Возвращаясь к поражению, Ласкер в сотый раз вспомнил про жару, добавив, что она сама по себе не деморализовала его и тем не менее стала причиной снижения концентрации внимания, а уже это принесло Капабланке очевидные дивиденды. Во время матча Ласкер даже повстречался с кубинским доктором, чтобы рассказать ему о своем неважнецком самочувствии. Тот выслушал немца и сделал железный вывод: «Видите ли, в этом городе слишком шумно, светло и жарко для Вас. Солнечная активность здесь выраженнее, чем на Севере. Из-за этого организм высвобождает больше энергии, чем в каком-нибудь темном и прохладном месте». На вопрос Ласкера, не из-за этого ли ему постоянно хочется отдохнуть, врач кивнул: «Разумеется. Вам очень нужен отдых. Ваш мозг не реагирует на сигналы, которые Вы ему посылаете».

Подводя черту своему многолетнему чемпионству, Эмануил Ласкер взгрустнул. Он объявил, что шахматы в какой-то момент перестали быть «приключением», как встарь, и настал век рациональных игроков, механического и автоматического осмысления шахмат, причем Капабланка казался немцу воплощением этих печальных тенденций.

В 1922 году в Берлине и Лейпциге вышла книга второго чемпиона мира, доктора Эмануила Ласкера Mein Wettkampf mit Capablanca («Мой матч с Капабланкой»), в которой он суммировал свои впечатления от матча в Гаване. Реакция Капабланки не заставила себя долго ждать: кубинец пришел в ярость от заявлений своего немецкого коллеги!

* * *

Ответ кубинца напечатали в British Chess Magazine в октябре 1922 года: «Ласкер искажает правду, а порой и замалчивает ее, – свирепел Хосе Рауль Капабланка. – О его мнении насчет партий говорить не буду, за исключением того, что он не смог бы назвать ни одну из них, в которой имел бы шанс одержать победу. <…> То, что он допустил несколько грубых ошибок, очевидно. Но он позволял себе такое и в матчах с другими претендентами, только они ошибались еще больше. То, что временами он играл слабо, тоже верно. <…> Есть у матча одна замечательная особенность, которую бо́льшая часть критиков не упускает из вида: он ни разу не выиграл. Это подвиг, которым можно гордиться, ведь такого в чемпионских матчах никогда раньше не было»2.

Конечно, Капабланка имел в виду, что действующие чемпионы мира не сдавали свои полномочия с «баранкой» в графе «Победы». Хоть Ласкер и провозгласил Капабланку королем до матча, все равно тот счел себя таковым только после личной баталии с немцем.

Многочисленные обвинения кубинского солнца в «помутнениях» Капабланка назвал смехотворными, напомнив Ласкеру, что партии проводились вечером, когда солнце заходило за горизонт. В остальное время, когда действительно «жарило», немец вполне мог оставаться с женой дома. Вспомнив, как Ласкер жаловался в книге на температуру, как-то раз подскочившую аж до 32, кубинец парировал, что подобная жара бывает на Кубе только летом.

«Я сам не привык к жаркой погоде, терпеть ее не могу, – признался Капабланка. – Единственные два лета, которые я провел на Кубе, спровоцировали развитие у меня серьезной болезни. Бо́льшую часть жизни я провел в холодном климате, в то время как жаркая погода вызывает у меня одну тошноту. Мы играли в идеальных условиях – в казино, расположенном возле загородного клуба, примерно в 3/4 мили (чуть больше одного километра. – С. К.) от пляжа. У нас была отдельная комната с окнами, сад, где мы часто гуляли, пока соперник обдумывал позицию. Нас обслуживал официант, когда требовалось. Мы могли получить все, что угодно, быстро и бесплатно. Погода стояла великолепная – не только для жителя тропиков, но и для европейца». Капа напомнил Ласкеру, что немец сам перенес матч с января на март и тем самым создал для себя более скверные погодные условия.

Капабланка припомнил также Ласкеру, что тот делал слишком уж большой акцент на отменном физическом состоянии своего соперника, хотя у кубинца со здоровьем было не все гладко. «Я похудел на 10 фунтов (4,5 килограмма. – С. К.) и очень мало ел. Не из-за того, что еда была плохой, а из-за естественного нервного напряжения», – высказался Капа. А на жалобу Ласкера, что его мучила на острове некая болезнь, ответил, что вообще-то немец покидал Кубу «здоровым и бодрым, совершенно непохожим на больного человека».

Еще больше Капабланку возмутили претензии Ласкера, который обвинил кубинца в том, что тот якобы врал о 20 000 долларов, гарантированных Гаваной участникам матча. «Я проявлял бесконечное терпение, со многим мирился из уважения к его возрасту и многолетнему опыту чемпиона мира, но подобные инсинуации абсолютно непростительны», – неистовствовал Капабланка.

Со временем кубинец остыл и прекратил журить поверженного чемпиона. Тем более в его жизни произошло еще одно значительное событие. В декабре 1921 года в часовне Архиепископского дворца в Гаване он женился на Глории. Таким образом, Капабланка сыграл свадьбу в том же году, что и Алехин! Тяга Хосе Рауля к женскому полу оказалась непреодолимой, и он не смог хранить свое пылкое сердце только для одной-единственной, поэтому в свой брачный период грешил адюльтерами. Глория стала матерью двоих его детей, но даже это не уберегло ее от неверности мужа. Вот только кубинцу многое дозволялось, ведь он стал чемпионом мира, человеком, о котором теперь говорили всюду. Он оказался в зените славы, но время его чемпионства выдалось не столь продолжительным, как у Вильгельма Стейница и Эмануила Ласкера. Потому что нашелся, пожалуй, единственный шахматист во всем мире, способный обыграть неуязвимого Капабланку, – после матча с Ласкером кубинец как будто разучился проигрывать…

Они с Алехиным все время двигались навстречу друг другу, как две разрушительные, не встречавшие достойного сопротивления стихии, чтобы сойтись в шахматной рукопашной, яростной драке, которая оставила бы в живых лишь одного. Каждый был уверен в своей непогрешимости, ненавидел проигрывать, при этом сила их черпалась из разных источников. Капабланка обитал в относительно спокойном мире, но внутри хранил огонь, который, как правило, разгорался в личной жизни и за шахматной доской, если встречался стоящий соперник (а тех, кто реально мог ему сопротивляться, оказалось наперечет). Солидный, пылкий, уверенный в себе, он привык, что все дается легко и для побед – как жизненных, так и шахматных – не нужно слишком сильно напрягаться, как остальным, ведь источник знаний – в голове, и руки сами интуитивно направят партию в победное русло. У Алехина все было немного не так: он тяжелее шел в рост, но восполнял очевидные пробелы упорством и упрямством, каторжным трудом, глубоким разбором игры на мельчайшие составляющие, изучением всего полезного и не очень – он не брезговал ничем, что могло хоть немного пригодиться. И постепенно превращал ремесло в искусство, в нечто красивое, вечное, то, что любил чувственный Ласкер, и что было чуждо прагматику Капабланке. А вот его тыл оказался не таким крепким, как у кубинца. Он жил в разрушении; все в какой-то момент стало зыбким, ненадежным. Близкие, друзья и коллеги умирали – кто на войне, кто от болезней, кто в ходе репрессий; высокое положение, дарованное родителями, в один миг обратилось против него, и вот он уже стал изгоем в стране, где открыто или втайне ненавидели таких, как он, и ему пришлось доказывать все заново. Его сталь закалялась трудностями, он крепчал как личность, становился тем самым Алехиным, который обращал все минусы в плюсы и знал, как устроен мир, а значит, и шахматы. Он должен был понимать все тоньше, глубже, чтобы выживать, ведь когда все вокруг плохо или даже ужасно, именно тогда внутри человека происходит множество разных процессов, поднимающих его на новый уровень, снова и снова – если он достаточно силен, чтобы сохранить свой хребет несломленным. Жители разных культур, настолько разные, что вряд ли могли всерьез подружиться, Алехин и Капабланка тем не менее однажды (русский шахматист пораньше) начали дышать друг другом, пытливо изучать, присматриваться к недостаткам, жаждать сломать в визави все то, что было главным для каждого, – непоколебимую уверенность в собственном таланте, в выдающихся шахматных способностях.

Алехин оказался среди тех, кто с раннего возраста целенаправленно следил за успехами Капабланки, изучал все его партии под микроскопом, чтобы понять, как обыграть непобедимого умельца за шахматной доской. Но прежде чем вызвать чемпиона на матч за корону, ему предстояло окончательно порвать все отношения с родиной.

Глава 13. Спасительная комбинация

Лидеры РСФСР (а с 1922 года – СССР) крайне неохотно отпускали за границу людей, которые могли принести стране хоть малейшую пользу. Как правило, ценные кадры получали шанс покинуть пределы родины при особых обстоятельствах. Бывало, собирались целые комиссии, чтобы решить, отпускать видного деятеля в капиталистический мир или нет. Нарком просвещения Анатолий Луначарский и приближенный к Ленину писатель Максим Горький умоляли в 1921 году отпустить в Финляндию на лечение смертельно больного поэта Александра Блока. В ответ политбюро ЦК, наложившее вето на отъезд, шевелилось слишком долго, а когда опомнилось и дало добро, человека уже не стало. Что уж говорить о здоровых людях, имевших вес… Кто мог дать гарантии, что на самом деле отъезд – это не замаскированный побег? Обещание вернуться давали только на словах. А доверие словам в те вероломные времена у советского правительства было мизерное. Уповать на нелегальные способы отъезда желавшим «свалить» тоже становилось все сложнее и опаснее. Новые властители прекрасно понимали: если крепкие умы объединятся в агитационный кулак за границей, то он будет (пусть и извне) долбить по репутации только что появившегося на мировых картах советского государства. Еще хуже, если очернением начнут заниматься люди, официально покинувшие страну. Если из РСФСР бегут обманом, значит, система прогнила насквозь. Проще было максимально препятствовать отъезду граждан, исключая потенциальную угрозу для нежелательных спекуляций. Да, цензура в отечественной печати не пропускала нападки на красный режим бывших граждан, но те могли заниматься иным вредительством – например, тушить пожар революций в Европе своими мемуарами или интервью, расписывая в красках ужасы советской системы. Кроме того, белая эмиграция лишила социалистических вождей цвета интеллигенции, ярчайших имен, так что они искали любые (в том числе репрессивные) способы сдерживания массового оттока человекоресурсов.

Чинить препятствия потенциальным «бегунам» активно начали с декабря 1917 года, когда появилась печально известная Инструкция комиссарам пограничных пунктов Российской Республики: «О правилах въезда и выезда из России». Для отъезда теперь требовался не только заграничный паспорт, но и специальное разрешение, полученное от Комиссариата по иностранным делам в Москве или Комитета внутренних дел Петрограда. В загранпаспорт ставил свою визу и Особый отдел ВЧК, где работали люди, заточенные больше на запреты, чем на разрешения.

Многие из тех, кто все-таки находил обоснованную причину для пакования чемоданов, впоследствии домой не возвращались и даже становились «врагами народа». Родина через мощную оптику следила за гражданами, покинувшими ее пределы, даже если они сделали это по всем правилам. И если человек каким-либо образом очернял свою страну в зарубежной прессе или даже приватных беседах, вернуться домой становилось сложнее, чем уехать. Поэтому путешественники, тем или иным способом выбивавшие себе право на выезд, понимали, что могут никогда больше не увидеть родные края.

Это только кажется, что уехать из страны навсегда – легко, особенно если жизнь в ней становится невыносимой или опасной. Все-таки рвутся социальные, интеллектуальные, духовные связи. Жить в чужой стране с людьми, которые говорят на другом языке, у кого иной менталитет, – тяжело, даже если по человеку этого и не скажешь. Вынужденный отказ от корней негативно влияет на психику. У многих неизбежно начинается «ломка» по родине, по родственникам, не сумевшим бежать, по местам, где прошло детство. Можно вогнать себя в тяжелую депрессию и уже не выбраться из нее.

Алехин накопил критический массив претензий к советскому режиму, который относился к нему с подозрением и пренебрежением. Он искал способ сбежать за границу уже в Одессе, после начала красного террора. Этого удалось с успехом добиться другим… Шахматист Осип Бернштейн, почти расстрелянный в подвале одесского ЧК, был чудом помилован, а затем прорвался-таки из портового города в Европу – пусть и без денег. Писатель Иван Бунин, узнав о приближении к Одессе Красной Армии, отправился по тому же маршруту, написав во Франции свои лучшие произведения (получил даже Нобелевскую премию). Однако попытка Алехина сорвалась, и он остался дома. После этого с отбытием в Европу ему могло помочь только официальное разрешение властей. При этом в стране потихоньку начинался шахматный ренессанс. Разрешить уехать «за бугор» лучшему шахматисту РСФСР, да еще и с дворянскими корнями – неоднозначное решение, которое должно было приниматься исключительно на верхах. Возможно, даже главным человеком страны…

Между прочим, Владимир Ленин очень ценил шахматы. Еще в детстве он играл со своим отцом Ильей Николаевичем Ульяновым и старшим братом Александром. Коротая деньки во время ссылки в Шушенском, будущий вождь мирового пролетариата вырезал фигуры из коры, и как вспоминала супруга Ильича Надежда Крупская, они «получались удивительные». Друзья с воли присылали ему занятные задачки. Шахматную переписку с арестантом вел Марк Елизаров, муж сестры Ленина Анны Ильиничны, будущий нарком путей сообщения РСФСР, который обыгрывал в сеансах одновременной игры таких шахматных титанов, как Эмануил Ласкер и Михаил Чигорин. «Ваша партия в шахматы [против Ласкера] пришла очень кстати, – писал Ленин Елизарову в 1899 году. – У нас как раз гостили минусинцы, которые теперь сильно увлеклись шахматами, так что мы сражались с превеликим усердием. Разобрали и Вашу партию. Судя по ней, Вы стали играть гораздо лучше. Вероятно, довольно долго обдумывали каждый ход и (может быть?) пользовались консультацией соседей? А то ведь теперь страшно, пожалуй, и сражаться было бы с человеком, который победил Ласкера»1. Крупская отмечала, что в ссылке Ленин обычно легко обыгрывал своих соперников… Выходит, игра стала отдушиной для ссыльных оппозиционеров при царском режиме, которые даже в заточении тренировали свои умы, чтобы затем вершить дела революции. Эта история имела потенциал стать отличной агиткой, легендой, которую советские люди передавали бы из поколения в поколение.

Сохранились и другие свидетельства благосклонного отношения Ленина к шахматам: в 1910 году он писал из Парижа своему брату, что получил от него задачку, которую с легкостью решил. И сетовал, что дела не позволяли играть в шахматы чаще, так что он даже подзабросил игру… Это было написано с явным сожалением.

Конечно, когда происходили революции и гражданская война, а также в кризисный период становления государства Ленину стало совсем не до шахмат. Но молодая страна остро нуждалась в талантах, людях, которые могли быть сильнейшими в своем деле и тем самым прославляли бы сверхдержаву, способную взращивать победителей, как огурцы в парнике… В том числе и чемпионов в интеллектуальных играх, что было тоже немаловажно с учетом катастрофической «утечки мозгов» за рубеж. Так или иначе, первый чемпион РСФСР, да еще и неоднократно допрошенный карательными органами, вряд ли мог рассчитывать на отъезд, если бы у него не имелся ферзь в рукаве. Поэтому Алехин сделал ставку на свою новую супругу – Анну-Лизу Рюэгг.

13 апреля 1921 года Рюэгг написала вождю записку с просьбой о «новом свидании» – он даже сделал себе пометку, чтобы не забыть^2. Рюэгг направила Ленину послание всего за неделю до своего благополучного отъезда из страны.

Существует версия, что для решения столь деликатного вопроса Рюэгг встретилась не с Лениным, а с Карлом Радеком – на тот момент членом исполнительного комитета Коминтерна, доверенным лицом вождя. В каком ключе проходил ее разговор с представителем советской власти, можно только догадываться. Но явно это была беседа не из простых. Радек, конечно, славился своим разнузданным характером, он любил травить анекдоты и вообще создавал себе имидж «придворного шута», но Алехина все-таки подозревали в белогвардейских сношениях – тут уже было не до шуток.

Говорят, Радек однажды произнес про Алехина такую фразу: «Хотя Алехин и контрреволюционер, он – великий шахматный гений. И сможет продемонстрировать свой талант только за пределами России»3. Снова судьба шахматиста решалась в закулисье. Очевидно, останься он в РСФСР, во время правления Сталина его вполне могла постичь печальная участь очередного репрессированного «вредителя». Кстати, при Сталине в 1939 году погиб тот самый Карл Радек – в Верхнеуральском политизоляторе при весьма подозрительных обстоятельствах.

Вопреки всему Алехина отпустили из страны. Можно предположить, что советские лидеры своим положительным решением по запросу Рюэгг попытались задобрить швейцарку. Как они наверняка рассчитывали, супруга Алехина повезет в Европу добрые вести о стране, которая проявляла заботу о своих гражданах, чтила семейные ценности… В основном изучением материнства и младенчества во время своего визита в РСФСР она и занималась. Воспрепятствовать же выезду «на континент» беременной женщины с законным супругом было недальновидным ходом. Тем более после стольких хлопот со швейцаркой, которую много месяцев возили по РСФСР и показывали, что в социалистической стране все просто замечательно, а будет даже лучше. Запрет на выезд мог побудить ее раскритиковать «деспотичную советскую систему», которая закрывала границы даже для беременных иностранок и их русских мужей, не доверяя абсолютно никому.

В итоге Алехин и Рюэгг добились своего и начали собираться в Латвию. В загранпаспорте шахматиста появились разрешения видных политических деятелей того времени^4. Свое согласие на отъезд Алехина дал заместитель народного комиссариата РСФСР по иностранным делам Лев Карахан – тот самый советский революционер, который подписал Брестский мир. А главное, возражений не имел начальник особого отдела ВЧК Вячеслав Менжинский, который когда-то вместе с шахматистом Ильиным-Женевским редактировал газету «Солдат», а вскоре после отъезда Алехина стал преемником «верного сына революции» Феликса Дзержинского.

В Европе к тому времени уже поселились многие отечественные шахматисты; не все они уезжали из РСФСР – кто-то покидал еще Российскую империю. В Германии обжился купец первой гильдии, видный теоретик шахмат Семен Алапин, который однажды во время международного турнира в Вене ворвался в зал, потребовав у чемпиона мира Вильгельма Стейница сыграть с ним матч. Среди его главных достижений – ничья в матче против австрийца Карла Шлехтера. Сын лесоторговца, рижанин Арон Нимцович после Первой мировой поселился в Дании; его игра часто становилась камнем преткновения для сильнейших шахматистов мира. На его счету было несколько крупных шахматных трудов. Савелий Тартаковер уехал из России рано – учиться, а когда его родителей зверски убили в Ростове в 1911 году, и вовсе перестал возвращаться домой и обосновался во Франции, располагая также польским гражданством. Когда после Второй мировой от Алехина отвернулись почти все, именно Тартаковер протянул ему руку помощи. Были и другие сильные игроки, покинувшие родину – и не всегда по политическим мотивам. До приезда Алехина в Париж, пожалуй, самым выдающимся шахматистом бывшей империи, поселившимся в Европе, был Акиба Рубинштейн. Алехину еще предстояло доказать свое превосходство – как над ним, так и над Хосе Раулем Капабланкой.

Александр Алехин покидал РСФСР тяжело. На Виндавский вокзал[10] в качестве провожатых пришли его брат Алексей и сестра Варвара. Шахматист взял с собой немного вещей, в том числе ту самую императорскую вазу, полученную в качестве трофея за победу в турнире любителей. Варвара не смогла сдержать слез, что неудивительно, учитывая ее чувствительную актерскую натуру. К тому же она наверняка понимала, что расставание может затянуться, особенно если Алехин посвятил ее в свои планы – а уезжал он всерьез и надолго.

На душе у Алехина должны были скрести кошки, ведь он оставлял дома огромную часть себя. Шахматы занимали почти весь его ум, и фигурам, конечно, было все равно, где Алехин переставлял их – да хоть у черта на куличках. Однако отсечение корней – родных земель, близких людей – стало шагом трудным, выстраданным. И при этом, вполне возможно, оправданным, даже спасительным. Алексей, пожимая брату на прощанье руку, вряд ли представлял, чем обернется его собственный выбор остаться дома. Однажды его заставили публично отречься от Александра, с которым его связывали исключительно теплые, искренние отношения. Словно злой рок преследовал семью Алехиных, ни одной спокойной судьбы…

Но был фактор, тяготевший тогда над миллионами судеб, – время, в которое родились все эти люди. Жестокие потрясения, перекраивавшие мир снова и снова, следовали длинной вереницей, и казалось, нет им конца и края. Человек и правда стал песчинкой, угодившей в бурю лихолетья: его крутило и вертело, а выживали только самые удачливые и стойкие. Времени на передышку давалось слишком мало, поэтому Алехин горел шахматами, чувствуя, что надо брать от них все, пока жизнь дает такую возможность.

И все же, глядя сквозь стекло купе на милые сердцу пейзажи, Алехин даже в самом худшем кошмаре не мог представить, что больше никогда сюда не вернется. Да, у него оставались вопросы, по какому пути пойдет страна, в которой к власти пришли столь суровые, во многом беспринципные люди, вершившие судьбами так, словно речь шла не о живых, а о предметах кухонной утвари. У него могли закрадываться подозрения, что режим еще долго не пустит его обратно. Но наверняка он рассчитывал на оттепель, на то, что жесткие карательные меры однажды прекратятся, появится больше свобод, и тогда он снова обнимет брата и сестру, пройдется по любимым маршрутам. В конце концов, даже если курс на завинчивание гаек остался бы неизменным, его мог выручить титул чемпиона мира – тогда Родина с радостью пустила бы к себе «блудного сына». Разные комбинации прокручивал Алехин у себя в голове, как и положено шахматисту, но не знал он, что в этой конкретной партии он уже потерпел поражение. Данная глава жизни закрывалась для него навсегда… Он сам приложил к этому руку, позволив себе крамольные высказывания и недвусмысленные поступки. Как только он выехал за пределы Родины, так почти сразу, движимый нуждой в деньгах, Алехин написал эссе Das Schachleben in Sowjet-Russland^5(«Шахматная жизнь в Советской России»), оформленное в виде книги. К написанию его склонил берлинский издатель Бернгард Каган. В своем труде Алехин язвительно прошелся по событиям, происходившим в стране. Он назвал их «темной страницей истории», а красных властителей обвинил в разрушении шахматного наследия. Жалуясь, что к первому чемпионату РСФСР не был выпущен справочник, Алехин подчеркнул, что тогда бумагу выделяли только на коммунистическую пропаганду. Концовка и вовсе намекала, что шахматы в стране получат должный импульс лишь в том случае, если произойдет смена власти. Напиши он подобное дома (чего никогда бы не произошло), Алехина могли репрессировать, учитывая весь его «антисоветский багаж»… Находясь вне зоны действия губительных органов вроде ВЧК – НКВД – КГБ, подобные выпады в сторону правящего режима Алехин позволял себе не единожды. Правда, одновременно предпринимал и отчаянные попытки все исправить, но побывать в СССР – стране уже с таким официальным названием – у него так никогда и не получилось. Хотя однажды такой шанс и выпал.

И это стало, возможно, главной трагедией в жизни Александра Алехина. Все равно как если бы он потерял очень близкого родственника, а возможно, и самого любимого, ценного. Как ни утешай себя большим количеством приятных воспоминаний, сколько ни перелистывай альбомы с фотографиями из совместного прошлого, но на самом деле страшно хочется вновь увидеть родного человека вживую, снова поговорить с ним, услышать этот уникальный, принадлежащий только ему голос, провести с ним время, посмеяться и погрустить – так, как можно было только с ним. Вот только не удается, потому что это невозможно… Приходится страдать, много плакать, тосковать, выпивать, возникает непреодолимая тяга к тому, чего больше нет. Мысли вновь и вновь возвращаются к тяжести утраты, сколько ни пытайся убежать от этого.

Не стоит судить Алехина за то, что он оказался таким приспособленцем: он как мог реагировал на потрясения. Других бы они сломали, но он держался, а когда не мог, выбирал иной раз кривую дорожку. Лишь под конец жизни, когда колоссальное давление не ослабевало слишком уж долго, он сломался – и действительно покатился к пропасти, в одиночестве, покинутый всеми, но сохраняя гордость, титул чемпиона мира, который все еще принадлежал ему, кто бы что ни говорил. Но это все случилось потом, уже много лет спустя после побега из РСФСР. А в апреле 1921 года в его сердце все еще теплилась надежда, пусть и небольшая, что когда-нибудь все наладится – и он вернется.

Если что и могло по-настоящему порадовать Алехина, когда он смотрел в окно поезда, отъезжавшего в Латвию, так это мысль о грядущих шахматных баталиях с сильнейшими игроками планеты. Главным образом он рвался в драку с Капабланкой, хотел объявить кубинцу войну, которую был способен контролировать и в которой мог одержать победу. Алехин верил в себя, ибо только он у себя и остался.

Эта непоколебимая вера гениального русского игрока в свои шахматные возможности стоила третьему чемпиону мира Хосе Раулю Капабланке короны.

Глава 14. Учитель математики

В июле-августе 1921 года произошло еще одно важное событие. Александр Алехин вряд ли обратил на него внимание, хотя оно косвенно повлияло и на его судьбу… Небольшой городок Неймеген, расположенный на реке Ваал, принимал чемпионат Голландии. Турнир проходил в ужасных условиях, без ажиотажа СМИ, но организаторы не очень-то старались это исправить. Действующий чемпион Макс Марчанд отказался здесь выступать и вообще ушел из шахмат, потому что испугался превосходства скромного – но лишь на первый взгляд – 20-летнего юноши Махгилиса «Макса» Эйве. Это был темноволосый молодой человек приятной наружности, короткостриженый, с пробором слева (принято считать, что это означает приоритет левого полушария мозга, которое отвечает за логическое мышление). Эйве отличали также широкий лоб с небольшой «пытливой» складкой посередине, аккуратное пенсне в металлической оправе с круглыми стеклышками, закрепленное на аристократичном, немного вытянутом носу, узкие, но притом чувственные губы. Всем своим видом он больше напоминал юного, но строгого учителя, который пришел в класс, чтобы преподать урок мастерства, хотя за партами сидели шахматисты гораздо старше и опытнее. В Голландии талантливому Эйве (уже бакалавру математики) не нашлось равных шахматистов. Став чемпионом, много лет он потом не расставался с титулом, как ни пытались соотечественники сбить его с пьедестала. В год триумфа, в ранге сильнейшего шахматиста Голландии, Макс стал много ездить в неоплачиваемые командировки (опять-таки, Нидерланды не возмещали расходы даже лучшим своим шахматистам). Он повидал Вену, Будапешт… Прежде голландские мастера шахмат так часто по Европе не разъезжали… Макс Эйве сыграл тогда и серию интересных, напряженных партий против выдающегося венгра Гезы Мароци, умудрившись добиться паритета, хотя соперник неоднократно брал первые призы на крупных международных турнирах, а в будущем стал главным учителем и наставником первой чемпионки мира по шахматам, гражданки СССР Веры Менчик… Пожалуй, именно этот год стал переломным для Макса Эйве, и если раньше шахматы могли быть для него «вторым запасным хобби» после футбола, то теперь он не мог игнорировать свои уникальные (хотя бы по меркам Голландии) способности. Даже удивительно, как в более чем скромной в плане развития шахматного дела стране мог появиться настолько интересный игрок.

Макс Эйве родился в небольшой деревеньке Ватерграфсмер в пригороде Амстердама. Его родители были протестантами. Отец, Корнелиус, работал учителем в школе и в свободное время обучал сына игре на скрипке (также он давал платные уроки игры на фортепиано). Корнелиус стремился всесторонне развивать своих детей, поэтому навыки чтения и письма у Макса появились еще до того, как он пошел в школу. Среди занятий, которые поощрялись в доме, была игра в шахматы. С ума по ним сходил вовсе не глава семейства, а мать Макса Элизабет, которая ночами напролет разбирала шахматные партии, заряжая остальных своей любовью к «игре королей». У нее будет много шахматных амбиций, но стать голландской Верой Менчик она не смогла. Зато сын навсегда прославил Нидерланды! Когда малышу было четыре, он разбудил маму радостным воплем: «Мамочка, королю поставили мат!» Через два года юный шахматный умелец научился без проблем обыгрывать маму и папу, поэтому временно переключился с «игры королей» на «марблс» – загадочные стеклянные шарики почему-то манили его больше шахматных фигур. Так будет и дальше: у Макса не возникло маниакальной зависимости от шахмат, как у того же Алехина, – напротив, он как будто пытался убежать от них, увлекаясь тысячей самых разнообразных занятий, пробуя себя то в одном, то в другом. Но в шахматах таился магнит, который все равно, как бы далеко он ни отходил от них, притягивал.

Вообще-то Макс старался быть самым обыкновенным пацаном, который ходил в школу (пешком – в целях экономии на транспорте; между прочим, склонность к бережливости проявится у него уже в детстве, поскольку родители жили более чем скромно), любил сладости, гонял во дворах залатанный мяч… Но именно шахматы делали его уникальным, пусть поначалу он этого и не понимал, увлекаясь чуть ли не всем подряд, к чему лежала душа ребенка.

Когда Максу исполнилось девять, дядя Адриан Зигерс, который регулярно проводил с племянником шахматные сессии, посоветовал мальчику пойти в… паб. Но вовсе не для того, чтобы впервые попробовать алкоголь, а чтобы сыграть в своем первом шахматном турнире – о нем Зигерс узнал из шахматного журнала, который регулярно выписывал. В Голландии не было помещений под шахматные соревнования, поэтому нередко игроки собирались прямо в пабах. Но у мальчика не хватило денег на участие, из-за чего малого просто-напросто не впустили в здание. «Это было в пабе De Ruyter. Мне сказали, что вход стоит один гульден. Но я взял только 50 центов», – цитирует голландца исследователь Мюнингхофф^1.

Потом подростку стало как-то уже и не до шахмат – оставили на второй год в средней школе! Первым делом у него обозначились серьезные проблемы на уроках физкультуры, поскольку мальчик с трудом мог различить право и лево. Потом возникли и другие сложности. Он слишком увлекся футболом. Среди тех, с кем он играл с 11 лет за команду De Sperwers, встречались и настоящие футбольные самородки. Его лучшим другом стал Жерар Фергунст, будущий игрок «Аякса». Также он запомнил вратаря Гейюса ван дер Мейлена, который однажды надел форму сборной Голландии и стал рекордсменом по количеству матчей за национальную команду, пока его достижение не побил Ханс ван Брёкелен в 1990 году.

Правда, Мейлен запятнал свою репутацию тягой к аморальным идеям Адольфа Гитлера (вступил в национал-социалистическое движение в Нидерландах) и ревностной службой в рядах CC на Восточном фронте. Открыв педиатрическую клинику, экс-вратарь сборной растерял почти всех клиентов, которые возмущались его сочувствию законам нацистов об обязательной стерилизации. После войны с ним почти никто не разговаривал; он стал ренегатом в Голландии. Алехину тоже будут до конца жизни припоминать «союз» с нацистами, хоть у него и нашлись веские оправдания своим, мягко говоря, не совсем корректным поступкам, совершенным во Вторую мировую… А вот Эйве избежал имиджевых потерь в то смутное время.

Любовь к футболу никогда не уходила из сердца Макса, но таланта оказалось недостаточно для покорения вершин, и со временем он снова обратил свой взор на шахматы. В этой не самой популярной в Голландии игре шансы подняться высоко у Эйве оказались грандиозными. Мальчик начал по выходным посещать клуб, в котором успешно играл с ребятами намного старше него. В своем первом турнире, на который хватило денег, одержал уверенную победу.

В 1913 году, когда амстердамскому школьнику было 12, в Голландию приехал Александр Алехин – и с блеском выиграл турнир на побережье Северного моря, в Схевенингене. Это был, по сути, открытый чемпионат Голландии, в котором участвовали иностранные шахматисты. 21-летний Алехин проиграл только уроженцу Волковыска Давиду Яновскому.

Впрочем, куда больше запомнилась волшебная партия Алехина черными с опытнейшим немцем Жаком Мизесом, которому было тогда под 50. Молодой русский проявил невиданную дерзость, уже на 11-м ходу пожертвовав ферзя, после чего играл с оглушительной инициативой – и победил! Уже в те годы Александр Алехин поражал красотой своих комбинаций, ярко атакующими действиями на доске, которые ошеломляли соперников, превращали их в загипнотизированных змей, искусно контролируемых факиром. Оцепенение немца, не понимавшего, как это – столь юный соперник жертвует сильнейшую фигуру! – можно хорошо себе представить, а самое главное, он так и не смог оправиться от коварного удара под дых. Сила Алехина заключалась в том, что он не просто любил дерзить за шахматной доской, но и доводил свои необычайно смелые идеи до победы.

Алехинского блеска в Схевенингене Макс лично не запечатлел, зато ему предоставили шанс посмотреть сеанс одновременной игры гастролировавшего по Голландии американца Фрэнка Маршалла, куда более раскрученного на тот момент шахматиста. Эйве к тому времени уже стал членом Амстердамского шахматного клуба. Постепенно интерес к шахматам прочно овладевал Максом, они опередили в его сердце футбол. Через год подросток уже с нетерпением ждал газет, в которых печатали результаты представительного турнира в Петербурге. Как известно, в Российской империи Эмануил Ласкер подтвердил статус чемпиона мира, одержав победу; вторым стал Хосе Рауль Капабланка, ну а третьим – Александр Алехин, человек, который позже круто изменил жизнь Макса Эйве и невольно внес Голландию на шахматную карту мира.

Параллельно Макс Эйве изучал математику, к которой у него оказался прирожденный дар; это роднило его с доктором Эмануилом Ласкером. Сначала он перешел в школу, где уделяли большое внимание дисциплине, ответственному отношению к урокам, поэтому мальчик уже не мог отдавать столько сил любимым хобби. А в 1918 году Макс поступил на математический факультет Амстердамского университета, где лекции читали лучшие математики страны, знаменитые профессора. Наука стала играть значительную роль в его жизни: он уделял математике бо́льшую часть времени, тогда как в шахматах, несмотря на все свои успехи в партиях с сильными шахматистами, часто называл себя лишь любителем. В отличие от Алехина, который на занятиях больше обдумывал шахматные задачки, чем слушал педагогов, Эйве именно учился и искал таких же увлеченных наукой друзей, которые в будущем становились профессорами. В итоге Эйве с легкостью воплотил свою мечту в жизнь, получив должность школьного учителя – пошел по стопам отца, сделав педагогику семейным подрядом.

Тем не менее, когда Макс Эйве поступил в университет, о его шахматных успехах начали регулярно писать в голландской прессе. В Нидерландах не оказалось своих игроков экстра-класса – шахматы в этой стране долгое время оставались лишь способом проведения досуга, а вовсе не профессиональным спортом. Поэтому настоящие уроки мастерства Макс получал в партиях с топовыми иностранцами, которые приезжали в Голландию, чтобы сбежать от ужасов войны, – чехословаком Рихардом Рети, венгром Гезой Мароци, Савелием Тартаковером и Зигбертом Таррашем. А когда в Голландии решил пожить чемпион мира Эмануил Ласкер, молодой и амбициозный Эйве с радостью играл уже с ним. Чересчур логичные, академичные шахматы голландца стали открытой книгой для Ласкера. Он слишком легко их «прочитывал», а потому редко имел проблемы с Эйве.

1921 год определенно ознаменовался шахматным взлетом «летучего голландца» Макса Эйве, будущего чемпиона мира. Например, на турнире в Будапеште он показал 50 %-ный результат, и пресса Нидерландов не жалела для юного таланта панегириков: по приезде домой ему даже вручили золотые часы. Но самое главное – Эйве впервые сыграл с Александром Алехиным. Вырвавшись из РСФСР, Алехин теперь активно ездил по городам континента и наверстывал упущенное – все-таки Европа очень мало о нем слышала все эти годы, и всем, кто кормился тревожными слухами из разряда «Алехина застрелили большевики», стало очень интересно, не растратил ли он свой талант, пока мариновался среди не самых сильных конкурентов. В Алехине проснулся шахматный голод, поэтому он мало кому давал шанс выигрывать. И взял первый приз в Будапеште. А вот с выскочкой Эйве сыграл только вничью. Правда, в Гааге, на родине Макса, в тот же год одержал над местным чемпионом куда более уверенную победу. Но Эйве вообще провалился в Гааге, упав в нижнюю часть турнирной таблицы.

Доктор Макс Эйве, 1945 год. © Theo van Haren Noman / Anefo / National Archives of the Netherlands

Однако в будущем голландец станет крайне неудобным соперником для Алехина. У каждого выдающегося спортсмена встречается такой. И вовсе не обязательно, чтобы противник обладал гениальными способностями. Иногда достаточно играть в стиле, который некомфортен более мастеровитому визави. Обычно в затяжных сериях шахматист, заметно превосходящий оппонента классом, корректирует свою игру и в конце концов спокойно расправляется с неуютным антагонистом… Но так случается не всегда.

И пусть Макс Эйве не стал для Алехина фигурой столь же значимой, как Хосе Рауль Капабланка, их легендарное противостояние тоже вошло в шахматные анналы. Когда они сошлись в матче за корону, уже Эйве казался таким же аутсайдером, как сам Алехин в противостоянии с Капабланкой, – если не хуже. Они словно были боксерами из разных весовых категорий (уместная аналогия, поскольку Эйве действительно занимался боксом), великий комбинатор Мохаммед Али вышел на ринг против скучного прагматика Джо Фрейзера, но от раунда к раунду выяснялось, что интрига не так уж и мертва, как ее старались преподносить в прессе.

После хитроумного отъезда Алехина из РСФСР ключевую роль в его шахматной судьбе сыграли два человека – великий дипломат Хосе Рауль Капабланка и скромный учитель математики Макс Эйве. Увы, внешахматная жизнь продолжила складываться неудачно. Она крушила Александра Александровича, в особенности с того момента, как лидер нацистской Германии Адольф Гитлер начал кровавый марш по Европе, заставляя людей идти вразрез со своей совестью, выставлять напоказ звериные инстинкты.

Увы, под гитлеровский пресс попал и сам Александр Алехин… Но прежде выковал себе бессмертное величие в шахматах.

Часть II. Падение в небеса

Глава 15. Русский эмигрант

Выполнив свой долг по «спасению Александра Алехина», Анна-Лиза Рюэгг оказалась шахматисту больше не нужна – как и он ей. Дороги супругов в Европе разошлись, мезальянс стал слишком велик. Эмансипированная швейцарка, которая стремилась находиться у всех на виду и при этом говорить яркими лозунгами, не приспособилась к кочевому образу жизни политически инертного (в сравнении с ней) Алехина. Он много путешествовал по Европе с турнира на турнир, где к нему примагничивалось внимание общественности как к игроку исключительного таланта. Рюэгг всего этого шахматного ажиотажа понять не могла; куда больше ее волновало угнетение непривилегированных слоев общества, а вовсе не судьбы бездушных фигур на доске. Ее партнер жил шахматами сутки напролет, но они интересовали Рюэгг ровно столько же, сколько самого Алехина – проблемы прачек в швейцарских гостиницах, о которых так пеклась его сердобольная супруга. Роль примерной домохозяйки, выполнявшей все капризы шахматного гения, Рюэгг тоже оказалась не по плечу. В итоге вместе с ребенком она сепарировалась от Алехина в родной Швейцарии, в городе Винтетур, а в 1926 году супруги оформили развод.

Само собой, престарелая по тем временам Рюэгг не могла быть довольна исходом отношений с Алехиным, пусть он и помогал бывшей супруге и сыну после расставания. В РСФСР, где социал-демократку вроде так тепло приняли, она тоже порядком разочаровалась. Еще в 1918 году Анна-Лиза писала у себя в книге «Путешествия во время мировой войны», что будущее – за мировым пролетариатом, который обязательно должен пробудиться. Однако поездка в государство, где пролетариат признали господствующим классом (по крайней мере формально), заставила ее снять розовые очки и произвести переоценку ценностей.

Почти сразу после возвращения домой Рюэгг выступила перед жителями Швейцарии с трибуны, рассказав им о своих впечатлениях от поездки – всем было интересно узнать из первых рук, чем жила страна, где всего за несколько лет произошло столько драматических событий. По сообщению New York Times, Рюэгг поведала на той встрече, будто граждане РСФСР в ответ на вопрос, считают ли они себя коммунистами, отвечали неожиданно: «Нет, ведь мы – уважаемые люди»1. А разве могло у нее сохраниться доверие к «стране победившего социализма», если сами ее жители так пренебрежительно отзывались о новом строе и его перспективах? Кроме того, Рюэгг заявила, что не встретила за время поездки ни одного здорового ребенка. При этом воровство, по словам швейцарки, стало в РСФСР «жизненной необходимостью». «Воруют даже продукты питания в детских домах, – возмущалась она. – Все благотворительные организации, которые занимаются спасением детей или облегчением их страданий, должны быть осторожны: нельзя позволять коммунистам раздавать еду. Люди, имеющие достаточно денег, живут там в отелях и позволяют себе есть масло и другую питательную пищу, тогда как фабричные рабочие получают полфунта неудобоваримого хлеба и строго нормированные порции питья ежедневно».

В этих словах можно уловить намек на комфортное проживание самой Рюэгг вместе с Алехиным в дорогом московском отеле и достаточно неплохие «продуктовые условия», которые им обеспечивали. При этом швейцарке достаточно было выглянуть в окно, чтобы увидеть несчастных оборванцев, которые толпами слонялись по столице нового государства в поисках дров и еды.

Неизвестно, насколько точно переданы слова Рюэгг журналистом американской газеты. Статья кажется несколько ангажированной: слишком карикатурно высказывалась швейцарка о том, что увидела в РСФСР, – тем более что наверняка каждый ее визит в советские учреждения был строго регламентирован. Вряд ли ей специально показывали, насколько все плохо. Наоборот, ей должны были демонстрировать, как быстро поднимается с колен страна, вдохновленная социалистическими преобразованиями. Истину же она понимала, лишь когда самолично убеждалась, насколько на самом деле пал уровень жизни в обновленном государстве.

Разлад с Алехиным не привел к тому, что ее собственный ребенок тоже начал голодать, пускай швейцарка и не уделяла должного времени воспитанию мальчика, предпочитая заниматься общественными делами. Алехин иногда виделся с сыном. Сохранилась фотография, на которой шахматист в светлом пиджаке и полосатом галстуке держит на руках жизнерадостного мальчонку в рубахе. Будущий чемпион мира на снимке горд и счастлив – во всяком случае, кажется, что на его лице проступили теплые отцовские чувства. На фотографии они с сыном очень похожи, хотя у ребенка уже отросла густая шевелюра, при этом волосы Алехина-старшего слегка поредели.

Александр Александрович поддерживал семью, из которой ушел. По совету шахматиста Рюэгг поехала в Нью-Йорк, где могла дать ребенку хорошее образование, но не справилась с этой задачей. Там швейцарку арестовали за слишком рьяную защиту своих политических убеждений и зимой 1926 года выслали обратно в Европу. Когда сыну Алехина Александру исполнилось 13 лет, Анна-Лиза умерла… Да, будущий чемпион мира тогда не принял подростка в свой дом, но и не бросил на произвол судьбы – помог сыну устроиться в школу-интернат^2. По наводке Алехина мальчика уже опекал видный швейцарский математик и шахматист Эрвин Фёльми, при этом биологический отец отправлял сыну денежные переводы. В будущем отпрыск Алехина стал известным в Швейцарии гандбольным рефери, а также освоил профессию инженера.

«Меня многие спрашивают, играю ли я в шахматы? Да, конечно, но только на домашнем уровне. Отец мой, безусловно, великий человек, но дети выдающихся людей никогда не достигают таких же высот. Шахматы отняли у меня отца, но я горд тем, что мой отец гений», – рассказывал Алехин-младший в разговоре с Юрием Шабуровым.

* * *

Хотя шахматист расстался с Рюэгг из-за диаметрально разнившихся взглядов на жизнь, его отношение к происходившему в России тоже оставляло желать лучшего. Если негативное мнение Рюэгг о стране Советов несколько удивляло, то Алехин уж точно не должен был питать светлых чувств к советскому режиму. К тому же бывший французский консул в Киеве Даниил Балаховский, эвакуированный в 1918 году в Париж, помог Алехину с визой, но при этом поставил перед шахматистом условие – не заниматься в столице Франции коммунистической пропагандой^3. Опасения Балаховского имели под собой почву: все-таки Алехин становился кандидатом в члены РКП(б), работал в Коминтерне, был сотрудником Центррозыска. Формально – трудился во благо РСФСР. В то же время Алехин прекрасно помнил, что у чекистов имелась на него «зацепка», которая рушила все достижения человека, «верного идеям социализма». Вот почему шахматист оказался в двойственном положении. Рассчитывать на возвращение домой можно было только в том случае, если бы появились серьезные гарантии безопасности – или смена режима, или пожар в архивах ВЧК. Конъюнктурщиком Алехин стал в силу обстоятельств: ему приходилось соблюдать правила игры, как и многим другим в лихолетье.

В той патовой ситуации для Александра Александровича главным оставалось одно: спокойно играть в шахматы – так, чтобы никто не мешал. Поэтому Алехин не стал бы заниматься в Париже «коммунистической пропагандой» и без строгих предписаний Балаховского. К тому же он оказался в стране, где с «красными» взглядами на жизнь рисковал остаться в тотальной изоляции: Франция еще во время его одесских мытарств противостояла большевикам. Премьер-министр республики Жорж Клемансо осенью 1918 года в рамках интервенции приказал высадить войска на Украине, чтобы «изолировать и затем уничтожить русский большевизм», даже несмотря на скептицизм армейских чинов (Ленин предал Антанту, и Францию в частности, заключив Брестский мир, и республика не могла ему этого простить). Французы сопротивлялись большевикам несколько месяцев, затем постепенно сдали украинские позиции, поскольку солдаты не совсем понимали, за что проливают кровь. Но политическую борьбу Франция не прекратила. Она денежно, вооружением и специалистами помогала Польше Юзефа Пилсудского и барону Петру Врангелю – те покусывали Красную Армию, но раны оказались для большевиков не смертельными. Министр иностранных дел Врангеля Петр Струве, приговоренный в РСФСР к смертной казни, ездил в Париж на переговоры, стараясь продлить жизнь остаткам белых сил, которые уже находились на грани фиаско. Он смог уговорить Францию официально признать правительство Врангеля. Это поспособствовало жизнеспособности белой эмиграции: французы помогли остаткам армии Врангеля и мирному населению, не желавшему подчиняться большевикам, эвакуироваться из России (например, отплывавшие из Крыма корабли прикрывал французский крейсер «Вальдек-Руссо»). Позже Струве познакомился с Александром Алехиным в Париже и начал восхищаться его шахматными победами, наверняка в личных беседах укрепляя «контрреволюционные настроения» шахматиста. Струве имел политический вес во Франции, где оказывал большое влияние на примкнувшего к правым бывшего социалиста Александра Мильерана, который стал сначала премьер-министром республики, а когда президент Поль Дешанель заставил усомниться в своей вменяемости, выпав в пижаме из поезда, занял его президентское кресло. Мильеран делал все, чтобы расправиться с большевиками, и подговаривал к этому британцев, но попытки осуществить возмездие чужими руками потерпели крах.

При Мильеране Франция переполнилась эмигрантами из павшей Российской империи, которые вносили свой вклад в рост антибольшевистских настроений внутри республики. Страну периодами потряхивало из-за антивоенных движений, многие рабочие бастовали, отчего заводы не справлялись с нагрузками на промышленность. Правительство принимало меры, направленные против профсоюзного и рабочего движения. Да, в республике появилась Французская коммунистическая партия, однако местные социалисты в конце концов раскололись (некоторые из них не видели необходимости вступления в Коминтерн).

И вот в этой кипящей Франции Алехина окружил весь цвет русской эмиграции – люди, только что сражавшиеся с большевиками, но в итоге покинувшие пределы страны, которой столько лет «дышали», и потерявшие все свои духовные и материальные блага. Они влияли на бывшего дворянина Алехина, который со временем настолько укрепил свой шахматный авторитет, что на встречу с ним выстраивались очереди из весьма известных и влиятельных лиц. Однако окончательно рвать отношения с родиной шахматисту тоже не хотелось, поэтому после публикации в Германии остроязычного пасквиля о шахматах в Советской России Алехин временно притаился, став более осторожным. Наверняка ему приходилось непросто, ведь в то время считалось естественным до хрипа в горле общаться на острые политические темы, чистосердечно признаваться, чью сторону занимаешь. Ответ зачастую влиял на то, насколько благосклонно будет относиться к тебе собеседник, получишь его протекцию или нет. Алехин нуждался в крепких связях, особенно в первое время, когда только прибыл в Париж, обладая в качестве стартового капитала лишь своим громким шахматным именем. Но насколько он мог доверять людям, которые окружали его? Ему приходилось политически держать язык за зубами – или хотя бы тщательно подбирать слова, ведь к нему как к ярчайшему шахматисту того времени прислушивались – каждая фраза имела вес.

Имелись и другие заботы. На шахматиста, прибывшего в Европу почти без гроша, влияло бедственное положение Франции в первые годы его эмиграции. В начале 1920-х экономика республики находилась в ожидаемом упадке. Предпринимались попытки заставить Германию выплатить военные репарации, в том числе силовыми методами – например, оккупацией Рура в 1923 году, – однако они не возымели должного эффекта. По поводу экономического кризиса Мильеран говорил во время публичного выступления в Эвре: «Мы должны укреплять национальное единство, расшатанное войной, и вместе стремиться к прогрессу в социальной сфере. Французы должны работать в хороших условиях, не бастовать, повышать рождаемость. И опасаться большевизма!»

Зато благодаря русским эмигрантам Франция быстро восстанавливала потерянные на войне людские ресурсы. Восполнение народонаселения происходило в основном за счет русской интеллигенции, которая представляла собой противоположность большевизму. В 1921 году вместе с Алехиным в Париже оказались философ-экзистенциалист Лев Шестов, писатель и поэт Илья Эренбург, драматург и историк Илья Зданевич. Там уже находились (или объявились в последующие годы) великие русские деятели культуры: Зинаида Гиппиус, Константин Бальмонт, Сергей Прокофьев, Марина Цветаева, Владимир Набоков и многие другие. По оценке эстрадного артиста Александра Вертинского, за время «великого переселения» во Франции оказалось порядка 300 000 русских эмигрантов, а в Париже – около 80 000. Причем бывшей русской аристократии не всегда удавалось найти работу, которая соответствовала бы прежнему высокому статусу. Поэтому зачастую эмигранты отправлялись трудиться на французские заводы, чтобы поднимать разрушенную войной промышленность. Некоторым и вовсе приходилось бродить по парижским подворотням и побираться, обращаясь к французам с унизительной просьбой «подать бывшему русскому интеллигенту на кусок хлеба». «В этом колоссальном городе мы растворялись, как капля в море, – вспоминал Вертинский в автобиографии “Дорогой длинною”. – Через какой-нибудь год мы уже считали себя настоящими парижанами. Мы говорили по-французски, знали все, что творится вокруг нас, всюду работали с французами бок о бок и старались подражать им во многом. Правда, у нас был и свой быт: свои церкви, клубы, библиотеки, театры. Были свои рестораны, магазины, дела, делишки. Но это для общения, для взаимной поддержки, чтобы не потеряться в этой стране. В душе же каждый считал себя европейцем и парижанином. Снимали “гарсоньеры” (комнаты или жилье. – С. К.) и мансарды, устраивались по-мелко- и крупнобуржуазному, ссорились с консьержками, приглашали друг друга – не к себе в дом (как на родине), а обязательно в ресторан к Прюнье или в кабачки на Сене, ежедневно совершали прогулки в Булонском лесу (с собачками и без собак), пили до двенадцати дня различные аперитивы»4.

Русская писательница Нина Берберова тоже стала эмигранткой, обустроившись в Париже. В книге «Курсив мой» она вспоминала, как столица Франции и ее пригороды вмиг наполнились белоэмигрантами: «… как их называли тогда, остатками полков Деникина и Врангеля, молодцеватыми “чинами армии”, с их преданными женами, портнихами, вышивальщицами, шляпницами, когда-то бывшими медсестрами Добровольческой армии или просто офицерскими дочками, белоручками и скромницами. Чины армии являлись в собор с детьми: сыном, записанным в мэрии Глебом-Жаном, и дочерью, Кирой-Жанеттой. Беленькие, синеглазые дети ползли на четвереньках к причастию, грудных подносили к чаше, хор Афонского гремел на всю церковь, на паперти стояли старушки-губернаторши, в прошлом – величественные дамы петербургского общества, “распутники”, мужья которых давным-давно были заколоты или пристрелены. Среди них – нищие, с красными глазами и опухшими лицами, с грязной шляпой в руке:

– Сильвупле, подайте бывшему интеллигенту. В пятнадцатом кровь проливал на полях Галиции… Теперь абориген Армии Спасения.

– Подайте безработному, жертве законов прекрасной Франции…

– Подайте инвалиду Ледяного похода…

– Подайте русскому дворянину кусок горького хлеба изгнания…»5

Алехин не пал так низко – хватило выдержки. Он прекрасно знал французский, что стало подспорьем для быстрой ассимиляции в Париже. Решив все острые вопросы с проживанием, он начал искать любые возможности для заработка. И быстро понял, что если делать из шахмат шоу, они могут принести доход. Какие только безумные идеи он не реализовал за годы своей зарубежной карьеры: будет и сеанс одновременной игры с аэроплана, и партии на городских площадях, где роль фигур исполняли артисты, и, конечно же, поединки вслепую на множестве досок… Его банковский счет неплохо пополнялся, причем деньги шахматисту были нужны не только для обеспечения высокого уровня жизни. Алехин организовал охоту на Хосе Рауля Капабланку, чемпиона мира, который должен был не только участвовать в международных турнирах, но и периодически защищать титул!

* * *

Еще недавно мир с недоумением следил за тем, как матчем с Капой манкировал Ласкер, и кубинец прекрасно помнил, какими уничижительными эпитетами наделяли немецкого «уклониста» из-за его упорного нежелания поставить на кон королевские полномочия. Однако жажда как можно дольше обладать вожделенным титулом стала неодолимой уже для самого Капабланки. Прежде чем он договорился с Алехиным, прошло немало времени – пусть русскому претенденту и пришлось ждать меньше, чем самому кубинцу.

Первые же турниры после отъезда из РСФСР Александр Александрович проводил с блеском, так что избежать дуэли чемпион мира мог только одним способом – назначив неподъемный матчевый фонд. На первом своем представительном турнире в Триберге Алехин разбил Ефима Боголюбова, который проживал с семьей в Германии и уже зарекомендовал себя исключительным мастером (некоторые даже рассматривали его в качестве потенциального чемпиона мира). Затем на победном турнире в Будапеште, играя против венгра Эндре Штейнера, русский шахматист сотворил на доске знаменитый дебют, получивший название «защита Алехина». Дебют закрепил эмигранта в статусе первоклассного шахматного теоретика. В Гааге Алехин вновь прошелся по соперникам, не потерпев ни одного поражения, а в заключительной партии разбил самого Акибу Рубинштейна, занявшего лишь третье место. В качестве приза Алехин получил 394 фунта – вот такие деньги зарабатывали тогда шахматисты за победы на крупнейших турнирах.

При этом к Алехину после его длительного отсутствия на шахматной карте мира поначалу присматривались, пытаясь понять, действительно ли он так хорош. В 1921 году Капабланка сообщил Акибе Рубинштейну, что готов провести защиту титула в матчевом поединке с ним, но об условиях пообещал сообщить позже. Спустя несколько месяцев, в ноябре, Алехин тоже бросил вызов чемпиону. Кубинец откликнулся, заявив, что уже дал обещание Рубинштейну. Но у последнего в кошельке оказалось пусто, а одного таланта, пусть и выдающегося, не хватило, чтобы претендовать на матч с Капабланкой. Тогда еще ходили разговоры, что Рубинштейн способен дать кубинцу отпор, но его единственный шанс состоял в том, чтобы сыграть как можно скорее, – время поляка уходило.

По совести говоря, и в лучшие годы Рубинштейн вряд ли мог одолеть даже не Капабланку (или Ласкера), а прежде всего себя. По натуре своей он был слишком «воздушным» и, кажется, не видел в шахматах «смерти». Момент удушения, подавления соперника был ему чужд, даже отвратителен, хоть он и понимал его необходимость и побед одержал огромное количество. И все же с годами образ хладнокровного убийцы, которым он наделил себя поневоле, начал мельчать, растворяться. Все чаще Рубинштейн порывался убежать от доски, чтобы не видеть соперника, не ощущать, как он «умирает», как его шахматная армия теряет боеспособность. Иным взглядом на шахматы и средства достижения цели обладал «питон» Капабланка, который обвивал жертву тугими кольцами, беспощадно ломал кости и с аппетитом пожирал.

Поначалу Хосе Рауль имел право наслаждаться званием чемпиона мира – в конце концов, он сам ждал матча с Ласкером целых 10 лет – с тех пор, как вызвал немца на бой в 1911-м. Свадьба в конце триумфального года, освободив кубинца от статуса самого завидного жениха островного государства, повысила другой его статус – невеста Глория принадлежала к видной кубинской семье. Теперь Капабланка обладал, помимо титула, еще и влиятельной женой, которая открывала ему двери в самые роскошные дворцы острова, прежде запертые для него. А главное, она, в отличие от жены Алехина Рюэгг, понимала магию шахмат и с интересом смотрела, как Капабланка дает сеансы одновременной игры и творит чудеса, впечатляя не только ее, но и всех свидетелей.

Например, он наловчился «разделять мозг», а именно играть сразу с двумя соперниками, левой рукой двигая фигуры на одной доске, правой – на другой, что вошло в привычку. В частности, об этом рассказывал некий мистер Клаф, который стал свидетелем, как в Кливленде Капа выиграл 102 партии из 103 (одна ничья)! Он также отметил, что кубинец умудрялся не просто штамповать победы, но и показывать настоящие чудеса за доской: «Его игра с Тарасовым, на мой взгляд, стала жемчужиной этих событий. Капабланка предложил своего ферзя или любую ладью. В результате, если соперник брал, следовал мат в один ход»6. Как свидетельствовала газета Times, cам Капабланка отмечал, что перед партиями в Кливленде за восемь месяцев подходил к доске считанное количество раз и поначалу был как в тумане, но быстро втянулся.

Король мог позволить себе и пошиковать. В роскошном кабриолете он разъезжал по Кубе, где поглазеть на холеного чемпиона выстраивались очереди. Популярность молодого и харизматичного шахматиста росла день ото дня. Так, его очень ждали в Великобритании: англичане с удовольствием пригласили Капабланку на супертурнир в Лондоне в 1922 году, куда он и отправился, чтобы участвовать в своем первом крупном соревновании после матча с Эмануилом Ласкером. Туда же стали подтягиваться почти все ведущие шахматисты мира, и только Ласкера не оказалось среди участников. Вместе с Хосе Раулем британские берега посетила его беременная супруга Глория, ожидавшая первенца – сына. А чтобы плылось веселее, кубинские супруги взяли с собой двух капризных персидских котов. В будущем Алехин превзошел Капабланку в любви к пушистым животным – правда, русский шахматист предпочитал сиамских питомцев, которых возил с собой на турниры и придумывал необычные ритуалы, раздражавшие соперников.

В своем предтурнирном репортаже для газеты Times Капабланка назвал Александра Александровича одним из фаворитов. «Алехин и Боголюбов, оба – русские шахматисты, безгранично уверены в своих силах. И играют в соответствии с этим. Ни одна позиция не может быть для них слишком сложной. Каждый из них обладает непревзойденным знанием дебютов», – утверждал он. Также к потенциальным победителям турнира кубинец причислил Акибу Рубинштейна и Рихарда Рети. Рассуждая о своих шансах, Капа кокетничал, не называя себя явным фаворитом – из-за того, что у него долго не было турнирной практики. В своей юморной манере он рассказал, что встретил в Париже соотечественника, который выглядел обеспокоенным и спросил, достаточно ли хорошо он готовился к турниру. «Я сказал ему, что даже не взглянул на шахматную доску. И добавил: “С другой стороны, я только что вернулся с двухчасовой прогулки. Я вообще часто хожу пешком на большие расстояния. Стараюсь держать живот и ноги в хорошем тонусе. Так что, как вы можете догадаться, я “готовлю” свою голову при помощи ног”»7.

То, что у Капабланки и Алехина был абсолютно разный подход к шахматам (один изучал их до изнеможения, другой пренебрегал долгими занятиями, надеясь на интуицию), хорошо иллюстрирует анекдот, который родился как раз на лондонском турнире. Анекдот этот рассказал Дэвид Хупер в статье для Encyclopaedia of Chess. Лучших шахматистов турнира пригласили на варьете, и если Капа смотрел исключительно на артистов, то Алехин не отрывал взгляда от карманных шахмат^8. Прямо как на экзаменах в киношколу – уткнувшийся в миниатюрную доску взгляд настолько впечатлил тогда Сергея Шишко, что он вспоминал о нем даже спустя десятилетия.

Лондонский турнир проходил в Центральном зале Вестминстера – здании, построенном в 1912 году в стиле французского Возрождения. Обычно там проходили собрания методистской церкви (протестантской конфессии, распространенной в Великобритании). Величественная постройка могла вместить почти 2500 человек; в будущем там пройдет первое заседание Генеральной Ассамблеи ООН. Шахматисты оказались в одном из самых значимых сооружений Великобритании, удостоившись высокой чести. И хотя Капабланка тогда выглядел неодолимым, один из участников турнира – Савелий Тартаковер – неожиданно назвал претендентом на победу именно Алехина.

Уроженец Москвы стремительно прогрессировал, что показывали его убедительные выступления в странах Европы. За доской он вел себя еще более нервно, дергано, промашки по-настоящему злили его, скрывать досаду становилось все сложнее – взрывной характер не позволял. Весь его внешний вид говорил о кипучей работе ума, непрестанном анализе, желании действовать безошибочно.

Наконец-то Алехин оказался в идеальных шахматных условиях, когда мало что отвлекало его от игры, вот он и отдавался ей всецело, и теперь сопернику любого ранга становилось некомфортно, если он оказывался в тисках его комбинаций.

Капабланка и Алехин не проиграли в Лондоне ни одной партии, а в личной встрече быстро разыграли ничью, словно два тигра, которые решили не пускать друг другу кровь, а вместо этого порвать всех остальных. Кубинец чаще выигрывал, поэтому взял первый приз, Алехин же стал вице-чемпионом с отставанием в полтора очка. Слабовато сыграл Рубинштейн, проиграв Алехину и британцу Генри Аткинсу. А самый молодой участник турнира, Макс Эйве, не попал даже в десятку, хотя к тому моменту успел неплохо зарекомендовать себя. Капабланка счел, что голландец в партии с ним мог даже рассчитывать на ничью, будь он более выдержанным. Но если бы кубинцу сказали, что голландский юноша однажды повторит его достижение и станет чемпионом мира, он бы счел это превосходной шуткой.

Макс Эйве отличался от чемпиона. Они с Капой вообще были как Солнце и Луна. Голландец много и упорно работал, если ставил перед собой какую-нибудь высшую цель. Разницу в классе мог преодолеть за счет трудолюбия, которого зачастую не хватало Капабланке. Если кубинец любил отвлекаться от шахмат: ходить на увеселительные мероприятия, заигрывать с женщинами, писать статьи для газет и журналов, проявлять весь спектр человеческих эмоций, – то Эйве был куда более сосредоточенным на деле, а в человеческом плане – закрытым, даже скучным. Он оброс панцирем, за которым скрывал свою истинную сущность, и наподобие черепахи медленно двигался к цели, но отсутствие стремительности иной раз пускало его соперникам пыль в глаза. Пока другие то и дело останавливались, отвлекались, он продолжал «ползти» и таким образом мог финишировать быстрее других. Он не позволял себе удовольствий, доступных остальным; даже секс познал относительно поздно, о чем не постеснялся рассказать в одном из интервью. Эйве оказался однолюбом; семья приносила ему успокоение, восстанавливала нервы, стала той самой тихой гаванью, в которую каждый хотел бы возвращаться после бури. Это Капабланка и Алехин долгое время не могли найти нужную женщину, а вот голландец оказался куда менее гулящим. Будучи обыкновенным шахматистом, он не обладал убийственной интуицией Капабланки или комбинационным мастерством Алехина, и тем не менее за его внешней скромностью скрывался боец, имевший склонность наращивать нужные шахматные мышцы, проводить большую точечную работу, способную делать его сильнее конкретного соперника. Он не пренебрегал ничем, находил преимущества даже в том, в чем другие их совсем не видели, например в тщательной спортивной подготовке. Эйве больше походил на трудягу Алехина, чем на бонвивана Капабланку. Но имелось и существенное отличие: если русский эмигрант отвлекался от игры вынужденно, из-за политического и экономического контекста, то Эйве – по своей воле. Он ставил математику на одну планку с шахматами, иногда делая значительные паузы в карьере игрока. Можно только догадываться, как голландцу удавалось сохранять баланс, великолепно проявляя себя сразу в двух ипостасях. Если бы Эйве оказался всецело одержим шахматами, прямо как Александр Алехин, возможно, результаты голландца на турнирах впечатляли бы сильнее. Но Эйве расставлял приоритеты иначе.

Как бы то ни было, в 1921 году Макс Эйве еще находился в тени и потому не участвовал в важном событии, которое произошло вскоре после турнира в Лондоне. Капабланка составил шахматный «манифест» и в неформальной обстановке встретился с лучшими игроками мира, чтобы утвердить регламент проведения матчей за корону. Так называемые «лондонские соглашения» получили подписи Хосе Рауля Капабланки, Александра Алехина, Акибы Рубинштейна, Ефима Боголюбова и Милана Видмара. Главные пункты звучали так: матч велся до шести побед (ничьи не учитывались); когда чемпиону бросал вызов действительно сильный кандидат, он должен был ответить на него в течение года; чемпиона не обязывали отстаивать свое звание, если призовой фонд не превышал 10 000 долларов.

Он-то и стал камнем преткновения. Перед Алехиным поставили трудную задачу – первым изыскать спонсоров. В те времена 10 000 долларов считались баснословными деньгами.

Глава 16. Генеральская вдова

Алехин хоть и был невероятен за доской, занимать на всех шахматных турнирах исключительно первые места не мог при всем желании – и каждый проигрыш давался русскому эмигранту нелегко. Он сделал слишком большую ставку на шахматы, которые стали для него всем! Поэтому если что-то не получалось, иногда Александр Александрович терял самообладание. В декабре 1922 года в Вене будущий чемпион мира разделил 4–6-е места, пропустив вперед Рубинштейна, Тартаковера и Генриха Вольфа. Болезненное поражение нанес ему австрийский соперник Эрнест Грюнфельд, который в то время применял интересный дебют, получивший название «защита Грюнфельда». Проиграв австрийцу, Алехин схватил своего короля и бросил его через весь зал!1 Год спустя в Карлсбаде русский шахматист проиграл другому австрийцу, Рудольфу Шпильману, после чего, по воспоминаниям нескольких игроков, вернулся в гостиницу «Империал» и устроил там погром – разнес всю мебель в номере.

К счастью, нашлась женщина, которая научилась умиротворять Алехина. Она сопровождала его везде, следила, чтобы все у шахматиста было в порядке и не находились поводы для лишних волнений. Познакомились будущие супруги в 1924 году, когда Алехин еще не развелся с Рюэгг. Счастливое для шахматиста событие произошло на парижском балу, где скучала генеральская вдова Надежда Васильева, в девичестве Фабрицкая. Слово за слово – и вскоре между новыми знакомцами вспыхнула нешуточная страсть. Уроженка Одессы, Надин (так Васильеву называли французские друзья) могла поведать новому кавалеру слезливую историю своей жизни, ведь каждый белый эмигрант, сбежавший от большевиков в Европу, терял существенную часть себя. О погибшем супруге Надин, белом генерале Васильеве, ничего не известно, но в Париже в то время оказалось много вдов, и у некоторых числился приличный капитал. Был он и у Васильевой. А деньги шахматисту нужны были позарез, ведь Капабланка назначил большой призовой фонд за право сыграть против него. Вскоре Надин с Алехиным счастливо зажили в гражданском браке; проблемы в отношениях, и весьма серьезные, возникли позже.

В своей книге «Чемпионы мира, которых я знал» шахматист Геннадий Сосонко несколько пренебрежительно отзывался о Васильевой: «Говорила напыщенно, одевалась вульгарно, была сверху донизу покрыта ювелирными украшениями. Ганс Кмох вспоминал, что когда Алехин оставался в Вене и Надин несколько раз выходила в свет вместе с его женой, официанты в ресторанах шептались: “Снова здесь эта рождественская елка”. Она, словно мамочка, суетилась вокруг Шуры – так его называла»2. Со стороны Надин и впрямь казалась матерью своего звездного возлюбленного – она была старше Алехина на 19 лет. Ее дочь Гвендолин по возрасту не сильно уступала шахматисту. Также все видели, что Алехин выбрал себе достаточно обыкновенную, если говорить о внешности, женщину – и в целом на фоне молодого, статного, широкоплечего блондина, которому сопутствовал грандиозный успех в мире шахмат, серьезно уступала. Но она завоевала Алехина – во многом благодаря своей преданности, крепкой, немного даже сумасбродной любви. Надин буквально пылинки сдувала с возлюбленного! Увы, чувства ее оказались не вполне взаимными. Но конкурировать с истинным объектом страсти Алехина – тем, во что он влюбился раз и навсегда еще в детстве, – не могла ни одна женщина в мире.

Надин стала тенью супруга, зато всегда появлялась там, где он творил свои шахматные чудеса, и разделяла с ним моменты радости (и горя, конечно). А главное, Васильева оказалась свидетельницей самого оглушительного успеха в жизни Алехина – искрометного матча против Хосе Рауля Капабланки, который стал общемировой сенсацией. Находиться в первых рядах, когда человек обретает истинное величие, вершит историю, – бесценная привилегия.

А то, что генеральская вдова чересчур любила драгоценности, – так Париж к тому времени как раз оформлял статус европейской столицы моды! Сама Коко Шанель с удовольствием раскручивала на непродуманные траты русских барышень вроде дочери князя Шервашидзе Мэри Эристави. Волею судеб в Париже оказались толпы видных русских аристократок, которые соревновались друг с другом в том, кто на официальных мероприятиях будет выглядеть эффектнее. Они бежали с родины, успевая прихватить с собой самое важное – фамильные драгоценности, которые прятали в самых неожиданных местах вроде цветочных горшков или складок одежды. Например, княгиня Вера Лобанова-Ростовская во время побега пристроила столько дорогостоящих камушков в своей пышной шевелюре, что на выручку с их продажи можно было жить припеваючи в течение долгих месяцев. Поэтому большое количество украшений на шее и руках Васильевой было не каким-то ее детским капризом, а всего лишь веянием парижской моды. Что до напыщенной речи, то эта особенность Васильевой тоже имела веское обоснование: она получила высшее образование, считалась типичным представителем русской интеллигенции и говорить упрощенно, как какая-нибудь крестьянка, никак не могла – этого бы просто никто не понял.

В год знакомства с Надин Алехин позволил себе пренебречь шахматами, чтобы получить докторскую степень по юриспруденции. Он учился в легендарной Сорбонне и защитил диссертацию на тему: «Система тюремного заключения в Китае» (правда, британская энциклопедия The Oxford Companion to Chess подвергает этот факт сомнению^3). Тем не менее с 1925 года русский эмигрант охотно добавлял к своей фамилии почетное «доктор», встав в один ряд с Ласкером – и превзойдя в этом Капабланку.

Шахматные (и не только) успехи Алехина укрепляли его самомнение. Все чаще в речи эмигранта проскальзывали высокомерные фразы вроде «люди моего таланта», о чем позже вспоминали очевидцы (например, историк, писатель и агент советских спецслужб Лев Любимов^4). Больше Алехину не приходилось жить с оглядкой, как это было в «Совдепии» – так пренебрежительно называли родину белоэмигранты. Его окружали теперь «свои в доску» князья и герцоги, генералы и полковники, писатели и поэты – люди, которые имели вес сначала дома, а теперь за границей. Они увидели в Алехине надежду, человека, способного прославлять имя русского эмигранта, по какой-то вопиющей несправедливости лишенного родины. Он должен был стать их новым знаменем. Поэтому Алехину прощали высокомерие и менторство. Семена его тщеславия попали в Париже на благодатную почву.

Алехин и Надин проживали в доме № 211 на улице Круа-Нивер, которая начинается на площади Камброн и заканчивается улицей Вожижар. Ее название произошло из-за крестообразного пересечения двух дорог в открытой сельской местности. Во время Первой мировой войны, когда Алехин уже вернулся в Москву из Одессы, в дом № 214 на Круа-Нивер влетел немецкий снаряд, пущенный из мортиры «Большая Берта», которую назвали в честь внучки «пушечного короля» Альфреда Круппа – вот так глубоко продвинулись тогда во Франции противники Антанты. До 1929 года на Круа-Нивер располагался театр Гренель на 1300 мест, куда Алехин мог ходить на спектакли вместе с Надин и вспоминать, как вместе с сестрой Варварой играл дома в постановках пьес Чехова – она тогда делала карьеру в советском кинематографе.

У Алехина в Париже отыскались русские друзья, с которыми он часто играл в шахматы – например, Осип Бернштейн. Вот что вспоминал театральный режиссер Михаил Чехов в книге «Путь актера»: «Я ходил на парижские турниры, участвовал в сеансах одновременной игры Алехина и Бернштейна, бывал у Алехина в гостях и с восторгом следил за его игрой с Бернштейном в уютной семейной обстановке. Личность Алехина меня давно интересовала. Нервность его поражала меня. Его пальцы, например, всегда легко брали с доски шахматную фигуру, но не всегда могли легко выпустить ее: фигура прыгала в его руке и не хотела от нее отделяться. Он почти стряхивал ее с пальцев. Когда он и Бернштейн обсуждали какую-нибудь шахматную комбинацию или анализировали положение, я буквально хохотал, видя, как фигуры стремительно летали по доске, почти не задерживаясь на ней (похоже было на маленький пинг-понг), и как оба маэстро одновременно говорили и одновременно замолкали, когда проблема была решена. Интересно, что на турнирах Бернштейн почти всегда проигрывал Алехину; в домашней же обстановке за дружеской игрой Алехин неизменно проигрывал Бернштейну». Правда, к этим воспоминаниям, как и к любым другим, нельзя относиться как к истине в последней инстанции.

Работали в Париже и различные шахматные кружки, которым обычно выделяли место в кофейнях. Алехин бывал в каждой из таких шахматных секций хотя бы раз. Одну из них назвали в честь эмигранта из Петербурга Петра Потёмкина, известного поэта-сатирика, который в свое время получил приз «Золотое руно» за лучшее стихотворение о дьяволе. Кроме того, Потёмкин отлично играл в шахматы и стал хорошим товарищем Алехина еще в России – с ним он пересекался обычно в квартирниках. В 1914-м Потёмкин победил самого Капабланку! Именно он придумал девиз для ФИДЕ: «Мы – одно племя!» Потёмкин собирал у себя в парижском доме любителей шахмат, а после его трагической смерти от гриппа в 1926-м друзья организовали Русский шахматный клуб его имени (он существует до сих пор, есть официальный сайт^5), который открылся в Русской консерватории Парижа. Евгений Зноско-Боровский стал генеральным секретарем клуба; он вообще многое делал для развития французских шахмат, гастролируя по городам Третьей республики. За клуб Потёмкина иногда выступали на первых досках Савелий Тартаковер и Осип Бернштейн. Алехина часто приглашали в консерваторию, и он с удовольствием приезжал, чтобы читать лекции или писать шахматные труды. Было еще легендарное Cafe de la Regence, которое когда-то посещали революционер Максимилиан Робеспьер, первый император французов Наполеон (играл в шахматы за мраморным столом) и посол США во Франции Бенджамин Франклин, а также Дени Дидро, Жан-Жак Руссо, Франсуа-Андре Филидор, Иван Тургенев… Однажды здесь повстречались Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Но захаживали в кафе не только любители шахмат, шашек и виски – венцом шахматной славы клуба стала дуэль игроков экстра-класса – американца Пола Морфи и немца Даниэля Гарвица (победил за явным преимуществом заокеанский гость). В 1910 году новый владелец клуба счел, что надо переделать кафе в ресторан, и большинство шахматистов «переехали» в Cafe de l’Univers.

Александр Алехин частенько появлялся в знаменитом Пале-Рояле (комплекс из площади, дворца и парка напротив северного крыла Лувра), где в одном из павильонов находился шахматный клуб. Там он пребывал в центре внимания, поскольку своих выдающихся шахматистов у республики на тот момент не отыскалось.

Первым официальным чемпионом Франции в 1923 году стал Жорж Рено из Ниццы. Он неожиданно победил Андре Мюффана, который считался фаворитом, поскольку сенсационно показал второй результат на турнире в британском Маргите, где обыграл самого Ефима Боголюбова (Алехину проиграл). Чемпионат Франции заинтересовал Александра Александровича, который в то время как раз переехал на улицу Круа-Нивер. Он дал оценку некоторым партиям для местной газеты, в которой вел собственную колонку Жорж Рено. Во Франции даже проводились женские чемпионаты, только награды выдавали вещами: так, в 1929-м первые два места заняли русские мать и дочь Шварцман – призерам раздали манто, платье, шаль, чулки и духи. Интересно, какой приз получила последняя супруга Алехина Грейс Висхар, которая выиграла чемпионат Парижа в 1944 году?..

Первый официальный чемпионат Франции стал большим событием, укрепившим авторитет местной федерации шахмат. Она насчитывала 150 членов, в стране существовало 28 шахматных кружков. Президент федерации Фернан Гаварри пытался понять, почему в республике так мало занимаются шахматами. Он с этим боролся: например, пробовал включить их в парижские Олимпийские игры 1924 года, но без успеха.

Жорж Рено имел свое мнение относительно отсутствия интереса к шахматам в стране: «Существует нелепая легенда, которая укоренилась из-за невежественности отдельных лиц. Они полагают, что занятия шахматами очень сложны, требуют слишком высокого интеллектуального напряжения. Поэтому люди, которые плохо разбираются в шахматах, строят ошибочные предположения. Например, что для понимания того, как ходят фигуры, нужны месяцы, а самая обыкновенная игра длится часами. Но в шахматах не обязательно думать больше, чем при игре в манилью[11] или нарды. Из-за шахмат мозг не так сильно устает, как принято полагать. Иногда во время тренировок или на турнирах сильные любители “играют руками”, как говорит Алехин, а не головой. Короче говоря, многие игнорируют тот факт, что шахматы могут быть не более утомительными, чем домино»6.

Рено восхищался Алехиным, и это понятно: в Пале-Рояле на русского шахматного гения гроздьями вешались желающие пообщаться, а также сфотографироваться с человеком, которого уже тогда видели будущим чемпионом мира. Он научился безупречно одеваться. На фотографиях эмигрантского периода Алехин выглядит не хуже щеголеватого Капабланки – возможно, в том имелась и заслуга Надин. Сам факт, что его окружали вниманием в самом Пале-Рояле, историческом месте Парижа, тоже наверняка кружил ему голову.

Об этом священном для парижан месте восхищенный Николай Карамзин так отзывался в своих «Письмах русского путешественника» за 1790 год: «Вообразите себе великолепный квадратный замок и внизу его аркады, под которыми в бесчисленных лавках сияют все сокровища света, богатства Индии и Америки, алмазы и диаманты, серебро и золото; все произведения натуры и искусства; все, чем когда-нибудь царская пышность украшалась; все, изобретенное роскошью для услаждения жизни!.. И все это для привлечения глаз разложено прекраснейшим образом и освещено яркими, разноцветными огнями, ослепляющими зрение. – Вообразите себе множество людей, которые толпятся в сих галереях и ходят взад и вперед только для того, чтобы смотреть друг на друга! – Тут видите вы и кофейные домы, первые в Париже, где также все людьми наполнено, где читают вслух газеты и журналы, шумят, спорят, говорят речи и проч. Все казалось мне очарованием, Калипсиным островом, Армидиным замком». Правда, замок после визита Карамзина сгорел, а когда его отстроили заново, в нем располагались уже различные правительственные учреждения. Рядом для удобства построили станцию метрополитена, которая работала с 1900 года (в Москве открытие метро состоялось лишь в 1935 году). Алехин жил в современном, благоустроенном городе, где находилось много деятелей культуры, имелись красивейшие места для прогулок; там он обустроил личную жизнь. А главное, занимался шахматами столько, сколько хотел, играл с лучшими из лучших, подбираясь по уровню мастерства к Капабланке.

Но не все шло как по маслу. С родиной скверные отношения лишь усугублялись. И даже осторожность не выручала. То, что Алехин получил прописку в стране, которая боролась с большевизмом, совсем не добавляло ему очков дома.

И однажды грянул гром.

Глава 17. Русские ренегаты

Ефим Боголюбов оказал существенное влияние на жизнь Алехина, с которым они сыграли несколько матчей за корону. Их трагические судьбы переплелись под конец жизни крепко. Но лишь одного из них до сих пор вспоминают как культовую фигуру в шахматах, а вот другой оказался незаслуженно преданным забвению, хотя имел все основания называть себя величайшим игроком своего времени.

Иногда Алехин отзывался о Боголюбове на грани фола. В его письме 1924 года меценату Норберту Ледереру можно встретить даже такой пассаж: «Я считаю, что господин Боголюбов – не джентльмен. Это человек, от которого в любой момент можно ожидать чего угодно. На каждом турнире, в котором мы участвовали, Боголюбов создавал атмосферу ненависти, зависти и безрассудной, злобной эйфории, что, вне всякого сомнения, мешало мне раскрываться в полной мере»1. И все же симпатия между шахматистами проявлялась куда чаще. Как и все, они ссорились, мирились, потом снова ссорились – и снова шли на мировую. А вообще Алехин и Боголюбов дружили семьями, после турниров ходили с женами по кафе, играли в бридж. И публично обменивались комплиментами. Потому есть смысл остановиться подробнее на личности киевлянина, которая в жизни Алехина играла по меньшей мере роль ладьи. И постепенно подвести к событиям, которые оставили обоих «за бортом» Советского Союза.

Ефим Дмитриевич родился в селе Станиславчик Киевской губернии в семье сельского священника. Окончил Киевскую духовную семинарию, затем учился на сельскохозяйственном факультете Киевского политехнического института, по некоторым данным, окончив только два курса – прямо как Капабланка, недолго задержавшийся в Колумбийском университете. Шахматами увлекся лишь в 15 лет, но благодаря упорному труду добился успеха, а в 1913-м получил звание мастера на турнире в Петербурге, где занял восьмое место (обыграл победителя Алехина).

Вскоре оба поехали на турнир в Мангейме и попали за решетку, где играли друг против друга партии вслепую – тогда-то и начал в Боголюбове просыпаться истинный талант. Если Алехин сумел бежать из Германии, то Боголюбов осел в живописном южно-немецком городке Триберг-им-Шварцвальд. Шварцвальд (на немецком – «Черный лес») – место обитания героев братьев Гримм. Темноватые ели, росшие на склонах гор, создавали ощущение сказки. Уютные невысокие домики в самом эпицентре немецкой природы оказали на Боголюбова неизгладимое впечатление, и однажды он забыл о родных березках, поселившись в Германии навсегда.

Вот что писала Марина Цветаева, побывавшая с родителями в Триберге в 1904 году:

Ты, кто муку видишь в каждом миге,

Приходи сюда, усталый брат!

Все, что снилось, сбудется, как в книге —

Темный Шварцвальд сказками богат!

Все людские помыслы так мелки

В этом царстве доброй полумглы.

Здесь лишь лани бродят, скачут белки…

Пенье птиц… Жужжание пчелы…

Погляди, как скалы эти хмуры,

Сколько ярких лютиков в траве!

Белые меж них гуляют куры

С золотым хохлом на голове.

Тихое, спокойное местечко, где так легко обрести душевный покой – особенно после изматывающих шахматных баталий…

При этом достопримечательностей в Триберге было совсем немного. Выпускника семинарии могла заинтересовать разве что паломническая церковь «Мария в огне» XVIII века. Неподалеку от церквушки находилась каменная виселица, построенная так, чтобы ее хорошо было видно горожанам, – в средневековом Триберге, бывало, казнили за колдовство. Ефим Дмитриевич тоже мог сойти за колдуна, если говорить о его невероятном игровом прогрессе, когда киевлянин в кратчайшие сроки прошел в шахматах путь от лилипута до Гулливера. Но к счастью, за такое «колдовство» в Германии не казнили.

В Триберге шахматист поначалу жил непостоянно, активно участвуя в городских турнирах. Соревнования организовывал президент Петербургского шахматного клуба Борис Малютин, обеспечивая призовые фонды, – так у Боголюбова появлялись средства к существованию. Шахматист влюбился в дочь местного учителя Фриду Кальтенбах. Это была женщина малосимпатичная, больше похожая на работницу сельской фермы, зато верная, готовая ждать сколько потребуется (ему пришлось почти на год оставить ее вскоре после знакомства). Боголюбов путешествовал по Германии, Швеции, долгое время делил квартиру с немецким шахматистом Фридрихом Земишем, которого демобилизовали из вермахта. В 1920-м он наконец вернулся в Триберг и сыграл свадьбу с Кальтенбах, а вскоре у них родились дочери, Соня и Тамара. Первое время своей эмиграции Алехин жил у Боголюбова, пока не перебрался в Париж.

В Триберге начался стремительный взлет Ефима Дмитриевича к шахматному Олимпу, который он надеялся однажды покорить. Возносясь, Боголюбов широко и уверенно взмахивал крыльями. Он одерживал красивые победы над сильнейшими игроками. А прежде провел колоссальную работу над собой, чтобы развить главный талант – шахматную фантазию, которая делала его свободным художником за доской, немного авантюристом, способным заглянуть за горизонты, недоступные скучным прагматикам. Иногда фантазии чересчур увлекали его пылкую натуру, но обычно вели к победам, а также призам за самую красивую игру. Займись Боголюбов шахматами пораньше, пробуди фантазию в более нежном возрасте, возможно, именно он стал бы царствовать в шахматах, но история не терпит сослагательного наклонения.

В Киеве его знали скромным молодым человеком и ласково называли Боголь. Он был не очень-то честолюбивым, в чем-то даже серым, зато в Европе быстро выкристаллизовался его шахматный дар – и поднялась самооценка. Как-то он сказал, что, играя белыми, выигрывает благодаря цвету, а играя черными – «потому что Боголюбов».

Спустя два года после свадьбы, в том числе за счет выручки от победы на супертурнире в словацком Пьештяне (второе место разделили Алехин и Шпильман), Боголюбов купил трехэтажный особняк в Триберге неподалеку от ступенчатых водопадов (позже новое место жительства Ефима Дмитриевича стало известно как «дом Боголюбова», а шахматист превратился в важную достопримечательность города).

Его игра становилась образцовой, хотя Боголюбову не хватало выдержки, присущей Алехину или Капабланке (но те были уже и не совсем людьми в шахматах – скорее, полубогами). Посему гастроли гроссмейстера Боголюбова в СССР проходили на ура, ведь у местных шахматистов появилась отличная возможность понять и оценить свой настоящий уровень на фоне первоклассного мастера. Боголюбов ездил по советским городам, не ограничиваясь Ленинградом, Москвой или родным Киевом: он мог запросто заглянуть в какой-нибудь Орел или Курск, чтобы прочесть там лекцию о турнире в Нью-Йорке или показать диковинный для советского зрителя сеанс одновременной игры. О нем постоянно писала местная шахматная пресса.

Но постепенно отторжение родины нарастало, хотя Боголюбов стал двукратным чемпионом Советского Союза (1924, 1925), оторвавшись в первом случае от хорошо знакомого Алехину Петра Романовского, а во втором – немного опередив будущего двукратного чемпиона СССР Григория Левенфиша. Романовский решил рискнуть репутацией и попросил у приезжего гроссмейстера отдельный матч за чемпионство, но погорячился: в нем Ефим Дмитриевич выглядел настолько убедительнее, что в журнале «Шахматы» (№ 12, 1924 год) Николай Греков с сожалением писал: «Если говорить о международном масштабе, уровень силы наших маэстро сравнительно невысок». Только раз в одностороннем матче Боголюбов проиграл партию, да и то «по болезни»!

В той же статье Греков отметил социальную роль шахмат в СССР, в которых стала все отчетливее проявляться идеологическая подоплека: «В наше время шахматы призваны к служению высокой цели – поднятию общего культурного уровня масс. Этим продиктована ведущаяся у нас широкая пропаганда шахматного искусства»2.

Удивительно тонкими оказались воспоминания одного из посетителей чемпионата СССР о Ефиме Боголюбове, напечатанные также в «Шахматах» (№ 9, 1924 год): «Гроссмейстер – совершенство, – писал Борис Перелешин. – Весь, от крупной мужественной головы до тупоносых кубических ботинок, короткий, очень полный человек, совершенно квадратный, совершенно четкий, как все шестьдесят четыре клетки сразу. Движется только прямыми размеренными движениями. <…>

Здесь все фигуры строятся в лоб, смыкаются в тесные ударные группы, мускулы уходят в плечи, все на доске ждет, а противники делают какие-то сторонние лавирующие ходы, совершенно непонятные любителю, потому что здесь вся война ведется не за фигуру, даже не за пешку и не за позицию, а за какую-то бесконечно малую часть фигуры или позиции.

Но как мгновенно обрушивается, трещит по швам вся партия, коль скоро эта бесконечно малая упущена.

И какой труд, какое почти физическое напряжение требуется для выигрыша этого бесконечно-малого преимущества.

Даже гроссмейстеру Боголюбову (над другими столами надписи “маэстро Ненароков” или “маэстро Романовский” или “другой маэстро”, а над столом Боголюбова – жесткое и отчеканенное: “гроссмейстер Боголюбов”), даже гроссмейстеру Боголюбову в ожидании этой бесконечно-малой нужно навалиться всем корпусом на стол, непрерывно десять или пятнадцать минут водить и водить глазами по доске, словно обегая каждую фигурку, словно проникая в самую трещину, разделяющую доску пополам, нужно время от времени скосить глаза на тревожно мерцающий у локтя циферблат, сейчас же снова обежать все фигуры глазами, также не спуская глаз с доски, нащупать папиросу, сунуть ее не тем концом в рот, сморщиться, перевернуть папиросу, выкурить ее в две затяжки, нащупать пепельницу окурком – и вдруг коротким движением передвинуть фигуру, перевести часы и завершить ход.

Но и записавши ход и отбежавши на несколько шагов от стола, нужно глубоко засунуть руки в карманы и сквозь дым папиросы взглянуть на диаграмму своей партии (сонный мальчуган, как только ход сделан, передвигает изображение фигуры на огромной диаграмме, висящей над каждым столом), потом нужно подойти к одному из столиков других участников, бегло взглянуть одним глазом на доску и сразу же надолго уставиться через весь зал туда же, на свою диаграмму»3.

Боголюбов показался Перелешину первоклассным, немного нервным шахматистом – и в этом очень напоминал Алехина. Конечно, киевлянин выделялся в СССР – прямо как серебряный карась в пруду среди одинаковых черноспинных бычков. Он был основательным во всем. Жизнь в Германии европеизировала крупнолобого выпускника духовной семинарии: отныне он одевался по последнему писку моды, идеально говорил по-немецки и уже необратимо менял свой менталитет на «капиталистический». Советские же шахматисты надевали примерно одинаковые костюмы, их лица выглядели примерно одинаково, они сопротивлялись Боголюбову примерно одинаково (плохо)… При этом посетители чемпионатов сосредотачивали свой интерес именно на «заграничном» гроссмейстере, который говорил с легким европейским акцентом. И интерес этот был понятен – в конце концов, во всем мире насчитывалось всего два десятка гроссмейстеров. Ежели бы турнир проходил в царской России, то Боголюбов идеально бы встроился в концепцию той, отмершей уже страны, однако в новой он теперь выглядел инородным телом, и масштабы этой инаковости стали только нарастать. Ощущал ли он это сам? Как знать… Но, возможно, это и побудило Боголя принять решение, которое круто повернуло его жизнь.

В советских шахматах настало царствование главы Центральной шахматной секции Николая Крыленко – политически ангажированного руководителя, редактора журнала «64», где он периодически вел прицельный огонь по тем игрокам, которые выбивались из «светлого пролетарского образа». Шахматы являлись лишь одной, далеко не самой значительной, гранью Крыленко. Он проявлял себя на многих фронтах – был главнокомандующим русской армии сразу после Октябрьской революции, председателем Верховного суда РСФСР, одним из организаторов массовых репрессий – и так далее, и тому подобное. Стать врагом Крыленко не хотел никто. При желании он мог дотянуться и до бежавших за границу эмигрантов. И уж, конечно, навряд ли его устраивал идеологически Боголюбов, хотя поначалу Крыленко к нему лишь присматривался, поэтому «немец» мог спокойно разъезжать по Советскому Союзу в качестве яркой шахматной звезды (правда, уже и не вполне «красной»).

Пика популярности на родине Боголюбов достиг во время первого международного турнира в Москве, который проходил под патронажем Крыленко в ноябре – декабре 1925 года. Риторика в крыленковском издании «64» уже становилась ангажированной: «Известный шахматист Зноско-Боровский, ныне белый эмигрант, злобно и ядовито писал (об уровне советских шахматистов) в заграничных белогвардейских газетах», – говорилось в отчете о турнире.

Однако Боголюбова все еще приписывали к шахматистам СССР. В «Фонтанном зале» 2-го Дома Советов, где собирались массы любопытствующих (всего столичный турнир посетило порядка 50 000 ценителей благородной игры), Ефим Дмитриевич с запасом победил, опередив не кого-нибудь, а самих Капабланку и Ласкера, чемпиона мира и экс-чемпиона! Боголюбов выиграл убедительно, с опережением Ласкера на полтора очка. Правда, партия с Капой оказалась проигрышной: кубинец на девятом ходу пожертвовал слона, чтобы начать разительную атаку, после чего задавил Боголюбова, не дав ему досрочно взять первый приз.

Хозяева турнира очень крепко играли против ведущих зарубежных шахматистов (пусть и не против конкретно Боголюбова, который знал их «как облупленных», а потому проблем с ними почти не имел). Тем удивительнее скачок в мастерстве, который они смогли осуществить после чемпионата СССР – 1924. Это и дало повод Крыленко пропесочить Евгения Зноско-Боровского, который сомневался в их силе.

Боголюбов после Москвы-1925 (подробнее о турнире – в следующей главе) оказался в зените славы, став ориентиром для молодых советских шахматистов. Его избрали в руководящий шахматный орган страны, дали вести шахматный раздел в главном рупоре советской пропаганды – газете «Правда». Ефим Дмитриевич понимал, что страна добилась фантастических успехов в становлении шахмат. Был пройден путь от протопленной комнатушки, где проходил чемпионат Москвы, до грандиозного столичного турнира, который посетили Ласкер и Капабланка, весьма требовательные к условиям проживания и гонорарам. Боголюбов мог гордиться, что стал частью этих разительных перемен, авангардом советских шахмат, перспективы которых стали очевидными. О чем говорить, если Капабланка, отлучившись из Москвы в Ленинград, во время сеанса одновременной игры вдруг разметал с доски фигуры, исказив обычно благодушное лицо гримасой ярости: только что его, чемпиона мира, «раздел» какой-то 14-летний советский школьник. Звали того мальчика Михаил Ботвинник…

Однако Ефим Дмитриевич вдруг совершил поступок, который перечеркнул все его достижения в СССР и не на шутку разозлил Николая Крыленко. После этого Боголюбова если и вспоминали в Советском Союзе, то уже в новой тональности. Например, так писал о нем Василий Панов: «Это был тучный, невысокого роста, благодушный человек, напоминавший разъевшегося, сытого, довольного жизнью хомяка. Как-то, к концу московского международного турнира, в первом часу ночи возвращался домой и вдруг на Страстной площади у стоянки появившихся тогда частных автомобилей увидел Боголюбова. Хохоча во все горло, пьяный, краснорожий, с распахнутым меховым воротником, он подсаживал в машину двух сомнительных девиц, которые хихикали, жеманились и отбивались, но все же влезли в машину вместе с торжествующим хомяком, и она умчалась по направлению к гостинице. Я шел и думал, насколько бытовое поведение Боголюбова противоречит нашей советской коммунистической этике и недостойно чемпиона СССР»4. Воспоминания Панова кажутся, мягко говоря, преувеличенными: женатый Боголюбов не считался таким уж сумасбродным повесой, как тот же Капабланка.

Так что же сделал Боголь? В конце 1925 года он спешно вернулся в Триберг. А вскоре… отказался от советского паспорта, так как он мешал ему ездить на некоторые международные турниры, куда не приглашали граждан СССР! В частности, его не пустили на соревнования в Мерано (Италия), так как «сапогом» уже заправлял Бенито Муссолини, откровенно не любивший большевиков. Этот недопуск и стал для шахматиста последней каплей, поскольку вновь не позволил ему заработать гонорар на потенциальной победе. Сам он в объяснительном письме Крыленко подтвердил, что основным мотивом вероломного решения был финансовый, а кроме всего прочего без обиняков заявил, что «СССР – страна бедная». «Я, благодаря моему подданству, был в этом году лишен возможности достаточно заработать на содержание моей семьи, несмотря на экономность моей жены. <…> Мой выход из советского гражданства будет являться только моей попыткой упрочить материальное положение моей семьи»5, – зажигал Боголь в письме.

После «предательского» решения Ефима Дмитриевича вышло постановление Исполнительного бюро Всесоюзной шахматной секции, формулировки которого сжигали все мосты. «Интересы собственного кармана и личного материального благополучия стоят выше вопросов чести и права именовать себя гражданином первого в мире рабочего социалистического государства. Связь Боголюбова с буржуазными мастерами капиталистической Европы оказалась крепче, чем связь с рабочим классом и шахматными организациями СССР. Желая на словах всяческого процветания СССР, на деле предпочел нанести ему политический и культурный ущерб. После такого заявления о возвращении в СССР не может быть и речи». Боголюбова лишили звания чемпиона Советского Союза и вывели из состава руководящего шахматного органа. 12 декабря он пришел в советское консульство в Берлине и сдал паспорт. С тех пор Боголь выступал исключительно за Германию.

По всей видимости, Боголюбов лишился тогда самого верного шанса провести матч с Капабланкой! Наверняка СССР, несмотря на все сомнения Боголя в отношении денежных возможностей страны, смог бы выполнить финансовые условия, которые выдвинул кубинец, и организовать матч где-нибудь в Москве или Ленинграде… А то и в родном для Боголюбова Киеве.

В постановлении Исполбюро появились и гневные строки об Алехине, который не просто так пропустил гранд-турнир в Москве: «Гражданин Боголюбов, пойдя по стопам Алехина и явившись не первым, а может быть, и не последним ренегатом в этой области, сам поставил себя вне рядов шахматной организации СССР. <…> Шахсекция смотрела и смотрит на шахматы как на средство культурного подъема масс и принципиально стремилась заимствовать и использовать все профессиональные достижения буржуазной культуры, в том числе и в области шахматного искусства. Шахсекция, однако, никогда не смотрела на шахматы только как на чистое искусство – тем более, только как на спорт, – и такой же строгой принципиальной выдержанности требовала от всех своих членов и организаций. Вот почему она не сочла возможным вступать в какие-либо переговоры с Алехиным об участии его в международном турнире в Москве, считая этого мастера чуждым и враждебным советской власти элементом»6.

Крыленко обозначил Алехина врагом и при этом отчасти слукавил: вообще-то Александр Александрович сам не захотел приезжать в столицу, ведь там его могли поджидать не на шахматном турнире, а совсем в другом, казенном месте, где он уже бывал.

10 февраля 1924 года Эмануил Ласкер, находясь в СССР, получил от Крыленко письмо, в котором присутствовала такая фраза: «Талантливый шахматист Алехин занял по отношению к своей родине контрреволюционную позицию исходя из ошибочного понимания роли трудящихся масс и своего собственного долга перед ними»7. Если Алехин узнал, сколь опасную формулировку применил «красный каратель» Крыленко, то наверняка сразу вспомнил и про расписку, хранившуюся в архивах ВЧК. И тогда перед ним встал выбор: рискнуть и вернуться домой, но с некоторой вероятностью потерять все или еще немного обождать. Тот же Ласкер выбил для Алехина охранную грамоту с подписями двух министров, пытаясь заманить его в Москву, но и это не убедило гроссмейстера – он остался в Париже.

То, что Алехина ждали в Москве в 1925 году, подтверждал бюллетень Французской федерации шахмат того времени: «Наш гроссмейстер Алехин, хоть и приглашенный очень срочно для участия в этом турнире, счел необходимым отказаться от поездки в страну, нынешние руководители которой не всегда проявляли к нему такую же доброту, обрекая его на смерть, например».

Но даже во Франции Алехин не был своим очень долго, хотя неустанно хлопотал о гражданстве. Заявление о натурализации он подал еще 3 ноября 1924 года, но его прошение откладывали из-за многочисленных разъездов игрока и того обстоятельства, что с 1922 года русского эмигранта считали большевиком, которому Советы якобы поручили специальную миссию во Франции (таковы были данные местной полиции). Excelsior ошибочно писала, что он стал гражданином Франции в 1925 году, перед турниром, на котором он должен был установить рекорд по количеству сыгранных партий вслепую.

15 марта 1922 года Александр Алехин на сеансе одновременной слепой игры; из 12 сыгранных партий он выиграл 11. Фотография информационного агентства Meurisse. Национальная библиотека Франции

На самом же деле это произошло лишь 5 ноября 1927 года (в тот же день француженкой стала и Надин)8. Как выяснили французские корреспонденты Кристоф Бутон и Денис Тейсу, соответствующий документ подписали президент Франции Гастон Думерг и министр юстиции Луи Барту. За несколько месяцев до этого, в мае, во Франции как раз приняли закон, упрощавший натурализацию иностранных граждан в связи с людскими потерями страны во время войны. Теперь для получения гражданства нужно было прожить во Франции три года. За Алехина тут же вступился президент Французской федерации шахмат Фернан Гаварри, который написал официальное письмо и адресовал его министерству юстиции, указав, что Алехин достиг больших результатов, и федерация хочет, чтобы он вел Францию к победам в июле на шахматной олимпиаде в Лондоне. «Участие Алехина подарило бы Франции наилучшие шансы на успех», – подчеркнул Гаварри^9. Однако французам пришлось обойтись в Лондоне без Алехина.

Его натурализовали незадолго до окончания матча с Капабланкой, когда исход стал уже более-менее ясен.

Глава 18. Кошки-мышки

Капабланка устроил для Алехина не очень приятную игру в «кошки-мышки», то давая повод думать, что их матч состоится, то лишая его надежд. При этом сам кубинец после победы над Эмануилом Ласкером в 1921 году ввязывался в турнирную борьбу с другими шахматистами крайне неохотно, предпочитая больше проявлять себя в качестве сеансера.

Практически весь 1923 год Капабланка отдыхал от шахмат в своем новом доме к западу от Гаваны, в районе Буэнависта, что в дословном переводе с испанского означает «прекрасный вид». Дом располагался на Атлантическом побережье Кубы. Шахматист построил особняк на деньги, вырученные за чемпионский матч. Кроме того, Капабланка скупил все дома в квартале, чтобы сдавать их в аренду. Задачу упрощал тот факт, что в тех местах его отец Хосе Мария владел землей.

Двухэтажный особняк своей шикарной виллы кубинец проектировал сам. Наверху находилась смотровая площадка, с которой открывался живописный вид на террасу. На ней чемпион мира поручил выложить специальные каменные плиты, которые сформировали собой итоговое расположение фигур заключительной партии матча с Эмануилом Ласкером. Капа назвал свою новую обитель в честь жены – Villa Gloria; ее имя появилось на кованых воротах. Утром чемпион мира выходил во двор, где вдыхал насыщенный ароматами цветов, слегка солоноватый воздух, срывал с фруктового дерева плод сочного манго или сахарную сливу, которые обильно росли в кубинских тропиках, и заодно наслаждался разноцветьем своего ухоженного, просторного сада. Капа мог запросто надеть на себя костюм рабочего и часами трудиться в огороде, ухаживая за грядками с овощами, которыми с радостью потчевал посетителей дома. Еще кубинец старательно выкраивал время на то, чтобы заниматься воспитанием первенца, сына Туто (более официально – Хосе Рауль). Шахматист специально растил в огороде шпинат, чтобы сын рос здоровым и сильным^1. Капа не стал, как Алехин, отказываться от сложной, энергозатратной отцовской роли и проводил с женой и ребенком достаточно времени, чтобы они не слишком сильно по нему скучали. Эта уютная семейная обстановка была приятна Капабланке, ведь он не бредил шахматами, как Алехин, – они стали всего лишь приятным дополнением к его насыщенной, многогранной жизни, в которой люди занимали почетное место, а не оставались где-то на задворках «королевской игры». Увлечения Капабланки простирались далеко за пределы шахмат: он всегда любил теннис и скачки, ценил театр и кино, интересовался живописью и архитектурой, вникал как дипломат в политическую конъюнктуру, оказывался в эпицентре манящей ночной жизни (вот тут его семейные ценности дискредитировались). Да, титул чемпиона мира как будто обязывал его стать одержимым шахматной игрой, но этого не происходило.

Не всегда в жизни Капабланки того периода все складывалось как надо. Отец шахматиста Хосе Мария неудачно упал с лошади, получив травму, которая привела к болезни и смерти. Главному воспитателю чемпиона было всего 60 лет (Алехин тоже рано лишился отца). Потеря родителя, несомненно, стала большим моральным потрясением для Капабланки, который привык к беззаботной жизни, но других подобных поводов для огорчения у него не появлялось. При этом он использовал факт смерти Хосе Марии для того, чтобы манкировать участием в турнирах, к которым заметно охладел. Вообще первые годы после матча за корону никак нельзя назвать шахматным прорывом Капабланки – скорее, это был период легкого декаданса.

А вот Алехину приходилось крутиться, проявлять себя на многочисленных соревнованиях, чтобы и деньги зарабатывать, и показывать, что именно он, и никто другой, должен биться с Капабланкой за корону. Заодно Алехин ломал голову над тысячей других проблем, которые неприятно отвлекали от игры. Например, как окончательно не разорвать связь с Советским Союзом или как стать своим во Франции. Это Капабланка был гражданином мира, его везде принимали и любили. Алехин же в этом смысле оказался фигурой куда более противоречивой.

Шахматную паузу длиной в год Капа прервал в 1924-м на представительном турнире в Нью-Йорке. Отсутствие серьезной игровой практики сказалось – он стал лишь вторым: его обошел неувядающий доктор Ласкер, которому вообще-то было уже далеко за 50. Капабланка уступил Рихарду Рети (тот же неутешительный результат против чехословака показал и Алехин), причем в предыдущий раз кубинец проигрывал турнирную партию аж восемь лет назад, в январе 1916 года, американцу Оскару Хайесу! Кроме того, чемпион мира слабо провел первые пять нью-йоркских партий, не одержав ни одной победы. Возможно, это было связано с тем, что он играл с температурой. В четвертом туре, сражаясь с Алехиным, Капабланка выигрывал пешку, но преимущество не развил. Все эти проблемы, однако, не помешали ему собраться и взять серебро.

Алехина прекрасно знали в Америке, куда он уже приезжал до турнира и успел понравиться местной публике. Из четырех нью-йоркских партий с Капабланкой и Ласкером русский эмигрант проиграл одну (немцу), а остальные свел к ничьей. В его игре все еще имелись резервы для улучшения. За третье место он получил 750 долларов. Затем Алехин побил в Нью-Йорке мировой рекорд венгра Дьюлы Брейера, который сыграл 25 партий вслепую. Алехину покорилось новое достижение в 26 «слепых» партий (16 побед, по пять ничьих и поражений). Он играл 12 часов, взяв паузу только для небольшого перекуса. «Сеанс, как обычно и бывает в США, хорошо организовали, – прокомментировал Алехин. – Для меня сюрпризом стал уровень оппонентов. На первых 11 досках были любители первого класса, лучшие представители американских клубов Manhattan и Marshall». Действительно, его соперники оказались очень сильными игроками. Например, он проиграл будущему двукратному чемпиону США Исааку Кашдану и участнику радиоматча против СССР Альберту Пинкусу. Как только напряжение сеанса спало, Алехин отправился в ближайший ресторан, заказав там легких закусок, а потом пополнил запасы сигарет. За свое чудо-выступление Алехин получил всего 250 долларов, но вряд ли это его расстроило. Будучи мальчишкой, он восхищался шахматным магом Гарри Пильсбери, который освоил искусство игры вслепую, а теперь превзошел своего кумира, причем на его же земле!

Турнир гроссмейстеров в Нью-Йорке, 1924 год. Участники слева направо, стоя: Фрэнк Маршалл, Савелий Тартаковер, Геза Мароци, Александр Алехин, Рихард Рети, Ефим Боголюбов; сидя: Фредерик Ейтс, Хосе Рауль Капабланка, Давид Яновский, Эдвард и Эмануил Ласкеры. 56-летний эксчемпион мира Ласкер выиграл турнир – это была неожиданная победа

После выступления в Нью-Йорке Алехин взял паузу до конца года, чтобы написать книгу об американском турнире, которую затем перевели на многие языки, а также заняться сборником своих лучших партий^2. В том же 1924-м, с некоторым опозданием, вышла книга Алехина о турнире в Гастингсе.

Уже находясь в Париже, Алехин обратил самое пристальное внимание на учреждение в столице Франции Международной федерации шахмат (президентом стал Александр Рюэб из Гааги) – правда, вес новой организации был слишком мал, чтобы оказывать серьезное влияние на ключевые вопросы мировых шахмат. Членами ФИДЕ стали 15 государств: СССР среди них не оказалось.

Капабланка разозлился, что никто из претендентов на матч не смог опередить немецкого «динозавра» шахмат Эмануила Ласкера в Нью-Йорке. И хотя в то время понятия «эйджизм» еще не существовало, все-таки победа человека преклонного возраста над молодыми шахматными умами выглядела как насмешка. Так или иначе, кубинец сделал выгодное для себя заявление, что будет ждать сколько понадобится, пока не появится человек, действительно способный бросить ему вызов. А пока он бы с интересом посмотрел матч… Алехин – Ласкер.

Вторую возможность подтвердить свой чемпионский уровень сам Капабланка получил в 1925 году. Ефим Боголюбов провел с ним переговоры, приглашая шахматного короля посетить Москву. Кубинец не стал соглашаться сразу: он некоторое время раздумывал из-за рождения дочери Титы (более официально – Глория) и отсутствия денег на трансатлантическое путешествие. Ему долго собирали бюджет, который удовлетворил бы все финансовые запросы чемпиона, и даже бывший президент Кубы выворачивал карманы наизнанку, чтобы найти для него лишнее песо. Используя современную терминологию, была организована целая краудфандинговая кампания, которая завершилась успешно. В конце концов кубинец не устоял перед заманчивым предложением Советского Союза – поездка к загадочным большевикам, которых в газетах иные журналисты называли людоедами, обещала стать занятным приключением, а яркие эмоции Капабланка любил.

Алехин мог только досадливо качать головой, что в силу непреодолимых обстоятельств ему не выпала возможность громко заявить о себе в Москве как о главном кандидате на матч с Капабланкой. Но назойливый преследователь Капы к тому времени изыскал способ неплохо проявить себя! Газета Excelsior 10 января 1925 года написала, что 1 февраля «по случаю своей французской натурализации известный русский мастер Александр Алехин, рекордсмен мира по играм вслепую, любезно предлагает, в знак уважения к приютившей его новой родине, провести сеанс «слепых» партий. Он собирается побить собственный рекорд – сыграть 28 таких партий, а не 26, как было в прошлом году в Нью-Йорке»3. Звучало пафосно, вот только французом Алехин официально стал в 1927 году… Роль организаторов «волшебного действа» взяли на себя Французская федерация шахмат, а также газеты Excelsior иPetit Parisien.

Шоу имени Александра Алехина длилось почти 13 часов, за которые шахматист выкурил 29 сигарет! Александр Александрович сидел в удобном кожаном кресле, расположенном на полу «в шахматную клетку», за столом с приборами, и смотрел в большое окно. В это время у него за спиной за продолговатыми столами, на которых были расставлены доски, расположились участники сеанса. В зале было не протолкнуться – так удачно подогрела интерес к событию местная пресса. Периодически посетители с восхищением поглядывали на кудесника, блестяще руководившего своими шахматными армиями, – как генерал, отдававший распоряжения о перемещении войск из крытой палатки. Среди его соперников были как опытные любители, члены различных шахматных клубов Франции (например, Потёмкин), так и откровенно слабые игроки. Одна девушка просидела за доской почти до самого конца сеанса, отказываясь от замены, – так что не только Капабланка привлекал к своим выступлениям женскую аудиторию. Как писала местная газета Strategie, Алехину предлагали поесть, но он ограничился шоколадом, минеральной водой и большим количеством кофе. Когда все закончилось, шахматиста удостоили долгими и продолжительными аплодисментами, а один пожилой человек, расчувствовавшись, даже сказал, что после стольких часов игры гроссмейстер выглядел «свежим как роза». Из репортажа Figaro: «Огромный вестибюль Petit Parisien. Для всех шахматистов Парижа происходит священное действо. Александр Алехин играет 28 партий вслепую. Поворачивается спиной к игрокам. Мы объявляем о ходе того или иного шахматиста. Сразу тишина. Все взгляды устремлены к светловолосой голове, которая возвышается над креслом. И тихий, чистый голос скоро объявляет ответный удар. Какое внимание на всех лицах… И какое спокойствие у Алехина! Этот чемпион закуривает сигарету, скрещивает свои длинные ноги, снова ставит их прямо, и все это делает с каким-то презрительным, кошачьим выражением на лице. Побежденный встает и уходит с горькой складкой в уголке губ – яркий образ поражения. Безжалостный Алехин отвечает на все удары, и не без некоторого испуга мы наблюдаем чудеса, сотворенные его памятью. Это как некая непостижимая тайна, которая каждый раз появляется в голове, когда мы пытаемся постичь жизнь. Наконец, сеанс подошел к концу. Александр Алехин играл 12 часов 58 минут. Он выиграл 22 партии и проиграл трижды. Еще у него три ничьи. Он встал, провел рукой по глазам, словно пробуждаясь. У него загадочный, немного расплывчатый взгляд, какой можно представить себе у каких-нибудь морских чудищ, которых внезапно оторвали от их горькой жизни»4. Впрочем, по воспоминаниям самого шахматиста, из 28 партий он выиграл 23, сделал 3 ничьи и 2 проиграл^5.

Александр Алехин в Нью-Йорке, 1927 год

На следующий день Алехин воспроизвел по памяти все сыгранные партии, чем снова восхитил французскую публику. Но через неделю 29 партий вслепую сыграл уже Рихард Рети. Мировые рекорды Алехину были необходимы, чтобы громогласно заявлять о себе как о претенденте на корону. Он пообещал однажды вернуться к вопросу отнятого рекорда и побить достижение Рети (что Алехин в блестящем стиле и сделал, но уже в 1930-е).

«Все окружающее становится абстракцией, – рассказывал о своих ощущениях от партий вслепую Алехин в интервью Petit Parisien. – В этот момент я уже не вижу ни цвета фигур, ни их формы, ни их размеров. А вижу идеальную шахматную доску: 64 неокрашенных квадрата, по которым перемещаются некие силы. Мои идеи становятся более оригинальными, чем когда нахожусь перед самой шахматной доской. Я чувствую себя совершенно непринужденно». (К слову, в СССР партии вслепую считали вредным для психики циркачеством – в 1929 году их официально запретили по решению Крыленко).

Тут же Алехин сыграл небольшой турнирчик в Париже (13 февраля 1925 года), первый для себя после Нью-Йорка, и легко победил (среди соперников оказались Савелий Тартаковер, Евгений Зноско-Боровский, бывший чемпион Чехословакии Карел Опоченский и чемпион Бельгии Эдгар Колле). «В этот раз играл с большой легкостью. Все казалось простым и естественным. Правильные идеи приходили в голову сами собой. Даже во всех ничьих у меня была примерно выигрышная позиция», – резюмировал Алехин^6.

В 1925 году Алехин провел сеанс одновременной игры, находясь спиной к доскам; он победил в 22 партиях из 28.

Затем русский гроссмейстер блеснул на международном турнире в Баден-Бадене, куда не приехали Капабланка и Ласкер, зато собрались все остальные именитые игроки. Вот здесь Алехин должен был, что называется, палить изо всех орудий, чтобы показать, насколько он готов к вероятному матчу за звание чемпиона. Его выступление превзошло все ожидания – он одержал 12 побед, ни разу не проиграл, хотя среди его соперников числились Акиба Рубинштейн и Ефим Боголюбов, которые тоже мечтали зарубиться с Капабланкой. Тартаковер сказал, что Алехин играл в стиле истинного чемпиона мира. Зигберт Тарраш счел, что качество игры русского шахматиста было явно выше, чем у Капабланки в Нью-Йорке. После этого Алехин углубился в защиту докторской диссертации, и теперь уже Капабланка должен был «нанести ответный удар», доказать, что не зря он восседает на троне. Этот шанс кубинец мог всецело использовать в Москве… Но провалил задачу!

Перед отъездом в столицу СССР Хосе Рауль дал интервью американской газете New York World, рассказав ряд любопытных вещей. «Шахматы – больше, чем игра или тренировка ума, – философски размышлял он. – Это особая категория. Всегда считал шахматы, хорошую игру в шахматы искусством, достойным восхищения. Не меньшего, чем полотно художника или произведение скульптора. Скорее, шахматы – развлечение для ума, чем игра. Они одновременно и художественны, и научны». Недавнее падение интереса к занятиям шахматами в США он объяснил тем, что местная пресса слишком много внимания уделяла мнимому, с его точки зрения, расстройству психики двух величайших мастеров этой страны, очевидно, имея в виду Пола Морфи и Гарри Пильсбери. «Часто приходилось слушать, что мужчины и женщины, в остальном обладая прекрасным интеллектом, на полном серьезе спрашивали, не боюсь ли я потерять рассудок, играя в шахматы. Похоже, у многих американцев укоренилось мнение, что легкость или особое мастерство в игре указывает на некое психическое расстройство». Себя он считал уникумом, отмечая, что в тропическом климате редко появляются выдающиеся шахматисты, а вот в холодных странах, где люди проводят много времени в закрытых помещениях, шанс стать классным шахматистом выше. Он особо подчеркнул, что ему повезло начать играть в шахматы в четыре года, что дало импульс для дальнейшего развития (правда, пример Самуэля Решевского показал, что не всегда раннее увлечение «благородной игрой» приводит к грандиозным успехам в карьере). На странный вопрос американского журналиста, считает ли кубинец, что шахматные фигуры на турнире в СССР будут необычными (большевики якобы стали их производить на своих фабриках в «пролетарском контексте» – роль пешек исполняли наковальни, а крестьяне и кузнецы заменили коней и слонов), Капабланка – наверняка с недоуменной улыбкой – ответил: «Такое возможно, если проводятся выставочные партии. Уверен, в Москве мы будем пользоваться обычными шахматными фигурами».

В 1925 году Хосе Рауль вообще давал много интересных интервью. В одном из них он предложил ввести новую модель шахмат, поскольку предположил, что в будущем игра будет исчерпана из-за обилия ничьих. По задумке Капабланки, шахматы надо было переводить на 80-клеточную доску и вводить дополнительные фигуры: архиепископа (слон плюс конь) и канцлера (ладья плюс конь). Подобные идеи возникали и раньше, но никогда – от имени чемпиона мира. Впрочем, в этом интересном начинании из видных игроков его поддержал один только Ласкер. Алехина лишь раздражали рассуждения Капабланки о конечности шахмат: он видел их исключительно в развитии, поскольку много и всесторонне изучал эту игру.

Незадолго до посадки на паром, который отплывал в Европу, Капа написал трогательное письмо сыну – мальчику не исполнилось и трех лет. Возможно, Хосе Рауль всерьез думал, что велик шанс не вернуться из «опасного путешествия» в СССР. Письмо по-новому раскрывало Капабланку, показывая, насколько он в то время был привязан к семье и какими духовными ценностями обладал (хотя некоторые его будущие поступки по отношению к родным заставляют взглянуть на это иначе). «Мой дорогой сын! – писал Капа. – Ты должен сохранить это письмо. И прочесть его снова, когда тебе исполнится 21 год. Потому что есть вещи, которые ты сейчас не знаешь и не понимаешь, но позже ты все узнаешь и поймешь. В первую очередь, ты всегда должен уважать и любить свою мать – это превыше всего остального. Старайся никогда не лгать ей, всегда говори правду. Твой отец, пишущий эти строки, имеет в мире репутацию очень честного человека. Правдивого и благородного. Пытайся подражать мне в этом. Будь прилежным и сильным, чтобы защищать твоих мать и сестру не только руками, но и головой. Как бы ты ни желал изучать что-то конкретное, помни: в любом случае ты должен стать юристом, чтобы защищать свои интересы и интересы своей семьи. А уже потом, как станешь юристом, можешь сосредоточиться и на том, что тебе нравится. Не забывай, что лучший период в жизни мужчины – это студенчество. В детстве так не кажется, но когда ты достигнешь 40-летнего возраста, то поймешь, что я говорю правду. Если рассуждать о физическом развитии, то есть два занятия, которыми ты должен хорошо овладеть, – плавание и бокс. Благодаря им ты сможешь защитить себя как в море, так и на суше. Это не значит, что ты должен часто драться, но ты должен быть готов к этому, если возникнет такая необходимость. Постарайся быть человеком с широким культурным кругозором. В мире нет ничего замечательнее книг. Также необходимо стать полезным человечеству. Если получится, никогда не играй в карты, не кури, не употребляй алкоголь любого вида. Это все – вредные привычки, они значительно сокращают жизнь, ослабляют мужчину не только физически, но и интеллектуально, морально. Будь честным и хорошим человеком. Твой отец. Обнимаю со всей своей любовью»7. На конверте он пометил, чтобы Туто прочел письмо, когда ему исполнится 10 лет, после чего сын может пользоваться им до конца дней. Спустя много лет чемпион мира Борис Спасский счел, что Хосе Рауля Капабланку можно считать истинным аристократом за одно только это удивительное письмо своему сыну.

В Москве Капа выступил блекло. К примеру, проиграл советскому шахматисту Александру Ильину-Женевскому, который вспоминал о том триумфе: «Ты становишься как бы героем дня. Прежде всего, тебя сажают на роскошный шелковый позолоченный стул в специальном месте, где играет только один Капабланка, ты делаешься центром внимания публики, которая особенно густо толпится около этого места, и партия твоя на огромных диаграммах демонстрируется почти во всех комнатах турнирного помещения. <…> Иногда Капабланка серьезно задумывается. Тогда я поднимаю голову и начинаю его разглядывать. Он действительно хорош собою. Упорная мысль видна на его открытом и таком привлекательном лице. Он борется, но он в то же время спокойно и величественно мыслит… Иногда задумываюсь и я. Тогда Капабланка медленно поднимается со своего стула и идет пройтись между столиками других участников турнира. Как будто он отдыхает. На самом деле глаза его горят каким-то внутренним огнем. <…> Я жертвую ферзя. Капабланка быстро берет его, будто это вполне входило в его планы, но потом серьезно задумывается. Он как будто удивлен. По-видимому, создавшееся положение оказалось для него неожиданным. Это придает мне силы. Я врываюсь ладьями на его вторую линию, и хотя одну из проходных пешек мне приходится отдать, вторая решительно направляется в ферзи. Капабланка теперь после каждого хода подолгу куда-то исчезает. Как будто судьба партии перестала его волновать. <…> Какой-то шорох прошел по толпе, с напряженным вниманием следившей за этой партией. Все уже знали, что Капабланке плохо, но надеялись на какое-то чудо, которое он неожиданно перед всеми явит. Ведь он – величайший шахматист и, может быть, видит то, чего никто не замечает. Однако эти ожидания не оправдались. Капабланка сдался. Давид победил Голиафа»8.

Затем Капабланка отдал партию Борису Верлинскому… По ходу соревнований у него набиралось так мало очков, что некоторые уже списали его со счетов, но благодаря рывку (прямо как в Нью-Йорке) кубинец смог пробиться в тройку призеров. «Я держался восемь лет, четыре турнира и два матча, пока не проиграл Рихарду Рети. Сейчас в Москве я проиграл шахматистам еще меньшего ранга», – писал Капа в отчете о турнире^9. Чемпион мира посетовал на неопытность молодых организаторов соревнований, из-за которых участники испытывали некоторые неудобства. Но шахматисты находились в равных условиях, поэтому причина «провала» заключалась не в этом. Игра Хосе Рауля оказалась не «машинной», в ней имелись огрехи, которые давали надежду Алехину. С другой стороны, Капабланка показал недюжинные бойцовские качества – уже падая в яму, он находил силы цепляться за корни и выкарабкиваться, попадать в призовую тройку.

А вот при каких обстоятельствах Капа проиграл Ботвиннику. В перерыве столичного турнира кубинец неожиданно пустился в утомительную поездку в Ленинград, где в качестве сеансера и «напоролся» в переполненном малом зале филармонии на мальчишку в очках и коричневой косоворотке. «В ферзевом гамбите Капабланка неосторожно рокировал в длинную сторону, попал под атаку, вынужден был отдать пешку (чтобы перейти в эндшпиль), но я четко реализовал материальный перевес, – вспоминал в автобиографии “К достижению цели” Ботвинник. – Капабланка смешал фигуры. Впоследствии мне пришлось услышать, что Капабланка с похвалой отозвался о моей игре. Но выражение лица чемпиона мира в момент окончания партии было не из приятных…»10

Нежданный триумфатор турнира в Москве, Ефим Боголюбов, дал своей победой понять, что тоже мог бы сыграть матч с кубинцем, который, оказывается, не так уж и безупречен… Возможно, кто-то в столичном зале, где проводились турнирные партии, даже подшучивал, что организаторы зря выдали кубинцу «трон»… Высокий стул, о котором Хосе Рауль попросил дополнительно (свой показался ему низковатым), был с «королевской» обивкой… Зато в светской части своего советского путешествия Капабланка оставался самим собой, проявляя завидную активность (остальные шахматисты чаще всего собирались кучками, обсуждая перипетии турнира, и Капа держался в стороне, предпочитая познавать что-то новое в большом незнакомом городе). Капабланка сходил на прием в Кремль, где согласился дать сеанс^11 против наркома по военным и морским делам Климента Ворошилова, наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР Валериана Куйбышева, организатора московского турнира Николая Крыленко… Также Хосе Рауль посетил Наркомвнешторг, вспомнив ненадолго свои дипломатические навыки. И, конечно же, с головой нырнул в культурную жизнь столицы, удовлетворяя свой интерес к русскому балету.

Случались и пикантные истории. Есть устойчивая легенда, что однажды к Хосе Раулю в гостиничный номер пришла продавщица с лотком из Моссельпрома, но слишком долго не выходила. Тогда в номер позвонили из администрации, сообщив именитому гостю, что правила гостиницы не предусматривают столь долгих переговоров о покупке. Капабланка неистово возмущался. Эпизод мимолетного увлечения произошел и в Артистическом клубе. Директор ресторана предложил Капабланке сразиться с примой Мюзик-холла Валентиной Токарской, которую называли первой красавицей Москвы^12. Она отлично играла в шахматы (становилась чемпионкой Дворца пионеров), любила также бильярд и преферанс. Кубинец дал согласие и вскоре увидел очаровательную короткостриженую брюнетку с выразительными миндалевидными глазами, которые будто смотрели в самую душу – она эффектно подводила их тушью. Улыбка на ее чувственных губах тоже поражала мужчин до глубины души, как и то, что она говорила: девушка отличалась не только красотой, но и глубоким пониманием жизни, высокой культурой и независимыми суждениями. Капабланка подсел к ней за столик с карманными шахматами и настолько был очарован, что когда певица взялась за коня, поднял руки и сказал: «Я сдаюсь!» При этом Капабланка делал все, чтобы успеть из Москвы домой к жене и детям аккурат к Рождеству… Вот такая амбивалентность кубинского сердца!

В 1925 году на экранах появился черно-белый фильм Всеволода Пудовкина «Шахматная горячка», в котором небольшую роль сыграл Капа, сумев на этот раз превзойти актера по профессии Алехина. И фильм получился яркий, он вошел в историю кинематографа. В Москве женатый кубинец действительно пользовался невероятной популярностью у барышень, и любовная тема стала центральной в удивительно смешном и трогательном кино, памятнике эпохи (правда, сам Капа в сердечных коллизиях, выдуманных сценаристом, не участвовал).

Поклонники осыпали Капабланку подарками, особенно цветами и коробками конфет. Многие советские граждане пытались копировать манеру кубинца одеваться; некоторые элементы его одежды надолго вошли в московскую моду (в частности, запонки). Секрет его невероятной популярности оказался прост: в СССР вышли книги о Капабланке, в том числе автобиография^13. Советские люди увидели в нем волшебника, человека, который сделал себя сам. Молодой, жаждавшей громких свершений стране такой человек был ожидаемо интересен.

И все же, несмотря на неудачи на турнирах в Нью-Йорке и Москве, Капабланка оставался сильнейшим игроком. Его уровень если и падал в отсутствие достойной практики и штудирования шахматных наук, то очень медленно. Интуитивное понимание игры позволяло ему держать высоко задранную планку и при этом не тратить жизнь на одни только шахматы.

Немецкий шахматист Жак Мизес в своей статье дляBerliner Tageblatt очень образно сравнил кубинца с Эмануилом Ласкером: «Стиль Ласкера подобен стакану с чистой водой, куда подмешана капелька яда. У Капабланки в стакане вода еще чище, и капельки яда в ней нет». Капа умудрялся делать шахматы простой, прозрачной игрой, но этой легкостью обладал лишь только он, словно у него были некие сакральные, недоступные простым смертным знания.

Пожалуй, Алехин оставался единственным человеком, который мог бы, в том числе за счет большого объема черновой работы, разрушить простую, но убийственную игру ленивого и при том гениального чемпиона мира. В 1926 году в его «охоте на Капабланку» наступил переломный момент. Пока кубинец организовал себе «творческий отпуск», объявив о намерении провести защиту титула в 1927-м, Алехин поучаствовал в шести международных турнирах: в половине из них он взял первый приз (Гастингс-1925/26 – разделил 1–2-е места с Миланом Видмаром, Скарборо и Бирмингем), а еще в двух стал вице-чемпионом (Земмеринг и Дрезден – там победили Шпильман и Нимцович соответственно). Однако у Алехина появился и повод для серьезного беспокойства. В список претендентов на матч к нему, Рубинштейну и Боголюбову прибавился Арон Нимцович, поскольку в Дрездене уроженец Риги оторвался от Алехина аж на полтора очка! И вообще в 1920–1930-е этот шахматист оказался в числе самых ярких и сильных игроков, а на его визитной карточке не зря появились слова «вечный кандидат в чемпионы мира».

Нимцовича и Алехина многое роднило, и речь не только о шахматах. Арон Исаевич, как и Александр Александрович, вынужден был с тяжелым сердцем оставить родину (и поселиться в конце концов в Дании). У него тоже имелся свой зуб на большевиков, которые оставили его ни с чем. Рига, где он жил в лихолетье, то занималась белогвардейцами, то пребывала в немецкой оккупации после Брест-Литовского соглашения, то в ней квартировали части Красной Армии – практически то же самое было в Одессе, где едва не расстреляли Алехина. Молодого Нимцовича хотели сделать красноармейским добровольцем, но Арон Исаевич смог избежать этой участи по причине близорукости (Алехина не призывали в армию из-за проблем с сердцем). По другой версии, Нимцович симулировал сумасшествие, заявив врачебной комиссии, будто у него на голове сидит муха, хотя ее там вовсе не было. Эту странную версию «откоса от армии» приводил шахматист и журналист Ганс Кмох. Однако исследователи биографии Нимцовича, датчане Пер Скьолдагер и Йорн Эрик Нильсен, усомнились в ней^14. По их версии, вероятнее всего, Кмох ради создания красивой легенды воспользовался эпизодом из жизни Акибы Рубинштейна, который в 1911 году рассказывал в купе поезда своему немецкому коллеге Жаку Мизесу, что выступить лучше на очередном турнире ему мешала муха, которая постоянно жужжала над ухом, не давая сконцентрироваться.

Главные проблемы в зажиточной семье Нимцовичей возникли в январе 1919 года, когда Красная Армия заняла Ригу, после чего там начался «красный террор». «Это время стало худшим в жизни Нимцовича и спровоцировало в нем враждебное отношение к большевикам до конца его дней», – писали Скьолдагер и Нильсен и привели статью, где Арон Исаевич вспомнил эпизод из жизни, когда его едва не убили. «На улицах было темно. Вахтеры заставляли закрывать все двери и не открывать их, если только не появлялось особое распоряжение. В нашей квартире тоже было темно, члены семьи находились в тревожном ожидании. Неожиданно раздался грубый стук по воротам, стучали явно ружейными прикладами. Через некоторое время вахтер открыл ворота, и мы услышали тяжелые шаги по лестнице. В дверь постучали. Я мог открыть, но моя мама – а мы жили в крупных апартаментах – сказала: “Не открывай, ради всего святого! Молись Господу о чуде!” И так и случилось, Господь позволил чуду явиться. Шаги прекратились. Но спустя десять минут мы услышали их снова. В то же время в другую нашу дверь робко постучали. Это был сосед, который хотел привлечь внимание. “Вы можете им открыть, – сказал он. – Это всего лишь большевики, они просто ищут немецких солдат”». По словам Нимцовича, после этого он открыл дверь, за которой находились красноармейцы, и увидел перед собой девять вооруженных до зубов человек. Один из них целился ему прямо в голову, разозлившись, что ждать пришлось так долго. «Я притворился, что мне весело, и немного улыбнулся. Возможно, это спасло меня. Если бы я выглядел напуганным, он точно осуществил бы свои намерения», – предположил Нимцович. Солдаты принялись ходить по квартире в поисках немцев, и Арон Исаевич в той критической ситуации прибегнул к юмору, сказав, что вряд ли враги большевиков настолько малы, что способны уместиться в выдвижном ящике. За эту дерзкую шутку его отругали, но бить не стали. А когда опасные визитеры ушли, Нимцович обнаружил, что в доме не хватает пальто и дюжины серебряных ложек. «Большевики “освободили” нас от этого. А может, именно такую свободу они и хотели для нас?» – иронично заключил он в своей статье^15.

Его родители были зажиточными людьми, но в годы гражданской войны разорились, и в Европе Нимцович оказался без средств к существованию (предпринимательской жилки отца в нем не отыскалось), что в итоге повлияло на шахматную судьбу этого удивительного человека.

Арон Исаевич научился шахматам в партиях против отца-лесоторговца, который неплохо понимал игру. С детства мальчик развивался разносторонне, особенно прилежно штудировал Талмуд[12], и эта сложная, тонкая работа напоминала ему шахматную игру. Со временем он выпестовал яркий комбинационный стиль (прямо как Алехин), став одним из апологетов гипермодернизма – шахматного направления, которое предполагало уход от традиционного, закостенелого стиля. Шахматные «академики» Вильгельм Стейниц и Зигберт Тарраш долгое время учили своих «студентов» позиционной игре – тому, что в центре контроль создают пешки, – и прилежные ученики старались придерживаться этой концепции – «сушить» игру, не рисковать, отчего на турнирах многие партии завершались скучными ничьими… Пока не появились «школьные хулиганы» вроде Нимцовича, которые отходили от канонов, бунтовали – и достигали цели. Рижанину хотелось нащупать на доске нечто новое, в чем-то даже радикальное, а не идти по проторенным дорожкам, и он оказался в числе тех шахматистов, которым перемены оказались только на руку. Причем он слыл дерзким не только в игре, но и по жизни. Гневные складки на лбу, пенсне поверх строгих, жгучих глаз – соперникам казалось, из них вот-вот посыпятся искры. Нимцович был нетерпимым, не стеснялся в выражениях, мог больно ранить словом, и за ним в карман никогда не лез – напротив, полнился хлесткими выражениями, способными вогнать в краску любого. Редко какой шахматист не пострадал из-за склочного характера Арона Исаевича (однажды он в сердцах воскликнул: «Ну как я мог проиграть этому идиоту?!»). Однако Нимцович куражился не только на словах – едва ли не в каждой партии он опутывал соперника, как паук муху. Не успевал тот опомниться, как оказывался недвижимым в паутине из хитроумных комбинаций рижанина. Превосходные результаты не заставили себя долго ждать, в том числе теоретические – Арон Исаевич написал несколько шахматных трудов, которые отметил сам Ласкер, назвав Нимцовича пионером, который не только не боится экспериментировать, но даже приветствует смелость за доской. Учения гипермодернистов, к рядам которых примкнул и Рихард Рети, содействовали развитию дебютов. Благодаря их стараниям они стали более глубокими, разнообразными. Нимцович не только продвигал свои передовые идеи, но и реализовывал их на доске, достигнув такого уровня, что после успеха в Дрездене смог бросить перчатку самому Капабланке.

И в этой ситуации, когда возле трона Хосе Рауля собралась уже толпа желающих произвести «дворцовый переворот», решающим стал денежный фактор. Боголюбов, лишившись протекции СССР, затруднялся обеспечить призовой фонд; у Нимцовича тоже не нашлось финансовых покровителей – даже в Дании, где он жил и где его почитали; Акиба Рубинштейн, который раньше всех предъявлял свои права на матч, также не нашел нужной суммы. Европу только что сотрясла мировая война, во многих странах экономика оказалась в упадке, деньги стали привилегией избранных. И шахматисту, желавшему бросить вызов чемпиону мира, нужно было стать еще и тонким стратегом, способным обеспечить призовой фонд. Всех перехитрил Алехин, который еще в 1925 году заключил контракт с Шахматной федерацией Аргентины. Он счел, что деньги надо искать в Южной Америке, и попал в точку. В августе следующего года Алехин отправился за океан с надеждой выбить себе сумму, достаточную для проведения матча с Капабланкой. В Буэнос-Айресе Алехина заверили, что это не проблема. Идею о проведении в Аргентине битвы лучших шахматистов мира лично одобрил президент этой страны Марсело Торкуато де Альвеар. Согласно лондонским соглашениям, 2000 долларов получал чемпион мира в качестве гонорара, 4800 долларов зарабатывал победитель матча, а 3200 – проигравший.

Благодарный Алехин выиграл все турниры и консультационные партии, которые организовали в честь его визита. В местной прессе писали, что разочарованные неудачами аргентинцы в какой-то момент начали иронизировать над поражениями, и их попросили вести себя сдержаннее в присутствии высокочтимого гостя. В сентябре 1926 года в местной газете Critica появился текст записки, которую составил один из аргентинских шахматистов (Дамьян Река или Луис Палау): «Мы слышали в клубе радостные пораженческие комментарии и громкий смех. Видели, как пренебрежительно относятся к побежденным. Хотя подобные проявления не были массовыми, мы не можем скрыть отвращение и антипатию, которые испытываем к подобным явлениям. Тем более, исходят они от джентльменов, которые, кажется, забыли о тех качествах, которые присущи аргентинцам. Это празднование поражения национальных шахмат происходило в присутствии доктора Алехина, человека образованного и умного, который из-за всего этого мог составить неверное впечатление – увидеть, каким подлым может быть аргентинский дух». Позже Алехин утверждал, что такого блестящего результата, какой сопутствовал ему в Аргентине, не смогли достичь ни Капабланка, ни Ласкер, которые тоже приезжали в Буэнос-Айрес. Затем Алехин направил Капабланке 500 долларов, которые не успел собрать Арон Нимцович, – взнос, необходимый для формального вызова чемпиона на матч. С этого момента шестеренки матча закрутились – пресса начала создавать ажиотаж вокруг грядущего события.

Все материальные запросы Капы – на поездку из Гаваны в Буэнос-Айрес, на условия проживания, на будущие ежедневные траты – удовлетворялись, как бы кубинцу ни хотелось, чтобы мероприятие сорвалось. А вскоре появился и долгожданный ответ на вопрос, кем был Александр Алехин все это время: мышью, которую настиг кот-Капабланка, или же совсем наоборот.

Но до этого русскому эмигранту… пришлось еще немного понервничать.

Глава 19. Прелюдия

Эмануил Ласкер написал любопытную статью для советского «Календаря шахматиста на 1926 год». Исходя из своего опыта игры с Капой и Алехиным он составил «шахматные портреты» обоих, попытавшись найти общее и частное. «Капабланка желает побеждать стратегией, – писал второй чемпион мира. – Комбинация, пожертвование никогда не являются для него самоцелью. Он, разумеется, не боится жертв, но комбинация его не восхищает, не представляет для него особой ценности, и Капабланка пользуется ею лишь тогда, когда иным путем он не может достигнуть цели. Идеал Капабланки – побеждать врага маневрированием. Запутанным и сложным продолжениям он предпочитает простые, но сильные. Он всегда стремится найти уязвимое место противника. В него он направляет свои удары и прямолинейно, не уклоняясь в сторону, он давит на слабый пункт, не позволяя противнику предпринять что-либо, и победоносно маневрирует, пользуясь почти полной связанностью врага. Гениальность Капабланки сказывается в нащупывании слабых пунктов позиции противника. Малейшая слабость не сможет укрыться от его зоркого взгляда, и в ходе партии где-нибудь, когда-нибудь она всплывет наружу. Естественно, что преимущества такой стратегии сказываются скорее всего в эндшпиле. И действительно, Капабланка разыгрывает даже сложные и запутанные концы легко и быстро, с поразительной ясностью и исключительной последовательностью. Алехин же вырос из комбинации. Он влюблен в нее. Все стратегическое для него – только подготовка, почти что необходимое зло. Ошеломляющий удар, неожиданные pointes – вот его стихия. Когда король противника находится в безопасности, Алехин играет без воодушевления. Его фантазия воспламеняется при атаке на короля. Он предпочитает наличие на доске многих фигур. С их помощью он старается ослабить защитную линию вражеского короля, чтобы затем в удобный момент опрокинуть ее блестящим натиском. Алехин пользуется стратегией ради достижения согласованного действия фигур, для создания атакующей обстановки – короче говоря, как средством для более высокой цели. Но сама по себе стратегия является для него скорее арифметической задачей, нежели творческим материалом, из которого создается произведение искусства»1.

Наверняка Ласкер, несмотря на всю свою шахматную силу, радовался, что ему можно было теоретизировать на страницах советской печати, а не попадать под давление Капабланки или Алехина в матчевом противостоянии – ведь оба на дистанции могли стереть постаревшего немца в порошок…

На игроков, которые находились в самом расцвете творческих сил, наконец-то направили софиты – они встали рядом, оказались на общепланетарной сцене, и зрители со всех концов света разглядывали две ярчайшие противоположности, обладавшие самым смертоносным шахматным оружием, а также своим особенным, редким обаянием, умением магнетически воздействовать на публику, хранившими какую-то личную загадку. Две шахматные глыбы неотвратимо направлялись друг к другу и теперь должны были сойтись в грандиозной схватке, пустить кровь один другому, показать, кто же на самом деле достоин находиться на вершине. Редкие турнирные пересечения уже не считались – тут намечалась сшибка лоб в лоб, долгая, показательная. Отговорок у проигравшего быть не могло. Или пан, или пропал.

Совместные прогулки по Петербургу, обмен восторженными эпитетами на турнирах – все это осталось в далеком прошлом. Теперь они официально стали врагами, которые проповедовали разные стили игры, и каждый должен был защищать в Буэнос-Айресе свою шахматную систему, то, во что искренне верил, на что уповал. Один интуитивно направлял фигуры, словно его рукой двигал Господь, производил на свет блестящие партии, которые по сей день с любопытством изучают топовые шахматисты, как будто разглядывают древнее, непостижимое насекомое, застывшее в янтаре, сохранившее всю свою первозданную красоту… Другой, более закрытый по-человечески, но фантастически острый и динамичный на доске, готовился нанести сокрушительный удар по опостылевшему сопернику и совершенно точно собирался вложить в него все силы, включить в этот решающий панч всю ярость, которую он копил из-за бесконечных неудач и потерь, вынужденных скитаний по миру, неурядиц в личной жизни. Судьба всеми силами пыталась изничтожить его потенциал, но он выискивал обходные пути и продолжал свой гениальный рост, сумев найти для того питательную парижскую среду.

Уязвимость Капабланки заключалась в отсутствии одержимости, в том, что он не жил шахматами каждой клеточкой своего тела. Именно таким стал Алехин, готовый прыгнуть выше головы и даже неба, достать из самых глубин своего высокоточного мозга наилучшие, безупречные ходы, лишь бы осуществить взлелеянную с детства мечту стать чемпионом мира по шахматам! Для русского эмигранта на кону стояло слишком многое. Отчасти этим можно объяснить, почему перед матчем его так колотило.

На рубеже 1926 и 1927 годов он отправился в шахматный тур по городам Голландии, проводя тренировочные партии с Максом Эйве. Это произошло почти сразу после его возвращения из четырехмесячного путешествия по странам Латинской Америки. Величайшие боксеры подбирают себе перед главными боями оптимальных спарринг-партнеров, которые не выступают в роли боксерской груши и могут дать сдачи. Но кто мог подумать, что Эйве, стукнув перчаткой о перчатку, вдруг начнет поколачивать претендента на шахматную корону? Разминка получилась настолько тяжелой, что Алехин с трудом сохранил лицо!

Имя голландца все еще не котировалось в шахматном мире. Он больше преуспел в науке, получив докторскую степень по физике и математике. В шахматах Эйве по-прежнему воспринимал себя больше как любителя, хотя на его счету числились интересные победы на крупных турнирах. Так, в Гастингсе-1923/24 он стал первым среди 10 игроков, опередив Гезу Мароци, а на первой шахматной олимпиаде в Париже среди любителей в том же году взял бронзу. Между прочим, Алехин выступил там в роли арбитра. Брал Эйве и призы за красивую игру. И все же нидерландский мастер больше внимания уделял основной работе – педагогике. Он мог уехать в захолустье и надолго исчезнуть из шахматного поля зрения. Например, отправился в Винтерсвейк, где устроился на работу учителем. Если жизнь Алехина и Капабланки безостановочно бурлила, словно игристое вино, то Эйве предпочитал тихое, скромное, замкнутое существование в провинциальном Винтерсвейке, который славился своими палеонтологическими окаменелостями. Эйве словно и сам превращался в окаменелость – во всяком случае, его шахматная жизнь в провинции замирала надолго.

Зато одно из утомительных путешествий на поезде в Амстердам, где он время от времени все-таки рубился в шахматы, сыграло весомую роль в личной жизни Эйве^2. Во время редкой вылазки он повстречал единственную любовь своей жизни – Каро Бергманн. Сводницей поневоле стала его сестра Анни, которая дружила с сестрой Каро Бетс (учились вместе в музыкальной школе) и как-то пригласила домой обеих сестричек. Между Максом и Каро сразу пробудилась симпатия, голландец полюбил впервые в жизни – и сразу влип по уши! Теперь поездки в Амстердам приобрели новый смысл. Романтические прогулки под руку с Каро вдоль украшенных тюльпанами парковых клумб, редкие, но столь долгожданные моменты уединения с любимым человеком придавали ему сил и желания совершенствоваться… Через три месяца после знакомства в доме родителей Эйве влюбленные обручились. Жить стало проще, когда шахматист переехал в Роттердам, а уже оттуда – на постоянное место жительства в Амстердам, на улицу Валериустраад, расположенную на южной окраине города. Неподалеку находился лицей для девочек Meisjeslyceum, где вступил в должность новый учитель математики Макс Эйве, проработавший в учебном заведении до 1940 года. Он ходил на занятия, одеваясь а-ля Капабланка, – стильная одежда шла ему. Лицеистки обожали своего модного педагога, который мелом выводил на доске сложнейшие математические формулы, объясняя их простым, доступным языком. Сохранились фотографии, на которых Макс Эйве, глядя сквозь неизменные очки на толпу девушек и скромно улыбаясь, стоит возле лицея в шикарном белом плаще, с широкополой шляпой в правой руке, и в начищенных до блеска черных ботинках. Ученицы смотрят на него с неподдельным обожанием, даже влюбленностью, приветствуя взмахами рук. Но Каро Бергманн отпускала Макса в женский лицей со спокойным сердцем, зная, что ее избранник – однолюб. К тому же они стали строить совместный быт в Амстердаме уже в качестве супругов (в будущем у них появится трое детей). Теперь от шахмат Эйве отвлекали работа, жена и еще диссертация, которую он в конце концов успешно защитил у профессора математики Роланда Вайтценбёка из Австрии, неплохо игравшего в шахматы (возглавлял даже шахматный клуб в деревеньке Бларикюм, где проживал). Вот почему, когда шахматные титаны бились друг с другом на крупных турнирах в Нью-Йорке или Москве ради вероятного участия в матче за корону с Капабланкой, Макс Эйве больше оставался в тени – у него оказалось слишком много дел. Разве что профессором он стать тогда так и не решился, поскольку поиск и разработка прорывной темы отняли бы у него слишком много времени и сил. А если бы Эйве пошел на такой шаг, то, возможно, никогда не стал бы чемпионом мира. Уж что-что, а грамотно расставлять приоритеты Эйве научился как никто другой, добившись успехов во всех делах, за которые брался.

Голландец стабильно становился номером один в своей стране. Его победы над довольно известными шахматистами в международных турнирах тоже стали привычными. Эти успехи принесли ему немало пользы. Один клуб в Бреде даже стал называться его именем. Однажды для Эйве устроили затяжной тур, в ходе которого он провел полтысячи партий! Гастролируя по стране, Эйве занимался популяризацией шахмат, за что его очень ценили. Вот почему местный шахматный клуб VAS предложил Максу провести матч против сильного соперника. Ласкер, кокетничая, отказался, Боголюбов запросил слишком большой гонорар, а вот Алехин дал зеленый свет. Он счел, что ему выгодно побыть в роли свободного художника, отточить мастерство, не слишком-то напрягаясь. Да и сам Эйве ожидал, что проиграет без вариантов.

Действительность превзошла самые смелые ожидания фанатов Эйве. Поначалу Алехин играл соло, но потом в его шахматах появилась червоточина. Он с трудом привыкал к новой системе контроля времени (на 40 ходов – 2,5 часа), быстро скатываясь в цейтнот. В середине матча начал плодить ошибки, и лишь ответные «любезности» Эйве не привели к сенсации – 5,5:4,5. Голландец остановился в шаге от победы.

Именно тогда впервые появились подозрения в том, что Алехина тянет к распитию алкогольных напитков. Вот что написал о тех событиях шахматист Уильям Винтер: «Возможно, Алехин не был целиком подготовлен к этой встрече и вовсю пользовался благами голландского гостеприимства, но ничто не может умалять превосходную игру Эйве»3.

Следующим тяжким испытанием для претендента стали соревнования в Нью-Йорке – последняя проверка перед отправлением в Буэнос-Айрес. И там он вновь дал слабину! Организаторы американского турнира ошибочно афишировали турнир как мероприятие, на котором «определится соперник Капабланки» в матче за корону. Это сильно напрягло Алехина, которого вновь заставили почувствовать, что он стал пешкой в чьих-то руках. И хотя его всячески заверяли, что результаты турнира в Нью-Йорке никоим образом не повлияют на договоренности с Капабланкой, в своих мемуарах он повторял, что матч с кубинцем был под вопросом чуть ли не до последнего момента. И ему якобы даже пришлось поехать в Нью-Йорк, чтобы не дать Капабланке возможность заменить его на шахматиста, который там «выстрелит». Матч с Эйве, который Алехин провел вскоре после затяжного турне по Латинской Америке, показал, что русскому эмигранту требовался «перекур», но на восстановление – физическое и психическое – претенденту отвели всего полтора месяца, тогда как Капабланка направлялся в отлично знакомый ему штат в прекрасных физических кондициях.

Ласкер – человек, который опережал Капабланку на всех соревнованиях (если брать за скобки матч за титул), – отказался от поездки в США. Турнир вновь организовал Норберт Ледерер, к которому у немца имелись вопросы, что могло стать одной из причин неявки. В 1924 году здесь же, в Нью-Йорке, Ласкер проиграл партию Капабланке, а потом пожаловался на часы, из-за дефекта которых, по его словам, потерял 15 минут своего игрового времени (еще 20 минут часы чинили). Ледерер отвечал за четкость работы механизма и заявил, что Ласкер тогда просто забыл вовремя нажать на кнопку. «Из-за волнения по поводу этого интермеццо, потери времени на размышления и истощения я допустил грубую ошибку в прекрасной и ясной позиции и проиграл партию», – приводит слова Ласкера Эдвард Винтер в монографии о Капабланке^4.

Не поехал в Нью-Йорк и Ефим Боголюбов. Его ослепили недавние успехи, поэтому киевлянин заявил, что лучше бы организаторы собрали деньги не на соревнования, а на его матч с Капабланкой. В отличие от Алехина, до этого Боголь уже опережал Ласкера и Капабланку в таблице представительного турнира, поэтому он считал себя более основательной кандидатурой для матча против кубинца. Еще он написал письмо Хосе Раулю, посетовав, что у него якобы сложились плохие отношения с некоторыми участниками турнира (в частности, с Алехиным): «Несмотря на его мнение о том, что он был исключительно успешным мастером, у него никогда не было успехов, которые даже приближались бы к моему результату в Москве в 1925 году»5. Интересно, что Алехин поставил перед организаторами турнира в Нью-Йорке условие для своего участия – неприглашение Боголюбова, о чем киевлянин не знал. Вот такие «высокие» отношения складывались тогда внутри шахматного сообщества. Плелись интриги, каждый пекся только о своей выгоде.

Так или иначе, в Нью-Йорк не поехали также Акиба Рубинштейн (единственный в мире шахматист, у которого сохранялся положительный баланс партий с Капабланкой) и Рихард Рети (все помнили, как он победил кубинца в 1924-м).

Хосе Рауль направлялся в Нью-Йорк круглым сиротой – незадолго до поездки скончалась его мать Матильда Мария. Но трагедия встряхнула его, и в Нью-Йорке он показал невероятный уровень игры. А ведь его соперниками стали Александр Алехин, Арон Нимцович, Милан Видмар, Рудольф Шпильман и Фрэнк Маршалл, с каждым из которых он провел по четыре партии. У них не было ни единой победы над Капабланкой еще до старта турнира, не удалось сломить этот барьер и в Нью-Йорке.

Дуэли проходили в сияющем великолепии банкетного зала отеля «Манхэттен». Свидетелем события стал выпускник Гарварда, литературный критик, редактор и колумнист Джордж Карри, спортивные статьи которого регулярно публиковали на страницах New Yorker. В феврале 1927 года он заглянул в «Манхэттен» – и написал об увиденном эссе дляBrooklyn Daily Eagle.

«Если бы вы спросили Капабланку, чемпиона мира, зачем нужен международный шахматный турнир гроссмейстеров в отеле “Манхэттен”, он бы просто пожал плечами и, просияв своими “тлеющими” карими очами, попросил бы еще кофе с пирожными, – живописал Карри. – Но если б вы зашли в банкетный зал и терпеливо прождали полчаса, чтобы увидеть, как один из главных умов совершает ход, тогда ответили бы на свой же вопрос»6.

Описывая партию кубинца против Видмара, журналист старался подмечать малейшие детали: «Торопливо возвращаясь на место в своих коричневых ботинках, весело скрипящих при каждом шаге, великий мастер с Кубы складывает руки на столе перед собой и со зловещим видом осматривает доску. Его красивое смуглое лицо светится. Волосы, разделенные на пробор аккурат посередине, встают дыбом от оскорбления! В них заметны серебряные пряди. Притаив дыхание, ждешь мести великого мастера – удара Юпитера, который вот-вот обрушит с Олимпа молнию, что уничтожит его самонадеянного соперника.

Доктор Видмар мило поглаживает свой второй розовый подбородок и ждет, излучая уверенность. Наконец Капабланка готов. Мы, кто сидит в сторонке, это знаем, потому что кубинец задумчиво теребит красный галстук. Он тянется вперед – и тут же целый космос замирает, прекращая свой безумный полет сквозь время. Это будет ход века… Он передвигает пешку».

А вот как Джордж Карри описал партию с участием Алехина и Маршалла: «Давайте пройдем к столу в самом дальнем конце комнаты. Возле него громоздятся священник с серьезным лицом, три школьника, женщина и разного толка мужчины, у которых глубоко сдвинуты брови – признак шахматиста-любителя.

Перед нами – доктор Александр Алехин, парижский юрист, родившийся в Москве в 1892 году. Худощавый, по-мальчишески бледнолицый, гладко выбритый, лишенный каких-либо эмоций, если только случайно не взглянуть на его ноги, которые пляшут в диком танце по полу, пока он обдумывает очередной ход.

Ему противостоит Фрэнк Маршалл, чемпион Америки с лицом великого трагика. Именно этот рыжеволосый человек среди всех участников турнира оказался обладателем самой приличной одежды, включая серые гетры и спокойные темно-коричневые ботинки. Его двубортный темно-синий костюм подобен симфонии. Как же у такого аккуратного человека может быть хоть одна мысль в голове?

Он курит сигару. И это не какая-то там пятицентовая “вонючка” доктора Ласкера… Маршалл осторожно выпускает дым высоко над головой доктора Алехина, который реагирует молниеносно. Они возобновляют игру, стычка окончена. Брови не хмурят, улыбаются.

Маршалл беспокойно ерзает на стуле. Он не в форме, уже сыграл вничью и проиграл дважды. Проводит рукой по голове, и его аккуратно причесанные волосы теряют свою стройность, беспорядочно сбиваясь. И он, и доктор Алехин – великие мыслители, сохранившие все свои волосы.

Пожав хорошо сложенными плечами, Маршалл выдвигает слона. Алехин закуривает еще одну сигарету и спокойно усаживается, чтобы изучить возможную защиту против этого “церковного” вторжения (англ. bishop – не только «слон», но и «епископ». – С. К.). Его ноги отплясывают еще более активную джигу под столом. Он похож на довольно симпатичную марионетку, которая танцует на конце веревки.

Проводит рукой по лицу, закрывает глаза. У него строгие глаза, которые холодно смотрят сквозь стекла очков в золотой оправе. Теребит воротник, поправляет галстучный узел. Оглядывает всю комнату целиком, кроме шахматной доски. Затем решает разменяться слонами. Бой начинается сызнова.

Зачем все это вообще нужно? Денежные призы, слава и контракты! Ибо, похоже, существуют так называемые выставочные шахматы, которые посещает приличное число зрителей.

Откуда берутся призовые? От энтузиастов вроде Джорджа Рузвельта, Феликса Кана, Лессинга Розенвальда – и многих других, включая Эдварда Ласкера и Альберта Халлгартена[13].

Губернатор Смит вручит призы на банкете, где шахматисты соберутся за “столом мира”. Шахматы – это война в миниатюре, и на поле чести никто не молит о пощаде и не дарует ее. Но в конце турнира игрок, который тренируется на кофе и пирожных, обратит внимание, что на подносе осталось также место и для ратного подвига. Похоже, для шахматных турниров действительно есть какая-то причина».

Хосе Рауль Капабланка набрал в Нью-Йорке 14 очков и заработал как победитель 2000 долларов. Вторым стал Алехин, но с отставанием в 2,5 балла! Микроматч с кубинцем русский эмигрант проиграл (поражение и три ничьи). Еще Капабланка получил приз за самую красивую игру против Рудольфа Шпильмана. В некоторых ничейных партиях Капа мог рассчитывать на победу – настолько велико оказалось его преимущество над остальными. Он словно приехал не на турнир, где ему противостояли сильнейшие соперники, а на курорт, где к маэстро за столик подсаживались любители с пляжа, а потом возвращались на свои шезлонги, понимая, что лучше им загорать, чем играть в шахматы.

Капа подошел к защите титула с невероятным послужным списком: с 1914 года кубинец сыграл 158 партий, матчевых и турнирных, из которых уступил всего в четырех случаях!7 А чтобы отдать титул Алехину, кубинцу надо было проиграть сразу шесть раз… Вернувшись из Нью-Йорка в Гавану как герой (его встречали фейерверками), Капабланка на радостях снялся в рекламе пива (в те времена шахматисты редко участвовали в подобных коммерческих проектах, но для безупречного чемпиона мира сделали исключение, предложив хороший заработок, от которого шахматист не смог отказаться, хоть и был ярым трезвенником). Его также восстановили на дипломатической службе, назначив полномочным министром и чрезвычайным послом по особым поручениям Республики Куба. Он стал главой отдела информации и пропаганды правительства Кубы за рубежом с приличной зарплатой.

Все как будто складывалось в пользу Хосе Рауля. В его интервью проскальзывала уверенность, что грядущий матч с Алехиным станет проходным. «Автор считает, что у него неподходящий для матча темперамент, – писал он в статье для New York Times. – Мы полагаем, что у него нет должного бойцовского духа. Кроме того, он чрезвычайно нервный. Оба эти качества должны сработать против него в долгой и затяжной борьбе с хладнокровным и находчивым соперником»8.

Выходило так, что Александр Александрович вообще ни разу не обыгрывал Капабланку до встречи в Буэнос-Айресе (при пяти поражениях, из них два – в показательных партиях). Вот почему эксперты стали весьма скептически оценивать шансы Алехина, тот же Рудольф Шпильман даже предположил, что претендент уедет из Аргентины с «баранкой» в графе побед… После Нью-Йорка, да еще и в свете неудачной тренировки с «любителем» Максом Эйве звучало вполне резонно.

Глава 20. CHAMPION DU MONDE

Аргентина готовилась встречать чемпиона мира Хосе Рауля Капабланку и претендента на его величие Александра Алехина. Страна пребывала в самом своем расцвете. Она приняла большой поток беженцев в период, когда Европу активно обезлюживала Первая мировая война. В результате очередного «великого переселения народов», вызванного желанием некоторых политиков удовлетворить непомерные территориальные амбиции, города этой крупной латиноамериканской страны переполнились гражданами разных стран, которые научились жить в энергичном ритме танго и еще более стремительной его разновидности – милонги. Грандиозные карнавалы, устраиваемые на широких проспектах, превращали столицу Аргентины, Буэнос-Айрес, в живой организм, полный красок, танцев и музыки.

Кварталы города отстроили в шахматном порядке, на основе гипподамовой системы, когда улицы пересекаются под прямым углом. Архитектурное разностилье (академизм, ар-деко, модерн, неоготика) делало Буэнос-Айрес очаровательным и неповторимым. Туристы с интересом изучали город и увлеченно прогуливались по симпатичным, уютным райончикам, где всегда можно было рассчитывать на приключение. Улицы с невысокими, но нарядными, обладавшими какой-то своей, уникальной харизмой зданиями освежали посадки в виде небольших, ухоженных деревьев, высаженных рядами. В парковых зонах столицы люди попивали в жару лимонад со льдом, желая как следует отдохнуть от работы в приятной, камерной атмосфере вместе с шумными, темпераментными латиноамериканцами – с ними не соскучишься. Особой популярностью у местных жителей и туристов пользовался Ботанический сад, спроектированный французским архитектором и ландшафтным дизайнером Карлосом Тайсом: он облагораживал аргентинскую флору, высаживая редкие растения, которые стали доступны для простых, не искушенных экзотикой посетителей (розовое дерево типуана типу, жакаранда, покрытая сверху донизу удивительными фиолетовыми цветками, не менее красиво цветущая табебуйя).

Встречались в Буэнос-Айресе удивительные постройки, погружавшие в старину, – в основном, белокаменные церквушки, сооруженные еще в прошлых веках. Величественные монументы на главных улицах города также завораживали туристов – например, окруженная газовыми фонарями Майская пирамида на центральной площади или собранный в дружественной Аргентине Италии памятник Христофору Колумбу из легендарного каррарского мрамора.

Словом, к приезду в Буэноc-Айрес Капабланки и Алехина город буквально преобразился, превратившись в по-настоящему крупный, современный и удобный мегаполис: там ходили трамваи, работал метрополитен, а местный автопром щедро выпускал автомобили для такси.

Культурная жизнь здесь приобрела броуновское движение: музеи, театры, синематограф пользовались непреходящей популярностью. Люди бесконечными потоками тянулись на выставки, спектакли, киносеансы, обогащаясь интеллектуально и духовно.

Иногда страну лихорадило: в начале века в Буэнос-Айресе случилось несколько крупных забастовок рабочих, которые привели к массовой гибели людей. Однако шахматистов пригласили в столицу в период относительного благополучия.

Здесь уже царила спортивная эйфория. Англичане завезли в страну футбол. Противостояние «Боки Хуниорс» и «Ривер Плейта» начинало напоминать остросюжетный боевик, популярности которого могли позавидовать и Капабланка с Алехиным. К 1927 году сборная Аргентины по футболу трижды взяла Кубок Америки, а в 1930-м даже вышла в финал первого чемпионата мира (капитан команды Мануэль Феррейра по ходу турнира вернулся домой, чтобы сдать экзамены по праву). На финале в Уругвае десятки тысяч аргентинских фанатов кричали: «Победа или смерть» (увы, это не уберегло «Альбиселесте»[14] от поражения Уругваю – 2:4). Они пронесли с собой на стадион в Монтевидео револьверы и реагировали на перипетии матча выстрелами в воздух – вот такие эмоции вызывал у аргентинцев спорт. Поэтому приезд лучших шахматистов мира был в целом любопытен местным жителям, которые интуитивно поддерживали Капабланку, очень близкого им по темпераменту человека.

В августе 1927 года Александр Александрович вместе с супругой Надин сели в Бордо на пароход Massilia, где претендент на корону мог в спокойной обстановке, рядом с женщиной, выполнявшей любую его прихоть, подумать о краеугольном событии своей жизни. Он только что выиграл турнир в венгерском Кечкемете, опередив Арона Нимцовича на пол-очка, и немного восстановил свое реноме после краха в Нью-Йорке. Слушая умиротворяющий плеск волн о борт корабля, Алехин наверняка подолгу размышлял о предстоящем испытании в Буэнос-Айресе. У каждого человека однажды возникает такая ситуация, когда он находится на пороге значительного достижения и мобилизует все внутренние ресурсы, чтобы подойти к нему в своем наилучшем состоянии. Позже Алехин написал, что во время трансатлантического вояжа мысленно возвращался к игре Капабланки в Нью-Йорке, разбирал его партии на атомы. Он убеждал себя, что кубинца никак нельзя назвать сверхигроком, безгрешным богом, который если и допускает ошибки, то лишь для того, чтобы дать сопернику хотя бы микроскопический шанс – так, потехи ради. С точки зрения Алехина, практически в каждой своей нью-йоркской партии Капабланка проявлял небрежность. Кроме того, претендент на корону счел, что у кубинца отсутствовало критическое мышление. В Нью-Йорке соперники благоговели перед исключительным талантом кубинца, его непогрешимой репутацией и даже в выигрышных позициях скатывались в перестраховку, которая перечеркивала все усилия. Это подобострастие работало против Капабланки, который только подпитывал свое эго, убеждаясь, что он якобы не способен ошибаться за доской (и вообще).

Стоя на палубе гигантского корабля, который, покачиваясь на взбалмошных океанических волнах, приближался к берегам солнечной Аргентины, Алехин мог теперь подумать и о себе, о своем месте в шахматной иерархии, которое вот-вот могло измениться раз и навсегда. Впрочем, не только об этом. По сути, вся его репутация стояла на кону – все то, к чему он стремился долгие годы, ради чего рисковал, от чего отказался, могло исчезнуть в одночасье, если только Капабланка одержал бы матчевую победу. Несмотря на несомненные успехи, которые сопутствовали Алехину на большинстве турниров, его не рассматривали всерьез как шахматиста, способного сорвать с кубинской головы корону, ведь она сидела на ней как влитая. Капабланка и сам не очень верил, что в принципе где-то существует человек, способный опрокинуть его с трона. Но спорт уже тогда знал красивые истории, когда все отдавали победу одному, а праздновал ее андердог – аутсайдер, которого в таковые записывали аналитики, букмекеры и болельщики.

В надежде избавиться от клише аутсайдера Алехин готовился к матчу по всем фронтам – правильно питался, занимался физкультурой, нашел грамотных консультантов. Даже на время покончил с алкоголем и сигаретами – пагубными привычками, которые могли ослабить его игру в Буэнос-Айресе. Когда Алехин приезжал в прошлый раз в Аргентину по контракту с местным шахматным клубом, то позволял себе некоторые вольности. Например выкуривал сигарету за сигаретой. Как описывали очевидцы, он тушил их о дно пепельницы быстрым и нервным движением руки, «по-русски». Тогда же Алехин якобы не отказывался от употребления любого предложенного ему спиртного напитка и без каких-либо неудобств выпивал снова. Но на время матча в Буэнос-Айресе Алехин сказал всем своим тлетворным пристрастиям чемпионское «нет».

Хосе Рауль перед отплытием в Аргентину знатно размялся в Бразилии, где одержал 86 побед, не побоявшись, что это может разбалансировать его в преддверии главного шахматного события года. Чемпион мира, не моргнув и глазом, подписался на ряд энергозатратных активностей в Буэнос-Айресе, запланированных на тяжелый период выяснения отношений с Алехиным. Жаждавший подзаработать кубинец договорился с местными радиостанциями и прессой, что будет всесторонне освещать поединок, а также делать занимательные исторические зарисовки, рассказывая о великих шахматистах прошлого. Забронировал кубинец и экскурсионные программы, поскольку не желал приковывать себя цепью к кровати в отеле, чтобы соблюдать спартанский режим… Причем гулять по богемной, полной соблазнов Аргентине Хосе Рауль собирался без своей супруги Глории, которую вместе с детьми оставил дома, что открывало ему заманчивые перспективы общения с темпераментными и влюбчивыми латиноамериканками. Не зря их союз с Глорией в конце концов распался.

Все говорило о том, что Капабланка приехал в Буэнос-Айрес устроить очередное шахматное шоу и при этом остаться светским львом, которого никто не собирался контролировать «транквилизаторами». Загадкой оставалось лишь одно: где он думал находить в себе силы еще и на партии с Алехиным, пусть и дискредитировавшим себя в Нью-Йорке. Видимо, кубинец рассчитывал, что много энергии на русского эмигранта тратить и не придется, – отсюда столь безрассудное распыление.

Спускаясь с трапа лайнераAmerican Legion, Капабланка купался не только в лучах аргентинского солнца, но и славы. Публицист Хорхе Гётлинг в интервью Clarin так описывал «явление Хосе Рауля аргентинскому народу»: «В нашей стране царила атмосфера симпатии к Капабланке. В каком-то смысле мы ассоциировали себя с ним, ведь он обладал качествами, которые высоко ценились тогда (и теперь) аргентинцами: смелый, блестящий, уверенный в себе, властный, галантный, бабник, сердечный, веселый. Он любил болтать и ночью никуда не торопился»1. Капа действительно стал неотъемлемой частью бульварной жизни Аргентины.

Кубинца замечали в местных театрах, причем появление шахматиста в ложе всякий раз обсуждала труппа, иногда встречая его песнями. Бывал Капабланка и в клубах, где джентльмены ночами напролет играли в домино, бильярд или бридж. Часто появлялся на проспекте Callao, где ужинал в приятной компании – он вообще оказался страстным любителем хорошо и вкусно поесть. Разумеется, женщины тоже скрашивали будни кубинца, отвлекая его от шахматных перипетий. Одной из тех красавиц, кто искренне восхищался кубинским гостем, оказалась актриса испанского происхождения Глория Гузман, которая в одном из интервью призналась, что приезжий шахматный мастер заменил в ее сердце актера-ловеласа Рудольфо Валентино, после смерти которого в 1926 году некоторые его фанатки сводили счеты с жизнью. Она была чем-то похожа на Валентину Токарскую, которая сыграла партию с Капабланкой в Москве, – такая же жгучая, экспрессивная брюнетка, которая жила сценой (при этом черты лица у нее были менее утонченные). Глорию называли одной из трех главных танцовщиц Esmeralda Theater, а значит, она слыла местной знаменитостью – и, конечно же, Капабланке как мужчине льстило ее внимание. Кроме того, любвеобильного кубинца встречали в компании еще одной актрисы, Консуэло Веласкес, «одной из самых известных субреток аргентинского театра», которая обожала рассекать по улицам Буэнос-Айреса вместе с шахматистом в своем красном спортивном седане, не всегда при этом соблюдая скоростной режим (в этом заключалось ее сходство с Токарской).

Капу в Аргентине интересовали и скачки – семейное увлечение. Вот почему кубинец с удовольствием ходил на местный ипподром. Одного жеребца местный заводчик породистых скакунов, доктор Альфредо Кольмо, даже назвал в честь шахматиста^2. Но была там и лошадь, гордо носившая фамилию Александра Алехина!

В свою очередь, Александр Александрович предпочел уйти в скучную тень, как ни пытался его выманить из Majestic Hotel карнавал Буэнос-Айреса. Если бы он уделял время культуре и искусству аргентинской столицы, как Хосе Рауль Капабланка, то мог бы обнаружить массу любопытного. Например, огромное влияние Франции на архитектуру города (в Аргентине было много переселенцев из страны, приютившей Алехина). Однако претендент с маниакальной упертостью тратил свободное время на изучение партий и общую шахматную аналитику; ему куда проще было находиться в компании шахматных фигур, чем в плену аргентинской богемы, к которой так стремился дипломат с Кубы.

«Он стал антитезой Капабланки. Серьезный, даже угрюмый, он кочевал из отеля в игровой зал и обратно, почти незаметный, одержимый желанием обыграть соперника», – писал аргентинский игрок Орасио Оливера^3. Это вынужденное затворничество имело свои резоны, ведь Алехину было что доказывать. Все те люди, с которыми он некогда разделял доску на международных соревнованиях, пели Капабланке дифирамбы, забывая, как легко вскрывал их игру Алехин. Если претендент читал многочисленные интервью, то редко находил слова поддержки – скорее, коллеги подрывали его веру в себя. Лишь Рихард Рети благосклонно оценивал перспективы Алехина, сочтя, что Капабланка не слишком сильно любил шахматы, а русский эмигрант куда более серьезно относился к «благородной игре».

Аргентинский шахматный клуб – Club Argentino de Ajedre – предоставил для матча свою двухэтажную штаб-квартиру на Pellegrini Street, куда сам недавно переехал. Отцы-основатели клуба могли гордиться проделанной работой. Их детище появилось в 1905 году, а уже в 1911-м клуб пытался организовать матч между Ласкером и Капабланкой – но в тот раз договориться не удалось. И все же в стране были заинтересованы в популяризации шахмат, которые становились здесь полноценным спортом. К финансированию матча Капы с Алехиным присоединились разные люди и организации, в том числе Ипотечный банк, Клуб гимнастики и фехтования Росарио, Radio Prieto, газета La Nacion, поэтому переговоры прошли успешно, а с деньгами проблем не возникло. И самое главное, проведение дуэли самых острых шахматных умов одобрил лично президент страны, доктор Марсело Торкуато де Альвеар. 16 сентября 1927 года глава аргентинского государства посетил церемонию жеребьевки^4, по итогам которой белые фигуры достались Алехину. Русский шахматист пришел узнать, каким цветом дебютирует в матче, в строгом черном костюме. Темный, монструозный образ претендента высвечивала только его блондинистая шевелюра. Супруга Алехина Надежда Семеновна робко стояла рядышком – журналисты с трудом выуживали из нее слова восхищения гениальным мужем. У Надин имелись свои виды на Буэнос-Айрес, где ее вычурную одежду и блеск фамильных драгоценностей могли оценить по достоинству. Во всяком случае, не так прямолинейно, как в падком на моду Париже, где любая ошибка в вечернем наряде могла стать причиной затяжной травли.

Если первый человек страны проявил интерес к обыкновенной жеребьевке, значит, Аргентина действительно увлеклась матчем настолько, что все остальное отошло на второй план. Живой интерес выказывали не только аргентинцы – в игровом зале однажды заметили бывшего президента Чили Артуро Аллесандри, который утратил свои полномочия незадолго до шахматного действа и был изгнан из страны. Наблюдать за перипетиями борьбы можно было в том числе на настенной доске.

Алехин в Буэнос-Айресе во время мачта с Капабланкой; рядом с ним его жена Надежда Семеновна Фабрицкая, 1927 год

Со дня своего появления в Буэнос-Айресе Алехин выбрал регулярный маршрут, прогуливаясь по нему с Надин. Он пролегал вдоль улицы Suipacha. За несколько часов до первой партии, оказавшись в самом конце улицы, Алехин нашел талисман, которому приписывают сверхъестественные свойства. На дороге блеснула подкова – обычное явление для города, который славился уличными представлениями за деньги, в том числе с животными. Алехин тут же отправился в киоск, купил газету и завернул в нее ценную находку. «Я ждал тебя!» – сказал он с большим удовлетворением, а когда пришел в игровой зал, не уставал всем повторять, как обрадовался такому удачному стечению обстоятельств^5. Для суеверного Алехина это стало хорошим знаком. С тех пор они с Надин продолжали ходить по этой же улице, словно роботы. Муза шахматиста наверняка пытливо изучала все местные достопримечательности. Ну а ее супруг вряд ли что-то замечал вокруг – в конце концов, он уже бывал в Аргентине и мог, если бы хотел, уже в прошлый свой заезд насладиться всем, что могла предложить южноамериканская страна в плане туризма. Вполне вероятно, что в его насквозь шахматной голове даже на прогулках с женой появлялась та самая виртуальная доска, которую он видел, находясь спиной к соперникам по партиям вслепую. И на этой доске разворачивались комбинации, которыми он собирался вскрывать волшебную игру Капабланки.

И первая же партия принесла сенсацию!

* * *

Капабланка вдруг пошел королевской пешкой и не смог пробить белыми французскую защиту Алехина – кубинец вообще плохо себя чувствовал при таком варианте дебюта. По ходу игры чемпион упустил пешку, а затем впервые в жизни капитулировал в партии с Алехиным, да еще и белым цветом. Что характерно, Капабланку тут же стали возить по разным знаковым местам Буэнос-Айреса, в том числе в «город лип» Ла-Плату (его основал масон Дардо Роча; кстати, вскоре после матча Алехин тоже пополнил ряды тайного сообщества). В Ла-Плате чемпион общался с местными знаменитостями, ходил в музей, даже искушался шампанским, что было для него нетипично. Алехин, что не удивительно, отказался от официально-увеселительного мероприятия. В этом и была разница между шахматистами, которая сохранилась до конца дуэли. Вскоре после стартового фиаско кубинец принизил неожиданный успех претендента, заявив, что однажды уже уступал по ходу матча – Хуану Корзо, что не помешало ему стать чемпионом Кубы. В дальнейшем Капа больше никогда в этом поединке не начинал с хода королевской пешкой. Да и вообще дебюты разыгрывались теперь одинаковые – в 32 партиях из 34 (!) был применен ферзевый гамбит.

С тех пор Капа вроде бы все так же быстро думал за доской и двигал фигуры стремительнее, чем Алехин, вот только отныне эта кажущаяся уверенность в себе не подкреплялась привычным шахматным доминированием. Хосе Рауль часто заносил руку над фигурой, но не решался ее тронуть, сомневаясь в себе, в своей божественной интуиции. Иногда его ладонь в последний момент двигалась к другой фигуре, что раздражало Алехина – трещинки между ними стали накапливаться, пока фундамент их прежде уважительных отношений не обрушился.

Однако в третьей партии Капабланка, хранивший в кармане свой талисман – пешку, – взял реванш. Алехин к тому времени сбавил обороты, и на то нашлась причина: воспалилась надкостница, из-за чего претендент испытывал сильнейшую боль в верхней челюсти. Ему пришлось взять больничный перерыв и посетить аргентинского доктора Хосе Дуэнаса, который удалил пациенту шесть зубов! У Алехина и раньше случались проблемы с зубами, которые мешали играть, но в этот раз жуткая инфекция едва не привела к срыву поединка. Суеверный Алехин наверняка обратил внимание на количество вырванных дантистом зубов – именно шесть партий ему надо было выиграть, чтобы стать четвертым чемпионом мира. Значит, он уже авансом положил на жертвенный алтарь по одному зубу за каждую победу.

На остатке плохого самочувствия Алехина чемпион выиграл седьмую партию – и вышел вперед в счете, 2:1. Теперь матч складывался по тому сценарию, который ждали аналитики. Все те «пророки» – Ефим Боголюбов, Арон Нимцович, Зигберт Тарраш – могли тешить свое самолюбие, обращаясь к почтенной шахматной публике со словами: «Ну я же говорил!». Если бы они только знали, что в следующих 27 партиях кубинец победит лишь раз…

11-я партия стала чередой ошибок, и больше в созидательной части преуспел Алехин, который своими нестандартными действиями вынудил белые фигуры кубинца капитулировать. И не просто сдаться – чемпион доиграл почти до мата, явление редчайшее в шахматах. Капабланка нашел в себе силы похвалить конкурента, отметив, что он входит в число трех лучших шахматистов мира. И тут же проиграл снова – хотя мог даже победить (вновь оба на волнении допускали полудетские промашки), – после чего выглядел совершенно растерянным. Вперед по победам опять вырвался Алехин – 3:2.

Два поражения подряд – это оказалось слишком серьезным ударом, такого с кубинцем почти никогда не случалось. Оказавшись в состоянии грогги[15], Капабланка постепенно приходил в себя, как ящерица, потерявшая хвост. Он начал сводить партии к ничьей, даже когда у него появлялось преимущество. Если раньше ему было достаточно слегка сковырнуть ранку соперника, чтобы тут же впрыснуть в нее яд, который доводил до смерти, то теперь этот четкий, совершенный механизм убийцы больше не работал. Даже решение чаще играть в теннис, чем ходить по увеселительным заведениям, не помогло Капабланке. Требовались база, тщательная мозговая подготовка к матчу, к конкретному сопернику – без этого чудо никак не происходило. Если на турнирах Капабланка встречал слабых или неуверенных в себе визави, которых удавалось проходить на классе, то Алехин оказался слишком крепким соперником, чтобы на дистанции бить его одной лишь голой интуицией.

В матче все чаще возникали неприятные инциденты, которые нервировали обоих. Несколько партий, согласно договоренности, прошли в зале Jockey Club, и участники матча неизменно жаловались на шум, который отвлекал их от борьбы. «Некоторые поклонники заведения в пылу своей любви к благородной игре забыли о тишине, которую следует соблюдать в матче такого рода, – писала Critica, популярная аргентинская газета. – Они не обращали внимания на сигналы, шипение, с помощью которых их призывали к молчанию. И добрый доктор Алехин <…> стал грудой нервов, находясь в постоянном напряжении. Он мог ударить током добрую половину человечества. Поэтому мы не должны удивляться, что спортивные эмоции в Jockey Club привели его в неописуемое нервное состояние. Нам даже показалось, что мы увидели, как из него сыпятся искры. Затем судья матча приостановил борьбу на четверть часа, пока не стихло это выразительное бормотание».

Настроение Капабланки неуклонно менялось к худшему. Он часто шептал что-то про себя, как будто не верил в то, что происходило на доске, не верил, как же он мог так скверно играть. В не свойственной для себя манере кубинец надолго уходил в себя, задумывался над сложными позициями иногда даже глубже и дольше, чем Алехин. А бесконечные ничьи начинали предсказуемо раздражать болельщиков (и не только). Все чаще участников матча сравнивали с лесорубами (ничья в переводе с испанского означает также и «дерево» (tablas)). Не мудрено, что появилась насмешливая заметка журналиста Леона Мирласа в La Epoca: «Шахматная публика, несомненно, страдает от тех же недостатков рода человеческого. Внутри шахматиста, как бы он ни любил благородный вид спорта, всегда сидит индивид, чувствительный к скуке. <…> Когда случается одна ничья, потом другая – и сериал продолжается… невозмутимого любителя сменяет нетерпеливый зритель. И начинаются волнения. Буэнос-Айрес – город, жадный до шоу, до нерва. <…> В Аргентинский клуб уже почти не ходят, журналисты тоже не подают заявки на участие»6. Даже помощник Алехина аргентинец Роберто Грау не удержался от едких замечаний в интервью La Nacion: «В основном ничьи не имеют приятного вкуса, который обычно придают игре агрессивные действия, сложная стратегия. <…>. Когда два игрока просто пытаются не проиграть, ничья является логичным следствием того недостатка энергии, который у них есть». Капабланка, который сам предвещал ничейную смерть шахмат, предлагая срочно менять формат игры, охотно расписывал в Буэнос-Айресе паритеты, надеясь, что в какой-то момент наступит перелом, и он начнет делать фарш из игровых замыслов своего оппонента. Даже в лояльной кубинской печати появились карикатуры, на которых Хосе Рауль нес на голове и руках громоздкие доски. СССР тоже не обошел вниманием ничейный аспект противостояния. Вот что говорил Николай Крыленко на V Всесоюзном шахматно-шашечном съезде 10–12 октября 1927 года: «Типичный пример – матч Алехина и Капабланки, протекающий сейчас, с его бесконечными “вничью”, с осторожностью с обеих сторон, с постоянной мыслью, как бы не проиграть, как бы не потерять тех денег, из-за которых они играют. И все же, кто ждал от этого матча больших достижений, должны были разочароваться. Я думаю, это целиком объясняется именно конструкцией индивидуальных состязаний, где главную роль играет спортивный азарт, деньги, а не искусство, когда “игроки” превращаются в обыкновенных циркачей, выжидающих момент, когда можно ловким, удачным ударом положить противника»7.

Матч за шахматную корону между Александром Алехиным и Хосе Раулем Капабланкой, 1927 год

Лишь в 21-й партии произошла долгожданная смерть одного из королей – Алехин совершил сокрушительный удар по чемпиону в конце нервной игры, сделав счет 4:2. «Снова сказалось превосходство Алехина в оценке сложных, динамичных положений, в соединении позиционных и тактических идей, точнее – тех самых трех факторов (материал, время и качество позиции). <…> В запутанных, неопределившихся ситуациях с обоюдными слабостями гениальная интуиция Капабланки давала сбой, и он начинал терять нить игры. Алехин мыслил более нестандартно, тонко следил за соотношением слабостей и за тем, какие фигуры надо разменять, а какие – сохранить. Это был серьезный шаг вперед в развитии шахматной мысли, и Капа оказался к нему не готов», – писал 13-й чемпион мира Гарри Каспаров в книге «Мои великие предшественники»8.

Кубинец, который вроде потихоньку набирал силу после серии ничьих, снова начал западать в штопор. Мигель Санчес в биографии Хосе Рауля писал: «Капабланка уронил руки на колени и прошептал: “Я не знаю, что со мной происходит”. Это был не первый раз, когда он делал подобные заявления. После этого некоторые утверждали, что он был болен, но никто не приводил конкретных доказательств. Вполне вероятно, что примерно в это время кубинец страдал от высокого кровяного давления, – отсюда и его неоднократные упоминания о том, что он упускал правильный порядок ходов. Менее чем через два года, во время турнира в Карловых Варах, врач Любомир Май назначил ему лечение. Но в последующих заявлениях Капабланка подразумевал, что врач не поставил ему правильного диагноза»9.

В Critica писали, что Капабланка по ходу проигранной партии задумался над очередным ходом на 34 минуты. Постепенно его позиция ухудшалась, и после игры, в которой он впервые думал дольше соперника, кубинец отправился в туалет, где долго вытирал лоб влажными салфетками, – настолько партия его вымотала (заодно поправил прическу – а как же). Обсудив игру с друзьями, чемпион пришел в себя, после чего… отправился играть в домино – по внешнему виду складывалось ощущение, что он вовсе и не проиграл важнейшую партию – напротив, выглядел свежим, веселым, спокойным. Журналист Critica Амелькар Селайя, заставший его и на следующий день в хорошем расположении духа, писал в отчете: «Лишний раз убедились, что шахматы имеют малое значение в его жизни, хоть он и стал лучшим в мире в этой игре». Дописав заказную статью в присутствии Селайи, Капа откланялся, поскольку его вызвали на прогулку. «Пойду куда угодно», – отрапортовал он по телефону голосом матерого кутежника. Алехин тоже поговорил с журналистами: «Мне нечего сказать. Игра говорит сама за себя. Я думаю, это лучшая моя партия здесь». Не зря Капа после очередного поражения наконец признал, что, вероятно, не было в мире соперника сильнее Алехина.

27 октября аргентинский шахматист Хулио Линч, восхищенный успехами Алехина, написал заметку, сравнив соперников по матчу с американскими боксерами. Он напомнил о легендарном бое между чемпионом мира Джеком Демпси и скромным претендентом Джином Танни. Все считали, что легкую победу одержит великий Демпси, и когда он драматично проиграл, отказывались принимать поражение – проще было думать, что экс-чемпиона травили, подмешивая ему что-то в воду прямо по ходу поединка. Подобные скандалы на столь высоком уровне происходили и после смерти участников шахматного матча в Буэнос-Айресе – например, во время первого поединка Сонни Листона с Мохаммедом Али (тогда еще Кассиусом Клеем), когда последний на время потерял зрение (позже команду Листона обвиняли в грязной игре – якобы они нанесли боксеру на лицо субстанцию, которая, попав на глаза Али, начала разъедать его слизистую), но даже это не уберегло хитреца Листона от трепки и потери титула.

«Алехин одержал четвертую победу мастерски, играя с чемпионской солидностью и четкостью, – писал Линч. – <…> Нельзя сравнивать амбиции того, кто хочет завоевать титул, и того, кто пытается его защитить. Стремление к завоеванию гораздо мощнее, чем стремление к сопротивлению. Капабланка был когда-то восходящим солнцем, теперь оказался на линии заката. Следует учесть и интеллект, украшающий доктора Алехина, тонкости его внутренней культуры, которая проявляется в вежливости, скромности, простоте, уважении. <…> С другой стороны, друзья – страстные или слепые поклонники чемпиона – создали атмосферу насилия, которая не помогает Капабланке. Его собственный отказ журналисту, выбранному коллегами для присутствия в игровом зале, и еще тысяча таких ситуаций спровоцировали появление враждебности по отношению к Капабланке, укоренение его непопулярности, которую он ощущает даже во взглядах зрителей. <…> Страстные идолопоклонники чемпиона, которые приписывали ему лавры сверхчеловека, истинного шахматного мифа, кого-то вроде Будды за доской, были как будто поражены молнией. Реальность показала им, что они прискорбно обмануты. У них возникло ощущение, что они выходят из глубокого сна, из тропического оцепенения… Мы же были единственными, кто верил в торжество славянского мастера. Мы решительно заявляли еще 22 сентября, что Танни снова победит Демпси. Нет ничего более отвратительного, чем рутина, проторенный путь, слепое подчинение суждениям других. Мы считаем, что ценности должны меняться, необходимо развитие. По этой причине мы думали, что Танни должен победить Демпси, и полагали, что у Алехина нет серьезных причин не победить Капабланку. И мы не ошибались»10.

Александр Александрович настолько приободрился после четвертой победы в матче, что перед стартом 22-й партии позволил себе отвлечься от шахмат на разговор с журналистом о катастрофе итальянского парохода Principessa Mafalda у бразильских берегов (25 октября). Судно направлялось в Буэнос-Айрес с 250 000 золотых лир на борту для аргентинского правительства. Экипаж отпраздновал пересечение экватора оркестром и гигантским тортом, но в результате инцидента сломался ходовой винт – и корпус дал течь. Погибло 314 человек. Гроссмейстер, который сам регулярно совершал путешествия на пароходах, выразил недоумение, почему за пять часов не были грамотно организованы спасательные работы. Сам-то он, конечно, вытаскивал «затонувшие» позиции куда быстрее.

Капабланка по ходу 22-й игры «ласково поздоровался с экс-президентом Чили Алессандри», будто и не отставал в счете. Алехин шикнул на политика, поскольку тот отвлекал разговорами, за что потом претенденту пришлось извиняться – он просто не знал, к кому обращался. «Помимо уважения к нему как к знаковой личности я испытываю симпатию к человеку, которого изгнали по политическим причинам», – подчеркнул шахматист, сам вынужденный жить вдали от родины.

Алехин, человек более азартный и смелый за доской, чем прагматик до мозга костей Капабланка, пошел в этой партии ва-банк, пожертвовав слона. Он владел инициативой, заставлял Капу ошибаться. Опоздав на 15 минут к отложенной на три дня позиции, кубинец под возгласы возмущения Алехина проследовал в отдельное помещение, чтобы подумать. Александр Александрович счел позицию победной; на крыше отеля, где был организован сад, претендент во время паузы проанализировал более сотни удачных вариантов продолжения игры, которые любезно записывала в блокнот его супруга Надин, и потому излучал оптимизм. Хосе Рауль провел в комнате 53 минуты, раздумывая над стратегией, способной улучшить позицию. Он тоже мог изучить варианты во время трехдневной паузы, но, очевидно, нашел более важные дела. Девиз «Работа – на работе» очень ему подходил. Но когда матч «подвис» и чемпион рисковал убийственным счетом 2:5, требовалось взять себя в руки, однако кубинец этого не сделал.

В итоге чемпион все-таки соскочил с крюка, поскольку его соперник допустил погрешность в расчетах. После окончания игры Алехин возмутился, что Капабланка почти час просидел один в комнате (хоть его игровое время и шло), а также заявил о недопустимости проживания кубинца в доме Карлоса Керенсио, арбитра матча. Керенсио лишь пожал плечами – правил, которые бы запрещали подобное, не существовало. Затем Алехина спросили, как же он собирался выигрывать 22-ю партию, и он не смог толком объяснить, а потом резко встал из-за стола и ушел, едва держась на ногах. На лестнице Алехин крепко хватался за поручень, чтобы не скатиться по ступенькам, – ноги его не слушались. Ему также понадобилась помощь Надежды, которая встретила изможденного супруга в холле и придерживала его на выходе из здания под руки. Когда Капабланка спустился на первый этаж, его наградили за чудесное спасение аплодисментами. Он воскликнул: «Так я играл раньше!»

То есть быть лидером в матче против Капабланки Алехин мог за счет интенсивной, безостановочной работы ума, но это требовало больших энергозатрат, и иногда претендент элементарно выбивался из сил. В матче наступил отрезок, когда Капабланка несколько воспрял духом, а кондиции Алехина оставляли желать лучшего. В некоторых последующих партиях у кубинца имелись основания сожалеть об упущенных перспективах. Так, в 27-й чемпион допустил грубый «зевок», когда все уже думали, что позиция Алехина мертва, а в 28-й над одним из ходов претендент думал почти два часа, поскольку положение стало критическим, но выкрутился. И все же Капа сократил отставание до минимума. Боевиковая, изнурительная 29-я партия (в которой Алехин не хотел сдаваться и затягивал игру, проявляя чудеса в обороне, пока не загнал себя в угол фатальной ошибкой) завершилась на 70-м ходу. Алехин счел свою защиту в этой партии лучшей за матч (наряду с 17-й игрой). Он остался в лидерах, но с минимальным перевесом – 4:3.

Тут же Капабланка едва счет не уравнял. Ласкер говорил, что исключительная сила кубинца заключалась в способности находить слабые пункты соперника, налегать на них всеми силами и брать свое, но в этот раз, когда он вроде захватывал инициативу, что-то не срасталось: он словно ослеп, не замечая, как выигрыш маячит буквально перед носом. 31-я партия, где он мог сорвать звезду с неба, игралась на ножах: у Капабланки имелась лишняя пешка, и он просмотрел выигрыш в окончании… У него было время подумать над ухудшенным, но все еще интересным положением, когда партию отложили. Но интересовало его совсем другое. Кубинец попросил, чтобы ему дали возможность отпраздновать 39-й день рождения и продлили перерыв! Вместо того, чтобы анализировать отложенную партию в спокойной обстановке, он наверняка кутил – хотя аналитики признали, что у него сохранялся шанс на победу, нужно было только хорошенько подумать. Доигрывание завершилось быстро, Капабланка согласился на ничью. А ведь Хосе Рауль мог сделать счет «по четырем»! Есть версия, что по договоренности соперников матч останавливался при счете 5:5 с сохранением титула за Капабланкой, хотя такого пункта в лондонских соглашениях не было. Так что разочарование Капы можно себе представить, ведь при счете 4:4 у Алехина не оставалось права на ошибку.

В 32-й, пятой проигрышной партии чемпиона у Хосе Рауля имелись некие просветления, однако постепенно кубинец снова погрузился во мрак сомнений, выдохшись к своему любимому эндшпилю – в нем он «поплыл» и довел дело до очередного поражения (3:5).

В предпоследней партии Капабланка, играя белыми, расписался в собственной беспомощности уже на 18-м ходу (ничья) – характер чемпиона не пылал, а лишь слабенько тлел. Сам Алехин вспоминал, что выражение лица соперника показывало: исход матча предрешен.

26 ноября состоялась 34-я игра, которая решила все. Алехин рассчитывал на магию числа «26», которое нарек счастливым. Видимо, сработал дуэт «подкова + число», потому что к первому перерыву в партии сложилась ситуация, когда только отчаянный оптимист мог поставить на Капабланку – это как если бы одноименный жеребец аргентинского заводчика вдруг споткнулся и упал на дистанции, пока конь «Алехин» на всех парах мчался к финишу. Но вера в Капу была еще велика: его считали магом, способным произнести защитное заклинание и выстоять даже в столь скверной обстановке. Однако ко второму перерыву хромой жеребец снова упал, сломав уже ногу. Капабланка не нашел в себе сил официально признать поражение и покинул зал, оставив Алехина в крайне возбужденном состоянии. Его нервы накалились до предела, он оказался на расстоянии вытянутой руки от короны, которую так не хотел снимать с себя Капабланка.

Встретив Надежду по пути на улицу, кубинец успокоил бледную женщину, поздравив с триумфом ее мужа, – галантность по отношению к дамам сохранялась в нем до последнего. Он уехал в апартаменты судьи Кверенсио, где провел тяжелую ночь, а наутро сел писать статью для New York Times (теперь ему надо было собирать деньги на матч-реванш). К поверженному королю зашел репортер Critica, Капабланка невозмутимо ответил на все вопросы. В том числе сообщил, что направил записку в зал, где неумолимо подходил к концу матч.

Вот что было написано в «отречении Капабланки от престола»: «Дорогой доктор Алехин. Я сдаю эту партию. Таким образом, Вы – чемпион мира. И я поздравляю Вас с этим достижением. Мои комплименты мадам Алехиной. Искренне Ваш, Хосе Рауль Капабланка»11. Пока текст зачитывали, Алехин сидел в кресле и не сводил глаз с доски, где фигуры находились в финальной расстановке. А затем зал завибрировал от нескончаемых оваций.

Матч длился два с половиной месяца. Организаторы наконец-то смогли выдохнуть с облегчением – им пришлось потратить на шахматное действо 40 000 песо. В какой-то момент у них даже возникли сомнения, потянут ли они такой марафон целиком. К чести аргентинцев – и к счастью для 35-летнего Алехина – они смогли довести его до конца.

Капабланка мог искать тысячи оправданий, картинно или искренне удивляться, но вина за падение с шахматных небес лежала исключительно на нем. Вместо того, чтобы взяться за ум, прекратить видеть только себя в мире шахмат и научиться уважать трудяг, повышающих качество своей игры за счет кропотливой ежедневной работы, он приехал в Буэнос-Айрес не как чемпион, а, скорее, как турист, который думал, что все опять будет само плыть ему в руки, а сам он – плыть по течению, которое обязательно вынесет его на кисельные берега. И можно будет спокойно ходить на театральные водевили, погружаясь в перипетии драмсюжета, не имеющего никакого отношения к дебютам, миттельшпилям или эндшпилям; рассматривать из ложи с шумными друзьями фигуры красивых томных актрис, которые наилучшим образом заменяли ему фигуры шахматные; загонять шар в лузу по идеально гладкому зеленому сукну, загружая мозг бильярдной, а не шахматной комбинацией, под шквал аплодисментов балабольной ночной публики; заказывать фирменные аргентинские блюда в ресторане, раскрывая свой широкий внешахматный кругозор все той же подобострастной братии, готовой есть его самого хоть до рассвета… Но когда дело доходило собственно до шахмат – вовсе не таких простых, как ему казалось прежде – тумблер, переключавший его альтер-эго с разнузданного бенефициара аргентинского кутежа на непобедимого шахматного гуру, вдруг переставал работать. Алехин просто-напросто устраивал кубинцу сильнейший шахматный шторм, в котором Капабланка вдруг терял все сакральные знания и ориентиры, и оказывалось, что корабль, считавшийся непотопляемым, назывался «Титаник» и приближался без должной навигации к своему роковому айсбергу. (Своего рода идеальная метафора их поединка: с одной стороны – богемный «Титаник»-Капабланка, где к столу подавали омаров, на борту играл живой оркестр, само судно сверкало огнями и шумело возбужденными голосами жаждавшей развлечения публики, а где-то внутри, в каютах, творилась любовь; с другой – недвижимый (ни на сантиметр от шахмат!), холодный айсберг-Алехин, терпеливо ждавший своего звездного часа, чтобы увидеть катастрофу соперника, провозглашенного «машиной».)

Если Капабланку уже тогда беспокоила болезнь, из-за которой страдала голова, то не стоило тратить столько энергии, стараться успевать быть и шахматистом, и дипломатом, и журналистом, и туристом. Алехин пребывал в Аргентине исключительно шахматистом, и Каисса наверняка поэтому заключила именно русского эмигранта в свои объятья, хотя ранее прижимала к груди «неверного сына» Капабланку.

Возможно, будь кубинец таким же шахматным маньяком, как Алехин, это бы помешало ему за доской, стерло безвозвратно ясность, четкость, понимание, как все это действительно работает, – сонм игровых схем попросту отключил бы интуицию. Но как следует подготовиться к матчу ему все же стоило, как стоило не отвлекаться от шахмат беспрестанно уже в Буэнос-Айресе. Результат мог оказаться иным, будь Капа прилежнее.

А вот Алехин сполна получил дивиденды от своего сверхпочтительного отношения к шахматам, от той граничившей с сумасшествием въедливости, неуемной жажды познания, которые сделали его таким гениальным и привели к титулу четвертого чемпиона мира. Пусть найдутся эксперты, которые нафантазируют, что Капабланка-де во многих партиях имел преимущество, не доводил до победы выигрышные позиции, глубже понимал в каких-то компонентах, но в том-то и дело, что результат – «на табло». Кто ему мешал быть лучше, кто заставлял расписывать ничьи, лишь бы дать себе передышку, лишь бы не напрягать голову? Передышка ему требовалась не на пустом месте, ибо претендент давил на кубинца своими изобретательностью и коварством, выбивал из седла, строил свою игру так, чтобы даже безгрешный Капабланка ошибался. Истинный чемпион не будет ждать реванша, делать ставку на матч, который может и не состояться, – он победит здесь и сейчас, он добьется решающего преимущества в необходимых шести партиях, доведет их до ума. Тем более у Капы для общей победы имелись все возможности. Он работал на беспрецедентной 34-партийной дистанции – матч до сих пор входит в число самых продолжительных в истории!

Триумф Алехина выстроен на прочном фундаменте из теории, практики, работы, изучения, преданности и аскетизма. Он мгновенно стал героем для всех тех, кто не верил в себя, не верил в чудо. Истории «вторых номеров», которые пробивали небо, свергали высшее существо и сами становились первыми, всегда вдохновляли, становились поводом для изображения на холстах, написания бестселлеров, съемок кино. Поэтому аргентинцы – даже те из них, кто нашел много общего с утонченным смуглолицым Капабланкой, – встречали заштрихованного своей гипертрофированной замкнутостью победителя фанфарами. Он своими руками сотворил на их глазах сказку, а потому купался в лучах любви, не имевшей национальности.

В том же ноябре 1927 года Алехин официально стал французом. Казалось, он наконец-то одержал победу в войне, которую объявила ему злодейка-судьба. Преодолел все трудности, малая доля которых сломила бы кого угодно. Но он, лелея в себе шахматиста, свой особый дар, всячески защищал его и совершал порой неблаговидные поступки, но когда все помыслы работают в одном направлении, глаз замыливается, находишь себе оправдания – и просто входишь в боевой транс, чтобы прорваться сквозь тернии к звездам любой ценой.

Алехин и не подозревал, что на самом деле война не закончена. «Вражеская армия» лишь отступила, чтобы перегруппироваться и нанести не один, а множество ударов и пробить-таки прославленную «защиту Алехина».

Ну а пока Александр Александрович мог немного насладиться достижением, к которому так долго стремился. И заодно торжественно пообещать матч-реванш Капабланке… Хотя ему никогда не суждено будет состояться!

Литосферные плиты сошлись только раз, чтобы переделать (шахматный) мир.

Глава 21. Сумасшедшие двадцатые

Победа Александра Алехина привела к предсказуемому результату – бурному взлету интереса к персоне русского чемпиона в СССР. Разве не прекрасно с идеологической точки зрения было заполучить под красные знамена не кого-нибудь, а чемпиона мира по шахматам? Провозгласить победу большевизма в интеллектуальной сфере, особенно в условиях утечки мозгов за границу! Скорее всего, Николай Крыленко именно так и мыслил (а возможно, ему навязали эти мысли «свыше»). В одесской газете «Вечерние известия» (№ 1440) за 6 декабря 1927 года появилась поразительная статья – чемпионству Алехина на тот момент исполнилась всего неделя! Крыленко, еще недавно поливавший Алехина грязью, предпринял попытку наладить диалог с новопровозглашенным чемпионом мира – все-таки игроками такого ранга не разбрасываются, и можно сделать вид, что все сожженные мосты совсем не сложно отстроить заново, тем более при сумасшедшем темпе советских строек. Шахматный руководитель СССР прокомментировал «имевшиеся сведения» (слишком уж сенсационные, чтобы быть правдой), будто Алехин выразил желание вернуться на родину и даже подал ходатайство о восстановлении советского гражданства. Крыленко подчеркнул, что никаких официальных заявлений от Алехина не поступало, но никто не мешает шахматисту пройти все необходимые законные процедуры. «Если верно то, что в нью-йоркском турнире 1924 года он эмблемой своей выставил трехцветный царский флаг, он должен будет в своем заявлении указать такие мотивы, которые создали бы уверенность в том, что нынешняя просьба не является только одной «шахматной комбинацией» нового чемпиона, – писал Крыленко. – Мы приветствуем всякие таланты и ценим их – в том числе и талант Алехина – лишь постольку, поскольку они могут быть использованы нами в общей работе над культурным развитием и подъемом трудящихся масс. Это Алехин должен знать. Согласен он искать с нами общий язык – милости просим, – мы не злопамятны. Не согласен – шахматное движение СССР пройдет мимо него»1.

Скоро Алехин дал «ответ». И такой, что Крыленко буквально закипел от ярости!

А пока Александр Александрович отъезжал из Аргентины в превосходном настроении. «Посетив после Буэнос-Айреса Чили, новый шахматный король и его супруга на пароходе отправились в Европу, – писал советский биограф Алехина Александр Котов. – Толпа ликовавших любителей шахмат встречала их в порту Барселоны. Речи, тосты, встречи с восторженными поклонниками, прогулки. Во время одной из поездок в горы чуть не пострадал при автомобильной аварии. К счастью, все обошлось благополучно, и вскоре супруги в вагоне поезда Барселона – Париж направились домой»2. Также Котов отметил, что в Париже якобы никто не обратил внимания на победу Алехина, за исключением белоэмигрантов (при этом, по словам биографа, шахматисту присылали много восторженных писем из СССР). Сложно поверить, что Франция проигнорировала чудесный успех Алехина, учитывая, что шахматы в республике уже обрели значимость – в конце концов, именно в Париже зародилась ФИДЕ! Алехин стал здесь популярным задолго до матча… Новости из Буэнос-Айреса в охотку перепечатывала местная пресса, Алехина приветствовали во всех шахматных центрах Парижа – Palais Royale, Rotonda, Cafe de la Regence. Встречали его и соотечественники-шахматисты Осип Бернштейн и Евгений Зноско-Боровский. Во Франции чемпиона точно не обижали, поэтому Алехин не раз признавался в особенных чувствах, которые питал к Третьей республике.

Отныне шахматист стал полноценным гражданином Франции, переживавшей эпоху «сумасшедших двадцатых». Не зря в одном из интервью Алехин сказал, что Париж так ему мил, что он с трудом отвлекается здесь на шахматы. Каким бы «человеком в себе» новый чемпион мира ни был, Париж наверняка очаровал даже такого шахматного фанатика. Этот воистину космополитичный мегаполис, полный магии и любви, бесконечных социальных экспериментов, вознесся к небесам, как воздушный шар, постепенно сбросив балласт из пережитых ужасов Первой мировой. Парижане максимально раскрепостились, отбросили условности, начали впитывать новые ценности, осваивать индустрию развлечений, пробовать то, что раньше считалось табу. Женщины получили карт-бланш: стали коротко стричься «под мальчиков», пользоваться косметикой и носить юбки выше колена, не стесняясь своей сексуальности; максимально эмансипироваться; выходить на модные подиумы в пышных карнавальных перьях, пристроенных на причудливых прическах, в горностаевых мехах и сверкающих платьях под ними, с сумочками на золотых цепочках; повально устраиваться на работу наравне с мужчинами; курить сигаретки и небрежно тушить их в хрустальных бокалах с остатками игристого вина, рассуждая на любые острые темы и высказывая смелые, порой даже дерзкие суждения на злобу дня. (Шахматы тоже пожинали плоды эмансипации. Например, на супертурнире в Карлсбаде-1929 впервые в истории выступила шахматистка Вера Менчик – москвичка, ставшая подданной Великобритании; она одержала две победы и набрала три очка.) Танцовщицы «Мулен Руж» прямо в балетных пачках и пуантах поднимались на Эйфелеву башню и, свешиваясь с перил, влюбленными глазами разглядывали город с высоты птичьего полета. О сексе писали прорывные книги, полные порнографии, интимное раскрепощение превратилось в тему если и не номер один, то номер два – точно. Культурный расцвет по-настоящему опьянял, засилье эмигрантов высокого полета раскрашивало Париж в новые цвета, город теперь жил в парадигме сладострастия и новизны. Научные прорывы потворствовали общей эйфории – электрификация, телевидение, радиовещание, проводные телефоны вносили в жизнь каждого свежую струю, надежду, что дальше будет еще интереснее.

Париж засверкал неоновыми вывесками, афишами культурных мероприятий и стилем ар-деко, который зародился здесь же. Синематограф, в прошлом черно-белый и немой, обрел цвет и звучание, поэтому кинозалы полнились галантными мужчинами в фетровых шляпах и костюмах-тройках и дамами в коктейльных платьях. Театры тоже трещали по швам из-за возбужденных толп, жаждавших нескончаемых чудес. Зрители научились отличать истинное шоу от халтуры, поэтому каждый раз ждали сценического взрыва эмоций, артисток в сногсшибательных и притом откровенных одеяниях, музыки, что опьяняла бы души и заставляла ноги самим пускаться в пляс. Америка, которая переживала подобные времена, называя их «ревущими двадцатыми» (заводы поточно выпускали двигатели внутреннего сгорания), заразила всем этим Париж, наделив город своим особенным шармом. На прогулках по каким-нибудь Монмартру или саду Тюильри Алехин мог повстречать великих заокеанских классиков – Эрнеста Хемингуэя, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда или Гертруду Стайн. Они разглядели в глянцевом Париже, по которому люди теперь ходили пританцовывая, безграничный литературный потенциал. С жадностью гениев впитывали его духовно и вершили свои очередные шедевры, подзаряжаясь новыми идеями, навеваемыми увиденным и услышанным в республиканской столице.

Парижане бросали вызов любым условностям. Например, художник Самуэль Грановский появлялся среди толпы в ковбойской шляпе, с косынкой на шее, в расписных рубахах и кожаных штанах. И несмотря на гротескную одежду, его не всегда замечали, потому что подобная одежда стала для того времени естественной. «Ковбой Монпарнаса» – так прозвали Грановского, и он даже стал своеобразным символом глобальных перемен, духом приторной, развеселой жизни, столь нужной парижанам после чудовищных гримас войны, кровопролитных стачек, тяжелейших депрессий и массовых суицидов.

Под руку с Грановским ходила модель-метиска Аиша, чему тоже не удивлялись. Из рупоров, развешанных на главных парижских площадях, зазвучал новомодный джаз – великая музыка негров, которые и сами теперь наполнили столицу Франции.

И вот в этой агрессивно-подвижной культурной среде, разраставшейся на дрожжах научно-просветительской революции, жил Алехин, ставший чемпионом мира по шахматам. Он видел подобное великолепие и во время своих многочисленных шахматных гастролей по Европе, в той же Веймарской республике, где поселился Ефим Боголюбов, – послевоенная Германия постепенно восстанавливалась благодаря кредитам стран-победительниц, и даже в ней, раздавленной жестоким поражением, люди как будто заново научились веселью, которое, правда, больше напоминало пир во время чумы: в немцах, посещавших театры-варьете и танцевальные клубы, на самом деле росли злоба и желание вернуть былое величие, что уже в голодные тридцатые стало благодатной почвой для раскрутки безумных идей австрийского ефрейтора Адольфа Гитлера. Но пока в мире настали легкие, «плезирные» времена, в которые органично вписался и Хосе Рауль Капабланка.

Получив титул, Алехин не мог избежать публичности. Теперь в его мрачную, загадочную фигуру всматривались столь же зорко, как в слащавую улыбку и костюмы идеальной кройки экс-чемпиона, которому пришлось уйти в тень и лишиться массы королевских привилегий. Теперь сиял не он – Алехин!

В середине февраля 1928 года на волнах успеха чемпиона мира занесло в Русский клуб, где собрались лучшие белоэмигранты, чтобы почтить ошеломляющий успех отечественных (пускай и «выездных») шахмат. И, конечно же, люди пришли в клуб, чтобы лично поздравить автора исторической победы, Александра Александровича Алехина, сына потомственного дворянина и фабрикантки. На встрече было зачитано поздравительное послание от Петра Струве.

Наверняка многие из парижских поклонников таланта Алехина, кто читал прессу о событиях в Буэнос-Айресе, посещали собор Александра Невского на рю Дарю, чтобы помолиться за успех гениального шахматиста. Теперь же, когда градус борьбы спал, можно было повысить градус алкогольный. Настроения во время празднования (а отмечать с размахом эмигрантов научил сам богемный Париж) царили вполне ожидаемые: разговоры о настоящем, полноценном русском триумфе, который не имел отношения к Совдепии. СССР для многих в Париже стал чем-то далеким и враждебным, пережитком прошлого. Страной, которая имела мало общего с тем, где эмигранты обрели дом теперь, получали гражданство и признание, а главное – свободу, то эфемерное чувство, без которого человек не способен ощущать себя полноценной личностью. Красный террор, а после – и репрессивный аппарат ВЧК/НКВД поселили в сердцах белой парижской эмиграции ненависть, жажду отмщения. Спешно покинувшим родину надо было срочно доказать, что они чего-то стоят, и революционные события, произошедшие в их бывшей стране, где многие стали персонами нон грата, – фатальная ошибка. Фривольная жизнь в Париже вполне устраивала этих высокородных господ, которые сочли, что в жилах Франции с их прибытием потекла благородная русская кровь, обогатившая республику, подарившая ей способных на подвиги славянских сынов. И Алехин прекрасно встраивался в эту концепцию. Своей необъяснимой, а потому бесценной победой над Капабланкой он заслужил похвалу, даже некое обожание. Им теперь можно было хвастаться, ставить его в пример. Поэтому можно себе представить, как воспевали Алехина на встрече в Русском клубе, как поднимали бесконечные тосты за его здоровье.

Отныне он, обладая французским паспортом и шахматным титулом, мог позволить себе дать слабину, открыть ящик Пандоры, сделать ядовитые для большевизма публичные заявления, способные рассорить его с родиной окончательно и бесповоротно (тем более над ним по-прежнему довлела «расписка» с деникинцами, которая не пускала обратно в СССР). Кроме того, Алехин, победив в Буэнос-Айресе, изрядно потешил свое самолюбие, а оно у него точно имелось. Эйфория обычно притупляет чувство опасности – и заодно срывает все маски.

Алехин уже подкопил в себе нелюбовь к новым властителям родины и даже успел в 1928 году вступить в масонскую ложу Парижа «Астрея», куда его позвал другой «русский беженец», шахматист и адвокат Осип Бернштейн. Ложу основали в 1922 году, количество ее членов было сильно ограничено и исчислялось десятками. В масонстве Алехин продвинулся до четвертого градуса тайного мастера^3, что позволило ему попасть в ложу «Друзья любомудрия», а значит, он не стал «формальным масоном» и как-то проявлял себя – в дебатах, выступлениях. Белогвардейские масоны были преимущественно из числа аристократии, потерявшей в революцию все имущество и привилегии, и, понятное дело, питать иллюзий в отношении большевиков не могли, а потому наверняка вели разговоры, за которые в СССР могли отдать под трибунал. Естественно, Алехин никому не говорил, что стал масоном, поскольку дал клятву. Для него этот опыт был необходим, чтобы обрести внутреннюю liberte, стать самим собой хотя бы неофициально. Когда нацисты захватили власть во Франции, они вели на масонов гонения, считая, что такого рода секретные организации «курируют» евреи. Гестапо проводило аресты их членов, но Алехин к тому времени уже покинул «Астрею».

Под звон фужеров, с приятным хмельным дурманом в голове Алехин, видимо, и высказал в Русском клубе пожелание, которое максимально быстро растиражировала местная белоэмигрантская пресса – «Дни», «Последние новости», «Возрождение» и «Россия». Слова чемпиона процитировали в разных вариациях, но суть заключалась в том, что своим триумфом он смог развеять легенду о непобедимости Капабланки и надеялся, что точно так же будет развеян миф о непобедимости большевиков. Особенно пылко слова прозвучали на страницах «России»: «И вот теперь мой тост за то, чтобы та дикая бесстыдная фантасмагория, которая окутала нашу родину, исчезла бы так же бесследно, как в моей борьбе исчез призрак непобедимости Капабланки»4.

При этом Котов в книге «Александр Алехин» утверждал, что у журналистов, цитировавших чемпиона, произошла аберрация памяти. «Говорил ли Алехин эти слова? В этом ли был смысл его речи? <…> Зная повадки реакционной части белогвардейцев, я посоветовался с людьми, близко знавшими жизнь русских в Париже. Никто не выразил твердой убежденности в том, что именно Алехин говорил эти слова»5. В художественном романе «Белые и черные» Котов пошел дальше и придумал сцену, в которой Алехин посетил редакцию одной из газет, где закатил скандал по поводу слов, которые якобы не произносил.

Так или иначе, в марте 1928 года в издании «Шахматный листок» Крыленко дал чемпиону мира жесткий ответ: «После речи в Русском клубе с гражданином Алехиным у нас все покончено – он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать». Затем уже в мае в этой же периодике появилось обращение Алексея Алехина, брата шахматиста: «Я осуждаю всякое антисоветское выступление, от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, брат мой или кто-либо другой. С Александром Алехиным у меня покончено навсегда»6.

Если заявление Крыленко не должно было удивить Алехина, то слова брата наверняка тяжело ранили эмигранта. Учитывая, насколько теплые у них сложились отношения до отъезда шахматиста за рубеж, можно почти не сомневаться – Алексея заставили написать эти слова. Но вряд ли Александр Александрович знал, насколько это стало распространенным явлением в СССР – публичное отречение от «оступившихся» родственников. Как принято сейчас говорить, некоторые из них оказывались фейком.

«Так оборвалась нить, соединявшая Алехина с родиной, с людьми, мнением и дружбой которых он так дорожил. Кончились и статьи в шахматные журналы: Греков прислал телеграмму, что журнал “Шахматы” прекращает всякое сотрудничество с Алехиным»7, – подытожил в биографии чемпиона мира Александр Котов.

Вот так лучшему шахматисту в мире испортили настроение после победы в Буэнос-Айресе. Зато чемпион навеки вошел в историю, а его триумф запечатлели классики русской литературы!

Глава 22. Матрешка Набокова

Одним из первых воспел победу Александра Алехина парижский эмигрант, литератор Борис Зайцев, написавший 1 декабря 1927 года для монархистской газеты «Возрождение» очерк. Он выразил мысль, которая крутилась в головах многих, порвавших с родиной, – Россия эмигрантская способна созидать, быть первой!

«Чигорин был совсем старая Россия, со всем ее богатством, нерасчетливостью и безудержьем, – писал Зайцев. – Он любил играть гамбит Эванса, отчаянную игру романтического английского капитана, привыкшего к бурным плаваниям, заваривавшего вокруг пешки водоворот, где либо пан, либо пропал. Чигорин знал и туман хмеля и, наверно, азарт рулетки. Он был претендентом на корону мира, но как бы поленился овладеть ею.

Алехина считают его преемником, так же “гением комбинации”, фантазии, игры остро-пронзительной. Но он живет в иные времена. Буря вынесла Ариона[16] на просторы мира, сделала всесветным, закалила, укрепила. Каждого из нас, русских, на чужбине зрелище “мира” и борьбы в нем несколько изменили. В уроке есть польза… Нередко стряхнута русская распущенность, тут мы подтянутей, свежей, меньше расплывчатости, чем было на родине, в провинциально-чеховские времена. “Россию нужно подморозить”, – говорил Леонтьев[17]. Вот и подморозили.

…Да, борьба так борьба. В Париже больше жаль пропить талант, ослабеть и заныть наподобие Астрова в “Дяде Ване”, – нежели в Жиздре или Козельске. Здоровье, сила, деятельность – вот что грозной судьбе противопоставляет русский на чужбине.

Алехин не зарыл таланта. Как он работал, как его растил и шлифовал! Может быть, в этом был и смысл высший. Может быть, ему назначена та несколько таинственная роль, какая выпала и другим в изгнании, русифицировать мир и явить ему русского гения. Довольно быть России страной провинциальной. Пора в полной мере показать себя.

Замечательно, что вообще изгнанничество подчеркивает, обостряет это чувство. “Вперед – потому, что я бесправный, русский и горжусь тем, что русский”. Такое ощущение есть на верхах нашей культуры, но оно и в обыденности, и даже у наших детей.

– Я хочу быть первой в лицее, для того, чтобы доказать, что Россия – первая страна в мире, – сказала мне недавно одна девочка.

Алехин принадлежит к исключительной, малочисленной группе, где соединились верхи разного рода оружия: литература, музыка, театр, философия – все это, вспоенное Россией, идет походом на мир, завоевывает Германию и Испанию, сражается в Англии, на гигантских пароходах переплывает океан в погоне за Америкой, в книгах на всех европейских и нередко азиатских языках просачивается в чужие культуры.

Алехин принадлежит к племени русских конквистадоров времен революции»1.

Александр Куприн тоже рукоплескал Алехину, хотя прежде шахматы недооценивал. Он сам страстно увлекался спортом, особенно борьбой (даже выступал в цирке), однако конкретно шахматам от Александра Ивановича поначалу доставалось по самое не балуй. Высмеивающий шахматную скуку рассказ «Марабу» за 1909 год словно писал человек, который презирал игру – и всех тех, кто собирался за столами в прокуренных, пропахших прогорклым кофе помещениях, настолько отсекая всю остальную действительность, что иным могло показаться – это же восковые фигуры, замершие в согбенных позах над досками, впившие свой взор в непостижимую простым смертным геометрию позиций: «В клубах дыма, за массой пожелтевших мраморных столиков сидели молчаливые странные фигуры и, опустив длинные носы на столы, думали. Согнутые плечи, странные воротники в виде мохнатых пелерин и важный сумрачный вид – все это удивительно напоминало мне ряд таких же птиц с длинными носами, воротниками вокруг длинных голых шей, сидящих с таким же глупо унылым видом – птиц марабу».

Надо отдать ему должное: в целом рассказ рисует яркие образы и насыщен юмором, пусть и антишахматным, да таким искрометным, что сдерживать ехидную улыбку столь же трудно, как непросто скрывать триумф шахматисту, наметившему верный мат человеку по ту сторону доски.

Но как же преобразился тон Куприна в эссе «Шахматы»2, которое он посвятил Алехину! Едкая усмешка сменилась восхищением – и все благодаря матчу в Буэнос-Айресе. «Только не чемпион! Ради всего изящного и высокого, не чемпион мира, а король шахматной игры, – писал Куприн. – Чемпион – это для демократии, для плебса. Чемпионы – Демпсей и Сики[18]. “Черномазый, разбей ему подбородок!” “Джо, выбей цветному глаз!” Но знаменитый шахматист, одолевший на всемирном состязании самого лучшего, самого первого игрока, по всей справедливости и без всякого колебания может гордо носить титул короля шахматной игры».

Теперь Куприн называл шахматы благородной игрой, история которой насчитывала тысячелетия. «И какое величие быть королем, властвующим не по правам престолонаследия и не по случайностям плебисцита, а в силу остроты своего ума и всемирного, добровольного и доброхотного согласия, при котором нет ни единого избирателя, протестующего или воздержавшегося, – писал Куприн. – Недаром так любили эту прекрасную игру все династические короли с медальными профилями и охотно предавались ей в редкие часы отдыха от государственного бремени, от кровавых побед, от восторженного рева и скверного запаха народных толпищ, когда, снявши тяжкие короны, уложив горностаевые мантии в шкафы с нафталином, а грозные скипетры – в шагреневые ящики, устланные внутри бархатом, они радостно чувствовали себя просто людьми, созданными из глины, в которую Божество вдохнуло свое чудесное дыхание. <…> В утешение королям шахмат я могу сказать, что короли власти все играли в эту благородную игру посредственно. Но зато и шахматные короли, старый Стейниц и лохматый милый Ласкер, были бы королями третьего сорта, сидя на золотом троне, под малиновыми занавесками, одетые в парчу».

Куприн был среди тех, кто чествовал Алехина в Париже. Он даже стал арбитром шуточной игры чемпиона против бывшего лидера партии кадетов Павла Милюкова и прочих знаменитостей на съемках для журнала «Иллюстрированная Россия». Жены писателя и шахматиста тоже сблизились, и когда Алехин отмежевался от брака с Надин, Куприны поддержали его супругу. А тоска по родине, которая наверняка подтачивала Алехина, настолько изъела самого Куприна, что под конец жизни он вернулся домой. Этому не препятствовали, хотя Куприн написал «Купол св. Исаакия Далматского», где рассказывал о помощи, которую оказывал белым (в СССР книгу по понятным причинам не издавали).

Владимир Набоков тоже вскоре после победы Алехина разразился шахматным произведением, но уже более крупным – романом. Он с детства увлекался шахматами – тонкостям сложной игры его обучил отец. Когда происходил болезненный разрыв с родиной, Набоков прощался с ней сквозь призму шахмат. Об этом свидетельствует отрывок из «Других берегов»: «…в 1918 году мечтал, что к зиме, когда покончу с энтомологическими прогулками, поступлю в Деникинскую армию <…>, но зима прошла – и я все еще собирался, а в марте Крым стал крошиться под напором красных, и началась эвакуация. На небольшом греческом судне “Надежда”, с грузом сушеных фруктов возвращавшемся в Пирей, мы в начале апреля вышли из севастопольской бухты. Порт уже был захвачен большевиками, шла беспорядочная стрельба, ее звук, последний звук России, стал замирать, но берег все еще вспыхивал не то вечерним солнцем в стеклах, не то беззвучными отдаленными взрывами, и я старался сосредоточить мысли на шахматной партии, которую играл с отцом (у одного из коней не хватало головы, покерная фишка заменяла недостающую ладью)»3.

В Берлине, куда Набоков переехал на время из Лондона (как эмигранту ему пришлось много путешествовать), он посвятил своей возлюбленной Вере Слоним три сонета, и все – на шахматную тему. Вот один из них:

Движенье рифм и танцовщиц крылатых

есть в шахматной задаче. Посмотри:

тут белых семь, а черных только три

на световых и сумрачных квадратах.

Чернеет ферзь между коней горбатых,

и пешки в ночь впились, как янтари.

Решенья ждут и слуги, и цари

в резных венцах и высеченных латах.

Звездообразны каверзы ферзя.

Дразнящая, узорная стезя

уводит мысль, – и снова ум во мраке.

Но фея рифм – на шахматной доске

является, отблескивая в лаке,

и – легкая – взлетает на носке.

В берлинском шахматном кафе Набоков играл с Алехиным и Нимцовичем. И все же именно составление задач, а не сама игра, влекло литератора по-настоящему. При этом шахматы он с удовольствием вплетал в ткань своих произведений, пока не оформился роман. В 1929 году, когда Алехин все еще почивал на чемпионских лаврах, вышла знаменитая книга Владимира Набокова «Защита Лужина» (опубликована под псевдонимом В. Сирин). Многие тотчас подумали: «Ага, наверняка Алехин – прототип Лужина» – и принялись старательно выписывать на бумагу все общее. У чемпиона мира была именная композиция, получившая название «защита Алехина», уж больно похожая на заглавие романа. Главного героя произведения тоже звали Александром. Прослеживались и другие занятные симметрии – вряд ли совпадение?

Но быстро выяснилось: если в романе и оказалась зашифрована фигура Александра Александровича, то весьма завуалированно. Даже несмотря на внедрение в повествование хорошо известной партии Алехина с Рети в Баден-Бадене. В конце концов, нужен же был Набокову материал, чтобы нарастить на скелет замысла необходимое мясо.

Да, Набоков играл с Алехиным, посещал его партии и наверняка чтил талант соотечественника. Рассказывал как-то, что в игре ему особенно импонировали «ловушки» – скрытые комбинации. Алехин же слыл «великим комбинатором», любившим осложнения, в которых чувствовал себя как лягушка в болоте. Его тончайшие игровые маневры частенько сажали соперников в лужу, что так ценил Набоков. Подобная игровая манера должна была казаться писателю верхом совершенства.

Пожалуй, в игровом плане Лужин целиком впитал в себя гений Алехина. Но в психике между ними возлегла если не пропасть, то заметная глазу дистанция. Наблюдались лишь внешние биографические сходства – оба из аристократических семей, оба несчастливы в любви, оба оказались на чужбине после революции, оба вели кочевую жизнь. И все же кистью литературного гения Лужин вырисован наивной, асоциальной, неуравновешенной натурой, человеком с особенностями развития, которые проявились в глубоком детстве. Писатель принудительно вывел с главного героя все человеческие краски, поскольку они были лишены всякого смысла для его шахматного «Я», единственно существовавшего. В этом Алехин с Лужиным слегка соприкасались, поскольку чемпион мира так же беззаветно служил делу шахмат, порой не замечая иной жизни. Вот только Лужин предавался этому искусству с еще бо́льшим рвением, иногда выходя за рамки здравомыслия. Видимо, Набоков поставил перед собой задачу создать вовсе не человека, а некую абстрактную шахматную фигуру, вдруг ожившую в реальности и чувствовавшую себя вне доски чудовищно. Точно так же Михаил Булгаков живописал в «Собачьем сердце» трансформацию пса в человека, которая закончилась катастрофой.

Главным прототипом для Лужина многие набоковеды считают Акибу Рубинштейна, который тоже был не от мира сего – пусть и не настолько. Его фамилия даже прозвучала в романе, когда теща Лужина предположила, будто так на самом деле зовут жениха ее дочери. Основания сравнивать их есть: Рубинштейн, как и главный герой Набокова, действительно отличался некоторыми странностями. Например, у него была антропофобия – боязнь людей. В начале 1930-х Рубинштейн отдалился от соревновательных шахмат, некоторое время провел в доме для душевнобольных, был очень немногословен и почти не гулял, а в конце жизни оказался в богадельне^4. Пребывание в психиатрической клинике его спасло, когда в Бельгию вошли нацисты: они не стали его трогать, несмотря на еврейское происхождение. Возможно, нотки сумасшествия Лужина – тоже собирательные, ведь не только Рубинштейн был чудаком, но и Вильгельм Стейниц, проводивший партии с Богом. Или Пол Морфи – американский шахматист тоже не совладал с бременем гениальности, хотя стоял на пороге великих свершений. Концовка романа напоминает уже о диковатом друге Набокова Курте фон Барделбене – приличном шахматисте, брачном аферисте, эгоцентрике и психопате, который закончил точно как Лужин.

Кажется, классик хотел показать, что шахматы предполагают исключительную нагрузку на психику, и не все к этому готовы. В некотором смысле роман стал предостережением для родителей, возжелавших сделать из ребенка шахматного вундеркинда. Хотя тот же Капабланка ругался, утверждая, что распространение мифа, будто шахматы делают человека безумным, отвадило американцев от повального увлечения этой игрой. Если судить с этой колокольни, выходит, что роман Набокова – антишахматный. Но нельзя не признать, что «Защита Лужина» немало сделала для популяризации шахмат, а сам Набоков заработал уважение эмигрантской части Европы, в том числе больших ценителей шахмат.

В центровой фигуре набоковского произведения очень хочется отыскать Алехина. Тень чемпиона плотно легла на роман; его стиль игры легко можно разглядеть, например, в таком фрагменте об игре вслепую: «…Движение фигуры представлялось ему как разряд, как удар, как молния, и все шахматное поле трепетало от напряжения, и над этим напряжением он властвовал, тут собирая, там освобождая электрическую силу»5. Не зря шахматный теоретик Савелий Тартаковер говорил применительно к игре Алехина, что тот вел партии под напряжением 1000 вольт. Аргентинский репортер тоже подмечал во время матча с Капабланкой в Буэнос-Айресе, что из Алехина практически визуально сыпались искры.

Интересно, что сам Алехин, рассуждая о Лужине, предположил, что прототипом мог стать как раз Тартаковер. Антагонист Лужина Турати (в этой фамилии, кстати, некоторые видят зашифрованного Рети) однажды во время игры пробормотал: «Тар, тар, третар», словно пытался произнести сложную фамилию Савелия Григорьевича. Но Набоков опроверг предположение: «Чтобы написать Лужина, пришлось очень много заниматься шахматами. К слову сказать, Алехин утверждал, что я имел в виду изобразить Тартаковера. Но я его совсем не знаю. Мой Лужин – чистейший плод воображения».

В результате Лужин до боли напоминает… матрешку. Сначала Акиба Рубинштейн, под ним – Пол Морфи, затем – Курт фон Барделбен. Ну а где-то под ними, внутри, прячется уже сам Алехин, и хоть он – малая часть этой набоковской конструкции, зато самая ее глубинная. В этом и сила романа Набокова: матрешку каждый волен составить сам, тщательным образом изучив биографии великих шахматистов!

Глава 23. Муха це-це

24 октября 1929 года, в четверг, возле здания Нью-Йоркской фондовой биржи на Уолл-Стрит скапливались гудящие толпы, полицейские вынуждены были усилить патрулирование, поскольку участились случаи кулачных боев на почве массовой истерии. Люди в отчаянии вытягивали шеи, пытаясь разглядеть вход в здание, у которого копошились нервные, дерганые сограждане. Все хотели понять, почему их жизнь вдруг пошла под откос. Вскоре уже из распахнутых окон самого здания начали раздаваться вопли биржевых маклеров, которым приходилось совершать тысячи транзакций. А ведь еще недавно все было так здорово, так оптимистично, так надежно! Стремительный рост ВВП в США после Первой мировой, грандиозное развитие промышленного сектора экономики привели к крутым переменам в жизни простых граждан, массовому оттоку сельчан в города, где в «ревущие двадцатые» творилась магия, и каждый босяк теперь надеялся разбогатеть. Оптимизм стал новой религией: американцы легко повышали уровень жизни, появилась мода делать покупки в рассрочку. Происходил бесконтрольный рост числа брокерских контор и инвестиционных трастов. Люди с безумным блеском в глазах мчались в банки, избавляясь от наличных средств в надежде приумножить свое богатство – пусть оно и существовало лишь на красивых бумажках. Корпоративные акции американских гигантов вроде General Motors или US Steel скупали все, кому тоже хотелось приобщиться к великому таинству, финансовому инструменту, способному сделать простаков небожителями. Цены на акции диктовали не фундаментальные экономические факторы, а чрезмерный энтузиазм инвесторов, делавших ставку на ценные бумаги. Перефразируя известное выражение, «даже кухарка могла управлять своим финансовым благополучием», ей оставалось лишь найти предприимчивого брокера. В 1929-м каждые два из пяти долларов, взятых у банка взаймы, шли на покупку акций. Слепая вера в то, что акции – гарантия роста капитала, приучила американцев брать любые ссуды, закладывать движимое и недвижимое имущество и рассчитывать на пожизненное богатство. Они чем-то напоминали самоубийц, которые во времена золотой лихорадки отправлялись на Аляску, где замерзали до смерти. Спекуляции на фондовом рынке постепенно увеличивали мыльный пузырь, готовый лопнуть в любой момент. Промышленный индекс Dow Jones (индекс фондового рынка) увеличился за пять лет на 400 %, а в сентябре 1929-го, незадолго до оглушительного падения, достиг пика. Именно тогда экономист Роджер Бэбсон предупредил, что грядет ужасающий финансовый коллапс. Эксперты Федеральной резервной системы Соединенных Штатов тоже понимали, что рынок колоссально перегрет, и трубили об опасности, требовали, чтобы банки прекратили бесконечно выдавать кредиты, призывали прекратить рискованные финансовые операции с целью получения прибыли на рыночных колебаниях. Еще одним тревожным звонком стал крах Лондонской фондовой биржи, но точка невозврата в США уже была пройдена. Вот почему в «черный четверг» рынок, отнюдь не внезапно, начал рушиться – потери всего за один день достигли пяти миллиардов долларов. Брокеры стали массово избавляться от акций, стоимость которых таяла подобно мороженому в пустыне. Всего в тот злосчастный день продали 16,4 миллиона акций, и этот рекорд продержался почти 40 лет. В отчаянии брокеры пытались выручить хоть какие-то средства для инвесторов, но их песенка была спета. Многие приобретали акции под залог у брокеров, которые и сами нередко их закладывали, в результате надежность многих звеньев финансовой цепи оказывалась иллюзорной. Таким образом, участники акционного безумия после обрушения биржи увязли в долгах. Среди пострадавших оказались самые обыкновенные американцы, не знавшие, что вот-вот окажутся на улице, без средств к существованию. Нужда пришла чуть ли не в каждый дом, люди стали повально сводить счеты с жизнью. Стопки акций, которые некогда стоили десятки тысяч долларов, превращались в бумагу, которую можно было раздавать детям, чтобы они делали из нее самолетики. Каждый четвертый американец стал безработным, города наводнили бездомные, еще вчера – вполне респектабельные люди, которые после «черного четверга» кутались в мятую, рваную одежду на уличных лавках и поднимали с земли яблочные огрызки, чтобы не умереть с голода. Крах Нью-Йоркской фондовой биржи стал предвестником Великой депрессии в США. Финансовый кризис подобно болезни распространился затем и на страны Европы, жителям которой тоже пришлось «затягивать пояса потуже» (Франция – не исключение). Роковым образом пострадала и Германия, которой США давали ссуды на восстановление послевоенной экономики. Это спровоцировало рост числа недовольных среди немцев – и Адольф Гитлер получил надежный инструмент для укоренения своей власти. На смену сытым 20-м пришли голодные 30-е, и этот упадок стал одной из причин развязывания Второй мировой.

События на Уолл-стрит ударили по экс-чемпиону мира Хосе Раулю Капабланке, который добивался матча-реванша с Александром Алехиным. Ему кровь из носу требовались 10 000 долларов, однако найти организации (как это сделал Алехин, заключивший контракт с Аргентинским шахматным клубом), которые согласились бы профинансировать матч, стало трудно. Куба вошла в число стран, которые плохо переносили мировой финансовый кризис; Капабланка даже на время лишился своей доходной дипломатической должности, а вскоре на острове стало нечего есть, и начались повальные аресты, поскольку в экстренных случаях режим становится шатким, и усиливается госнадзор. Обвал биржи в США повлиял на личное финансовое благополучие экс-чемпиона: кубинец, как и миллионы других, понес существенные убытки.

Впрочем, после сенсации в Буэнос-Айресе Алехин и без событий на Уолл-Стрит стал для Капабланки чашей Грааля – буквально недосягаемым. Первое время деклассированный кубинец находился в не свойственной для себя депрессии. Много лет он считался украшением шахматного мира, знатным послом игры, человеком, за которым приятно наблюдать, кого интересно слушать. Но появились тревожные сигналы, показывавшие, что Капа перестал быть образцом, идеалом. Напротив, он пребывал в глубочайшем кризисе. Его неровные, импульсивные послематчевые интервью, в которых ощущалось метание души, показывали: Алехин смог поколебать колосса, размозжить его глиняные ноги. Капабланку, который позволял себе некоторые слабости в высказываниях, даже самобичевание, с радостью винили во всех грехах, а самое главное – в том, что он, оказывается, совсем не любил шахматы… И действительно, могло сложиться ощущение, что в какой-то момент они стали для него чем-то наподобие шелкового носового платка в нагрудном кармане пиджака – элементом антуража, который требовался для привлечения восторженного внимания публики. Дошло до того, что все еще элитному игроку на полном серьезе задавали вопрос, что он любит больше – шахматы или, скажем, домино? А быть может, бильярд? Но постепенно лев зализывал раны, и, вернувшись на Кубу, начал все чаще и смелее говорить о матче-реванше, хотя Алехин и не обязан был соглашаться на него так быстро. Настойчивость Капы начинала граничить с навязчивостью, при этом прежде чемпионский матч-реванш играли лишь раз – попытка Вильгельма Стейница отомстить Эмануилу Ласкеру закончилась конфузом американца. Между Капой и Алехиным на почве переговоров насчет повторного матча пробежала искра напряжения, которая стала предтечей многолетней распри.

Новый чемпион мира резонно возмутился, что Капа позволил себе сразу же заговорить о необходимости менять регламент матча, чтобы игрокам не приходилось доводить себя до исступления бесконечным марафоном. Алехин напомнил, что выиграл титул в честной борьбе, на условиях, которые придумал и предложил на подпись в Лондоне сам Капабланка. Кубинцу ничего не оставалось, кроме как вернуться к игре и доказывать свое право называться лучшим претендентом.

В 1928 году в немецком Бад-Киссингене, где не играл Алехин (они с Капой вообще избегали теперь турнирных встреч друг с другом – русский эмигрант даже запрашивал повышенную сумму гонорара, если приглашали кубинца), экс-чемпион показал второй результат – то есть возвращение в шахматную реальность после Буэнос-Айреса получилось немного скомканным. На очко его опередил Ефим Боголюбов, проигравший очную партию. А вот 3–4-е места разделил в очень солидной компании учитель из Амстердама Макс Эйве, который как раз в это время совершил приличный скачок в мастерстве! Голландец не проиграл первым двум игрокам турнира и при этом сразил таких шахматных «силачей», как Акиба Рубинштейн, Рихард Рети и Фрэнк Маршалл. Он стал самым молодым участником турнира, но уже носил гордое звание чемпиона мира среди любителей (выиграл шахматную олимпиаду, которую провела ФИДЕ).

Капабланка не мог знать, что Алехин будет играть матчи с Боголюбовым и Эйве, а не с ним – причем по два раза с каждым! Но вскоре начал догадываться, что русский эмигрант ускользает от него безнадежно. Снова бросив вызов чемпиону и заверив, что играть они будут согласно лондонским протоколам и что у него есть 500 долларов, необходимые для стартового взноса, Капабланка узнал, что Алехин… уже вызвал к барьеру Боголя! С этого момента кубинец будет тщетно добиваться согласия на матч от чемпиона, множить письма-запросы, делать гневные высказывания в печати, но у русского эмигранта имелись на корону свои планы. Он сам когда-то долгие годы ждал матча, составляя финансовый план, как собрать деньги, конкурируя с другими видными шахматистами за право сразиться за титул. И поэтому имел веские основания по своему разумению выбирать претендента. Тем более что Боголюбов в 1929 году выглядел совсем даже не мальчиком для битья! В конце концов, он не раз опережал на турнирах самого Капабланку.

Незадолго до первого матча с Боголюбовым вышла в свет книга Алехина о турнире 1927 года в Нью-Йорке, в которой чемпион провел прямую и очень злую атаку на Капабланку, разобрав игру кубинца по косточкам и выставив ее не в лучшем виде – возник еще один повод для конфронтации. Хосе Рауль мог в ответ взять первый приз на супертурнире в Карлсбаде-1929 (Алехин выступал на нем в роли репортера New York Times), но уж если что-то идет не так, то надолго. Заигрывание Капы с симпатичной девушкой, чему имелось несколько свидетельств, обернулось в сцену ревности, которую кубинцу организовала жена Глория. Итог: разделенные с Рудольфом Шпильманом 2–3-е места, а победителем стал Арон Нимцович, набравший на пол-очка больше дуэта звездных коллег. Зато имелся солидный перевес над Боголюбовым как повод позлорадствовать над «кандидатом Алехина».

Вот что написал чемпион в одном из своих репортажей для американской газеты о выступлении Капабланки, обратив внимание на его ляп в игре против Фридриха Земиша: «Такие ошибки никогда не допускали мастера менее высокого уровня – Нимцович из Дании или доктор Видмар из Югославии. Небрежность Капабланки уже почти вошла в привычку. Но со спортивной точки зрения поражение Капабланки имеет и плюс: оно не позволит появиться новой легенде о его незыблемости. <…> До этого он дважды был обречен на поражение и должен отблагодарить своих беспечных соперников за спасение»1. А вот провал Боголюбова Алехин воспринял куда более снисходительно: «Конечно, это ни в коей мере не соответствует его реальной игровой силе».

Очевидно, Ефим Дмитриевич сыграл в Карлсбаде столь неудачно (восьмое место), поскольку мандражировал перед экзаменом от доктора Алехина. Зато претендент выступал… «чемпионом ФИДЕ»! Организация долгое время хотела провести чемпионат мира под своей эгидой, но лондонские правила установили непомерно высокий призовой фонд, который ФИДЕ потянуть никак не могла (и даже просила Капабланку пересмотреть этот пункт правил, чего кубинец делать не стал)… Тогда организация затеяла матч чемпионата ФИДЕ. Ее президент голландец Александр Рюэб уже пытался провести такой матч в 1926-м между Алехиным и Боголюбовым, но успехом эта затея не увенчалась. Двумя годами позже все сложилось как надо: соперником Ефима Дмитриевича назначили соотечественника Рюэба – восходящую нидерландскую звезду Макса Эйве. В этом имелся свой резон: все-таки голландец оказал героическое сопротивление Алехину в 1926 году, когда будущий чемпион готовился к стычке с Капабланкой. Впрочем, в интервью La Nacion Алехин выразил скепсис в отношении такого решения ФИДЕ: «Почему выбрали Эйве, хотя у него не было ни одного реального успеха на международных турнирах? Почему не Нимцовича, Видмара, Рубинштейна, Тартаковера, Рети, Маршалла, Шпильмана? Или причина в том, что президент ФИДЕ той же национальности, что и соперник Боголюбова? Мне бы не хотелось в это верить»2.

Как бы то ни было, Боголь выиграл матч у Эйве, но с великой натугой, включившись только под конец и одержав две победы кряду – перевес составил всего очко. Когда Алехина спрашивали, что он думает о титуле Ефима Дмитриевича, шахматист в ответ лишь посмеивался, отмечая, что ничего общего со званием чемпиона мира это не имеет. А потом сам вступил в бой с Боголюбовым, чтобы доказать свое превосходство.

Эмануил Ласкер был назначен судьей матча за шахматную корону 1929 года между Александром Алехиным и Ефимом Боголюбовым. Игры 12–19 проходили в кафе «Кёниг» в Берлине

Их первый матч проходил с 6 сентября по 12 ноября 1929 года. В этот раз дуэлянты играли не в частном порядке, как в Буэнос-Айресе, а публично, чтобы организаторы собирали деньги с продажи билетов. Лондонские правила все-таки были изменены (например, надо было набрать 15,5 очка для победы). Были и другие «отклонения». Алехин дал Боголюбову немало времени, чтобы киевлянин внес стартовый депозит в 500 долларов (Капабланка уже имел такую сумму), хотя правила гласили, что претендент должен сделать это сразу после того, как чемпион примет вызов и будут решены некоторые организационные вопросы^3. О задержке с внесением денег стало известно вот как: Алехин принял вызов Боголюбова в 1928 году, а о выплаченных 500 долларах сообщили в прессе лишь на излете января 1929-го. Вероятно, Боголюбов не смог обеспечить и главный фонд в 10 000 долларов, хоть и не обязан был изыскивать именно такую сумму. Это следовало из того, что Алехин в любом случае получал 6000 долларов, «а все, что больше, – его соперник».

Игры состоялись в Германии (Гейдельберг, Висбаден, Берлин) и Голландии (Гаага и Амстердам). Те партии, которые проводили в Берлине, судил лично Эмануил Ласкер. Но не обошлось и без Хосе Рауля Капабланки, который умудрился вызвать Алехина на бой прямо во время матча (пусть и в эпистолярном жанре). Его тропический темперамент требовал немедленной сатисфакции – он просто не умел ждать своего часа, как это делал Алехин. Он будто стал назойливой (и смертоносной) мухой це-це, громко жужжавшей возле лица чемпиона, который терпеливо отмахивался от нее. Эта каменная невозмутимость Алехина, игнорировавшего наскоки Капабланки, вскоре начнет сводить бывшего чемпиона с ума.

До матча Алехин заявил, что Боголюбов опаснее Капабланки, сам претендент тоже поставил себя выше кубинца. Однако Боголь, при всей остроте своего шахматного ума, стал для чемпиона удобным соперником. Алехин внешне легко его переигрывал, но это не значит, что Боголюбов оказался слаб, – его победы на супертурнирах говорили сами за себя. Просто, в отличие от Капабланки, уроженец Киева стремился к разнообразию дебютов, осложнению позиций, и тут Алехин чувствовал себя полностью в своей тарелке, хоть и стремился в цейтноты. Их шахматная философия вообще оказалась родственной, и складывалось впечатление, что партии этого матча больше приправлены остреньким, чем удушливые игры в Буэнос-Айресе. Эдакая комбинационная рубка двух шахматных армий с воеводами, любящими тактические увертки, неожиданные жертвы ради создания качества. В чем было сходство с предыдущим матчем, так это в личном присутствии музы Алехина Надин и более легковесном отношении его противника к событию.

Первую партию, как и в случае с Капой, Алехин выиграл. Его укусила оса, на что крыленковское издание «64» отреагировало шаржем: чемпион с перекошенным от боли лицом взлетел со стула, схватившись за бедро^4. А вот что писал об одной из партий в Гааге специально для советского журнала «Шахматы» голландский обозреватель: «Играющие опять на той же стеклянной веранде, но в прошлый раз дверь туда была открыта, теперь закрыта, так как Алехина раздражает всякий шум. После победы в 18-й партии Боголюбов в прекраснейшем настроении. Когда не его ход, он все время прогуливается и охотно разговаривает. Алехин – наоборот – сосредоточен. Он почти не встает со своего места, все время пьет чай. Боголюбов не выпускает изо рта толстую сигару»5.

Теперь зарисовка из Амстердама: «11 часов вечера. Алехин записал свой ход в 21-й партии. Почти все зрители разошлись. Алехина уже нет. Лишь несколько энтузиастов обсуждают с журналистами партию. Боголюбов совершенно один сидит за своей доской и рассматривает возможные продолжения партии. Вот он смешал шахматы – и опять расставляет. “Пойдемте, господин Боголюбов!” – говорит ему председатель шахматного клуба доктор Левенбах. Боголюбов опять смешал шахматы и опять расставляет позицию, в которой партия прервана. “Господин Боголюбов, мы вас ждем”. Никакого впечатления. Наконец Левенбах прибегает к последнему средству. “Пойдем играть в бридж!” – “Сейчас” и, убедившись наконец, что партия его совершенно безнадежна, он удаляется с подошедшим Эйве»6.

Журнал «Шахматы» вскоре после этой публикации закрыли – слишком мало политики, слишком много шахмат. Совсем другой, «правильный» тон задавался в «Шахматном листке» (№ 23, 1929). Левенфиш не стеснялся в эпитетах, назвав в своей статье Алехина и Боголюбова «политически враждебными». «Два лучших представителя русского шахматного искусства, прямые продолжатели Чигорина, оказались в стане врагов своей родины и сражались, нарядившись в шутовские тоги “знатных иностранцев”, – писал он. – Итак, мы были свидетелями борьбы двух дезертиров. Для Алехина, наследника черноземных поместий и прохоровских мануфактур, бывшего правоведа, тяготение к белоэмигрантскому “раю” естественно и понятно».

Матч закончился со счетом 15,5:9,5 (11 побед Алехина, пять – Боголюбова, девять ничьих). Вскоре после защиты титула чемпион дал обстоятельное интервью Allgemeine Zeitung. И вспомнил о ничейной смерти шахмат, о которой последнее время вновь говорил Капабланка. По мнению чемпиона, матч с Боголюбовым показал, что «хоронить» шахматы преждевременно. «Каждая позиция, даже хорошо известная, таит в себе много возможностей – просто нужно прилагать усилия, чтобы найти их. Больше всего ничьих было в матче Ласкер – Шлехтер и в матчах Капабланки, однако это не вина шахмат, а вина стиля конкретных игроков». Кроме того, Алехин сравнил Капу с претендентом: «Боголюбов обладает неистощимой фантазией. Нет такого положения, в котором он не мог бы отыскать чего-нибудь. Его недостаток в том, что в плохом положении у него нет хладнокровия. Если ему кажется, что позиция проиграна, он действительно проигрывает. Именно в тех позициях, где Капабланка оказывал наибольшее сопротивление, Боголюбов сдавался безоговорочно».

Дальше Капа выигрывал крупные турниры, брал призы за красивую игру и вызывал Алехина на бой, а тот уклонялся, пользуясь, например, тем, что лондонские правила позволяли ему маневрировать. Чемпион то соглашался играть на курорте в США в даты, когда заканчивался сезон туристов (а следовательно, найти финансовое обеспечение становилось проблематично), то не желал отправляться на Кубу из-за жары. Хосе Рауль даже жил некоторое время в Париже, поближе к Алехину, соглашаясь играть на его территории, – лишь бы матч состоялся, но и это не сработало. В отчаянии кубинец заявил, что будет искать любого другого противника, чтобы сыграть с ним за титул чемпиона мира, однако такие угрозы не обладали юридической ценностью. ФИДЕ в то время была на низком старте, не имея авторитета и финансов, чтобы выступать в роли арбитра, который урегулировал бы вопросы проведения матча.

В Гастингсе-1930/31 Капа уступил первое место Максу Эйве, который снова метался между шахматами и математикой, но единственный раз на турнире проиграл лишь Вере Менчик. Затем кубинец сыграл с голландцем матч – выиграл две партии, не проиграл ни разу, хотя борьба шла острая. Капабланка столкнулся с соперником, который неплохо ориентировался в дебютах, умел вести агрессивные действия на доске, и потому экс-чемпион иногда выглядел растерянным, поскольку сам не сильно изучал новинки в игре, но интуиция, как всегда, выручила. Эйве набирался сил, стараясь избавиться от огрехов в игре (необъяснимых ошибок), а Капабланка поддерживал форму в ожидании милости Алехина, но вера его в матч-реванш угасала. Перед тем, как на три года уйти в тень, Капа провел на Кубе одновременную игру против 330 соперников на 66 досках, побив мировой рекорд, установленный… Алехиным (Париж, 300 соперников, 60 досок).

Александр Александрович не сильно горевал из-за душевных метаний Капабланки, лишенного статуса шахматного верховодца. В начале 1930-х, после небольшой творческой паузы, чемпион проводил свои лучшие турниры в жизни. И хотя на них отсутствовал Капабланка, приезжали остальные. Алехин буквально разрывал соперников на части.

Ну а «муха» временно перестала жужжать. Зато Алехина стали все чаще замечать… «под мухой».

Глава 24. Градус величия

В 1930 году Италия Бенито Муссолини вызвалась провести супертурнир, который навсегда вошел в шахматную историю «сапога» (дуче[19] вообще обожал масштабные спортивные события: именно там состоялся чемпионат мира по футболу 1934 года, который, конечно же, «скуадра адзурра»[20] выиграла – не зря Муссолини подружился с рефери Иваном Эклиндом, судившим решающий матч против Чехословакии).

Ласкер отказался ехать в Италию, потому что отошел от дел; Капабланку отсеял Алехин, потребовавший себе двойной гонорар за участие кубинца; а Эйве предпочел работу в женском лицее^1. Однако все остальные сильнейшие мастера прибыли в курортный городок Сан-Ремо, который тогда пользовался славой не меньшей, чем Ницца, Канны или Монте-Карло. Его посещали писатели и деятели культуры, особенно зимой, ценя мягкий климат и комфорт. Супруга Александра II Мария Александровна, страдавшая от туберкулеза, полюбила Сан-Ремо. Она даже высадила там аллею из пальм, и в ее честь назвали улицу, где досточтимая гостья любила прогуливаться, – Набережная императрицы. С тех пор русская аристократия часто посещала Сан-Ремо: здесь появились консульство, библиотека, русская баня и пекарня. Будущий создатель мавзолея, архитектор Алексей Щусев, стал автором эскизов, по которым итальянцы построили в Сан-Ремо церковь Христа Спасителя. В разное время здесь побывали последний русский царь Николай II, американская галеристка Пегги Гуггенхайм, британский политик Уинстон Черчилль, королева Голландии Юлиана, король Египта Фарук I…

Во время турнира главной достопримечательностью города считалось казино, к которому даже подвели трамвайную линию с остановкой аккурат возле двухэтажного дворца, построенного в стиле Либерти[21]. Когда-то в здании находился только театр, где устраивались вечеринки, приемы, шоу и концерты. Но со временем здесь стали практиковать нелегальные азартные игры, появились опытные крупье из Бельгии. В 1928 году официально открыли казино, но и о вечеринках с танцами не забывали.

Конечно, чтобы обеспечить роскошные первые призы, турнир провели именно в казино. За победу давали 10 000 лир (в то время в Италии автомобиль FIAT Torpedo стоил 15 000). Турнир проходил с 16 января по 5 февраля 1930 года. Днем шахматисты переставляли фигуры, а вечером некоторые из них никуда не уходили, желая посмотреть роскошные балы.

Русский гроссмейстер Алехин подобные увеселения игнорировал, поскольку устраивал «танцы» в Зимнем зале казино прямо на шахматной доске! Он «отплясывал на костях» молниеносно поверженных противников, иногда не успевавших даже провести элементарную рокировку, – настолько осложнял им жизнь чемпион в острейших дебютах. Алехин отличался в Сан-Ремо машинной точностью, играл на победу, сохранял концентрацию до конца.

В партии с теневым фаворитом турнира Ароном Нимцовичем, который только что в Карлсбаде опередил Капабланку, чемпион применил «Пушку Алехина» (с тех пор вошедшую в обиход). Арон Исаевич еще хранил в сердце надежду стать чемпионом мира, а потому жаждал показать в Италии все свое мастерство. Александр Александрович не позволил. Он эффектно разбил рижанина, сдвоив на вертикали свои ладьи в решающей стадии партии и добавив в тыл к этим двум грозным фигурам еще и ферзя. «Страивание» высших шахматных сил на доске произвело впечатление на «вечного кандидата в чемпионы», который не выдержал сверхдавления, оказавшись в редком для миттельшпиля цугцванге[22].

Иногда «пушку Алехина» выстраивают на доске и современные шахматисты, причем на самом высоком уровне – как, например, китаянка Цзюй Вэньцзюнь в партии против Екатерины Лагно в 2018 году, когда обе сражались за титул королевы шахмат! Алехинская «пушка» китайской фаворитки, увы, повергла в шок русскую претендентку.

«Когда Алехин мастерски победил Нимцовича в Сан-Ремо, первым поздравил своего противника сам побежденный, – говорил аргентинский участник турнира Роберт Грау. – Жест обычно агрессивного Нимцовича свидетельствовал о его восхищении качеством игры противника. Встав, он громко сказал: “Алехин играет феноменально!”».

Чемпион набрал 14 очков, выиграв почти во всех партиях. Лишь Боголюбов и Шпильман сыграли с Алехиным вничью, причем белыми фигурами. Но случились также эпизоды, которые выставили победителя в неприглядном свете. О них рассказал Ганс Кмох в своей книге «Гроссмейстеры, которых я знал»: «Когда мы с женой отдыхали на Ривьере после турнира, случайно встретились с Алехиным. Он был один, бросалось в глаза отсутствие заботливой Надаши (так Кмох называл Надежду Семеновну. – С. К.). Он был небрит, неряшливо одет, ел свой завтрак из сваренных вкрутую яиц грязными руками, запивая вермутом. В другой день его завтрак состоял из холодных котлет и шампанского: он почти не притронулся к еде, но быстро опустошил бутылку.

Однажды вечером, когда я танцевал с женой, вошел Алехин – как раз когда оркестр заиграл венский вальс. Алехин никогда не танцевал, но в этот раз попросил мою жену присоединиться к нему в вальсе – хотя, по понятным причинам, нетвердо стоял на ногах. В результате обоим пришлось помогать подняться с пола. Мы сразу же уехали, я отвез Алехина домой. Пришлось понервничать, когда чемпион мира, садясь в такси, чуть не вылетел в другую дверь»2.

На следующий год после Сан-Ремо шахматист Милан Видмар предложил провести двухкруговой супертурнир в живописном югославском городе Блед на южном склоне покрытых уютными соснами Каринтско-Словенских Альп. Доктор Видмар занимал в Бледе университетскую кафедру. Он хотел отблагодарить родину за то, что она помогала ему путешествовать по миру и заниматься любимым делом. В результате долгих переговоров Видмар выбил деньги для турнира. За первый приз давали 30 000 динаров. Ганса Кмоха попросили организовать соревнования, он согласился. И у Алехина вновь случился бенефис. Не приехал Капабланка, отсутствовали также Ласкер, Рубинштейн, Эйве… Что не умаляет феноменального результата, который показал в Бледе чемпион мира.

Алехин отправился на турнир, параллельно играя с двумя членами Рейкьявикского шахматного клуба, хотя физически их рядом с русским эмигрантом не было! Начал чемпион свои партии с исландскими шахматистами в ресторане отеля Borg, первые ходы сделал вслепую. Затем сел на пароход до Дании, продолжая играть с помощью корабельного радио. Высадившись на берег, купил билеты на поезд, на котором через всю Европу направился в Блед. И уже из Югославии телеграфировал исландским мастерам оставшиеся ходы.

Турнир в Бледе проводили в отеле Toplice, участников распределили по соседним гостиницам. Там же, где шли залихватские шахматные баталии, остановились на отдых королева Югославии Мария и ее дети. Возле здания отеля находилось чистое, прозрачное озеро – шахматистам можно было любоваться югославской природой в окно, отвлекаясь от статичного положения фигур на доске, пока свой ход обдумывал соперник.

Но несмотря на то, что Блед считался санаторием, куда люди приезжали восстанавливать здоровье – в том числе психическое, – некоторые шахматисты умудрялись сходить там с ума. Гезе Мароци что-то не понравилось в разговоре с Ароном Нимцовичем: слово за слово – и венгр вызвал рижанина… на пистолетную дуэль! Арон Исаевич отказался. Кмох выразил сомнение, что миролюбивый Мароци вообще знал, из какого конца пистолета вылетает пуля… Этот инцидент стал самым острым в Бледе. Хотя Алехин тоже заставил понервничать.

Посетители турнира не считали лучших шахматистов мира какими-то небожителями. Один из любителей «благородной игры» подошел к Боголюбову и… попросил дать ему прикурить. В своей книге «Международный турнир в Бледе» Ганс Кмох подробно рассказывал, насколько невежественными могли быть посетители: «После 10 [утра] зал наводняется зрителями. Большинство из них влечет одно лишь любопытство. Они без конца задают вопросы, добиваются автографов, курят, болтают. Скоро атмосфера сгущается: шум, табачный дым, толчея. Невозможно навести порядок. Многие из гостей полагают, что за свои деньги им все позволено»3. Хозяину отеля пришлось найти отдельный, тихий зал для шахматистов, чтобы разрешить эту проблему. Но когда делегация игроков приехала на автобусе в Любляну, чтобы сыграть там часть турнира, пришлось обращаться к услугам полицейских, которые сдерживали толпу желающих «побрататься» с шахматистами.

Книгу Кмоха о турнире издали в СССР. В предисловии к ней Сергей Вайнштейн не упустил возможности поиздеваться над неугодным Алехиным – принизить триумф эмигранта, объяснив его увяданием «старой гвардии». Было высказано мнение, что молодежь рано или поздно нанесет чемпиону мира «смертельный удар» – с намеком на талантливую советскую поросль. Но кто бы что ни говорил, Алехин показал чертовски классную игру в Бледе. Снова устроил головомойку Нимцовичу – пожертвовав две пешки, добился решающего качества и молниеносной победы. «[Нимцович] отошел от доски и, покачивая головой, несколько раз повторил: “Он обращается с нами, как с желторотыми птенчиками”», – вспоминал Кмох.

К 21-му туру чемпион мира добился невиданного преимущества в 5,5 очка! Преимущество осталось таковым и по окончании соревнований. «Успех Алехина объясняется различными обстоятельствами, в первую очередь – исключительным знанием дебютной теории, одинаковой изобретательностью как в комбинационных, так и в позиционных положениях и, наконец, великолепным состоянием здоровья. Однако особенно превосходит он всех других мастеров техникой, позволяющей ему с непревзойденной еще виртуозностью удерживать и использовать полученное преимущество», – заключил Кмох в своей книге о турнире^4.

Вторым в Бледе стал Боголюбов, который дважды мог выиграть у Алехина, но набрал только пол-очка; третьим – Нимцович, проигравший чемпиону обе партии (он скажет об игре победителя так: «Шахматы, которые сияют, как солнце»).

Но в Бледе опять проявилась другая черта Алехина. В книгу советского издания за авторством Кмоха это не вошло, но австрийский шахматист рассказал в другом своем литературном труде «Гроссмейстеры, которых я знал», что в Бледе якобы видел, как чемпион мира злоупотреблял алкоголем (не зря он в советском издании отмечал его здоровье): «Алехин начал предаваться безудержному пьянству. Однажды, присоединившись ко мне и нашим женам за послеобеденным чаем, стал вести себя неуравновешенно. Ему было трудно говорить. Когда он потушил сигарету о кусок торта моей жены, Надаша встала и увела его. Вернувшись через несколько минут, она сказала моей супруге на ломаном немецком: “Извини, дорогая, Алехин – русская свинья. Теперь спит, как ребенок”»5.

Был и другой инцидент, косвенно говоривший о возлияниях. Кмох припомнил, что на церемонии закрытия турнира взбалмошный шахматист Бора Костич начал громко кричать русскому гроссмейстеру, который сидел за другим концом стола и общался с высокопоставленными чиновниками: «Герр Алехин! Чем это ты вчера так напился: коньяком или клековачей (вариант словенского джина.)?» Алехин что-то пробормотал, отрицая факт пьянки, но Костич настаивал: «Конечно, ты был пьян! Как еще я мог победить тебя семь к одному? Я очень хорошо играю в кегли, это правда, но семь к одному – слишком много!»6

Турниры в Сан-Ремо и Бледе – действительно золотые страницы в шахматной биографии Александра Алехина. Они показали, что победа над Капабланкой оказалась неслучайна – некоторые даже сочли, что кубинцу повезло не «выбить» себе матч-реванш в это время. Свое первое поражение в турнирных партиях после Буэнос-Айреса чемпион потерпел лишь в 1931 году! Андрэ Лилиенталь с восхищением писал о мощи русского чемпиона того времени: «Меня часто спрашивают: почему Александр Алехин в пору расцвета настолько превосходил своих соперников? Почему на турнирах с выдающимся составом – как, например, Сан-Ремо-1930 и Блед-1931, – он на несколько очков отрывался от преследователей? Ведь там выступали Боголюбов, Нимцович, Рубинштейн, Флор, Видмар… – фантастически сильные шахматисты! <…> Думаю, ответ простой и в то же время исчерпывающий: потому что Александр Александрович Алехин был гениальным шахматистом»7. Макс Эйве был более конкретен: «И в Сан-Ремо, и в Бледе Алехин обычно лучше играл в дебюте. А поскольку он был сильнейшим из всех современников, неудивительно, что одна блестящая победа следовала за другой. По сути, это были игры с гандикапом, в которых более сильный игрок получал шансы на хорошую позицию в дебюте. В результате Алехин быстро расправлялся с большинством своих соперников»8.

Увы, но инциденты с выпивкой несколько дискредитировали даже того, непробиваемого Алехина-игрока – пусть и не как шахматиста, но как человека, который не знал меры. Если Кмох ничего не выдумал, у чемпиона возникали серьезные проблемы с дисциплиной, которые и приводили к скандальным эксцессам (иногда он «завязывал» – например, ради матча за титул с Капой). Отношения с Надин могли развалиться именно в связи с алкогольными рецидивами Алехина. Еще до второй матчевой встречи с Боголюбовым пара рассталась.

В статье «Ангел-хранитель» шахматный историк Сергей Воронков привел письмо дочери Надежды Васильевой Гвендолин Изнар, которое в 1950-е годы попало к советскому биографу Алехина, известному шахматисту Александру Котову. Изнар рассказала, что ее мать считалась натурой утонченной, вращалась в высших кругах Российской империи, выучила несколько языков, на которых свободно говорила, играла на пианино, писала рассказы. В Париже старалась и дальше вести светский образ жизни, принимать гостей, в том числе шахматистов, с которыми супруг проводил домашние партии. Жена окружила Алехина любовью, она так его боготворила, что даже старалась помогать его бывшей супруге Анне-Лизе Рюэгг и сыну, к которым шахматист, по словам Изнар, проявлял безразличие.

Расставание Надин переживала болезненно. «Особенно от сознания, что, уйдя из-под ее благотворного влияния, Алехин начнет “чудить”. Он всегда был склонен к алкоголизму, с проявлениями которого она всегда успешно боролась», – добавила Гвендолин^9.

Алехин даже не посетил похороны Надежды Семеновны в 1937-м – несчастная умерла на 65-м году жизни. При этом отпевание посетили супруги Куприны, которым маленькая благородная женщина с большим любящим сердцем стала ближе великого Алехина.

Одной из причин разрыва шахматиста с Надин стало новое амурное увлечение чемпиона.

* * *

«Во время очередных гастролей с сеансами одновременной игры Алехин встретил вдову губернатора Марокко, англичанку Грейс Висхар. Грейс была образованной, эрудированной женщиной. Она тонко чувствовала и разделяла интересы мужа. “Она меня прекрасно понимает”, – не раз говорил Алехин»10, – такими словами описал отношения чемпиона с новой возлюбленной Александр Котов.

Между Алехиным и Висхар пролегала солидная дистанция в 16 лет. Учитывая, что сохранилось множество свидетельств (в том числе Эмануила Ласкера) о необычном увлечении Алехина женщинами сильно старше, удивляться очередному такому союзу опыта и молодости никому не пришлось.

Новая спутница шахматиста оказалась человеком удивительной судьбы. У нее, как и у Алехина, имелся свой сверхталант, который восхищал американцев ничуть не меньше, чем рекордные слепые сеансы чемпиона мира во время гастролей по штатам.

Родилась Грейс Висхар в 1876 году в Нью-Джерси. В юном возрасте выгодно оформилась ее природная красота, пленившая многих молодых людей. Девушку выделяли пышная копна черных волос и красивые, утонченные черты лица. Родители отдали Грейс в школу искусств в Нью-Йорке, где она изучала пленэрную живопись (рисование на природе). Вскоре молодое дарование взяли на работу художником-постановщиком в театр Herald Square в Нью-Йорке. Тогда американки такую должность не занимали, поскольку ремесло считалось сугубо мужским. Вот что писали о Грейс местные СМИ: «Ей неохотно разрешили, потому что она проявила настойчивость, и никакой отпор не мог ей помешать. Но уже вскоре она завоевала уважение мужчин, с которыми работала, потому что никогда не пользовалась своим полом, чтобы уклоняться от работы. В конце концов, мужчины вынуждены были отметить ее тонкое, женское видение прорисовки семейных сцен».

Историк Венди Васзут-Баррет по старым газетным заметкам воссоздала биографию Висхар^11. Согласно приведенным ею данным, первыми мужьями Грейс стали Уитни Эйслер (сочетались браком в 1897-м, на следующий год у них родился сын Кэррол) и Оскар Пик (1902). Об этих господах мало что известно. Очевидно, в ранний период жизни Грейс пыталась обрести себя, но не всегда успешно.

Грейс Висхар, 1901 год. Фото: George Braas (1866–914)

В 1904 году ее жизнь круто изменилась: она начала делать громкую карьеру, которая прославила ее в США. В Окленде открылся театр бывшего акробата цирка Гарри Бишопа Ye Liberty Playhouse, куда ее тоже зачислили художником-постановщиком. Театр размещался в просторном здании, зал вмещал почти 2000 человек. Грейс погрузилась в престижную работу с головой. Тем не менее, в 1906 году она «отвлеклась» и вышла замуж за Джона Адамса, но и с ним не случилась любовь до гроба. Третий брак распался уже через год, и Грейс осталась с кучей долгов мужа, – который, очевидно, оказался брачным аферистом, – однако смогла справиться и с этим.

Гарри Бишоп очень ценил ее талант (примерно в это время родители Александра Алехина признали, что их сын – будущий шахматный царь). Гарри и сам оказался человеком крайне необычным! Его театр стал первым в США со вращавшейся сценой. Бишоп постоянно что-нибудь придумывал и подавал патенты на изобретения. Ему хотелось превращать сцену в подвижный объект, способный максимально впечатлить зрителя. И Грейс приходилось поспевать за идеями своего креативного руководителя.

Посетители театра восхищались красочными постановками – комбинация газового и электрического освещения, глубокая сцена, подвижные ее элементы и авторские декорации Грейс Висхар впечатляли каждого, кто переступал театральный порог. Американку обессмертили первые же спектакли, поражавшие зрителей именно визуальными эффектами: «Фру-фру», «Гамлет», «Джентльмен из Франции», «Венецианский купец», «Тупоголовый Уилсон»…

В издании Albuquerque Citizen появилась статья, в которой журналист пел Грейс Висхар дифирамбы: «Умная женщина произвела фурор в сценарной живописи! Она располагается на головокружительной высоте возле сцены, где рисует смелыми мазками небо, деревья и замки. Этим она доказывает способность женщин идти рука об руку с мужчинами в любой профессии. Сейчас она хорошо зарабатывает на жизнь сценарной живописью. Вне всякого сомнения, в будущем она прославится. Ее миниатюры уже сейчас – воплощение изысканности; она чутко понимает, как нужно работать с цветом». Висхар с успехом рисовала портреты дочерей Джека Лондона Джоан и Бэсс. Сотрудничала она и с другими калифорнийскими знаменитостями, обрастая нужными связями. Люди, которые знакомились с Грейс, отмечали ее необычайный талант и высокий уровень интеллекта. Ей удавалось завоевывать награды на престижных художественных выставках.

Как писала газета San Francisco Call, в 1909 году Грейс едва не погибла: ее дом в Пьемонт-Хайтс сгорел дотла из-за неисправного камина. Она потеряла все: недвижимость стоимостью в 5000 долларов, всю мебель и, самое главное, свою коллекцию картин. Чтобы выйти из депрессии, художница ушла в творчество и создала гигантский арт-объект, который запрягла шестью лошадьми. Вскоре она потеряла сознание от нервного переутомления. Врач посоветовал ей отправиться в поездку, отвлечься, чтобы она могла справиться с хандрой. И Грейс нашла «спонсора» – богатую подругу Мэриан Оливер, с которой уехала в кругосветку.

Конечным пунктом поездки стал Париж, где Мэриан стала изучать музыку, а Грейс открыла художественную студию, да так и осталась на берегах Сены. Американские СМИ продолжали следить за судьбой своей неординарной соотечественницы. Газета Oakland Tribune с восторгом писала, что «оклендская художница» Грейс Висхар востребована французскими любителями живописи. С 1914 года она стала выставляться в Салоне изящных искусств в Гран-Пале (где-то поблизости в шахматном клубе проводил свои партии Алехин), среди известных портретов ее кисти – Джироламо Савонарола[23] и графиня Валевская[24]. Tribune сообщала, что участие в выставках парижского салона – честь, и все мастера живописи только и мечтают об этом. Грейс поняла, что не может совмещать работу художницей со своим сценическим увлечением, – и сосредоточилась на первом.

Когда Алехин носил титул чемпиона мира уже год, она снова выставила свои работы в Салоне изящных искусств вместе с другими 50 художниками. Вскоре она вышла замуж за Арчибальда Фримена, чайного плантатора на Цейлоне – брак стал уже четвертым. Но снова неудачным. Арчибальд покончил с собой в марте 1931 года в Бандаравеле, оставив супруге крупное наследство. Брак подарил Грейс и второе гражданство – британское. Она тут же снова выскочила замуж за некоего Генри Бромли – и быстро развелась.

Тогда-то художница и повстречала Алехина, своего шестого – и последнего – мужа. В отличие от Надин, она не просто знала, как ходят шахматные фигуры, – Грейс и сама отлично играла! Еще в 1904 году газета San Francisco Call сообщала: «Эта замечательная женщина многогранна. У нее превосходный музыкальный дар, и она – умная шахматистка. Когда ее глаза устают от красок, а кисть утяжеляет руку, она обращает свой взор на шахматы». Пик шахматной славы Висхар пришелся на Вторую мировую, когда она стала чемпионкой Парижа.

И хоть годы начинали брать свое, желание созидать в Висхар еще не пропало, а после встречи с Алехиным, столь же одержимым творчеством, стало только сильнее. Однако оба, будучи натурами весьма утонченными и подверженными порывам, «нарушали дисциплину». Если говорить грубее, Висхар стала собутыльницей Алехина, чего шахматист не мог добиться от трезвенницы Надин.

Среди преимуществ, которые подарил чемпиону новый личный альянс, стало несметное богатство его возлюбленной: у Грейс имелся даже собственный замок в Нормандии, недалеко от Дьеппа и Ла-Манша! В Париже за художницей числилась студия-мастерская на Монпарнасе, где пара тоже могла проживать. Алехин не только получил в лице Висхар понимающего спутника, но и банально расширил жилплощадь. А то, что Надин страдала, вряд ли всерьез беспокоило чемпиона мира. Если бы он переживал из-за каждой своей жены, то на шахматы не осталось бы никаких сил.

С декабря 1932-го по май 1933 года Александр Александрович пребывал в кругосветном путешествии (конечно, в дороге неистово играл в шахматы). Грейс Висхар уже выступала в почетной роли его сопровождающей. Этот факт засвидетельствовала правнучка адмирала Ивана Крузенштерна, журналистка Юстина Владимировна Крузенштерн-Петерец, которая жила тогда в Шанхае (китайский город называли «Парижем Востока») и решилась взять интервью у шахматиста. Чемпион затребовал 3000 долларов у местного шахматного клуба за остановку в Шанхае, но потом согласился и на втрое меньший гонорар. «С ним была пожилая американка, г-жа Фримен (фамилия бывшего мужа Висхар. – С. К.), больная женщина, страдавшая подагрой, – писала Крузенштерн-Петерец. – Ноги у нее были забинтованы, ей трудно было ходить, и Алехин трогательно о ней заботился»12.

Александр Александрович называл спутницу большим другом и художницей. Она собиралась организовать в Шанхае свою выставку миниатюр из слоновой кости, а еще рассказывала, что хочет написать книгу о японских шахматах.

Вскоре после знакомства с Алехиным Юстина Владимировна потеряла его из виду, а нашла… в баре, где он прыгал по «шахматному полу», стараясь изобразить ход конем. Вскоре его стали водить на разные мероприятия, в том числе на футбол. «После состязания спортсмены так напоили его, что на свою первую пресс-конференцию он вернулся с опозданием чуть ли не на час, к великому ужасу г-жи Фримен, которая почему-то напала на меня: “Вот что с ним делают ваши русские! Ну как он будет играть?”»13.

Также Алехина затащили на местный праздник: «Само собой разумеется, там было разливанное море, и Алехин не только не отставал от других, а наоборот, “опережал”. <…> Дама, сидевшая за ужином рядом с Алехиным, носительница высоких добродетелей, чуть не плакала, глядя на него: “Вы – гордость России! Зачем вы так пьете?!” <…> Алехину понравился Шанхай. Дни, которые он там провел, были даже не просто пьянством. Это был какой-то бесконечный русский разгул, от которого он в дисциплинированной Европе, вероятно, отвык. А тут нечего было стесняться – все были ласковы, внимательны, смотрели на него влюбленными глазами, старались угадать малейшее его желание. А раз так – ну, и гуляй душа! Расплачиваться будем потом»14.

Сеанс одновременной игры не задался именно по причине возлияний (один из участников потом сетовал, что Алехин всех презирает), а игра вслепую завершилась поражением – не помогли огромные порции кофе, чемпион все время засыпал. «О том, что у него выиграли какие-то наши “третьекатегорники”, мы даже как-то и не вспоминали, считая это неприличным. Да он фактически и не проиграл этих игр, он их просто пропил», – заключила Юлиана Владимировна.

Вскоре после возвращения Алехин возродил идею побить мировой рекорд по играм вслепую. К тому времени уже пало достижение покойного Рихарда Рети (адепт гипермодернизма скончался в 40 лет из-за скарлатины). Новое достижение установил американец Джордж Колтановский – уже после того, как Рети не стало. В 1931 году в Антверпене он сыграл против 30 соперников.

Алехина позвали на Всемирную выставку Century of Progress в Чикаго, предложив 1000 долларов за участие в действе. Алехин начал в 10 утра, на все про все ему понадобилось 12,5 часа. Количество зрителей достигло максимума во время ливня, который вынудил толпы бежать под крышу и наблюдать необычный сеанс. На 32 досках Алехин одержал 19 побед, 9 раз сыграл вничью и 4 раза проиграл. Арбитром сеанса стал Эдвард Ласкер^15. Позже Эдвард заметил, что Алехин играл не так сверхточно, как Гарри Пильсбери, – с ним он сам бился за 31 год до этого в Бреслау (Германия), точно в таком же «слепом» шоу. Эдвард утверждал, что временами Алехин ошибался и исправлял огрех только после того, как арбитр вопросительно повторял вслух его ход.

В сентябре 1933 года в интервью Исааку Кашдану для Chess Review Алехин заявил: «Я ожидал, что играть на 32 досках будет сложнее, учитывая, что это мое первое выступление такого размаха за шесть лет. Но я не испугаюсь сыграть и на 35, и, возможно, на 40 досках. Я способен хранить в голове большое количество партий, но на каждую новую требуется дополнительное время, да и фактор усталости влияет. Возможно, стоит проводить подобный сеанс в течение двух дней». В интервью, которое Алехин дал чуть позже в Пуэрто-Рико, шахматист признал, что сыграл плохо. Проводил ли чемпион свой чикагский сеанс «под влиянием градуса», история умалчивает.

Хосе Рауль Капабланка с русской княгиней Ольгой Чагодаевой

В начале 1934 года завершился турнир в Гастингсе, где Алехин разделил 2–3-е места с Андрэ Лиллиенталем, уступив пальму первенства многообещающему чехословаку Сало Флору: в решающей партии чемпион растерял перевес, потом с угрюмым видом, склонившись над карманными шахматами, анализировал ухудшенную позицию и в итоге предложил молодому игроку ничью, которая не дала ему взять первый приз. Это несколько развеяло миф о непобедимости доктора Алехина. Зато начала крепнуть его дружба с Флором, который, как и Лилиенталь, вскоре переедет в СССР.

26 марта 1934 года Александр Александрович женился на Грейс Висхар. Торжество состоялось на французской Ривьере, в курортном местечке Вильфранш-сюр-Мер. Капабланка и тут решил не отставать от своего антагониста: той же весной кубинец открыл второй любовный фронт, сохраняя статус женатого человека. Хосе Рауль накрепко влюбился, встретив на вечеринке в Нью-Йорке свою будущую вторую супругу – эффектную блондинку, русскую княжну из Тифлиса (ныне – Тбилиси) Ольгу Чагодаеву, с которой говорил по-французски. Их сближало многое: высокая культура, изящные манеры, родственники из числа военных. Но афишировать отношения поначалу было невозможно, поскольку Глория могла воспользоваться адюльтером супруга и не просто подать на развод, но и разорить неверного шахматиста.

«Капабланка сказал мне при знакомстве: “Мы обязательно поженимся”. У меня были различные предложения, но я отказалась от них в его пользу. И вскоре мы действительно поженились, – рассказывала Чагодаева в интервью Александру Сизоненко для журнала “Шахматы в СССР” (№ 8, 1991). – Это был истинный джентльмен, я прожила с Капой счастливейшие годы своей жизни. Он не раз говорил мне в ту пору, что давно уже порвал со своей первой женой, что его дети от первого брака, повзрослев, отдалились; отошли и многие друзья – и только я осталась ему верным другом. Хосе Рауль был очень добрым, щедрым, жизнерадостным человеком. Только в последние годы он иногда замыкался, уходил в себя. Его интересовало многое: искусство, культура, история. Одним из его любимых героев был Наполеон. О шахматах дома Капа почти не говорил, и даже комплекта шахмат в квартире у нас не было. Лишь в 1941 году, готовясь к шахматным лекциям по радио, он купил клеенчатую доску и фигуры»16.

Русский эмигрант вновь проигнорировал Капабланку, приняв второй вызов Ефима Боголюбова (благо «немец» отыскал финансирование).

Защищать титул Алехин отправился в страну, которая уже погрузилась в нацистские сумерки.

* * *

Свою вторую матчевую дуэль с Боголюбовым чемпион провел на этот раз исключительно в Германии, которая сменила «лицо». Нарядная и веселая Веймарская республика отжила свое, на ее место пришла истеричная, алчная, жаждущая отмщения Германия. В стране, которую Боголюбов выбрал своей второй родиной, уже доминировали национал-социалисты, Германию опутывал коричневый цвет, немецкий народ желал возродить величие своего государства через единение, доминирование арийской расы «сверхчеловеков».

Адольф Гитлер дорвался до власти, начав выстраивать свою античеловечную концепцию Deutschland uber alles («Германия превыше всего»), формулируя идею очищения арийской крови от «вредных примесей» (особенно еврейской). Он обратился к истории, напомнив соратникам, как лидер Пруссии Отто фон Бисмарк однажды объединил разрозненных немцев «железом и кровью». Тогда на костях построили Второй рейх. Гитлер теперь мечтал возвести свой, Третий, – и вернуть этнических немцев вместе с утраченными по Версальскому миру территориями (в качестве аперитива). Гитлер начал формировать доктрину нацизма, который предполагал постепенное уничтожение всего ненемецкого, а потому вражеского.

К приезду Алехина в Германию на матч бывший ефрейтор уже успел провалить госпереворот – так называемый «пивной путч» в Мюнхене, – отсидеть в тюрьме, получить статус мученика, написать книгу, чтобы закрепить свои захватнические идеи в массах… А затем благополучно стать рейхсканцлером Германии! На этот раз не путем свержения неугодной власти, а с помощью легальных демократических инструментов. Ему помог жесточайший экономический кризис, в котором погрязла страна. Немцы хотели перемен, а потому симпатизировали Гитлеру, который лелеял в мыслях рафинированный нацизм.

Воспользовавшись пожаром Рейхстага в 1933 году, эксцентричный политик начал завинчивать гайки: провернул через престарелого президента Пауля фон Гинденбурга ограничение свободы слова, прессы, собраний и митингов, а главное – ввел норму, которая позволяла арестовывать без суда и следствия, что быстро переполнило немецкие тюрьмы врагами НСДАП[25]. Запрет Коммунистической, а затем и Социал-демократической партии Германии – то есть создание монополярной партийной системы – уже никого не удивило. Худшее только начиналось. Появлялось все больше ограничений, инакомыслие стало уголовно наказуемым. Тотальный контроль, насаждение новой идеологии немцы приняли с тупой покорностью, ведь их уверяли, что Германия снова будет великой, нужно только потерпеть, ну и поднапрячься заодно на заводах и фабриках, где вновь стали производить оружие. Дисциплинированные, покорные немецкие граждане начали перековывать страну в железный кулак, чтобы ударить им по враждебному миру.

Второй поединок Алехина с Боголюбовым проходил с 1 апреля по 14 июня 1934 года. Чемпион восемь раз победил, три раза проиграл и 15 раз свел партии к ничьей. Сразу 12 немецких городов стали свидетелями чемпионской игры Александра Александровича, который снова заработал внушительную сумму. Величие разделяла с русским шахматистом Грейс Висхар. И выпивку – тоже. Она не запрещала чемпиону употреблять даже в самый разгар матчевой дуэли с Боголем! Слово – свидетелю тех алкособытий Гансу Кмоху («Гроссмейстеры, которых я знал»): «Грейс была американкой, дамой в летах. На вид больше походила на сухое дерево, чем на рождественскую елку. Жила во Франции, где ей принадлежал старинный замок с участком земли, пригодным для разведения овец. Когда я спросил Алехина, сколько у них овец, он признался, что всего две. <…> Когда мадам была моложе, она считалась искусным художником-миниатюристом. Но выйдя замуж за Алехина, больше этим не занималась. К сожалению, мадам любила спиртные напитки так же сильно, как и ее муж. Оба много выпивали во время матча Алехина против Боголюбова в 1934 году. <…> Однажды в Мюнхене Алехин пригласил меня в свою комнату, где Алехина изображала гостеприимную хозяйку. Она открыла большой ящик, в котором, к моему изумлению, не было ничего, кроме алкоголя, – походный бар. У меня возникло дурное предчувствие в отношении человека, шахматным гением которого я искренне восхищался.

Крупный скандал разразился, когда три партии в Мюнхене были закончены и вся шахматная группа собиралась уезжать в Байройт, где проводилась следующая игра. Уже подъехали машины, все были давно готовы к отъезду, но Алехины заставляли себя долго ждать. В конце концов, мадам появилась одна в вестибюле отеля, очень пьяная, и закричала: “Мы не будем играть! Мы не будем играть!”. Организаторам наконец удалось каким-то образом погрузить обоих Алехиных в одну из машин. Поездка заняла всю ночь, и, хотя следующая игра началась спустя всего 10 или 12 часов, Алехин победил. Даже удивительно, как Алехину удавалось так долго оставаться на шахматной вершине, учитывая его пристрастие к алкоголю».

Кмох рассказал, что во время матча шахматами активно интересовался будущий польский палач Ганс Франк, которого много лет спустя за военные преступления казнили в Нюрнберге. Но в 1934 году он любезно общался с участниками и зрителями матчевого поединка, в том числе с евреями Ароном Нимцовичем и Жаком Мизесом, которые работали на соревновании репортерами. Уже в 1938 году Мизеса попросили покинуть Германию из-за еврейского происхождения…

Нацистский спортивный чиновник Ханс фон Чаммер унд Остен пригласил всех желающих на банкет, где Алехина попросили сказать несколько слов. «Во время своей речи, произнесенной на немецком, он обратился к лидерам Советского Союза: “Эти подлецы должны исчезнуть”», – утверждал Кмох в своей книге. Вскоре после матча с Боголем чемпион принялся «заигрывать»… уже с советской властью в надежде, что отношение к нему на Родине изменится. Его метания от одного политического лагеря к другому вызывали все большее недоумение, хотя подтекст каждого поступка расчетливого Алехина был предельно ясен – извлечение собственной выгоды.

Всего через две недели после окончания второй защиты титула Алехиным Гитлер уничтожил последние ростки оппозиции у себя в стране: его не устраивали даже некоторые малоуправляемые соратники-нацисты. В ходе «Ночи длинных ножей» было убито более 1000 человек, включая экс-рейхсканцлера Курта фон Шлейхера и его жену. Штурмовые отряды во главе с Эрнстом Рёмом прекратили свое существование. Чуть погодя умер 86-летний Гинденбург, и Гитлер объединил должности рейхсканцлера и президента, заставив величать себя фюрером. Запустились смертоносные механизмы, которые разрушили жизни миллионов человек по всему миру, включая Алехина.

Но пока чемпион оставался на коне, а не под его копытами. Боголюбов упустил шанс воспользоваться тягой Алехина к спиртному, а потому корона покоилась на прежней голове.

Тем временем Хосе Рауль Капабланка вновь заявил о себе после трехлетней паузы: все это время кубинец пересекал границы, участвуя в выставочных состязаниях. Капа наконец-то провел первый турнир в Европе – в Гастингсе-1934/1935. Увы, сказалось отсутствие практики: только четвертое место, с двумя поражениями – от Джорджа Томаса и от Андрэ Лилиенталя (последний провел блицкриг, пожертвовав ферзя).

Чемпионка мира Вера Менчик заняла в Гастингсе восьмое место, опередив двух мужчин и сумев сыграть вничью с такими видными соперниками, как Макс Эйве и Андрэ Лилиенталь! В 1934 году достойно проявил себя и молодой представитель СССР Михаил Ботвинник, сыгравший матч с 25-летним чехословаком Сало Флором, восходящей звездой шахмат. В Колонном зале московского Дома Союзов, а затем и в Большом зале Ленинградской обсерватории они провели 12 партий. Итог – ничья (по две победы у каждого). В тот же год статистики зафиксировали: в СССР в шахматы играли уже полмиллиона человек! В Гастингсе Капабланку пригласили в Москву на турнир 1935 года, и он с радостью принял предложение (там занял четвертую позицию, проиграв Ласкеру и Рюмину. Кубинец отметил, что средний уровень советских шахматистов стал намного выше).

Два чемпиона мира – Вера Менчик и Александр Алехин – общаются с соперниками на турнире в Лондоне, 1932 год

Капабланку вообще любили в СССР, где ему открыто симпатизировал Крыленко. А Алехина на Родине продолжали клеймить, несмотря на новый матчевый успех (досталось и Боголюбову): «Оба проходимца распинались на митингах, которые устраивались при переездах из города в город, о своей преданности национал-социализму. <…> Вся мораль и политика, все принципы и убеждения обоих определяются исключительно страстью к деньгам. <…> Презрение и отвращение – вот все, что мы питаем к этим “международным” последышам белогвардейщины»17.

Шаблонные – и все же обидные – слова принадлежали Леонтию Спокойному, ответственному редактору журнала «Шахматы в СССР», который без обиняков назвал матчевых дуэлянтов «кретинами» и «дегенератами» (№ 7, 1934).

В 1936 году Спокойного расстреляли. Алехин к тому времени уже перестал быть венценосным – он самолично лишил себя титула.

Глава 25. Пост сдал – пост принял

Кроме шахмат, у Алехина имелась другая большая страсть. Еще в царской России он всем сердцем полюбил котов, а уже во Франции уговорил Надин завести с десяток питомцев, до предела «закотировав» свою скромную парижскую обитель сиамцами. Должно быть, ему нравилось, когда во время шахматных квартирников его ноги обвивали мурчащие пушистые создания, которых было приятно тискать, если они запрыгивали на колени. Чем-то эти горделивые создания походили на самого Алехина – стремлением к независимости, ожиданием, что за ними будут ухаживать по высшему разряду, напускной привязанностью к человеку. Если в другом доме кормят лучше, кот обычно с легкостью меняет хозяина. Главное – собственная выгода! Когда Алехин переехал из тесноватой квартиры Надин в замок Висхар, у котов, как и у их владельца, появилось наконец раздолье, достойное высших существ…

Среди когтистой «гвардии» шахматного царя отыскался любимец по прозвищу Чесс. Увидев славного котейку в зоомагазине, Алехин тут же раскошелился. Чесс регулярно посещал важнейшие турниры, фиксируя победы своего искусного хозяина. Алехин не запрещал ему прыгать на колени, и бежевый спесивец с коричневой кляксой на морде с таким же высокомерием, осознанием собственного превосходства, как и его владелец, разглядывал соперников своими проницательными голубыми глазами. Алехин нередко выступал на шахматных олимпиадах, и, как гласит легенда, однажды Чесс сбежал. Так русский эмигрант категорически отказывался возобновлять игру, пока не найдут хвостатого негодника! Частые пропажи Чесса объяснялись просто – охотничьими инстинктами. Сиамец больше всего на свете любил поедать живых мышат!

Как оказалось, Макс Эйве тоже приспособился «ловить мышей» – на жаргоне это означает «обворовывать пьяных».

Алехин сам предлагал голландцу матч, о чем математик вспомнил чуть позже, устав от «педагогической паузы». Ганс Кмох стал подстрекателем, заверив Эйве, что в игре Алехина наметился спад. Вот что Кмох писал в своей монографии «Макс Эйве»: «В январе я жил у доктора Эйве. Однажды вечером мы сидели вместе и болтали о последнем рождественском турнире в Гастингсе, где Флор взял первый приз, а Алехин и Лилиенталь разделили 2–3-е места. В то время если Алехин не становился первым, это считалось сенсацией. Вскоре наш разговор сосредоточился на фигуре чемпиона мира. Вспомнили про счет 7:7 в последних 14 партиях Эйве с Алехиным – великолепный успех голландца. Ни одному другому не удавалось оказать Алехину такое сопротивление. И так вышло, что в тот же вечер Эйве принял решение бросить ему вызов»1.

Тем временем Аргентинский шахматный союз собрал фонд для нового матча чемпиона против Капабланки, но русский шахматист технично увернулся, объявив, что доллары из-за тяжелой экономической ситуации в мире обесценились, и нужно их подкреплять золотом, то есть фактически попросил добавить 40 % сверху^2. Еще одним аргументом против матча-реванша стала договоренность Алехина с Эйве, решившим, что после тщательной подготовки он действительно сможет дать бой чемпиону. Долгое время из-за основной работы он участвовал в соревнованиях, только когда у него были каникулы, а также в некоторых любопытных матчах. Так, в 1932 году он сыграл против Шпильмана в Амстердаме (3:1) и устроил марафон из 16 партий против Флора в Амстердаме и Карлсбаде (8:8).

Вскоре после того, как Алехин и Эйве предварительно ударили по рукам, голландец победил чемпиона на крупнейшем турнире в Цюрихе-1934, который состоялся всего через месяц после матча с Боголюбовым. В Швейцарии доктор Эйве разделил по очкам 2–3-е места с Сало Флором. Алехин-то вряд ли насторожился, ведь он проиграл только раз, дважды сыграл вничью (с Флором и Боголюбовым), а остальные партии выиграл, в том числе у 65-летнего Эмануила Ласкера, которого раньше никогда не побеждал (впрочем, немец не играл аж девять лет).

Серьезным ударом по самооценке стал для Эйве турнир в Ленинграде, где он набрал лишь 50 % очков. Претендент пришел в ужас от советских гроссмейстеров, которые проповедовали агрессивный стиль игры, стремясь к победе даже черными.

Контракт на матч подписали 28 мая 1935 года, через два месяца после трагической смерти от пневмонии «вечного кандидата в чемпионы мира» Арона Нимцовича (ему было всего 48 лет). В Голландии сделали многое, чтобы собрать деньги на матч: страна гордилась своим молодым талантом, который замахнулся на немыслимое для такой нешахматной страны достижение – чемпионский титул. Практичный Алехин все предусмотрел. Один из пунктов соглашения гласил: «Если доктор Эйве выиграет матч, он, прежде всего, обязан сыграть ответный против доктора Алехина, если последний обратится с такой просьбой в течение шести месяцев после заключительной игры. В течение следующих шести месяцев после этого доктор Алехин должен внести 2000 гульденов в банк. <…> Матч будет сыгран в Европе в приемлемое для доктора Эйве время, учитывая его профессию»3. Если бы Капабланка увидел этот пункт, у него мог бы случиться сильный приступ мигрени.

Эйве уделил подготовке особое внимание: не исключено, что с таким же усердием он писал некогда свою докторскую диссертацию. У него оставался целый год, чтобы усовершенствовать игру, и, учитывая его исключительную работоспособность, в успешных результатах подготовки можно было не сомневаться. Его шахматные мышцы качали видные «тренеры» того времени. Вот лишь некоторые из тех, к кому он обратился за помощью: Сало Флор, Ганс Кмох (дебюты), Геза Мароци (эндшпиль). Голландец уделил много времени именно дебютам, чтобы в этом компоненте хотя бы не уступать Алехину, который действовал по проверенной схеме: создавал себе преимущество уже в начале партии, а затем легко его развивал. Для шлифования дебютов Эйве сел за кропотливое изучение ценных статей хорошо зарекомендовавшего себя в этой области шахматного теоретика из Австрии Альберта Беккера, а также консультировался с Гансом Кмохом. Более того, претендент стал интенсивно заниматься разными видами спорта – увлекся гимнастикой, совершал пробежки, плавал, даже участвовал в боксерских поединках. Улучшение физической формы как способ подготовки к матчу позже взял на вооружение Михаил Ботвинник. В пользу Эйве говорил еще и молодой возраст: он был младше Алехина на целых восемь лет, так что ставка на «физику» должна была помочь вдвойне. Наконец, матч проходил в Голландии, так что Эйве являлся еще и «хозяином доски» – а дома, как известно, и стены помогают.

Трудолюбивый, педантичный Эйве честно делал все, чтобы не провалить матч. И прекрасно знал обо всех своих недостатках, в том числе о главном – патологических зевках, которыми он время от времени перечеркивал даже те партии, которые явно складывались в его пользу. «Лично я оценивал Алехина, безусловно, как очень сильного оппонента, но никогда – как непобедимого, – говорил уже после матча Макс Эйве в интервью Manchester Guardian. – Никто, на мой взгляд, не является таковым в шахматах. И мне кажется, мой успех в матче стал следствием этого убеждения. При этом перед началом поединка я не уговаривал себя, что точно смогу обыграть оппонента, но я думал, что у меня есть неплохой шанс, потому что подметил слабости в игре Алехина. Другие видели эти огрехи, но считали их случайными, а вовсе не “хроническими”»4.

А что Алехин? Он часто повторял, что крайне важно подстраиваться под соперника, изучать его стиль, понимать психологию. Но его уверенность в себе была в то время почти капабланковской. В превосходстве чемпиона над претендентом мало кто сомневался, как когда-то – в кубинском маэстро, которого считали абсолютным фаворитом матча в Буэнос-Айресе. К дуэли с Капой Алехин готовился как проклятый, ведь на кону стояло все; однако в этот раз он позволил себе усомниться в квалификации соперника, который «смел» ставить математику в один ряд с шахматами. В одном из предматчевых интервью Алехин заявил, что не верит в «чемпиона мира Макса Эйве». Уже проиграв, он так объяснил свое фиаско в интервью Manchester Guardian: «Имелась только одна причина для моей плохой игры в то время, но она оказалась вполне достаточной: я потерял свежесть после 18 месяцев непрерывного шахматного труда. В частности, с мая 1934 года я сыграл матч против Боголюбова, затем выступил на турнирах в Цюрихе, Оребро и Варшаве, принял участие в трех продолжительных и изматывающих турах по Северной Африке, Испании и Скандинавии и между делом написал критический труд о турнире в Цюрихе! В результате к началу матча я приехал, “наевшись” шахматами и, принуждая себя думать о них, я стал прибегать к различным видам стимуляторов, таким как табак в избыточных мерах и, кроме всего прочего, алкоголь. Эти стимуляторы могут нанести небольшой вред на короткой дистанции (и, разумеется, я играл достаточно неплохо в первых партиях), но становятся абсолютно фатальными в долгосрочной перспективе; в этих обстоятельствах поражение становится неизбежным»5.

Матч начался ожидаемо, а потом Алехин устроил клоунаду.

* * *

Поединок проходил с 3 октября по 15 декабря 1935 года. Снова играли до перевеса в 15,5 очка. Первый ход сделал… мэр Амстердама. Чемпион выиграл дебютную партию за 30 ходов! Алехин и дальше доминировал, сохраняя счет в свою пользу: 4:1, 5:2, 7:5 (и это – по победам!). Даже партия в Амстердаме в холле лицея для девочек, где преподавал Эйве, принесла голландцу поражение, а ведь ему наверняка хотелось показать ученицам, что он виртуозен не только за школьной, но и за шахматной доской.

Пятая партия матча за титул чемпиона мира между Максом Эйве и действующим обладателем короны Александром Алехиным. Городской архив Делфта, 12 октября 1935 года

В момент статистического перевеса Алехин написал в СССР импульсивную (или хорошо продуманную) телеграмму следующего содержания: «Не только как многолетний шахматный работник, но и как человек, понявший всю глубину того, что сделано в СССР в области культуры, шлю свои искренние поздравления шахматистам Советского Союза с XVIII годовщиной Октябрьской революции». То есть Алехин «поклонился» событию, которое едва не разрушило ему жизнь. При этом он понимал, что эмиграция ему такого шага не простит. После побега он восстановился, оброс новыми влиятельными друзьями-эмигрантами, которые искренне им восхищались, доверяли, даже увлекли в «Астрею», где первые годы царили антибольшевистские настроения. Он жил во Франции – и там ему не давали гражданство за потенциальные связи с большевиками. Но вот он «взмахом пера» как будто отказывался от всего накопленного блага ради эфемерного сближения со страной, где его называли ренегатом.

Котов в своей книге «Александр Алехин» рассказал следующее: «Телеграмму напечатали в “Известиях”. Реакция была бурной. Эмигранты, и без того недолюбливавшие Алехина за его исключительное положение – чемпион мира, разъезжает по всему миру! – обрушились на него серией статей. В одной из газет была напечатана басня, заключительные строки которой выразительно определяют ту атмосферу, какая создалась тогда вокруг Алехина:

Мораль имей, читатель, в голове,

а также не забудь при этом

Алехина, побитого Эйве

и битым отошедшего к Советам»6.

Понятно, что в советской книге надо было показать таких эмигрантов, которые недолюбливали Алехина, всячески вставляли ему палки в колеса. Однако ничего подобного не происходило – напротив, его носили на руках. Это продолжалось до тех пор, пока русский эмигрант не начал заигрывать с чуждым для них режимом. Сначала советским, потом – нацистским.

Что до матча против Эйве, то в какой-то момент чемпион «поплыл». «Вместо гроссмейстера высшего класса, каким он проявил себя в первых 10 встречах, зрители вдруг увидели за доской против Эйве совсем другого шахматиста. Один раз он рокировал под мат, в других партиях так нелепо и слабо разыгрывал дебют, что уже после первых ходов мог спокойно сдаться, – писал Котов. – После многих предположений пришли к следующему выводу, подтвердившемуся сообщениями корреспондентов из Голландии: Алехин играл эти партии в состоянии опьянения».

Показательным оказался 11-й выпуск журнала «Шахматы в СССР» за 1935 год. Шахматист Григорий Левенфиш написал статью, в которой выразил недоумение в связи с игрой Алехина в ряде партий и выдвинул редкое – не алкогольное – предположение, почему так странно все складывалось в Голландии.

Отметив, что поначалу Алехин действовал как надо, Левенфиш подошел к подозрительному отрезку матча, который начинался с 10-й партии. «Первое впечатление от игры Алехина таково, что он был под влиянием… винных паров. Здесь не было экспериментирования, а лишь игра в силу примерно 3-й категории, не имевшая прецедентов ни в одном из предыдущих матчей на первенство мира. Внимательный просмотр 12-й и особенно 14-й партии не оставляет сомнений в том, что они проиграны умышленно. <…> Матч Алехин – Эйве оказался затеей коммерчески нелегкой. Финансирование этой затеи возможно только при условии неослабного к ней интереса. А для этого надо создавать впечатление “упорной борьбы”. Корреспонденция Кмоха в “64” указывает, что ряд голландских городов отказался организовать у себя партии в начале матча и давал на это согласие после проигрышей Алехина, уравнявших счет. <…> Для нас, советских шахматистов, действия Алехина давно уже находятся по ту сторону этики и морали»7.

Как рассказала жена Кмоха Гертруда этому же шахматному изданию, Алехин «больше верил в кота, чем в свои силы»: пушистого любимца чемпиона часто видели на матчевых партиях. «Оба противника полны противоположностей, – вспоминала также она. – Алехин далек от какого-нибудь аскетизма: он курит, пьет соду-виски и каждый вечер играет в бридж. Эйве, наоборот, соблюдает во время матча строгий режим. Его пуританский образ жизни состоит из прогулки, плавания, гимнастики. У него дома также есть кошка, но она занимается не шахматами, а ловлей мышей»8.

Алехин взял с собой в Голландию Чесса и Лобейду, которые исполняли на матче занятный ритуал с «помечиванием» доски – обнюхивали ее, как будто могли вселить в фигуры Эйве злой дух, способный привести математика к поражению. Даже на джемпере чемпиона оказался вышитый кот! Алехин вообще пытался воздействовать на несгибаемого Эйве разными психологическими приемами: курил папиросу за папиросой, когда голландец думал над ходом, бродил вокруг стола кругами или постукивал пальцами. Увы, Алехин не использовал свое главное оружие – исключительно сильный миттельшпиль, которым он избивал соперников любого уровня. Но дебютная подготовка Эйве помогала ему выстраивать партии в более спокойном русле.

Впрочем, где-то в середине матча чемпион попытался взять себя в руки, усилил игру, но Эйве в этой ситуации проявил себя крепко, почувствовал кураж – и пошла рубка не на жизнь, а на смерть. Но алкоголь, похоже, снова нивелировал класс Алехина. 21-я партия и вовсе омрачилась крупным алкогольным скандалом.

Все пошло наперекосяк с самого утра, когда автомобиль опоздал к отелю Алехина на 45 минут, затем во время поездки дорогу машине перебежали кошки, в связи с чем суеверный шахматист решил ехать дальше на поезде. К моменту прибытия на опушку леса, в протестантский клуб Christelijk Volksbelang, где в обычные дни проводили церковные приемы, а теперь должна была состояться шахматная баталия, Алехин был уже изрядно пьян. Историк шахмат Андре Шульц писал: «Алехин приехал поздно и таким пьяным, что все могли это видеть. Он подстрекал к драке, кричал на Эйве, отказывался играть, и фактически его заставили начать партию. Тогда он принялся играть, как сумасшедший. Во время партии он постоянно опрокидывал фигуры. Эйве покидал зал так часто, как только мог, – из-за сильного запаха алкоголя»9. Тут же выяснилось, что Алехин потратил на джин в своем номере отеля 800 гульденов. Скандал вышел знатный. Позже Эйве вспоминал, как свидетели алкопохождений Алехина в связи с его поведением так «расшифровали» немецкий вариант написания фамилии чемпиона: Al – alcohol (алкоголь), je – jenever (датский джин), ch – champagne (шампанское) и in – Ingwerbier (имбирное пиво).

25-я партия нарушила шаткое равновесие в матче, впервые склонив чашу весов в пользу Эйве. Тут же Алехин проиграл и следующую. Сократив отставание на дистанцию в очко в 27-й партии, чемпион должен был за три оставшиеся игры что-нибудь придумать, но даже коты ему не помогли: он все время обращался к ним за советом, словно животные могли подсказать нужный ход.

Доктор Макс Эйве становится чемпионом мира по шахматам, 1935 год. Фотоколлекция иллюстрированного журнала Het Leven (1906–941). © Spaarnestad Photo / National Library of Netherlands

В предпоследней партии, играя белыми, Алехин не реализовал преимущество в пешку – и это был конец. На финал чемпион (все еще) пришел во фраке, а Эйве накинул на себя простенький серый пиджак. Он оставался все тем же скромным учителем математики, который однажды стал чемпионом мира среди любителей в шахматах. А теперь он получил корону среди профессионалов! Согласившись на ничью, Алехин тут же поздравил нового короля и даже спел Марсельезу, которую принялись напевать для него голландцы – в знак уважения. Общий счет – 15,5:14,5 (9 побед Эйве, 8 побед Алехина и 13 ничьих).

Внешне Александр Александрович был весел, много улыбался, будто и не потерял титул, за который когда-то так отчаянно сражался с Капабланкой. Остается только догадываться, что у него было на душе на самом деле. Кошки скребли? Ну тут уж наверняка!

Коты были любимыми болельщиками Алехина во время партий. © Collection Roger-Viollet / Roger-Viollet via AFP

Хотя… Корона-то не уплывала из рук безвозвратно, как это случилось с Капабланкой. Страховочный пункт в договоре позволял экс-чемпиону рассчитывать на матч-реванш, а заодно – и на гонорар, который обязательно соберут предприимчивые голландцы. (Кстати, Капабланка подумывал профинансировать матч, но не бескорыстно, а с обязательством победителя играть следующий поединок уже против него, но опять не срослось.) За короткий срок Алехин мог заработать существенно больше денег, даже несмотря на поражение. Да и в том, что Эйве падет в повторном матче, Алехин не сомневался. Так почему бы ему было не присоединиться к поздравлениям, ведь Голландия получила своего первого (и, заметим, пока что единственного) чемпиона мира по шахматам, а это означало, что в стране обязательно начнется шахматная горячка, а число желающих заниматься интеллектуальной игрой пойдет в рост.

На решающую партию пришли 5000 человек – вот насколько матч интересовал простых жителей Нидерландов. Все они искренне радовались, на Эйве повесили цветочную гирлянду, а жена и дети пятого шахматного короля стали самыми счастливыми людьми на свете.

Голландец в будущем старался максимально снижать «алкогольный контекст» матча, чтобы не дискредитировать свою победу. Многие считали (и до сих пор считают) его самым слабым чемпионом мира в истории. И все же не отметить гигантскую работу, которую Макс Эйве проделал для достижения результата, непозволительно. Алехин наверняка сильно удивился, когда понял, что напротив него соперник вовсе не такой слабый, как он думал, а искушенный в дебютах, физически и психически устойчивый настолько, что ничем его не пронять. И это стало одной из причин, погубивших русского шахматиста.

Впрочем, Алехин не верил в «чемпиона мира Макса Эйве» – и вряд ли поверил даже после поражения. Возможно, за его улыбкой на чествовании скрывалась изрядная доля иронии. Александр Александрович счел, что просто сдал корону в аренду – за деньги.

* * *

В следующем матче Эйве был жестоко бит. Алехин перестал быть «мышью» – он теперь пил не алкоголь, а молоко – как настоящий кот. И позволил себе некоторые игровые вольности лишь в самом начале. А потом легко сбросил с трона Эйве.

А ведь до второго матча, который голландцы устроили в 1937 году, уже Эйве считали фаворитом, а у Алехина нашлась масса поводов для расстройства. Он посредственно играл на турнирах, крупнейший из них – Ноттингем-1936 – и вовсе провалил, уступив принципиальному сопернику Капабланке и бывшему вундеркинду Решевскому, о котором имел весьма пренебрежительное мнение. Занял лишь шестое место с отставанием в очко от победителей – Ботвинника и Капабланки.

Говорят, Капа в Ноттингеме бросил фразу: «Я ненавижу Алехина!». А за месяц до этого в Подебрадах русский эмигрант имел несчастье познакомиться с острой на язык женщиной Капабланки Ольгой Чагодаевой – влюбленные приехали на турнир в Чехословакии в качестве зрителей. «Однажды я разговорилась в фойе турнирного помещения с гроссмейстером Штальбергом, – рассказала о тех событиях Чагодаева журналисту Александру Сизоненко. – В это время к нам приблизился высокий плотный блондин со светло-голубыми глазами, имевшими, как мне показалось, язвительный оттенок. “Александр Алехин”, – представил его Штальберг. До этого я Алехина никогда не видела. Он тут же сказал Штальбергу, что хотел бы со мной поговорить наедине, – и тот отошел. Мы вышли из дома в окружавший его небольшой сад. Алехин сказал, что слышал о том, что я русская, и предложил поговорить по-русски. “Хотя я проиграл матч Эйве, – начал разговор Алехин, – но все знают, что именно я – сильнейший шахматист мира”. В ответ я заметила, что все меняется: до 1927 года сильнейшим был Капабланка, затем Алехин, теперь Эйве, а потом, наверное, будет кто-то другой. Алехин тут же сменил тему. Словно жалуясь на Капабланку, он сказал: “Ваш муж при встречах со мной не раскланивается, и все на это обращают внимание”. Я ответила Алехину, что причина здесь одна – его отказ сыграть матч-реванш. “Почему вы противитесь такому матчу?” – напрямик спросила я его. Алехин уклончиво ответил, что этому мешает целый ряд обстоятельств. Тогда я не сдержалась и в лоб спросила: “Может, вы боитесь этого матча?” Алехин заметно смутился и занервничал, тем более что на нас стали обращать внимание. Извинившись, он отошел, и больше я с ним никогда не встречалась…»10

Поражение от кубинца в Ноттингеме и в целом блестящее выступление Хосе Рауля на турнире спровоцировали новый виток разговоров о том, как некрасиво и даже трусливо Алехин «бегал» от Капабланки. К тому же спустя несколько месяцев кубинец закрепил ноттингемский успех в Москве-1936, где впервые занял первое место. Турнир в столице СССР проводили двухкруговой: Ботвинник едва не проиграл кубинцу обе партии, с трудом взяв пол-очка! Третьим стал Флор: чехословак вообще отстал от лидера на 3,5 балла. Иными словами, Капабланка вновь заставил говорить о себе как о шахматисте экстра-класса – и, возможно, лучшем игроке в мире. Отдавая должное советскому шахматному буму, он устроил гастроли по городам СССР, влюбляя в себя народные массы. А ведь на его месте мог быть Алехин…

У Александра Александровича был еще один повод для печали. По свидетельству Сало Флора, Алехин якобы отказался от приглашения на турнир в Москве, поскольку хотел вернуться на Родину только в ранге чемпиона. Снова все складывалось таким образом, что родные берега оставались для Алехина недоступными.

Вообще титул Алехину был нужен в Москве для гарантии безопасности, если бы вдруг снова всплыла деникинская «расписка». Хотя, учитывая, что в СССР настали по-настоящему средневековые времена, и то, что головы падали с плеч врагов режима, как яблоки с деревьев осенью, а «палачи» искали любую возможность для выслуги, может быть, и к лучшему, что не поехал.

Система не щадила никого, в том числе человека, который организовал три крупнейших шахматных турнира в Москве (1925, 1935 и 1936 годы) и по приглашению которого в СССР переехал жить сам Эмануил Ласкер. В 1938 году наркома юстиции, доктора государственных и правовых наук, шахматного руководителя Николая Крыленко арестовали по приказу наркома внутренних дел СССР Николая Ежова (его вскоре самого казнили), хотя человек старался верно служить Родине и во время красного террора, будучи руководителем Верховного трибунала, управлял процессами, которые приводили к массовой гибели людей. Во время одного из них он сказал: «Если бы у нас была хоть на секунду гарантия того, что эти лица в будущем не будут опасны и что республика гарантирована от дальнейших преступлений с их стороны… Мы сказали бы им: “Иди и впредь не греши”». На допросах, где Крыленко оказался для власти уже «по ту сторону», он сознался, что участвовал в антисоветской организации правых и занимался вредительством. Прошло немного времени – и из него выбили заявление о том, что еще до революции он вел борьбу против Ленина, а сразу после задумывал с Николаем Бухариным и некоторыми «антисоветскими элементами» борьбу с партией. В июле 1938-го председатель военколлегии Верховного суда СССР Василий Ульрих лично расстрелял Крыленко на полигоне «Коммунарка».

Да, Крыленко чинил препятствия Алехину и вообще мог быть крайне нетерпимым – и его падение было тому на руку. Но много лет спустя, уже когда в СССР переосмыслили период сталинских репрессий, Михаил Ботвинник дал «врагу Алехина» такую весьма лестную характеристику: «Шахматисты и боялись, и любили Николая Васильевича. Он был резок, действовал прямо, но справедливо, а когда нужно – деликатно и весьма тонко. На заседаниях исполбюро шахсектора ВСФК[26] он не навязывал свою волю, но проявлял власть, когда понимал, что верх берут групповые интересы. Заседания он часто проводил стоя – быть может, чтобы “скомпенсировать” небольшой рост. Бритая голова с резкими чертами лица, проницательные глаза, свободная, небрежная речь с аристократическим грассированием, неизменные френч и краги – такой был внешний облик одного из популярных соратников Ленина»11.

То, что Крыленко сделал многое для советских шахмат, сомнению не подлежит. Юрий Авербах вспоминал, какие круги пошли по воде после смерти Николая Васильевича:

«…Шахматы лишились не только авторитетного руководителя, но и могущественного покровителя. Московский шахматный клуб немедленно был выдворен из помещения, принадлежащего прокуратуре. На стадион Юных пионеров был переведен с Арбата клуб шахматно-шашечного мастерства ВЦСПС[27]. Издательство “Физкультура и спорт” уменьшило число выпускаемой по шахматам литературы. Да и спорткомитеты стали сокращать число шахматных инструкторов. Наконец, еще позднее, в “Правде” появился фельетон “Голос пинг-понга”, в котором содержались нападки на газету “64” и на шахматистов. Впрочем, эта атака на шахматы не носила долгосрочного характера и не нанесла шахматному движению существенного вреда»12.

* * *

Несмотря на все проблемы, Алехин подошел к матчу-реваншу с Максом Эйве во всеоружии. Вот что говорил сам Александр Александрович в преддверии битвы: «Если мы проигнорируем мои успехи в тот период, когда я владел титулом, и возьмем во внимание только результаты, достигнутые Эйве и мною за последние два года, то следует признать, что незначительный перевес есть у моего конкурента. Мы сыграли четыре партии друг с другом на трех турнирах (на каждом из них он опередил меня на пол-очка), счет – 2,5 на 1,5 в его пользу. Наши спортивные результаты за тот же отрезок времени примерно равны. Эйве сыграл на пяти турнирах, он был первым в одном из них, разделил первое место – в другом и проиграл всего шесть партий. Я сыграл в девяти турнирах, взял первый приз в двух, в одном случае разделил первое место и проиграл 10 партий. Стоит признать, что эти результаты не вполне хороши как для чемпиона, так и для экс-чемпиона. Конечно, есть оправдания, которые может привести каждый из нас. Эйве поглотили профессиональные интересы, а я переживал период депрессии после неожиданной потери титула. Но следует избежать бесполезных “йеремиад”[28] и просто играть лучше».

Что значит играть лучше, 44-летний Алехин убедительно показывал с 5 октября по 7 декабря 1937 года в Голландии. Его победа над чемпионом была досрочной и безоговорочной, счет был идентичен результату второй игры Алехина против Боголюбова – 15,5 очка против 9,5 (10 побед Алехина, четыре победы Эйве и 11 ничьих). «Если оценивать качество нашей игры с чисто технической стороны и взглянуть на Алехина более пристально, я прихожу к заключению, что он преуспел во всех отношениях, – сокрушался Эйве. – У него были разнообразные инновации в дебютах <…>. Его тактические ресурсы и комбинационные наклонности хорошо известны. Его игра в эндшпилях тоже была на высочайшем уровне. Но помимо всего прочего, мне оставалось лишь восхищаться тем, как он трактовал отложенные позиции. Я сам анализировал отложенные партии, а потому знал их вдоль и поперек. И когда я думал о тех креативных идеях, которые мой оппонент иногда внедрял в позиции, о тех неожиданных поворотах, которые он отыскивал, то испытывал величайшее восхищение его мастерством».

Матч-реванш за звание чемпиона мира. Слева направо: Александр Алехин, Макс Эйве и председатель комитета шахматного турнира Макс Левенбах. © National Digital Archives, Poland

Алехин снова стал чемпионом – пусть и не таким могучим, в самом соку, как в 1927-м. Тогда был его пик, но пик этот остался в прошлом. Победа над молодым голландцем оказалась убедительной и при этом порядочно навредила репутации Эйве, который умудрился проиграть четыре последние матчевые партии из пяти (он потом все списал на усталость и психологию, понятное дело)!

Дальше Алехину оставалось ждать нового матча да поигрывать на турнирах, крупных и не очень, собирая гонорары. А заодно, как матерому конъюнктурщику, прицениваться к ситуации в СССР, где страшно гордились «продуктом Крыленко» Михаилом Ботвинником. Это была могучая шахматная фигура, выплавленная из стали в эпоху индустриализации. Он играл в шахматы и одновременно учился в политехническом. Верил в коммунизм, в то, что каждый советский гражданин вносит посильный вклад в строительство сверхдержавы, и вот на этих постулатах Ботвинник и двигался к наивысшей цели – стать новым чемпионом мира. Ему было все равно, у кого забирать титул, – такие уникумы своего добиваются, так или иначе. Это роднило их с Алехиным – желание быть первыми. Ботвинник начал предпринимать все возможные (и невозможные) усилия, чтобы настигнуть неуловимого чемпиона, сыграть с ним матч… Тем более Крыленко, ненавидевшего Алехина, не стало.

Вот как Михаил Моисеевич вспоминал в автобиографии первую личную встречу с Александром Александровичем на турнире в Ноттингеме-1936, где он разделил победу с Капабланкой: «Алехин, видимо, нервничал, когда мы с ним знакомились, – я сделал вид, что ничего не замечаю. Был он худ, порывист, глаза его блуждали. Вино продолжал пить – партию с Решевским проиграл только потому, что, когда партия была отложена, выпил за обедом бутылку вина. Но шахматист это был с большой буквы. <…> В те годы Эйве играл с большой силой и был достойным чемпионом. Алехину образца 1937 года (когда он полностью восстановил спортивную форму) мог проиграть матч любой»13.

Лишний раз убедившись в мощи советских шахмат, Алехин отправил в редакцию журнала «64» новое покаянное письмо, в котором перечислял свои ошибки. По мнению чемпиона, они заключались «в непростительно-непротивленческом отношении к освещению моего политического лица международной противосоветской печатью, на протяжении многих лет привешивавшей мне выдуманный ею белогвардейский ярлык», «в неправильном и тенденциозном (главным образом за отсутствием прямых сведений) толковании фактов шахматного строительства и проявлений шахматной общественности в СССР в статьях и частью словесных выступлениях». Он добавил, что его отношение к гигантскому росту советских шахмат стало теперь восторженным. Текст письма впервые был напечатан лишь в 1967 году в журнале «64» (№ 9). Сигнал Алехина проигнорировали в СССР, даже несмотря на соблазн втравить шахматиста в войну с «парижскими белоэмигрантами», – а это бы случилось неизбежно, опубликуй советская печать подобное. Молчание могло объясняться двумя причинами: отказом Алехина приезжать в Москву и отсутствием у него титула.

Но и когда он снова надел корону, ситуация к лучшему не сильно изменилась. Матчу Алехин – Ботвинник так и не суждено было состояться. Снова в судьбе великого шахматиста возник фактор Х – тот самый, который обычно и рушил привычную его жизнь. Мир вновь опалил огонь войны, и чемпион не смог спрятаться от немцев в тропических кустах, как Капабланка, – повезло тому жить на острове!

Глава 26. Шах-фюрер

К неудовольствию Капабланки, ФИДЕ потихоньку обретала голос – и наряду с Алехиным решила портить ему жизнь. Организация заявляла о своих правах на организацию матчей за корону, поскольку система, по которой чемпион действовал как ему взбредет в голову, выбирая соперников попроще и побогаче, оказалась порочной. Летом 1937 года делегация Международной федерации шахмат собралась в Стокгольме и путем голосования решила, кто будет официальным кандидатом ФИДЕ, который должен сыграть против победителя матча Алехин – Эйве (к тому времени он еще не состоялся). Неожиданно им стал Сало Флор (за чехословака – восемь голосов, за кубинца – пять). И это несмотря на то, что прежде ФИДЕ просила специальную комиссию (в которую вошел Алехин) выбрать наиболее достойного конкурента для чемпиона. В результате члены комиссии предложили ФИДЕ Капабланку, а если не кубинца, то советского чемпиона Михаила Ботвинника. Но их не услышали… Флор был тогда молод и хорош, но в основном побеждал на турнирах за счет уверенных побед над слабыми оппонентами, а вот с сильными стремился играть на ничью. И, например, матч с опасным Алехиным мог пойти по непредсказуемому для Флора сценарию. Способен ли был чехословак побеждать матерого волка, да еще и на длинной дистанции?

Эйве очень хотел помочь Капабланке и потому решил, что если снова обыграет Алехина, то они с кубинцем проведут неофициальный матч, а победитель сыграет уже с Флором. И все равно решение ФИДЕ подверглось остракизму. Алехин как будто готов был ввязаться в драку с Капой; он даже выразил недовольство решением ФИДЕ (по крайней мере в прессе. Что он на самом деле думал – загадка. Позже Капа все равно пытался вызвать его на матч-реванш, но Алехина снова не устроил финансовый аспект). Увы, судьба оказалась немилосердной к кубинцу, поскольку Алехин победил Эйве.

Планировалось, что матч Алехина с участием Флора пройдет в 1940 году в различных городах Чехословакии. Спонсором согласился стать местный обувной фабрикант Томаш Батя.

Жизнь Флора была наполнена драмой: родился в семье евреев, рано потерял родителей, с братом Мозесом попал на воспитание к раввину. Возмужав, переехал в Прагу, где играл в футбол, продавал маринованную капусту в бочках, а затем устроился на бумажную фабрику и стал разносчиком газет. Он часто наблюдал в кафе людей, которые с азартом переставляли фигуры, – и понял: именно это ему и нужно. Желание окунуться в шахматный мир усилил немец Жак Мизес, приехавший в Прагу, чтобы показать сеанс одновременной игры. После этого Флор поработал в качестве шахматного журналиста, а вскоре сел за доску сам. Он произвел фурор! Элегантный брюнет с глянцевой прической, слегка оттопыренными ушами, открытой, лучистой улыбкой, предпочитал носить черные костюмы, как будто заранее надевал траурный наряд по «умершим» королям соперников. Он быстро заставил чехословаков оправиться от потери легендарного Рихарда Рети, заслужив право называться одним из сильнейших шахматистов в мире. Поначалу его отличал яркий, раскованный, комбинационный стиль, который впоследствии «засушился», став надежным, позиционным. В статусе восходящей мировой звезды он приезжал в СССР, где упустил преимущество в две победы над Ботвинником. С Алехиным обсудил это в 1934 году на турнире в Гастингсе. «Жадно, с затаенной тоской и завистью расспрашивал меня чемпион мира о жизни в его родной стране, но при этом все подшучивал надо мной – как это я не смог победить Ботвинника», – рассказывал Флор^1.

В Гастингсе он опередил Алехина и потом делал это не раз, спокойно разбираясь и с другой старой гвардией чемпионов – Капабланкой, Ласкером, – занимая места выше. К предполагаемому матчу против русского эмигранта Флор стал победителем 24 международных турниров. Его поединок с Алехиным не состоялся только из-за вторжения Германии в Чехословакию.

Гитлер смог поднять немецкую экономику, вернуть довоенный уровень жизни и внушить рабочим, основным «винтикам» индустриальной машины, что они – гордость нации, отчего начался стремительный рост в сфере производства, а в первую очередь – в военной промышленности. Впрочем, его (и доктора Геббельса) успехи в пропаганде были убедительнее реальных экономических достижений.

Немцам успешно промывали мозги: внушали чувство ненависти к внешним и внутренним «врагам», особенно евреям и цыганам (дискриминации подвергались и разные социальные категории: люди нетрадиционной сексуальной ориентации, с заниженной социальной ответственностью, без средств к существованию, инвалиды и так далее). Проводилась беспрецедентная антисемитская «чистка» внутри Германии, отчего возникла угроза отмены зимней и летней Олимпиад, однако немцы на время замаскировали свои «перегибы», и обманутый Пьер де Кубертен дал обоим турнирам зеленый свет. Поощрялось, если немецкие граждане прослеживали свое генеалогическое древо до самых корней и подтверждали абсолютную чистоту арийской крови. Консолидировав общество вокруг своих нацистских, захватнических идей, Гитлер подошел к главному – осуществлению внешней агрессии.

Первой пострадала Чехословакия. Страна под таким названием появилась по итогам Версальского договора; в нее вошла часть территории Австро-Венгрии – немцев в этом обновленном государстве оказалось 28 % от населения. Они в основном сочувствовали нацистскому режиму, а Гитлеру хотелось вернуть отнятые территории плюс заполучить развитую военную промышленность Чехословакии (позже завод Škoda активно работал на обеспечение немецкой армии всем необходимым вооружением). Под предлогом давления, которое якобы оказывалось на немцев в Чехословакии, Гитлер начал политические маневры. Аппетит фюреру разогрел успешный аншлюс Австрии, а главное – появился повод: столкновения судетских немцев с чехословацкой полицией и войсками. Для Гитлера все складывалось удачно: ведущие европейские страны (Англия, Франция) санкционировали передел чехословацкой территории – лишь бы не было войны. СССР хотел помочь Чехословакии, но Польша не соглашалась предоставить советским войскам коридор для прохода в зону конфликта, угрожая войной. Мюнхенские соглашения привели к расчленению Чехословакии, в котором участвовали Германия, Польша и Венгрия. Гитлер вернул стране судетских немцев, а также понял, что ему позволено многое, а ведущие европейские политики не знают, как с ним себя вести. Всем запомнилась цитата премьер-министра Великобритании Невилла Чемберлена, больше всех ратовавшего за передачу немцам чехословацких территорий: «Сколь ужасной, фантастичной и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно». Не зря его вскоре сменил на посту Уинстон Черчилль.

Флора все эти политические события фактически убили как шахматиста первой величины: в нем произошел надлом, который постепенно усугублялся. На двухкруговом «АВРО-турнире» 1938 года в 10 голландских городах он занял… последнее место, не одержав ни одной победы! Утомленные разъездами и отсутствием нормального питания «пожилые шахматисты» Алехин и Капабланка выступили не намного лучше, откатившись в низ турнирной таблицы (русский эмигрант сыграл вничью с кубинским визави и победил его в другой партии, и эта встреча стала последней между непримиримыми соперниками. Проходила она тяжело, недруги не общались, и Капа не прошел контроль времени).

Увы, на затяжном турнире в Голландии проявилась болезнь Капабланки, которому к тому времени исполнилось 50 лет: «В заключительной части игры против Ботвинника Капа внезапно встал и быстро вышел, – вспоминала Ольга Чагодаева. – Я заметила, что когда он вернулся, его лицо было бледно-серым, хотя он доиграл до конца. Он милостиво сдался Ботвиннику, с улыбкой пожав ему руку. Позже он сказал, что у него потемнело перед глазами, когда он бежал в туалет, чтобы плеснуть в лицо холодной водой. Но не в его правилах было оправдываться. Он просто сказал: “Ботвинник играл хорошо, а я – нет”. Я единственная знала, как плохо ему было тогда»2.

Но имелся у Капы и повод для радости… Ведь всего за три недели до турнира он женился снова, и на этот раз – по любви! Ольга Чагодаева пленила шахматиста и заставила вновь поверить в себя. Он пообещал вернуть шахматную корону – для нее. О дне свадьбы у Ольги остались исключительно теплые воспоминания: «Внезапно Капа остановился перед ювелирным магазином. “Давай войдем!” На немой вопрос в моих глазах он лишь улыбнулся. У входа нас встретил владелец, известный коллекционер русского антиквариата. Они с Капой подружились в Москве. Очевидно, нас ждали. “Ха, величайший шахматный гений в мире, поздравляю!” Он обнял Капу, потом поцеловал меня. “Я не только скромный поклонник Капабланки – я люблю его. Он мне очень дорог. Так что я сделал все, как обещал”. Он подмигнул Капе. “Твоя невеста так прекрасна, как все и говорили”. Он подал знак – и нам принесли роскошную шкатулку, открыли. Там, мягко сияя на черном бархате, лежал самый красивый драгоценный камень, который я когда-либо видела. <…>

“Возьми его, дорогая, – сказал Капа. – Это мой свадебный подарок”. Потеряв дар речи, я смотрела, как он вложил камень в мою раскрытую ладонь. Он лежал на ней и сверкал, ослепляя. <…> “Ты выглядишь бледной, моя дорогая, с тобой все в порядке? – Капа с тревогой дотронулся до моего плеча. – Ты устала?” “О, я в порядке!” – мой голос был похож на эхо от океанских волн, на стон ветра. Такой жалкий звук… Я покачала головой, затем осторожно вернула драгоценный камень в шкатулку. “Она потрясена”, – снисходительно сказал друг Капы.

Я словно почувствовала, как меня вытолкнули из состояния, похожего на сон. Вернулась к реальности. Мой муж дарил мне самую красивую драгоценность на свете, божественную драгоценность. Но… Я не могла ее принять. Да, вот так просто! Не могла. Обсуждать это не имело никакого смысла; все, что меня волновало, – как не ранить его чувства. Я заставила себя быстро принять решение и сделать все по уму.

“Mon amour, – сказала я и подошла вплотную к Капе, заглянув в серо-зеленые глаза. – У меня есть еще одна идея насчет свадебного подарка. Это ведь наша свадьба. И подарок должен быть для нас обоих. Что-то, чем мы могли бы вместе наслаждаться. Я имею в виду новую машину. Packard просто великолепен! И, скорее всего, он будет стоить дешевле, чем этот драгоценный камень. Он слишком великолепен. Но он будет нам нужен в исключительных случаях. А поскольку мы так много путешествуем, придется оставлять его в сейфе – в отелях, на кораблях, в посольствах. Пришлось бы все время к этому возвращаться. А на новой машине мы могли бы объездить всю Францию! Поехать на северную границу Луары, посмотреть замки. Это же то, о чем ты мечтал”.

Я говорила быстро, нетерпеливо, сознавая, что затронула больное место. Я нежно поцеловала его, затем повернулась к нашему другу-ювелиру: “Никто не должен приносить жертву в день моей свадьбы. Я понимаю, вы были готовы потерять деньги на этой сделке. Даже Капа не в том положении, чтобы покупать такую драгоценность”. <…>

Все сложилось как нельзя лучше. Новый Packard заставлял прохожих оборачиваться, куда бы мы ни ездили по прекрасной Франции. Мы посетили старинные замки вдоль Луары – это была наша лучшая поездка. Когда пришло время уплывать в Аргентину, Капа решил оставить нашу машину в кубинском посольстве в Париже. А вскоре объявили войну. В Париже началась паника, эвакуация. Мы больше никогда ее не видели»3.

Позже Флор вспоминал, как нацисты разрушили и его уютный мир. «Они как будто преследовали меня. Я был в Англии – они начали бомбить Лондон, я поехал в Голландию – они перешли ее границу. И тогда мне протянул руку Советский Союз… – рассказывал «64» Флор, который в 1942 году получил советское гражданство. – Война подорвала мое здоровье, расшатала нервы, ряд моих чисто шахматных концепций требовал решительного пересмотра. Особыми познаниями в теории дебютов я и раньше не блистал, но в молодости это компенсировалось другими факторами и не так сильно отражалось на результатах. <…> Я не проливал пота над шахматами. Без этого не обойтись. Избалованный своими прежними успехами, я после первых же неудач опустил руки, у меня не хватило характера, я перестал бороться!»4

«АВРО-турнир» выиграли эстонец Пауль Керес и американец Роберт Файн, поделившие 1–2-е места; на очко отстал Ботвинник. В Голландии советский мастер отыскал Алехина, чтобы… предложить ему матч. «На закрытии турнира подхожу к Александру Александровичу, прошу назначить мне аудиенцию. Алехин соображал быстро, радость промелькнула у него в глазах – он понимал, что сыграть с советским шахматистом матч на первенство мира – наиболее простой, а быть может, и единственный путь к примирению с родиной», – вспоминал Ботвинник в автобиографии^5.

На встрече в «Карлтон-отеле», где присутствовал также Флор, предварительно договорились: величина призового фонда – 10 000 долларов, Алехин получает 2/3. Как все будет согласовано, о матче объявят в Москве. «Крепкое рукопожатие, и мы расстались, чтобы никогда более не увидеться», – заключил Ботвинник.

В СССР он сразу получил телеграмму от Молотова, который санкционировал матч. Однако началась кулуарная возня: советские чиновники начали сомневаться, а будет ли победа. В 1939 году пришло письмо от Алехина, который попросил, чтобы вторую часть матча провели в Лондоне. «Мне поведение чемпиона не понравилось. Это было нарушением джентльменского соглашения», – писал Ботвинник в автобиографии.

Но колебания Алехина понять можно – и хочется, и колется. Допустим, сыграй они в Москве – и победу наверняка одержала бы молодость, окрыленная всесторонней поддержкой. Какова в этом случае дальнейшая судьба Алехина со всем его белогвардейским «прицепом»? Николая Крыленко, например, уже расстреляли – при всех его шахматных заслугах… Снова чемпион оказался в тисках сомнений, а там и война началась.

Получается, Алехин точно так же метался, как и мировые политики того времени, которые легко признавались в любви к одним странам, тут же с ними рвали – и примыкали к другим, ориентируясь на выгоду. Политическое лавирование, которое затеял Советский Союз, решивший заключить пакт о ненападении с Германией, хотя еще недавно готов был идти на немцев с оружием из-за Чехословакии, бросило тень на политику страны победившего социализма. Во времена повсеместного флюгерства Алехин тоже мнил себя политиком, подстраивался под переменчивый мир, чтобы выживать, – а если получалось, то и с комфортом. Имиджевые потери при таком поведении были неизбежны. Появлялось все больше противоречий, нелогичности в его поступках, и доверие к нему подрывалось. Слова его теряли вес – и оставался только шахматный авторитет, но и он становился все более призрачным. Да, Алехин владел титулом, но почтенный возраст обязывал пройти матчевое испытание. Вот только грянула война, и организовать такой матч стало проблематично.

Увы, на войне Алехин побывал по разные стороны баррикад – и под ее конец стал персоной нон грата.

* * *

Восьмая шахматная олимпиада в Буэнос-Айресе проходила с 24 августа по 19 сентября на фоне тяжелейшей общемировой ситуации. Участвовали 27 стран. Алехин (Франция) и Капабланка (Куба) отправились в знаковые для себя места, где когда-то творили магию – матч за шахматное первенство, который до сих пор считается одним из самых необыкновенных в истории. Пароход Neptunia, на котором Хосе Рауль с супругой Чагодаевой прибыл в Буэнос-Айрес из Франции, всего через два дня потопили немцы.

К моменту прибытия шахматистов на южноамериканские берега Германия уже подвергалась нещадной критике со стороны всех, кто обладал критическим мышлением, за то, что аннексировала Австрию и оккупировала Чехословакию, проявив невиданную наглость. Последняя по милости немцев выступала в Буэнос-Айресе под названием «протекторат Богемии и Моравии» (в ее составе отсутствовал Сало Флор). Немцы предложили чехословакам использовать флаг со свастикой, но организаторы остановились на старом чехословацком варианте. Команда Германии приехала в Аргентину побеждать. Партии проходили в театре Politeama.

1 сентября участники турнира, пройдя предварительную стадию, готовились к финалам, но пришли в ужас: на европейском континенте развязывалась Вторая мировая война! Перед общепланетарной катастрофой сформировались два военно-политических блока – англо-французский и германо-итальянский. Советский Союз метался меж двух лагерей. Поначалу было намерение заключить соглашение с оппонентами Гитлера и Муссолини, но у французов и британцев оставалось к большевикам пренебрежительное отношение – переговоры фактически сорвались. В конце концов, в августе 1939 года появился печально известный пакт Молотова – Риббентропа о ненападении с секретным протоколом о разделе сфер влияния, который лишь отсрочил войну для Советского Союза… И уже в сентябре Германия, получившая гарантии, что СССР мешать не станет, вторглась в Польшу – так провалилась попытка стран-союзниц сохранить мир путем уступок агрессору. Накануне нападения переодетые в польскую военную форму солдаты СС[29] совершили провокацию – «атаку поляков на немецкую радиостанцию в Глайвице», дав формальный повод для начала боевых действий. «Немецкими жертвами» злонамеренной диверсии стали заранее умерщвленные узники концлагерей, которых гитлеровцы в ходе операции называли «консервами». Гитлер по радио объявил гражданам Германии, что поляки совершили нападение на немецкую территорию, и объявил войну, а затем в военной форме выступил в Рейхстаге с патетической речью. 3 сентября Франция и Британия (а также некоторые другие страны) объявили войну Германии… Постепенно в конфликт ввязались 62 из 74 государств мира, было впервые применено ядерное оружие, погибли более 70 миллионов человек.

Британцы покинули турнир в Буэнос-Айресе досрочно, как только узнали об агрессии немцев. Позже двое из них, Гарри Голомбек и Стюарт Милнер-Бэрри, помогли Алану Тьюрингу дешифровать в Блетчли-парке немецкую «Энигму». Хозяева соревнований ценой невероятных усилий уговорили капитанов команд продолжать участие. Германию не дисквалифицировали, хотя формально она уже находилась в состоянии войны с Польшей и Францией, команды которых участвовали в турнире. С немецкими шахматистами избегали общаться. Капитан сборной Франции – и заодно ее тренер – Александр Алехин призвал бойкотировать немцев. Французы не стали играть с представителями страны-агрессора. Командам присудили ничью.

Лидер «нерукопожатной» сборной Альберт Беккер после турнира писал своему коллеге-соотечественнику Максу Блюмиху: «Доктор Алехин был настроен против нас на протяжении всего времени. Он запрещал своим сокомандникам иметь с нами какие-либо контакты, оппонировал нам в прессе и на радио. То, как вел себя Алехин, – позор». Алехин также помогал в турнирной борьбе соперникам немцев, Польше и Аргентине, не участвуя в поединках против них^6.

«Свои» тоже отвернулись от немецкой команды. Шахматистка Соня Граф, очень эмансипированная короткостриженая брюнетка, любившая переодеваться в парня, из-за критики нацистского режима выступала в дальнейшем в нейтральном статусе; она проиграла в Буэнос-Айресе только Вере Менчик (через два года уроженка Москвы погибнет в ходе бомбардировки Лондона немцами).

Мужская команда Германии, несмотря на давление, одержала победу – но ни один из игроков не вернулся на родину, как и некоторые европейские шахматисты с еврейскими корнями. Не всем это пошло на пользу: так, эстонский мастер Ильмар Рауд умер в Аргентине от голода в возрасте 28 лет. Поляки во главе с Савелием Тартаковером, поначалу деморализованные войной на их территории, совершили затем рывок, завоевав серебро. Эстония Пауля Кереса получила бронзу, а вскоре страны Прибалтики вошли в состав СССР по тому самому секретному протоколу с немцами – и уже в 1940-м талантливейший Керес участвовал в советском чемпионате (еще один участник олимпиады, латвиец Владимир Петров, погиб в сталинских лагерях).

1–2-е места за лучшую игру за «первой доской» в финальной части турнира в Буэнос-Айресе получили Капабланка и Алехин соответственно. Капа уже лечился от повышенного кровяного давления, сев на диету, – иногда у него прямо во время партий стирались воспоминания о том, что именно он намеревался сделать за доской. С возрастом участие в турнирах, где приходилось мобилизовывать все умственные способности, становилось для кубинца смертельно опасным – повышался риск инсульта. Однако он продолжал играть на самом высоком уровне, пренебрегая рекомендациями врачей.

В Буэнос-Айресе экс-чемпион мира отказался играть против Франции, заранее предупредив, что не желает видеть Алехина, – у них была своя «война», которая не прекращалась. Вместо ушедшего «отдохнуть» Капабланки к Алехину за доску сел худший кубинский игрок Лопес Арсе, быстро положивший своего короля на бок. Чагодаева вспоминала, что вновь поднимался вопрос о матче-реванше, и симпатизировавший кубинцу Керенсио – тот самый судья, у которого Капабланка жил в 1927-м, – даже вызывал чемпиона мира на дуэль, а тот якобы прятался от него в туалетной кабинке.

Переговоры о матче-реванше действительно продолжались, просто кубинцы и аргентинцы не могли удовлетворить финансовый запрос Алехина (призовой фонд размером в 10 000 долларов золотом). СМИ писали, что матч-реванш – дело решенное, даже называли дату его проведения – 14 апреля 1940 года. После начала Второй мировой войны организовать его стало делом крайне затруднительным. Пока суд да дело, Алехин отправился с женой в Бразилию, а 31 декабря 1939 года отбыл в нейтральную Португалию. Он уже не мог давать никаких гарантий Капабланке, сославшись на то, что ему надо исполнять гражданский долг во Франции. Теперь, когда Алехин отбыл на континент, Капа снова мог впасть в отчаяние, понимая, что «поймать» русского эмигранта будет очень тяжело.

Алехина встречали в Лиссабоне так, будто он был суперзвездой. На пристань пришел местный шахматист Франсишку Люпи, который позже стал последним настоящим другом русского эмигранта. «Однажды утром в середине января мы все вышли на пристань, чтобы поприветствовать его. Еще до того, как корабль был пришвартован, мы заметили на верхней палубе улыбающегося блондина с двумя котятами на руках»7, – вспоминал Люпи о той встрече. Интересно, почему у чемпиона было столь благодушное настроение? Неужели из-за того, что он снова убежал от Капабланки?

В феврале Алехин находился уже в Париже, где его мобилизовали. Шахматист стал не офицером, как это было принято считать ранее, а всего лишь рядовым^8, стажером-переводчиком в запасе (требовались знания русского). С 29 февраля 1940 года его приписали к третьей роте управления по тыловому обеспечению.

Как выяснили французские журналисты из записей Алехина, весной он намеревался провести «монстрический» сеанс против 300 игроков в Лондоне с командами по пять шахматистов на 60 досках – нечто подобное Александр Александрович уже проворачивал в Париже в отеле Claridge восемь лет назад. Выручку с мероприятия он предлагал истратить на военные нужды Франции. «Будем надеяться, что это военное дело закончится победой как можно скорее, и тогда мы сможем организовывать регулярные соревнования, что будет полезно для шахмат наших стран», – писал он британскому шахматному руководителю Руфусу Стивенсону, супругу Веры Менчик. И предлагал конкретную дату для сеанса – 15 мая 1940 года. Но это мероприятие не состоялось. А 12 июля Алехина демобилизовали в Клермон-Ферране.

Франция очень быстро пала на колени: немецкий военный план «Рот» стал для республики роковым. Германский генерал-майор Эрвин Роммель без проблем препарировал французские войска, словно они оказались подопытной лягушкой; Гейнц Гудериан умело маневрировал своими танками на французской территории, точно первоклассный шахматист, владеющий убийственным позиционным чутьем. Летчики люфтваффе[30] доминировали в воздухе, немецкие асы справлялись с задачами любой сложности. Линия Мажино, которую считали неприступной, просто оказалась бесполезной. Французские генералы слабо координировали войска, их пытались менять, но сути это не меняло. Типичный блицкриг превратил в руины надежды союзников на скорое окончание экспансии немцев. Постепенно к французам пришло осознание, что война будет долгой и тяжелой. Франция потеряла 300 000 убитыми. Страну разделили на зоны влияния: немцам досталась северная часть, включая Париж. Было организовано правительство Виши, подчиненное немцам. Жизнь французских граждан изменилась разительно: немецкая пропаганда проникла во все сферы их бытия, в том числе появилась подконтрольная немцам пресса.

Алехин временно пропал с радаров Капабланки. Снова дал о себе знать в еще свободном Марселе, послав кубинцу срочный запрос на проведение матча-реванша. 8 сентября 1940 года в New York Times появилась заметка: «Алехин в безопасности, предлагает матч. Чемпион находится в Марселе, ему нужна виза на Кубу. Капабланка сомневается. Говорит, что только в Аргентине заинтересованы в проведении матча». Хосе Рауль считал матчевые интенции Алехина несерьезными, подозревая, что тот хочет получить визу, только чтобы покинуть охваченную «немецким пожаром» Европу.

Чуть погодя, русский эмигрант въехал в оккупированную зону к своей жене Грейс Висхар, которая сильно нервничала из-за риска потерять замок и студию. Есть разные версии, как немцы могли давить на Алехина. Например, что в роду его супруги якобы были евреи, а потому ее легко могли поставить к расстрельной стенке. Или что все портило ее британское подданство. Еще вариант: супруги боялись потерять имущество, а потому не торопились уезжать. Так или иначе, Алехин начал вести себя уже как человек, лояльный «немецким господам». Он и раньше подстраивался под систему, вот только контакты с нацистами – это уже клеймо навсегда. От такого не отмыться.

К 1941 году Александр Александрович начал сотрудничать с немцами: он проводит партии с представителями вермахта, пишет статьи в парижских газетах, подконтрольных гитлеровцам. Ему даже присвоили неофициальный титул «шах-фюрер». Впрочем, у нас нет сведений, что Алехину это звание пришлось по душе.

Один из редакторов Deutsche Schachzeitung Хайнрих Раннефорт в феврале 1941 года писал, что за месяц до этого Алехин пытался уехать в Южную Америку, но истек срок его португальской визы, поэтому вернулся в Париж. «Друзья из рейха, которые организовывали матч с Боголюбовым, взяли его на работу, пообещав поддержку. В качестве благодарности Алехин презентовал Pariser Zeitung свою фотографию с автографом и наилучшими шахматными пожеланиями. Надо полагать, Алехин, который вел себя очень враждебно в отношении немецкой команды в Буэнос-Айресе… и запретил своим людям иметь какие-либо контакты с ней, усвоил новый урок. Вероятно, он понимает, что в долгосрочной перспективе лучше не оставаться германофобом»9.

Александр Алехин подошел к бездне – и шагнул в нее.

Глава 27. Смерть забирает лучших

В 1933 году Эмануил Ласкер стал жертвой антисемитизма в Германии. Когда-то ему было тяжело получить в этой стране образование по аналогичной причине, а в 1930-е начался новый виток дискриминации по национальной принадлежности. На этот раз доктора Ласкера лишали имущества, денег. Он десятилетиями прославлял свою страну по всему миру, был настолько талантливым и ярким, что им восхищались повсеместно, а молодые и дерзкие шахматисты побаивались, ведь он, несмотря на седины, по-прежнему мог не просто «взгреть» самых способных и невозмутимых, но и завоевать первый приз. Хамский натиск нацистов на Ласкера в Берлине привел к тому, что шахматист вместе с любимой женой Мартой покинул родину, перебравшись в Великобританию, а затем – в Советский Союз по приглашению Николая Крыленко. Сестра Ласкера Лотта несколько лет спустя погибла в газовой камере концентрационного лагеря в Собиборе, тоже став жертвой преступных идей Гитлера. В 1937-м Эмануил переехал из СССР, где наступил пик Большого террора, в США – и там наконец обрел спокойствие. В силу возраста экс-чемпион постепенно отходил от шахмат, стал много времени проводить с дочерью Марты от первого брака. И все же до последнего интересовался благородной игрой, без которой не мог жить. Возраст сказывался, тело неумолимо старилось, но могучий дух неутомимого бойца оставался. Ласкер отличался упертостью, часто вредничал, но его любили и уважали. Доктора всегда было интересно читать (и наверняка слушать), он умел писать на любые темы увлекательно и притом поэтично. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. В начале 1941 года в Нью-Йорке он тяжело заболел. Почечная инфекция лишила мир философа, друга Альберта Эйнштейна, уникального человека и спортсмена, который почти 27 лет оставался чемпионом мира.

Эмануил попал в госпиталь Mount Sinai, где 11 января его не стало. Ему было 72 года. Любимая жена пережила шахматиста всего на год. Церемонию прощания с Ласкером посетили сотни человек… Хосе Рауль Капабланка уже забыл о разногласиях, которые когда-то возникали между ними, поэтому печальная весть стала шоком для кубинца – как и для многих других шахматистов, понимавших всю тяжесть утраты.

А вот какая статья появилась в Pariser Zeitung от 18 марта 1941 года за авторством Алехина: «Смеем надеяться, что после смерти Ласкера, второго и, вероятно, последнего еврейского чемпиона мира, арийские шахматы, сбитые с толку еврейским защитным менталитетом, найдут свое место в мире шахмат. Мой долг – не быть слишком оптимистичным, потому что Ласкер оставил учеников, которые могут быть очень вредными для идей шахматного мира»1.

В свое время Ласкер трепетно относился к таланту русского шахматиста, с которым впервые сыграл на турнире в Петербурге в 1914 году. Он не уставал расточать ему комплименты, работал на титульном матче Алехина с Боголюбовым в Берлине. Когда-то Ласкер сказал: «На шахматной доске лжи и лицемерию нет места. Красота шахматной комбинации в том, что она всегда правдива. Беспощадная правда, выраженная в шахматах, ест глаза лицемеру». И хотя он не говорил напрямую об Алехине, цитата применима к его игре – русский гроссмейстер жил комбинацией. И, как оказалось, не только шахматной. Но те комбинации, которые он претворял не за шахматной доской, а в жизни, становились губительными уже для него самого.

Фрагмент статьи о Ласкере – лишь вершина айсберга. Подобные тошнотворные пасквили появлялись снова под вывеской «Арийские и еврейские шахматы» за подписью чемпиона мира. Доставалось и другим шахматистам, которых уже не стало. «Как и Арон Нимцович с “Моей системой”, Рихард Рети был тепло встречен большинством англо-еврейских псевдоинтеллектуалов, когда написал книгу: “Новые идеи в шахматах”. <…> И это дешевый блеф, это бесстыдная самореклама, без сопротивления проглоченная шахматным миром, отравленным еврейскими журналистами, которые вторили ликующим возгласам евреев и их друзей: “Да здравствует Рети, да здравствуют гипермодернистские неоромантические шахматы!”»

А вот еще кусок: «Все яснее становится единство разрушительной, чисто еврейской шахматной мысли (Стейниц – Ласкер – Рубинштейн – Нимцович – Рети), которая в течение полувека мешала логическому развитию нашего шахматного искусства».

Автор также узрел во втором матче с Эйве «еврейский заговор», поскольку противнику, по его словам, помогали еврейские репортеры, тренеры и секунданты. В итоге шла борьба с «объединенным шахматным еврейством», которая закончилась «триумфально».

В интервью для немецкого портала nd-aktuel.de бывший немецкий прокурор, доктор Ганс Эллингер раскрыл суть немецких шахмат нацистского времени: «Национал-социалисты провозгласили шахматы “духовным боевым искусством немцев”. Показательна речь Валлрота, когда он стал патроном Федерации шахмат Нижней Эльбы в 1933 году: “Играть в шахматы – значит, сражаться до тех пор, пока противник не будет побежден. Никаких компромиссов, только победа и поражение. В шахматах все действует в соответствии с принципами фюрера”. <…> Алехин прославлял “арийские” шахматы как “смелые и решительные”, с самого начала направленные на победу и атаку»2.

По сути, автор антисемитских статей стал рупором пропаганды нацистских идей, продвигая их с помощью шахмат.

Когда немецкий режим пал и вернулась свобода слова, Алехин тут же открестился от дурно пахнувших пасквилей, повторяя одну и ту же мысль: он писал научные труды, чтобы выжить – получить визу и дать гарантии безопасности жене; а тексты перекраивали на свой лад «немецкие редакторы» (иногда он даже говорил, что и вовсе тех материалов не сочинял). Кстати, советские авторы послевоенного времени предпочитали в этом смысле верить русскому чемпиону и представляли его жертвой клеветы. Но Алехина порочат интервью, которые он давал в сентябре 1941 года в Испании. Русский шахматист якобы заявил El Alcazar, что он первым рассмотрел шахматы с расовой точки зрения – в немецком журнале Deutsche Schachzeitung и ежедневной парижской газете Pariser Zeitung.

После смерти вдовы Алехина Грейс Висхар в 1956-м якобы были обнаружены скандальные антисемитские статьи, написанные Алехиным от руки. В обоих случаях авторы сослались на свой источник – ирландского шахматиста и издателя Брайана Рейли. Он заявил авторам публикаций, будто видел эти статьи (что потом опроверг). Рейли писал биографию Алехина, но умер в 1991-м, а его книга так и не была издана.

Алехин активно участвовал в турнирах под патронажем нацистов. Организацией соревнований занималась Великая немецкая федерация шахмат (нем. Grossdeutscher Schachbund) во главе с ее генеральным секретарем Эрхардом Постом. Алехин быстро наладил диалог с фанатом шахмат, неплохим игроком Гансом Франком, гауляйтером Польши. С ним у русского эмигранта были пересечения еще на втором матче против Боголюбова в 1934 году. Знал ли Алехин, какие бесчинства устраивали нацисты и, в частности, Ганс Франк? Как-то «польский мясник» обмолвился, что в генерал-губернаторстве не хватит деревьев, чтобы сделать из них достаточно бумаги для составления списка всех убитых им евреев.

Приятель Алехина Боголюбов так и вообще вступил в НСДАП 1 апреля 1941 года (вышел 24 апреля 1945 года)3. В анкете, которую Боголь заполнил для американцев, в качестве оправдания своим поступкам шахматист объяснил, зачем выбрал НСДАП: «Как русский в изгнании, я не мог спокойно терпеть открытые провокации против России, которые особенно наблюдались в Кракове, и вступил в партию, чтобы иметь возможность бороться с этим».

Боголюбов очень плотно общался с Франком, как раз когда проживал в Кракове – столице генерал-губернаторства. Немец ему всячески покровительствовал, давал работу (переводчиком, шахматным инструктором и так далее), часто звал в королевский замок на Вавельском холме, где располагалась «резиденция» ставленника Гитлера. Бывал там и Алехин. Франк тепло поздравлял шах-фюрера с новыми победами – дарил сувениры, крепко жал руку, что засвидетельствовали фотографы. И банкеты наверняка случались, не без этого.

Увлекательные партии для нацистов были сыграны в ноябре 1941-го, когда Алехин и Боголюбов провели небольшой матч в Варшаве (Ефим Дмитриевич уже поселился в Кракове). В немецкой газете Deutsche Schachzeitung появилась характерная для того времени фотография: на снимке толпа нацистов окружила столик, за которым, анализируя позицию, сидели чемпион мира и бывший претендент на корону. Зрители с огромным интересом уставились на доску, среди них – Ганс Франк. Один из нацистов выделялся большим нарукавником со свастикой. Фотография была сделана так, что свастика как бы «сливалась» с лицом Боголюбова, изо рта которого торчала толстая папироса.

Не раз окружая шахматный столик и на время отвлекаясь от «решения еврейского вопроса», нацисты одобрительно кивали, глядя, как Алехин и Боголюбов переставляют фигуры. Алехин преждевременно состарился, на голове появились залысины; он играл в неизменных очках – глаза прищуренные, опустевшие. У них с Франком оказались еще и общие профессиональные интересы, ведь гауляйтер был доктором юридических наук – как мы выяснили раньше, «доктором» называли и Алехина.

Партия между чемпионом мира и Европы Александром Алехиным и победителем первого чемпионата Австрии Фридрихом Самишем, Краков, 1942 год. За игрой наблюдает Ганс Франк – генерал-губернатор оккупированной Польши; осужден на Нюрнбергском трибунале, казнен

В какой-то момент Франк собрался трудоустроить чемпиона мира в генерал-губернаторстве, организовав для него работу с высокой фиксированной зарплатой в качестве старшего консультанта по вопросам, которые касались русской истории, лингвистики, права, литературы (и так далее), при Институте немецких работ на Востоке (IDO). К этим обязанностям русский эмигрант должен был приступить с 1 января 1942 года^4. (Ганс Франк занимал в то время должность президента IDO.) Институт изучал различные аспекты жизни народов, проживавших на оккупированных немцами территориях. В итоге Алехин согласованный пост в оговоренные сроки так и не занял. Очевидно, он продолжал надеяться на матч с Капабланкой и отъезд из Европы, а когда надежда рухнула, согласно данным Рорера, получил временную должность научного консультанта при институте, но занимался исключительно шахматными делами. Пост он занял 1 июня 1942 года, при этом получал ту же зарплату (1000 рейхсмарок в месяц), какую ему обещали платить за должность, от которой он отказался. Часть выдавали наличными, часть переводили на его счет в мюнхенском отделении Deutsche Bank. Затем с октября Алехина планировали задействовать в Главном управлении пропаганды генерал-губернаторства с перспективами создания школы шахмат в Кракове и получения должности шахматного функционера. С этого времени шахматисту оплачивали весомые счета за пребывание в «Гранд-отеле» – элитной польской гостинице^5, где постояльцам предлагали весьма комфортные условия проживания, позволяя останавливаться в номерах только немецким гостям. Это, конечно, совсем не то же самое, что заниматься «русским вопросом», и по крайней мере в этом аспекте Алехин лицо сохранил. Однако с этого времени он официально работал на национал-социалистический режим, пусть и исключительно как шахматист.

Примерно в 1943 году Пауль Керес, тоже оказавшийся «под нацистской пятой», отказался разыграть с Алехиным титул чемпиона мира. Вот что Пауль говорил шахматисту Карелу Опоченскому: «Что может мне дать Алехин? Какое значение вообще может иметь такой матч? Если выиграю, получу кучу никчемных немецких марок. Будет ли это вообще матч за титул чемпиона мира? Победитель станет чемпионом определенной части суши, оккупированной немецкой армией… Если я проиграю, однако, я навсегда потеряю шанс участвовать в борьбе за титул после неизбежного окончания войны»6.

Несмотря ни на что, между Алехиным и Кересом завязалось приятельское общение, и эстонец даже стал называть чемпиона Алешкой в переписках с друзьями.

Керес участвовал в девяти немецких турнирах и одном матче (опередить русского гроссмейстера не смог ни разу, хотя был намного моложе и считался одним из сильнейших шахматистов своего времени).

Это был элегантный молодой человек с ухоженным лицом, широким лбом (который становился совсем крупным, когда он зачесывал волосы назад) и умными, слегка насмешливыми глазами. Сын предводителя дворянства Алехин, понимавший, как правильно подать себя в обществе, мог по достоинству оценить манеру Пауля Кереса держаться на публике.

В отличие от Алехина, Керес не компрометировал себя, тихо посиживал себе в Университете Тарту и старался занимать аполитичную позицию. Познакомился с девушкой по имени Мария, женился, завел двух детей в период немецкой оккупации, а после войны жил уже в СССР, став украшением советской шахматной империи.

Куда менее осмотрительно вели себя Алехин и Боголюбов, которые заработали в те годы клеймо пособников нацистов. Они проводили консультационные партии, играя с Гансом Франком и другими гитлеровцами. Например, дуэт Алехин – Франк переиграл дуэт Боголюбов – Пфаффенрот (личный адъютант Франка)7. Еще Алехин объединялся с Людвигом Фишером, которого после войны выдали Польше, где за бесчеловечные преступления приговорили к смерти через повешение.

А ведь этого «коллаборационизма» – хотя бы частично – могло и не быть.

* * *

Капабланка давно потерял всякую надежду сыграть с Алехиным, пока не представилась новая возможность. Чемпион мира – очевидно, благодаря антисемитским статьям – добился визы, рванул в марте 1941 года в Португалию, пытаясь договориться о матче, а заодно – своем билете в свободный мир. Именно Португалия стала лазейкой (в том числе в Северную или Южную Америку) для всех тех, кто мечтал сбежать от немцев. Страна соблюдала военный нейтралитет, там отсутствовало враждебное отношение к евреям. Алехин мог договориться о матче, подготовиться к нему и отправиться зарабатывать деньги, которые позволили бы им с женой (если бы ей тоже позволили уплыть) начать все с чистого листа. Но, как водится, что-то пошло не так.

«Когда он второй раз был в Португалии, я сразу заметил, что он снова начал курить. Как-то днем, когда проходили мимо кафе, он сказал мне, не глядя в глаза: “Надо купить сигарет, у меня кончились”. И попросил подождать его у кафе. Я ждал, но ждал долго. Решил пойти посмотреть, что его удерживает. И увидел: он купил бутылку портвейна и пил стакан за стаканом», – рассказывал Франсишку Люпи^8.

Алехин потерпел неудачу в переговорах: в США просто-напросто не ждали человека, заработавшего сомнительную славу антисемита, а также игравшего партии с солдатами вермахта. Вариант проведения матча на родине Капабланки тоже провалился. В 1941 году СССР еще до войны с немцами выявил абсолютного чемпиона страны в матче-турнире, но вскоре после того, как Ботвинник вернул себе советскую корону, опередив Пауля Кереса на 2,5 очка, началась Великая Отечественная, и организовать поединок Алехин – Ботвинник стало невозможно. Михаил Моисеевич вынужден был отложить попытки устроить матчевую встречу с эмигрантом. Так что и этот вариант отпадал для чемпиона.

В Португалии с ним не было жены Грейс Висхар. Как шахматист объяснил в 1944 году в интервью News Review, супруга пеклась тогда о недвижимости. В попытке сохранить имущество она решила продать замок «под защитой американского посольства», проживая в тот период рядом на ферме.

Месяцы, проведенные в Лиссабоне, закончились возвращением Алехина к нацистам, которые на тот момент достигли пика своего могущества, – и было совсем не очевидно, что вскоре в войне настанет коренной перелом. Если у Алехина были внутренние метания, то победоносные военные кампании стран «Оси» могли убедить его в том, что любое сопротивление приведет к сомнительным результатам. Немцы по-прежнему не давали визу Грейс Висхар, недвижимость оставалась на оккупированной территории. Похоже, Алехин тогда сдался и окончательно пошел на сделку с совестью. Капабланка остался ни с чем и понимал, что матч-реванш стал химерой.

Алехин поехал из Лиссабона в Мюнхен, чтобы в сентябре 1942 года взять «утешительный титул» – сыграть на «первенстве Европы». По пути останавливался в Испании, где в интервью для местной прессы якобы и подтвердил, что писал статьи, в которых поднималась еврейская тема. Титул в Мюнхене пожаловали Алехину нацисты – вряд ли бы они согласились наделить им человека, в лояльности которого сомневались… В статусе чемпиона Европы Алехин поехал в Польшу, где оформилось его плотное сотрудничество с Гансом Франком. Вот так вместо матча с Капабланкой он заработал себе волчий билет.

Темный период в жизни Александра Александровича мог оборваться и в 1942 году, когда шахматист едва не умер. На тот момент он проживал уже не в Кракове, где активизировалось партизанское движение, а в «протекторате Богемии и Моравии» (бывшей Чехословакии).

Тогда же скончался его заклятый шахматный враг.

* * *

Хосе Рауль Капабланка очень переживал из-за того, что так и не сыграл матч-реванш с Алехиным. Ольга Чагодаева вспоминала, что когда решался этот вопрос, он стал малообщительным и вообще вел себя так, словно мир заиграл исключительно черными красками. Кроме того, кубинца все чаще беспокоили кошмарные головные боли. Как свидетельствовал его лечащий врач Шварцер, однажды цифры на аппарате, который измерял давление, ужаснули: 240/160.

8 марта 1942 года Хосе Рауль снова почувствовал недомогание и головную боль, но отправился в Манхэттенский шахматный клуб, рассчитывая, что свежий воздух поможет. Там азартно резались в шахматы. Капа прямо в пальто сел за один из столов и принялся наблюдать. По-другому и быть не могло: шахматы, которые принесли ему столько радости и печали, «провожали» кубинца на ту сторону, к предыдущим чемпионам: Вильгельму Стейницу и Эмануилу Ласкеру.

Никто из посетителей клуба не замечал нездоровье Капабланки – шахматист много улыбался, словно болезнь ненадолго отступила, но только чтобы вернуться и нанести сокрушительный удар. Потом Капа встрял в разговор, слово за слово – и вот экс-чемпион уже в центре внимания, как и положено. «Внезапно возникла пауза. Капа был сам не свой. Попросил, чтобы с него сняли пальто», – рассказывал очевидец American Chess Bulletin.

Высокое давление разбомбило самый уникальный «шахматный мозг» того времени. Наступил коллапс, доктор отправил экс-чемпиона на карете скорой в больницу, где незадолго до этого умер Ласкер. Однако кровоизлияние, которое спровоцировала сильнейшая гипертония, оказалось настолько обширным, что спасти Капабланку не могли даже лучшие врачи (его зрачки стали разных размеров, что говорило о чудовищных процессах, происходивших в голове шахматиста). Смерть наступила в пять утра. Убитая горем Ольга Чагодаева вспоминала, как в момент, когда предположительно не стало любви всей ее жизни, она смотрела на небо и вдруг увидела гаснущую звезду. Мужчина, подаривший ей так много счастья, неожиданно покинул русскую княгиню навсегда.

Она попыталась узнать у Шварцера, как же такое могло случиться. И доктор дал исчерпывающий ответ в письме: «В конце 1941 года, и особенно в начале 1942 года, его кровяное давление внезапно подскочило и достигло угрожающей отметки. Я со всей определенностью посоветовал ему исключить все ненужные источники волнения, поехать куда-нибудь за город, постараться вести спокойный, тихий образ жизни. Еще я посоветовал ему оставаться в кровати днем как можно чаще и максимально расслабляться, как физически, так и ментально. Я даже предупредил, что невыполнение этих предписаний поставит под угрозу его жизнь, и степень этой угрозы будет наивысшей. К моему сожалению, Капабланка ответил, что в настоящий момент он совершенно не способен подчиниться моим приказаниям, потому что угодил в ужасные неприятности, в которых были замешаны его бывшая жена и дети, что они затеяли судебные тяжбы против него, что ему приходится как-то бороться с их неоправданно завышенными требованиями, и поэтому он отчетливо ощущает, что его здоровье ухудшается день ото дня, если не ежечасно. Вышеупомянутый разговор состоялся 6 марта 1942 года. Смерть наступила через два дня»9.

На похороны Капабланки пришли тысячи кубинцев. Организацией церемонии прощания в здании Национального капитолия Кубы занимался лично президент страны Фульхенсио Батиста. Гроб завернули в национальный флаг; уже на кладбище в Колоне катафалк был целиком покрыт свежими цветами. Среди скорбевших находилась и Ольга Чагодаева… Даже солдаты в больших фуражках и светлых мундирах, сопровождавшие похоронную процессию, утирали со щек слезы, что запечатлели фотографы. Умер, возможно, самый известный кубинец в мире, человек, который принес островному государству великую славу. Невероятной жизнью Капабланки интересуются и по сей день.

Каждому хочется понять, в чем заключался его шахматный секрет. Однажды он сказал, что мало занимался шахматами просто потому, что в противном случае другим бы не досталось ничего! Амбициозное заявление…

Быть может, Капа неправ. И хорошо, что он не уходил с головой в изучение теории, не звал коллег на домашние турниры, не имел карманных шахмат, – его голове нужен был простор, кристальная, ничем не замутненная шахматная ясность. Вероятно, фанатичная преданность делу Алехина, который готов был изучать премудрости игры дни (и ночи) напролет, напустила бы туману, не дала бы Капе четко видеть путь к уничтожению врага.

На его могиле установлена гигантская фигура в виде белого короля. Капабланка и был им по жизни – самой важной, самой светлой фигурой, сиявшей на шахматном небосклоне.

Его главный оппонент и сам в тот год тяжело болел скарлатиной. Чемпиона мира лечили в той же больнице Bulovka, что и Рихарда Рети, который скарлатину не перенес (позже Алехин заявил, что немцы после выздоровления якобы заставили его продолжать играть на турнирах, угрожая перестать выдавать продовольственные карточки).

Чемпион все-таки выжил – и как будто снова убежал от Капабланки, отсрочил поединок с кубинцем на небесах. Статистика их земного противостояния замерла навечно: 9 побед Капабланки, 7 побед Алехина, 33 ничьи^10.

Узнав о трагедии, Алехин не стал в очередной раз говорить что-нибудь такое, из-за чего все бы почувствовали неловкость. Он сказал очень просто, но сильно: «Мы потеряли величайшего шахматного гения, равного которому никогда не увидим».

Таким образом, матч-реванш отменился навсегда. Алехин много раз мог выйти к барьеру, чтобы снова на практике доказать свое превосходство над Капабланкой, но… Надо все-таки признать, что он откровенно побаивался кубинца. Капабланка, шахматную суперсилу которого нельзя отрицать, вполне мог даже «разорвать» Алехина за шахматной доской, обозленный сначала фиаско в Аргентине, а затем и бесконечными отказами противника… И даже блеск в Сан-Ремо и Бледе не убедили Алехина, что он готов сражаться с кубинцем!

Если Капа представляется белым королем, то Алехин – черным. Капабланка жил в празднике, в атмосфере смеха и улыбок, красивых женщин, роскошных приемов. Он и сам являл собой праздник: там, где появлялся Капа, чувствовалось кипение жизни.

Алехин на его фоне как будто мельчает, но в его судьбе куда больше трагизма, внутренней борьбы, тяжелых решений, сделок с совестью. Не каждая душа может пройти испытание бурей, а в жизни Алехина она не кончалась никогда. Под гнетом обстоятельств в какой-то момент русский шахматист сломался, и в ситуациях, когда приходилось делать сложный выбор, он направлялся туда, где легче, проще, выгоднее.

Не оставалось сил бороться.

* * *

Спасение от нацистов пришло к Алехину, когда он, покинув рейх, в очередной раз попал на Пиренейский полуостров – увы, без Грейс Висхар, которой уехать вновь не позволили чересчур мнительные немцы. Очевидно, она оставалась для них гарантией, что Алехин не сбежит. Режим генерала Франко в Испании давал послабления – и надежду. Чемпион мира поехал туда в октябре 1943 года по приглашению Федерации шахмат Испании. Это совпало с кардинальными переменами во Второй мировой войне: немцы стали все чаще терпеть поражения на полях битв, очень тяжело им приходилось на территории Советского Союза. Сталинградская битва (17 июля 1942 – 2 февраля 1943 года) показала, что вермахт при поддержке армий стран «Оси» сокрушим. Гитлер надеялся добраться до кавказских нефтяных месторождений, но его армия потерпела крупное поражение. С этого момента наступил «коренной перелом» в войне – позиции стран-агрессоров начали стремительно ослабевать, а сопротивление им приобретало невиданный размах. С 5 июля по 23 августа 1943 года состоялась Курская битва, в которой участвовали около двух миллионов человек. Она сорвала крупное наступление сил вермахта и дала импульс для Красной Армии начать собственные полномасштабные атакующие действия, заполучить стратегическую инициативу. Неудивительно, что Алехин воспользовался первой возможностью, чтобы сбежать от агонизировавших нацистов. Вскоре после визита в Испанию Алехин попал в местный санаторий (видимо, для душевнобольных) из-за обострившихся проблем с психикой^11. Он прекрасно понимал, что в условиях нового миропорядка все, что он делал на оккупированных немцами территориях, начнет работать против него – и оказался в реальном, а не шахматном цугцванге.

Во Франции осталась Грейс Висхар, с которой он больше никогда не виделся. Кажется, она ему действительно подходила – расчетливая, умная, хитрая, заботливая. И даже в 1944 году, «под немцами», выиграла чемпионат Парижа по шахматам.

Любил ли он? Ответ знает только Алехин. Теплые человеческие эмоции, если речь касалась не комфорта или шахмат, а конкретных людей, наверное вообще были ему малодоступны. Но Висхар обладала харизмой, мыслила схоже, понимала дело, которому он посвятил жизнь, и была в состоянии хоть немного растопить ледяное сердце чемпиона. Хотя вряд ли в том мраке, наставшем в период гитлеровской экспансии, они могли быть по-настоящему счастливы вместе – когда встает вопрос выживания, не до сантиментов… Их общение тогда стало нерегулярным, хотя Алехин возил супругу по разным странам, когда участвовал в нацистских турнирах, и иногда даже брал с собой любимых кошек.

В СССР скончались самые близкие родственники Алехина: брат Алексей – в 1939 году и сестра Варвара – в 1944-м.

Не было в живых многих, с кем он делил доску и к кому испытывал уважение. Те, кто не умер, отказывались общаться с «коллаборационистом», уничтожая его в интервью. Отворачивались даже самые близкие – например, Осип Бернштейн, который однажды отвел его в «Астрею» и часто захаживал в парижскую квартирку в надежде на радушный прием Надежды Семеновны.

Алехин остался и без щедрого финансового покровительства Ганса Франка, который после его отъезда продолжал развивать шахматы в Кракове вместе с Боголюбовым (киевлянин вернулся в Триберг в середине 1944 года), даже когда стало ясно, что дни генерал-губернаторства сочтены.

Когда журналист из Хихона спросил чемпиона мира Алехина, какие у него планы на будущее, тот понуро ответил: «А какие у меня могут быть планы? Лучшая часть моей жизни прошла между двумя мировыми войнами, покрывшими Европу руинами и крестами, которые взяли в кольцо мою волю, привыкшую побеждать. Обе опустошили меня, но по-разному: когда закончилась первая, я был молод и имел непомерное честолюбие, а теперь нет ни того, ни другого»12. В Испании Алехин не имел возможности много зарабатывать. В его услугах не нуждались так, как в Кракове, – и он соглашался на любую подработку (например, обучал шахматному ремеслу местного вундеркинда Артуро Помара).

Алкоголизм подорвал здоровье шахматиста окончательно: врачи, которые осматривали его, не видели просвета, не сулили ничего хорошего. Он страдал из-за проблем с печенью, воспаления кишечника, гипертензии (привет, Капабланка) и непроходимости артерий.

Осенью 1945 года Алехин уехал из Испании в португальский Эшторил. Экс-глава Всесоюзной шахматной секции Борис Вайнштейн в беседе с Сергеем Воронковым выдвинул теорию, почему чемпион это сделал: «В то время генерал Франко стал уже выдавать военных преступников. Алехин знал это – вот почему и вынужден был уехать в Португалию: тамошний глава правительства Салазар не выдавал военных преступников, и союзники смотрели на это сквозь пальцы. Когда же Алехин заявил, что он не причастен ни к фашистскому режиму, ни к антисемитским статьям, опубликованным в 1941 году в Pariser Zeitung, ему предложили приехать во Францию и предстать перед французским судом. По моим сведениям, Алехину как военнослужащему инкриминировалась измена родине. Я не думаю, конечно, чтобы его казнили, <…> но осужден он мог быть вполне»13.

Алехина не звали на соревнования. Послевоенный турнир в Лондоне обошелся без участия чемпиона мира, хотя организаторы сами выслали ему приглашение. Но Макс Эйве, Роберт Файн и Арнолд Денкер угрожали своим неучастием, если приедет Алехин. Русский шахматист когда-то и сам шантажировал организаторов, не желая видеть Капабланку, хотя кубинец ничего плохого ему не сделал… Осип Бернштейн присоединился к бойкоту Алехина, припомнив тому антисемитские статьи.

В ответ 6 декабря 1945 года чемпион написал организаторам турнира письмо, полное отчаяния (и тонкого расчета). Он заявил, что в Германии и на оккупированных территориях находился под непрестанной слежкой гестапо и угрозой концентрационного лагеря, долгое время не мог опровергнуть, что имеет отношение к антисемитской части скандальных статей, – но сразу сделал это, как только подвернулась возможность.

«Каждый, кто не скован предубеждением, должен бы понять мои действительные чувства к людям, которые взяли у меня все, что составляет ценность жизни: разрушили мой дом, разграбили замок моей жены и все, чем я обладал. И, наконец, украли даже мое честное имя, – писал Алехин. – Моя преданность шахматному искусству, уважение, которое я всегда проявлял к таланту коллег, – короче говоря, вся моя довоенная профессиональная деятельность должны убеждать, что публикации в Pariser Zeitung были подделкой. Сожалею, что не могу лично приехать в Лондон, чтобы подтвердить этот факт».

Практичный до мозга костей, чемпион благоразумно открестился и от белогвардейства, которое ему «упорно приписывали», заодно послав привет СССР – стране, которую «не переставал любить». Кажется, в этой части письма Алехин обращался непосредственно к Ботвиннику в надежде, что тот устроит для него матч. Тем более, что в 1945 году чемпион раскрыл тайну о переговорах с Ботвинником, которые начались еще в конце 1930-х.

Михаил Моисеевич предпринимал множество попыток уговорить шахматное руководство страны санкционировать дуэль с Алехиным, но встречал сопротивление: одни считали позором проводить матч с человеком, много раз порочившим свою честь; другие боялись, что Ботвинник, не имевший колоссального матчевого опыта Алехина, попросту проиграет, несмотря на силу и молодость. Но процесс обработки продолжался, Ботвинник был упорен и не сдавался.

Облаянный буквально всеми, Алехин доживал в Португалии остаток своих дней. Не имея серьезной игровой практики, способной держать его в тонусе, проводил партии с местными мастерами, и качество его некогда блестящей игры оставляло желать лучшего – похоже, скарлатина отняла у него остатки здоровья, а мозг перестал быть способным на годную шахматную выдумку. Все чаще чемпион пил бренди, пытаясь найти на дне бутылки истину. И успокоение.

Злодеяния нацистов стали массово разоблачаться… Каково было Алехину узнать, что миллионы людей погибали от рук тех, кому он сам некогда подавал руку? А некоторые шахматисты, изруганные в антисемитских статьях, подверглись мученической смерти!

Над человечеством на протяжении Второй мировой войны сгущались сумерки, и в этой полутьме горели глаза зверей, терзавших слабых, не способных дать сдачи… Пока Алехин и Боголюбов играли в шахматы в Польше, где-то рядом из труб крематориев в небеса поднимался сизый дым, таивший в себе ужасную правду, – то был пепел, оставшийся от женщин и детей, стариков и инвалидов, которых палачи загоняли толпами в душегубки.

Гитлер пробудил в немцах что-то средневековое, нечеловеческое. Нашлись исполнители, готовые повесить на себя людоедский ярлык, выполнять приказы, цена которых – жизни многих людей. Масштабы катастрофы теперь раскрывались перед Алехиным. То, что от него отвернулись почти все, давило на него тяжким грузом, медленно убивало. Сын потомственного дворянина, научившийся одеваться с иголочки, купавшийся в восхищении, блиставший в шахматах как никто, теперь появлялся на португальских улочках в виде согбенной фигуры, весь потерянный, поникший…

Жил он в грошовой гостинице Эшторила. Из соседнего номера изредка раздавались звуки скрипки. Бельгийский скрипач Ньюмен, знавший и русские мелодии, сумел пробудить в душе Алехина последний эмоциональный отклик. Особенно ему нравилась старинная песня «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».

«В комнате нас двое. Полутьма. Я играю на скрипке. Никогда я не имел такого слушателя! Сидел он притихший, неподвижный: красивая голова свесилась на грудь, глаза прикрыты, ресницы мокрые. Алехин был сверхчувствителен, в нем была какая-то невероятная тонкость, и это особенно проявлялось в моменты, когда он слушал музыку… Что видел он, что рисовало его воображение? Родной дом, близких, мать?» – рассказывал Ньюмен биографу Котову^14.

Франсишку Люпи утверждал, будто Алехин готов был вернуться во Францию, чтобы защищаться от выдвинутых против него обвинений, и даже подал заявление на получение визы. Если это правда, то вряд ли он со спокойной душой ждал шанса вернуться в Париж, не зная, какими могут быть последствия.

Что же могло заставить Алехина, не видевшего больше просвета, воспрять духом? Ну, конечно же, шахматы!

Глава 28. Барельеф Бараца

Михаил Ботвинник наконец все устроил. Чемпион СССР знал, что в Москву Алехин приехать не может «в связи с предварительным расследованием обвинений», поэтому эмигранту предложили играть в Англии^1.

Британская шахматная федерация одобрила проведение матча, а призовой фонд обеспечивала советская сторона. Алехин получил телеграмму, из которой узнал: матчу быть! Он весь собрался; говорят, даже бросил вредные привычки.

Ему было 53 года, но он оставался человеком, который однажды победил непобедимого. Ботвинник обладал теми же амбициями плюс молодостью, но у него отсутствовал опыт Алехина – и не только шахматный. Когда ситуация складывалась не в пользу эмигранта, он аккумулировал все ресурсы для достижения цели. Лишившись еще и титула, он оставался бы в полном вакууме, без друзей и денег. Но, что греха таить, шансы на победу имелись только теоретические. Ботвинник уже тогда ходил по головам, для него тоже многое стояло на кону. Он бы готовился к матчу со всей ответственностью, используя передовые методы Макса Эйве.

Алехин горел матчем с Ботвинником – и одновременно угасал. Португальский друг чемпиона Франсишку Люпи написал проникнутый печалью рассказ «Сломленный король». «Я спросил, как он начнет с Ботвинником. Он зашептал, тут же позабыв обо всех своих регулярных тревогах, что мир будет изумлен идеями, которыми переполнена его голова. С выражением детской непосредственности в глазах он заявил, что намерен провернуть один маленький трюк с Ботвинником. “Я собираюсь играть открытые начала, попытаюсь выманить его на дебют Руи Лопеса”.

<…> Это был старый Алехин. Но спустя сутки, 22 марта, в пятничное утро, поднимаясь по лестнице в свои лиссабонские апартаменты, я заметил лежавшего возле двери человека. Подойдя ближе, узнал своего друга. Его руки вцепились в рукава моей куртки, и он сказал таким тоном, который я никогда не забуду: “Люпи, одиночество убивает меня. Я должен жить. Я должен ощущать жизнь вокруг себя. Я уже истер все половицы в своей комнате. Своди меня в какой-нибудь клуб”.

Это был последний раз, когда я ощутил в нем кипучую энергию жизни. Когда музыкальная группа исполняла меланхоличное танго, мне стало невыносимо тоскливо наблюдать за тенью, которая осталась от некогда величайшего шахматиста всех времен. Когда мы сели, он снова заговорил о матче с Ботвинником: “Может ли он быть, точно ли он будет, возможно ли, чтобы такой матч состоялся?” Было уже поздно, когда мы разошлись, и это был последний раз, когда я видел его живым»2.

24 марта 1946 года чемпиона мира по шахматам Александра Алехина обнаружили в номере отеля мертвым. Мир облетела фотография, которая запечатлела трагедию. Благодаря этому снимку любой желающий может перенестись сквозь время и оказаться в эшторильском отеле, где завершился земной путь чемпиона.

Номер и правда не королевский – мебель убогая, комнатушка тесная. Пол устлан деревянным паркетом. Алехин сидит в кресле, на нем двубортное пальто, под которым костюм; виднеется галстук. Голова склонилась на бок, как будто шахматист решил вздремнуть после долгой и напряженной прогулки. На столе прямо перед ним форменный беспорядок: он заставлен тарелками, здесь же – чайник и поднос. Поодаль секретер с симметричными отделениями. На нем в основном книги, еще – две красивые расписные вазы, похожие на призы, выдаваемые на шахматных турнирах. На переднем плане, конечно же, шахматы. Фигуры расставлены в изначальном порядке.

«В субботу утром, около 10:30, меня разбудили и попросили поторопиться в Эшторил, поскольку что-то случилось со “старым доктором Алексом”, – вспоминал Люпи. – Я вошел в его номер вместе с португальскими полицейскими. И он был там, сидел в своем кресле, такой спокойный, что можно было предположить, будто он спит. Была заметна лишь небольшая пена в уголке рта. Патологоанатомы вынесли вердикт, что в его горле застрял кусок мяса – асфиксия. Это ничего для меня не значило. По мне, он выглядел как шахматный король, опрокинутый после самой драматичной партии, сыгранной на доске под названием жизнь». Люпи ненадолго пережил своего учителя: он умер в январе 1954 года в возрасте 33 лет…

Смерть Алехина обросла легендами. Версий появилось почти столько же, сколько и в таинственной истории о тургруппе Дятлова, погибшей на «горе мертвецов». И что это был суицид, и что шахматиста убили за антисемитские статьи, и что к смерти причастны агенты КГБ (боялись, что Алехин победит Ботвинника)…

Какова бы ни была истинная причина, факт остается фактом: Алехин умер, и умер непобежденным чемпионом мира. Это пока единственный случай в шахматной истории.

По Алехину-человеку мало кто лил слезы из-за обстоятельств последних лет его жизни, а вот шахматы, вне всякого сомнения, потеряли одного из лучших игроков всех времен.

Испанский вундеркинд Артуро Помар оказался среди тех, кого новость о смерти Алехина всерьез опечалила. Однажды на турнире в Хихоне 13-летний мальчишка сыграл с чемпионом мира вничью, потом они два года занимались шахматами. В апреле 1946 года появилась трогательная заметка Помара для журнала Ajedrez Espanol, в котором одно время работал его русский наставник: «Когда я узнал о смерти Алехина, проводил сеанс одновременной игры в Сеговии. Я был не в силах справиться с охватившим меня волнением, на глазах проступили слезы. Для многих Алехин был чемпионом мира, а для меня – чем-то бо́льшим, намного бо́льшим. Ушел не только великий мастер, но и мой друг, тренер, чьи мудрые советы я буду помнить всю жизнь.

15-летний вундеркинд Артуро Помар, 1947 год. © Bram Wisman / Anefo / National Archives of the Netherlands

Помню, как мы проводили у него в мадридском доме вечера, анализируя различные варианты шахматной игры. Иногда заканчивали в час ночи, потому что за доской время летело незаметно.

<…> У меня было много хороших шахматных книг. Думаю, мало кто мог их прочесть. Я тоже не мог, потому что бо́льшая часть была на русском, а я его не понимал. Но он переводил для меня. Сколько вопросов я ему задал… Он всегда находил правильный ответ, был идеальным учителем, потому что все знал»3.

В год смерти Алехина Помар стал чемпионом Испании (всего становился им пять раз), потом неоднократно выигрывал международные турниры.

Когда Александра Александровича похоронили в Лиссабоне, к его короне потянулось множество рук. В 1947 году конгресс ФИДЕ постановил разыграть звание чемпиона мира на турнире с участием претендентов – Международная федерация шахмат забрала у обладателей титула право диктовать свои условия для матчевых противостояний.

Крупнейший международный турнир в Гронингеме, который состоялся в 1946-м, показал, что голландец Макс Эйве еще обладал чемпионским потенциалом. Тогда победу одержал Михаил Ботвинник, но Эйве отстал от фаворита всего на пол-очка (и обоих обыграл будущий биограф Алехина, Александр Котов!).

Однако в 1948 году турнир в Гааге и Москве с участием пяти шахматистов, сражавшихся за вакантный титул чемпиона мира, стал триумфом советской шахматной школы. Михаил Моисеевич убедительно выиграл и наконец примерил корону; вторым стал Василий Смыслов, будущий чемпион мира; 3–4-е места поделили Пауль Керес (СССР) и Самуэль Решевский (США).

Экс-чемпион Эйве стал последним, выиграв лишь одну партию! Наступила гегемония советских шахматистов…

В отличие от Алехина, за время войны голландец свою репутацию не подмочил: в написании антисемитских статей его не заметили, а кроме того, он не согласился занять управляющую должность в Великой немецкой шахматной федерации. После войны Эйве прожил долгую, счастливую, насыщенную жизнь. В 1970 году стал большим шахматным руководителем, возглавив ФИДЕ в непростое время соперничества американца Роберта Фишера с шахматистами из СССР. Умер в Амстердаме в возрасте 80 лет.

Ефим Боголюбов после смерти Алехина и сам пожил недолго. Когда гитлеровская Германия рухнула, он благополучно избежал встречи с красноармейцами – советская власть вряд ли бы отнеслась милостиво к человеку, на котором в стране поставили клеймо ренегата, особенно с учетом его членства в НСДАП. После окончания войны он попал в оккупационную зону к более лояльным американцам. Остаток жизни провел в Триберге. Пробовал отбираться на турнир претендентов, но потерпел неудачу. Скончался 18 апреля 1952 года, оставив после себя жену и двоих детей.

Грейс Висхар по окончании войны продала замок и свои последние пять лет провела в парижской квартире-студии на Монпарнасе. Как неплохая шахматистка, освоившая «защиту Алехина», она применяла ее не только на доске, но и в жизни. Если на мужа нападали с обвинениями в коллаборационизме, Висхар защищала, уверяя, что чемпион мира стал жертвой обстоятельств – и делал все необходимое, чтобы спасти ее и не умереть с голода самому. 10 апреля 1946 года она написала в редакцию британского журнала Chess письмо, в котором рассказала, что Алехин не получал от нацистов жалования в качестве «эксперта по восточным вопросам», хотя ему сделали очень выгодное предложение. Еще она заявила, что супруг не имел веса в среде нацистских лидеров и никак не участвовал в вопросах политики.

Когда останки Алехина собирались перевезти в СССР, чтобы похоронить шахматиста на родине в усыпальнице Прохоровых у Новодевичьего собора, Висхар заупрямилась. Она требовала захоронения останков на кладбище в Монпарнасе. Приказание вдовы исполнили, но сама она к тому моменту была уже мертва. Оба теперь покоятся на одном участке.

Церемонию открытия памятника Алехину посетили видные шахматные фигуры того времени: Василий Смыслов, Тигран Петросян, Борис Спасский… Эстонец Пауль Керес тоже оказался среди почтивших память чемпиона. Как и сын Алехина Александр, приехавший из Швейцарии.

Да что там говорить, если даже Осип Бернштейн побывал там! И это после того, как в 1945 году он говорил: «В мае 1940-го я играл против него в Париже, это была консультационная игра. И выиграл. Я и предположить не мог, что после этого он будет вести себя подобным образом. Я никогда больше не буду играть против него и даже не желаю его видеть <…>. Я мог бы упомянуть статьи, опубликованные Алехиным после 1940 года, и шахматные партии, которые он давал для развлечения нацистских сил. Но я воздерживаюсь комментировать отвратительные подробности его поведения. Можно лишь сказать, что он принял нацистский салют с вытянутой рукой и криком “Хайль, Гитлер!”».

Французский скульптор Абрам Барац исполнил надгробный памятник для могилы шахматиста. Это трехсоставная композиция: основание из красного гранита в виде горизонтально расположенной шахматной доски, выше – гранитная стела с надписями, а наверху – барельеф из каррарского мрамора. Мастер изобразил чемпиона мира в смокинге с бабочкой, голова шахматного гения повернута в сторону, лоб нахмурен – изучает шахматную позицию.

В декабре 1999 года кладбищенский покой Алехина и Висхар грубо нарушили. Тогда во Франции бушевал сильнейший ураган. Стихия ворвалась на кладбище Монпарнаса и обрушилась на творение Бараца, разрушив барельеф, который, упав, уничтожил и шахматную доску.

Кажется, судьба-злодейка и после смерти Алехина не успокоилась – она продолжала наносить удары по уже давно умершему шахматисту. Лишь после обращения трех бывших чемпионов мира – Василия Смыслова, Бориса Спасского и Анатолия Карпова – начали собирать деньги на восстановление памятника. Конечно, реставраторы попытались воссоздать барельеф, но повторить шедевр Бараца не смогли. И даже доску изобразили неверно.

В 1956-м скульптор Абрам Барац очень старался – возможно, даже прыгнул выше головы. Он прекрасно знал Алехина, играл с ним в Париже – как-никак трехкратный чемпион французской столицы. Понимал его величие, масштаб шахматной личности – и потому выложился. Видно, как он изо всех сил пытался уловить неспокойный дух Александра Александровича, воплотить в изваянии великую шахматную мысль, однажды ушедшую в небытие, но, к счастью, сохранившуюся в расшифровках партий, которые с почтением изучают шахматные чемпионы и по сей день.

Послесловие

Однажды меня осенила идея: буду рассказывать о спортсменах так, чтобы заинтересовался каждый! Даже тот, кто знать не знает футболиста Артема Дзюбу, плевать хотел на олимпийское золото лыжника Александра Большунова, не может отличить хук от апперкота, щелчок – от наброса, аксель – от лутца. Я искал биографии, которые могли зацепить читателя, задеть струнку его души, невзирая на степень любви к спорту как таковому. И тогда создал блог «Легенды спорта» на портале Sports.ru.

Первое время писал бесплатно: с особым трепетом сочинял художественные тексты о боксерах (вот где кладезь боевиков с нокаутами, кровью, больницами, наркотиками, алкоголем, женщинами, побоями, приводами, риском, смертью!). Сильвестр Сталлоне прославился народным «Рокки», зная, что сделает культовое кино, понятное каждому. Вот и мне захотелось стать сценаристом подобных историй, но только всамделишных.

Пошли заказы: мне «скидывали» спортсмена, я погружался в его жизнь и сразу пытался понять, как сделать этого человека близким даже Мариванне, случайно заглянувшей в текст (и притом аккуратными дозами подавать ей чисто спортивную информацию).

Оказалось, таких универсальных героев с гремучими судьбами – великое множество. Профессиональный спорт – он ведь как аттестат мужества: в него попадают совсем не случайные люди. И если жизнь вдруг превращается в акулу, которая хочет сожрать их на завтрак, они наверняка дадут достойный отпор. Стальная воля, уникальные характеристики (физические и интеллектуальные), нестандартное мышление – все это гарантирует яркое поведение в самых экстремальных ситуациях.

Фамилии спортсменов сыпались мне в соцсети нескончаемо – редакторы портала знали, как разжечь мой интерес с первых же строк сухих википедийных досье. Ямайские бобслеисты, зажигавшие на Олимпиаде; чудаковатый прыгун с трамплина, о котором сняли культовое кино; фигуристка, мелькнувшая в домашнем видео и подстроившая покушение на конкурентку; гимнастка, бойкотировавшая советский гимн; регбисты, упавшие в горах на самолете, ставшие каннибалами, но сумевшие спастись; марафонец, потерявшийся в Сахаре и пивший кровь летучих мышей; автогонщик-шпион, погибший в борьбе с нацизмом….

Удивительные судьбы этих людей врывались в сознание, все в нем переворачивали и заставляли скорей-скорей печатать их истории в блог, быстро набиравший подписчиков. Лучшей похвалой стали комментарии вроде: «Мужик, спасибо за лонг! Я никогда не интересовался конькобежным спортом, но тут залип с первых строк».

И вот однажды блямкнула соцсеть. Я открыл сообщение редактора – и сразу прочел фамилию «Алехин». Первая реакция: «Ух ты, шахматист?!». О шахматах никогда не писал, так что сразу понял – надо брать. Бросил себе вызов. И когда провалился в биографию, стало ясно – влип, и влип серьезно. В браузере понаоткрывал столько вкладок, что компьютер завис, как и я сам. На меня излился поток информации, настолько интересной, захватывающей, что глаза быстро покраснели, пальцы одеревенели, но мозг требовал: «Еще! Еще! Еще!». Мне не хотелось расставаться с Алехиным, я жаждал отыскивать все новые факты, удовлетворяя информационный голод, который во мне пробудил шахматный маэстро.

В итоге написал столь «жирный» текст, что, кажется, услышал стон редактора, который вообще-то живет в Омске, а я – в Москве. Так-то ребята привыкли, но в этот раз даже мне стало неловко. Сократили раза в два (ну, такие у них правила – нельзя много, даже если круто), выкатили. В комментариях – благодарности. Вот только удовлетворения не появилось. Расставался с героем тяжело, уж зацепил так зацепил…

Вот почему когда издательство предложило написать книгу про Алехина, я аж подпрыгнул от радости! Старый добрый Александр Александрович словно выглянул из-за угла, подмигнул и молвил: «Ну, снова здравствуй!» И хотя о нем написаны десятки книг (я даже откопал фанфик о комиссаре, который расследовал смерть чемпиона), всегда можно найти новый заход. Я просто схватил за руки великих шахматистов, окружавших Алехина, и вывел их на сцену, сделав полнокровными участниками сюжета. В любой книге должен быть мощный антагонист; им стал Хосе Рауль Капабланка – величина, сопоставимая с Алехиным. Впрочем, все люди, сопровождавшие его по жизни, – великолепны, удивительны, непостижимы… И главное, дополняли чемпиона (как и он их), ведь окружение формирует личность. Плюс я широкими мазками показал времечко, в которое закинула их всех садюга-судьба… Далеко не все дошли до финиша жизни глубокими стариками.

Надеюсь, путешествие увлекло вас так же сильно, как и меня! Добро пожаловать в «алехиноведы».

Библиография

Авербах, Ю. Л. О чем молчат фигуры. – М.: РИПОЛ Классик, 2007. – 309 с. – (Искусство шахмат).

Алехин, А. А.[Интервью]. Вечернее время: [ежедневная газета]. – Пг., 1914. – № 906, 13 октября. – URL: http://elib.shpl.ru/ru/nodes/45281-906-13-okt#mode/flipbook/page/3/zoom/3 (дата обращения: 02.12.2022).

Алехин, А. А.Международный шахматный турнир в Нью-Йорке. 1927 / Пер. с нем. Н. И. Грекова; предисл. Н. Григоровича. – М., Л.: Гос. изд-во, 1930. – 192 с.

Алехин, А. А.На пути к высшим шахматным достижениям. – М.: Физкультура и спорт, 1991. – 448 с.

Богатырчук, Ф. П. Борьба за первенство мира (Алехин – Капабланка – Боголюбов). – М., 1929. – 63 c.

Ботвинник, М. М. К достижению цели. – М.: Молодая гвардия, 1978. – 255 с.

Воронков, С. Б. Русский сфинкс. Александр Алехин. – М.: Библиотека ФШР, 2021. – 544 с.

Гик, Е. Я. Беседы о шахматах. – М., 1985.

Замлелова, С. Г.Александр Алехин. Партия с судьбой. – М.: Эксмо, 2021. – 224 с.

Ильин-Женевский, А. Ф. Матч Алехин – Капабланка. – Л., 1927.

Капабланка, Х. Р.Моя шахматная карьера / Пер. с англ. [и предисл.] В. И. Нейштадта. – Л.: Academia, 1924. – 120 с.

Котов, А. А. Александр Алехин. – М.: Физкультура и спорт, 1973. – 254 с. – (Выдающиеся шахматисты мира).

Линдер, В. И. Алехин /В. И. Линдер, И. М. Линдер. – М., 1992. – 320 с.

Олейников, Д. И. Управленческий аппарат сталинской эпохи и несостоявшийся матч Алёхин – Ботвинник (1939–1940) // Вестник Российского университета дружбы народов. – Серия: История России. – 2018. – Т. 17. – № 1. – С. 74–91.

Прокофьев, С. С. Дневник. Часть 1. 1907–1918. – Париж: ИД Coordination Impression DIACOM, 2002. – 787 с.

Романовский, П. А. Из встреч с Алехиным (К 10-летию со дня смерти) // Шахматы в СССР: ежемесячный журнал. – 1956. – № 3. – С. 87–89.

Ткаченко, С. Н. Спаситель Алехина. Судьба и шахматное наследие Якова Вильнера. – М.: Изд. Андрей Ельков, 2016. – 240 с.

Чарушин, В. А. У роковой черты (Александр Алехин в 1939–1946). – Нижний Новгород, 1996. – 208 с.

Шабуров, Ю. Н. Алехин. – М.: Молодая гвардия, 2001. – 265 с.: ил. – (ЖЗЛ).

Шабуров, Ю. Н. Под колпаком у ЧК // Шахматный вестник: журнал. – М.: Физкультура и спорт. – 1992. – № 10. – С. 38–40.

Шишко, С. Воспоминания об Алехине // Шахматы в СССР: ежемесячный журнал. – 1955. – № 6. – С. 167–169.

Эйве, М. Баловень Каиссы / М. Эйве, Л. Принс. – М., 1990. – 304 с.

Bertola G.Alekhine et la revolution // Europa Echecs, 2017. URL: https://www.europe-echecs.com/art/alekhine-et-la-revolution-2-7153.html (дата обращения: 09.11.2022).

Bertola G. Alekhine et la revolution // Europa Echecs, 2017. URL: https://www.europe-echecs.com/art/alekhine-et-la-revolution-3-7193.html (дата обращения: 10.11.2022).

Capablanca J. R. How I learned to play chess. // Munsey’s Magazine, 1916. P 94–96. URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/capablanca4.html (дата обращения: 04.11.2022).

Match por el tulo Mundial Capablanca – Alekhine: Buenos Aires, 1927. – Editorial Sopena Argentina S. A., 1978. – 178 p.

Morgado J. S. Encuentro por el titulo mundial Capablanca – Alekhine 1927: Argentina hacia las ligas mayores 1925–1929. Tomo II. – Independently published, 2020. – 584 р.

Muller H., Pawelchak A.Schachgenie Aljechin. – Verlag Das Schach-Archiv, 1953.

Munninghoff A. Max Euwe: The Biography. – New In Chess, Alkmaar, 2014.

Rohrer C. World Chess Champion and Favourite of Hans Frank? Assessing Alexander Alekhine’s Closeness to the National Socialist Regime. – Online publication. – University of Stuttgart, 2021. URL: https://elib.uni-stuttgart.de/bitstream/11682/11576/1/2021_Rohrer_Alekhine.pdf (дата обращения: 18.11.2022).

Sanchez М. A.Jose Raul Capablanca: A chess biography. – McFarland & Company, Inc., Publishers, Jefferson, 2015.

Schulz A. The Big Book of World Chess Championships: 46 Title Fights – from Steinitz to Carlsen. – New In Chess, Alkmaar, 2016. – 352 p.

Wall B. Alexander Alekhine (1892–1946). – 2008. URL: http://billwall.phpwebhosting.com/articles/alekhine.htm (дата обращения: 10.11.2022).

WinterE.: [Статьи об Алехине историка Эдварда Винтера на его сайте Chess Notes.]. URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/alekhinefeaturearticles.html (дата обращения 02.12.2022).

Примечания

Вступление

1 Шахматный портал Chess.com. – URL: https://www.chess.com/games/magnus-carlsen (дата обращения: 13.10.2023).

2 Interview with World Champion Magnus Carlsen by NKR. The Concluding Part. – Текст: электронный // Africa Chess Media. – 14.11.2018. – URL: https://africachessmedia.com/interview-with-world-champion-magnus-carlsen-by-nkr-the-concluding-part/ (дата обращения: 04.04.2023).

Глава 1

1 Кусакова-Чигорина, О. М. Мой отец – М. И. Чигорин: К 50-летию со дня его смерти (1908–1958) // Новое русское слово, № 16290 от 02.02.1958. – Цит. по: Кентлер, А. Воспоминания дочери Чигорина. – Текст: электронный // Спорт день за днем: интернет-портал. – 13.08.2009. – URL: https://www.sportsdaily.ru/articles/vospominaniya-docheri-chigorina-1532 (дата обращения: 04.11.2022).

2 Шабуров, Ю., 2001. С. 16.

3 Красная газета. – № 274, 01.12.1927. – С. 2.

4 Воронков, С., 2021. С. 8.

Глава 2

1 См.: Эпизод из шахматной истории. Матч-реванш Ласкер – Стейниц на первенство в мире в Москве 17 ноября 1896 – 14 января 1897 года / По материалам Л. Бахмана «Шахматный листок», – № 1, – 1929. – URL: http://www.proint.narod.ru/publ2012/Steinitz1897.htm. (дата обращения: 04.11.2022).

2 Wall, B. Harry Nelson Pillsbury. – URL: http://billwall.phpwebhosting.com/articles/pillsbury.htm (дата обращения: 04.11.2022).

3 Ibid.

4 Алехин, А., 1991. С. 21.

5 Wall, B. Harry Nelson Pillsbury.

Глава 3

1 Римский-Корсаков, Г. Гимназист Алехин // Воронков С. Б. Русский сфинкс. Александр Алехин. – М.: Библиотека ФШР, 2021. – С. 14–24.

2 См.: Бюллетень Комитета по делам физкультуры и спорта. Турнир памяти Алехина. – М., 1956. – № 14.

3 См.: Воронков, С., 2021. С. 34.

Глава 4

1 Кусакова-Чигорина, О. М. Мой отец – М. И. Чигорин: к 50-летию со дня его смерти (1908–1958) // Новое русское слово, – № 16290. – 02.02.1958. – Цит. по: Кентлер, А. Воспоминания дочери Чигорина. – Текст: электронный // Спорт день за днем: интернет-портал. – 13.08.2009. – URL: https://www.sportsdaily.ru/articles/vospominaniya-docheri-chigorina-1532 (дата обращения: 04.11.2022).

2 Дуз-Хотимирский, Ф. И. Воспоминания. – М.: Физкультура и спорт, 1954. – Текст: электронный. – URL: http://www.proint.narod.ru/publ2013/duz.htm (дата обращения: 04.11.2022).

3 Романовский, П., 1956. С. 87.

4 WallB. Alekhine Quotes. – URL: http://billwall.phpwebhosting.com/articles/Alekhine%20quotes.htm (дата обращения: 04.04.2023).

5 Романовский, П., 1956. С. 88.

6 Цит. по: Einstein, the Laskers, and chess. – Текст: электронный (англ.) // Philosophy of Science Portal: интернет-портал. – 12.05.2008. – URL: http://philosophyofscienceportal.blogspot.com/2008/05/einstein-laskers-and-chess.html (дата обращения: 04.11.2022).

7 Шабуров, Ю., 2001. С. 44–45.

8 Воронков, С., 2021. С. 62.

9 Winter E. Chess Grandmasters. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/grandmasters.html (дата обращения: 04.10.2023.)

10 Прокофьев, С., 2002. С. 437.

11 Романовский, П., 1956.

Глава 5

1 Sanchez M., 2015. С. 52.

2 Capablanca J. 1916.

3 Цит. по: Capablanca – Marshall (1909). – Текст: электронный (англ.) // Chessgames.com: интернет-портал. – URL: https://www.chessgames.com/perl/chess.pl?tid=80449 (дата обращения: 04.11.2022).

4 См.: San-Sebastian (1911). – Текст: электронный (англ.) // Chessgames.com: интернет-портал. – URL: https://en.chessbase.com/post/110-years-ago-capablanca-wins-in-san-sebastian (дата обращения: 04.11.2022).

5 Winter E. Capablanca in San-Sebastian, 1912 [article by Capablanca for Capablanca-Magazine, 25.04.1912]. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/capablanca9.html (дата обращения: 04.11.2022).

6 Прокофьев, С., 2002. С. 441.

7 Там же. С. 457–458.

8 SanchezM., 2015. С. 193.

Глава 6

1 Романовский, П., 1956. С. 89.

2 Авербах, Ю. Алехин – гений в роковых обстоятельствах. Интервью 19.04.2013. – Текст: электронный // Спорт-Экспресс: интернет-портал. – URL: https://www.sport-express.ru/chess/reviews/812939/ (дата обращения: 04.11.2022).

3 Цит. по: Воронков, С. Селфмейдмен. – Текст: электронный // ChessPro.ru: интернет-портал. – 29.04.2020. – URL: https://chesspro.ru/enciklopediya/selfmeydmen (дата обращения: 04.11.2022).

Глава 7

1 Цит. по: Шабуров, Ю., 2001. С. 73.

2 Отчет о расходовании пожертвований, собранных в пользу русских пленных шахматистов в Германии // Шахматный Вестник: ежемесячный журнал. – 1916. – № 19–20, 1–15.10.1916. – С. 248–249.

3 Wall B. Emanuel Lasker. – URL: http://billwall.phpwebhosting.com/articles/Emanuel_Lasker.html (дата обращения: 04.11.2022).

Глава 8

1 Шабуров, Ю., 2001. С. 78.

2 Алданов, М. А. Картины Октябрьского переворота, – 1935. – Текст: электронный // Litresp.ru: электронная библиотека. – URL: https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%90/aldanov-mark-aleksandrovich/kartini-oktyabrjskogo-perevorota (дата обращения: 04.04.2023).

Линдер, В. И. Алехин /В. И. Линдер, И. М. Линдер. – М., 1992. – 320 с.

3 Цит. по: Бунин, И. А. Устами Буниных. Дневник / И. А. Бунин, В. Н. Бунина. – Т. 1. – 1881–1920. – Посев, 2005. – Текст: электронный // RoyalLib.com: электронная библиотека. – URL: https://royallib.com/book/bunin_ivan/ustami_buninih_tom_1_1881_1920.html (дата обращения: 09.11.2022).

4 Ткаченко, С., 2016. С. 38.

5 Bertola G., part 2.

6 Там же cо ссылкой на: Arthur Kaufmann a Chess Biography 1872–1938. —O. G. Urcan & P. M. Braunwarth, McFarland, 2012.

7 Богатырчук, Ф. Мой жизненный путь к Власову и Пражскому манифесту. – Сан-Франциско, 1978. (Фрагменты опубл. в: Шахматный Вестник: журнал. – М.: Физкультура и спорт. – 1992. – № 2.)

8 Воронков, C., 2021. С. 246.

Глава 9

1 Шишко, С., 1955. С. 168.

3 Там же. С. 169.

Глава 10

1 Москва в ноябре 1919 года: Сочинения учащихся научно-популярного отделения Университета им. А. Л. Шанявского / Публ. [и вступ. ст.] М. В. Катагощиной, А. В. Емельянова // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1992. – С. 362–376. – [Т.] II–III.

2 Панов, В. Вслепую // Шахматы: ежемесячный журнал. – Рига. – 1964. – № 12.

3 Шабуров, Ю., 2001. С. 97.

4 Ковалев, В. А. Мысли, нужные всем. // 64: Шахматное обозрение. – М. – 1982. – № 16 (663). – С. 11–12.

5 Шабуров, Ю., 2001. С. 99.

Глава 11

1 Erlebnisse einer Serviertochter. – Текст электронный // Literaturhaus Zürich. – URL: https://literaturhaus.ch/fundstuecke/erlebnisse-einer-serviertochter/ (дата обращения: 04.04.2023).

Глава 12

1 Winter E. Lasker on the 1921 World Championship Match. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/laskerhavana.html (дата обращения: 09.11.2022).

2 См: Winter E. Capablanca’s Replay to Lasker. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/ capablancalasker.html (дата обращения: 09.11.2022).

Глава 13

1 Ленин, В. И. Полное собрание сочинений. – М.: Политиздат, 1967. – Т. 55.

2 См.: Городин, Д. …А рядом в шахматы играют // Семь искусств: Наука. Культура. Словесность: журнал. – Ганновер. – 2019. – № 6–7.

3 BertolaG., part 3 со ссылкой на Muller, Pawelchak, 1953.

4 Воронков, С. Виза от ВЧК. – Текст: электронный // ChessPro.ru: интернет-портал. – 22.05.2020. – URL: https://chesspro.ru/enciklopediya/viza-ot-vchk (дата обращения: 10.11.2022).

5 См.: перевод на рус. И. Романова // Шахматный вестник: журнал. – М.: Физкультура и спорт. – 1992. – № 1. – С. 36–39.

Глава 14

1 MunninghoffA., 2014. P. 10.

Глава 15

1 Woman Communist Abandons the Reds / The New York Times. – 10.08.1921. – URL: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1921/08/10/98716912.html (дата обращения: 06.10.2023).

2 Schulz A., 2016.

3 Bertola G., part 3.

4 Вертинский, А. Н. Дорогой длинною. – М.: Правда, 1991. – C. 186.

5 Берберова, Н. Н. Курсив мой. – М.: АСТ, 2021.

6 Winter E. Capablanca’s Simultaneous Displays. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/capablancasimultaneous.html (дата обращения: 20.03.2023).

7 Winter E. Capablanca on London,1922. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/capablancalondon.html (дата обращения: 10.11.2022).

8 Winter E. London, 1922. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/london1922.html (дата обращения: 10.11.2022).

Глава 16

1 Wall B., 2008.

2 Sosonko G. The World Champions I Knew. – New In Chess, Alkmaar, 2014. – P. 40.

3 Hooper D., Whyld K. The Oxford Companion to Chess. – Oxford University Press, 1984. – P. 5.

4 SosonkoG., 2014. P. 41.

5 URL: https://www.levallois-potemkine.fr/histoire (дата обращения: 10.11.2022).

6 Bertola G. Georges R, 1er Champion de France. – 01.12.2014. – URL: https://www.europe-echecs.com/art/georges-renaud-1er-champion-de-france-5762.html (дата обращения: 10.11.2022).

Глава 17

1 Winter E. Efim Bogoljubow. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/bogoljubow.html (дата обращения: 10.11.2022).

2 Греков, Н. И. Матч Е. Д. Боголюбов – П. А. Романовский // Шахматы: ежемесячный журнал. – М., 1924. – № 12. – С. 178.

3 Перелешин, Б. На турнире (впечатления зрителя) // Шахматы: ежемесячный журнал. – М., 1924. – № 9. – С. 142.

4 Цит. по: Михальчишин, А. Неизвестный Ефим Боголюбов. – Текст: электронный // ChessPro.ru: интернет-портал. – URL: https://chesspro.ru/_events/2009/bogolubov.html (дата обращения: 11.11.2022).

5 Авербах, Ю., 2007. С. 33–34

6 Шабуров, Ю., 2001. С. 143–144.

7 Воронков, С., 2021. С. 315.

8 Winter E. C. N. 8058. Alekhin’s French citizenship. – 10.05.2013. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/winter106.html (дата обращения: 11.11.2022.)

9 Facts. – 14.10.2013. – Текст: электронный // Alekhin’s chess notebooks. – URL: http://alekhine-nb.blogspot.com/p/facts.html (дата обращения: 11.11.2022).

Глава 18

1 SanchezM., 2015. P. 276.

2 Речь о книгах: Алехин, А., 1930 и Алехин, А. А. Мои лучшие партии / Пер. под ред. и с предисл. к рус. изданию Н. И. Грекова; с приложением статьи С. Г. Тартаковера. – М., Л.: Гос. изд-во, 1927. – 253 с.

3 Echecs: Alexandre Alekhine, premier role dans le theatre des pieces. – Текст: электронный // Liberation: интернет-портал (фр.). – 29.11.2020. – URL: https://www.liberation.fr/sports/2020/11/29/echecs-alexandre-alekhine-premier-role-dans-le-theatre-des-pieces_1807072/ (дата обращения: 11.11.2022).

4 Ibid.

5 Алехин, А. А. Слепые шахматы // 64: шахматы в рабочем клубе. – М.: Гос. изд-во, 1931. – № 15–16. – С. 243.

6 Sacrifice de Dame pour la Saint-Valentin au tournoi de Paris 1925. – Текст: электронный // FFE: интернет-портал Французской федерации шахмат (фр.). – 15.05.2015. – URL: http://www.echecs.asso.fr/Actu.aspx?Ref=8516 (дата обращения: 11.11.2022).

7 Winter E. C.N. 3425. Capablanca’s letter to his son. – 20.09.2004. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/winter01.html (дата обращения: 11.11.2022).

8 Панов, В. Капабланка: биография и 64 избранные партии. – М.: Физкультура и спорт, 1970. – С.189–190.

9 Winter E. Capablanca on Moscow, 1925 [отчет Капабланки для жур. Revista Bimestre Cubana, март – апрель 1926. Пер. на англ.]. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/capablanca7.html (дата обращения: 11.11.2022).

10 Ботвинник, М. М. К достижению цели. – М.: Молодая гвардия, 1978. – С. 16–17.

11 См.: Сизоненко, А. И. Одновременная игра. – Текст: электронный // Независимая газета: официальный сайт. – 23.03.2000. – URL: https://www.ng.ru/style/2000-03-23/16_game.html (дата обращения: 11.11.2022).

12 Капков, С. Королевы смеха. Жизнь, которой не было? – М.: Эксмо, 2011. – Текст: электронный. – С. 5 // TheLib.ru: электронная библиотека. – URL: https://thelib.ru/books/sergey_kapkov/korolevy_smeha_zhizn_kotoroy_ne_bylo-read-5.html (дата обращения: 11.11.2022).

13 Капабланка, Х. Р. Моя шахматная карьера. – Л.: Academia, 1924. – 227 с.

14 Skjoldager P., Nielsen J. E. Aron Nimzowitsch: On the Road to Chess Mastery, 1886–1924. – McFarland, 2012. – P. 263.

15 Ibid, p. 267.

Глава 19

1 Ласкер, Э. Капабланка и Алехин // Календарь шахматиста на 1926 год. Справочная и записная книжка. – Л.: Физкультиздат, 1926. – С. 5–6.

2 См.: Munninghoff, A., 2014. P. 49.

3 Winter W. Kings of Chess. – London: Carroll and Nicholson, Ltd, 1954. – P. 177.

4 Winter E. Capablanca: A Compendium of Games, Notes, Articles, Correspondence, Illustrations and Other Rare Archival Materials on the Cuban Chess Genius Jose Raul Capablanca, 1888–1942. – McFarland & Company, 1989. – P. 196.

5 Цит. по: SanchezM., 2015. С. 311.

6 Здесь и ниже цит. по: New York 1927: Pen-portraits by George Currie. – Текст: электронный // Kingpin: сатирический шахматный интернет-журнал. – 30.10.2011. – URL: https://www.kingpinchess.net/2011/10/new-york-1927-pen-portraits-by-george-currie/ (дата обращения: 14.11.2022).

7 Wall B. Jose R. Capablanca [Хроника жизни]. – URL: http://billwall.phpwebhosting.com/articles/capablanca.htm. (дата обращения: 15.11.2022).

8 Sanchez M., 2015. P. 312.

Глава 20

1 Цит. по: Vinker L. Alekhine, the chess genius who dethroned Capablanca in Buenos Aires and his mysterious death after flirting with the Nazis. – Текст: электронный // Clarín Deportes: интернет-портал. – 18.06.2021. – URL: https://www.clarin.com/deportes/alekhine-genio-ajedrez-destrono-capablanca-buenos-aires-misteriosa-muerte-coquetear-nazis_0_WFObNIUzZ.html (дата обращения: 15.11.2022).

2 Sanchez M., 2015. P. 329.

3 Olivera H. Grandes eventos internacionales // Movimientos en blanco y negro: historia, literature y arte en el ajedrez argentine. – Ciudad Autonoma de Buenos Aires, Biblioteca Nacional, 2017. – Р. 74. – URL: https://es.chessbase.com/portals/all/2017/ESP_2017/Morgado/06DIC2017/CATALOGO.pdf (дата обращения: 15.11.2022).

4 De Luca C. C. Capablanca vs Alekhine. – Buenos Aires, 1927. – Текст: электронный // Pinal Chess: интернет-портал. – 02.01.2018. – URL: http://www.ajedrezpinal.com/capablanca-vs-alekhine-buenos-aires-1927/ (дата обращения: 15.11.2022).

5 Ilardo C. A. Hace 80 anos que Alekhine vencio a Capablanca… – Текст: электронный // ChessBase: интернет-портал. – 29.11.2007. – URL: https://es.chessbase.com/post/hace-80-aos-que-alekhine-venci-a-capablanca (дата обращения: 15.11.2022).

6 Цит. по: Morgado, Tomo II, 2020. Р. 8.

7 Крыленко, Н. В. // V Всесоюзный Шахматно-шашечный съезд (Москва, 10–12.10.1927): стенографический отчет. – Л.: изд-во ВСФК «Шахматный листок», 1928. – С. 7–8.

8 Каспаров, Г. К. Мои великие предшественники: от Стейница до Алехина. – М.: РИПОЛ Классик, 2005. – С. 436.

9 Sanchez M., 2015. P. 342.

10 Цит. по: Morgado, Tomo II, 2020. Р. 33.

11 Цит. по: VinkerL. См. выше прим. 1.

Глава 21

1 Замлелова, С. Александр Алехин: партия с судьбой. Почему в СССР обиделись на Алехина. – Текст: электронный // Советская Россия: официальный сайт независимой народной газеты. – 28.02.2019. – URL: https://sovross.ru/articles/1811/43123 (дата обращения: 16.11.2022).

2 Котов, А., 1973. С. 139–140.

3 Воронков, С., 2021. С. 344.

4 Там же. С. 323–326.

5 Котов, А., 1973. С. 140.

6 См. выше прим. 1.

7 Котов, А., 1973. С. 141.

Глава 22

1 Зайцев, Б. К. Алехин // Возрождение: ежедневная газета. – Париж. – № 912. – 1.12.1927. – С. 5 (Цит. по: Зайцев, Б. К. Отблески вечного: Неизвестные рассказы, эссе, воспоминания, интервью. – М.: Росток, 2018. – С. 438–439.)

2 Эссе «Шахматы» впервые опубликовано 03.12.1927 в газете «Возрождение». – № 914. —С. 3.

3 Набоков, В. H. Другие берега // Другие берега; Защита Лужина: Романы; Рассказы. – М.: «ДЭМ», 1990. – С. 145–146.

4 Winter E. Akiba Rubinstein’s Later Years. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/rubinstein1.html (дата обращения: 16.11.2022).

5 Набоков, В., 1990. С. 226–227.

Глава 23

1 Цит. по: WinterE. Alekhine on Carlsbad, 1929. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/carlsbad.html (дата обращения: 16.11.2022).

2 Цит. по: Winter E. FIDE Championship (1928). – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/fide.html (дата обращения: 16.11.2022).

3 SanchezM., 2015. P. 367.

4 Шахматы и шашки в рабочем клубе («64»). – М.: Гос. изд-во, 1929. – № 23 (05.12.1929). – С. 11.

5 В Голландии // Шахматы: ежемесячный журнал. – М., 1929. – № 11. – С. 216.

6 Там же. С. 217.

Глава 24

1 См.: Чеккелли, Э. Сан-Ремо-1930, турнир гигантов. – Текст: электронный // Prismascacchi News: интернет-портал. – 29.03.2013 – URL: http://soloscacchi.altervista.org/?p=33355&_x_tr_sch=http&_x_tr_sl=it&_x_tr_tl=ru&_x_tr_hl=en&_x_tr_pto=sc (дата обращения: 16.11.2022).

2 Kmoch H. Grandmasters I have known. – Цит. по: Winter E. Alekhine and Alcohol. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/alekhinealcohol.html (дата обращения: 17.11.2022).

3 Кмох, Г. Международный турнир в Бледе: Сборник партий с теоретическим обзором и описанием туров / Пер. С. О. Вайнштейна и А. А. Смирнова. – Л.: ОГИЗ Физкультура и туризм, 1934. – С. 12.

4 Там же. С. 174.

5 См. выше прим. 2.

6 Там же.

7 Барский, В. Два турнирных триумфа Алехина. – М.: Русский шахматный дом. – С. 3.

8 Alekhine at San Remo 1930. One of Chess Historys Greatest Performances. – Part One. – URL: https/www.chess.com/blog/simaginfan/alekhine-at-san-remo-1930-one-o-chess-historys-greatest-performances-part-one-ff (дата обращения: 09.10.2023).

9 Воронков, С. Ангел-хранитель. – Текст: электронный // ChessPro.ru: интернет-портал. – 04.05.2020. – URL: https://chesspro.ru/enciklopediya/angel-hranitel (дата обращения: 17.11.2022).

10 Котов, А., 1973. С. 146.

11 См. подробнее: Waszut-Barrett W. R. Tales from a Scenic Artist and Scholar. – Part 290 – The Final Game – Grace Wishaar, Chess and Alexander Alekhine. – URL: https://drypigment.net/2017/12/29/tales-from-a-scenic-artist-and-scholar-acquiring-the-fort-scott-scenery-collection-for-the-minnesota-masonic-heritage-center-part-290-the-final-game-grace-wishaar-chess-and-alexander-alekhine/ (дата обращения: 17.11.2022).

12 Крузенштерн-Петерец, Ю. В. Алехин в Шанхае // Новое русское слово. – № 20068. – 18.03.1968. – Цит. по: Кентлер, А. Найденная статья: Алехин в Шанхае. – Текст: электронный // Спорт день за днем: интернет-портал. – 30.07.2009. – URL: https://www.sportsdaily.ru/articles/naydennaya-statya-alehin-v-shanhae-1505 (дата обращения: 17.11.2022).

13 Там же.

14 Там же.

15 Hearst E., Knott J. Blindfold Chess: History, Psychology, Techniques, Champions, World Records and Important Games. – McFarland, 2009. – Р. 80.

16 Сизоненко, А. И. В гостях у Капабланки // Шахматы: ежемесячный журнал. – М., 1991. – № 8. – С. 34.

17 Из статьи в жур. «Шахматы в СССР». – 1934. – № 7. – Цит. по: Воронков, 2021. – С. 352.

Глава 25

1 Kmoch H. Max Euwe. – Berlin ans Leipzig, 1938. – P. 123.

2 Sanchez M., 2015. P. 401.

3 См.: Euwe and Alekhine return match // Winter E. Max Euwe (1901–81). – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/euwe.html (дата обращения: 17.11.2022).

4 Manchester Guardian. – 05.10.1937. – P. 11–12 // Winter Edward. Euwe and Alekhine on their 1937 Match. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/euwealekhine.html (дата обращения: 17.11.2022).

5 Там же.

6 Котов, А., 1973. С. 148–149.

7 Левенфиш, Г. Матч Алехин – Эйве // Шахматы в СССР: ежемесячный журнал. – М.—Л.: ОГИЗ Физкультура и туризм. – 1935. – № 11. – С. 203.

8 Кмох, Г. Вокруг матча (Письмо из Голландии) // Шахматы в СССР: ежемесячный журнал. – М.—Л.: ОГИЗ Физкультура и туризм. – 1935. – № 11. – С. 206.

9 SchulzA., 2016.

10 Сизоненко, А. И. В гостях у Капабланки // Шахматы: ежемесячный журнал. – М., 1991 – № 8. – С. 35.

11 Ботвинник, М., 1997. С. 56.

12 Авербах, Ю., 2007. С. 78.

13 Ботвинник М., 1997. С. 67.

Глава 26

1 Борисов, Н. Сало Флор – гроссмейстер и журналист // 64: еженедельное приложение к газете «Советский спорт». – М. – 1970. – № 21. – С. 6.

2 Цит. по: Capablanca Olga for Chess Notes, 1988 // Winter E. The Genius and the Princess. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/capablancaolga.html (дата обращения: 17.11.2022).

3 Там же.

4 Борисов, Н., 1970. С. 7.

5 Ботвинник, М., 1997. С. 83.

6 RohrerC., 2021. Р. 16.

7 Цитата из: Verhoeven R. G. P., Skinner L. M. Alexander Alekhine’s Chess Games, 1902–1946: 2543 Games of the Former World Champion, Many Annotated by Alekhine, with 1868 Diagrams, Fully Indexed, McFarland & Company, Inc., 1998. См.: Bertola G. Alekhine et la guerre // Europa Echecs: интернет-журнал. – 10.06.2015. – URL: https://www.europe-echecs.com/art/alekhine-et-la-guerre-6028.html (дата обращения: 18.11.2022).

8 Жорж Бертола ссылается в этом на журналиста Дени Тейссу. См.: BertolaG. Alekhine et la guerre // Europa Echecs: интернет-журнал. – 10.06.2015. – URL: https://www.europe-echecs.com/art/alekhine-et-la-guerre-6028.html (дата обращения: 18.11.2022).

9 Цит. по: RohrerC., 2021. Р. 27.

Глава 27

1 Alekhine Controversy – Articles written by the World Chess Champion in 1941. – URL: http://www.anusha.com/alekhine.htm (дата обращения 04.04.2023).

2 Цит. по: Tubinger Beitrage: Interview mit Dr. Hans Ellinger // ChessBase: интернет-журнал. – 10.01.2008. – URL: https://de.chessbase.com/post/-tbinger-beitrge-interview-mit-dr-hans-ellinger. (Дата обращения: 18.11.2022.)

3 См. дело о денацификации Боголюбова, предоставленное сайту Эдварда Винтера берлинским журналистом Берндом-Петером Ланге. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/pics1/cn11859_bogoljubow.pdf (дата обращения: 18.11.2022).

4 Ссылка на письмо Алехину от директора института IDOВильгельма Коблица, цит. по: RohrerC., 2021. Р. 46.

5 Ibid. Р. 70.

6 Paul Keres IV: The War Years // Chess24: интернет-портал. – 20.12.2016. – URL: https://chess24.com/en/read/news/paul-keres-iv-the-war-years (дата обращения: 18.11.2022).

7 См.: Нейштадт, В. Что ни судьба, то трагедия (часть 16). – Текст: электронный // ChessPro.ru: интернет-портал. – 13.11.2015. – URL: https://chesspro.ru/thesaurus/neishtadt_chto_ni_sudba_to_tragedia16 (дата обращения: 18.11.2022).

8 Цит. по: Moran P. A. Alekhine: Agony of a Chess Genius. – McFarland, 1989. – 328 p.

9 Winter E. Capablanca’s Death. – URL: https://chesshistory.com/winter/extra/capablanca13.html (дата обращения: 18.11.2022).

10 Wall B. Alexander Alekhine, 2008.

11 Ibid.

12 Шабуров, Ю., 2001. С. 192.

13 Воронков, С. Матч Ботвинник – Алехин все равно не мог состояться // Шахматный вестник: ежемесячный журнал. – 1993. – № 8–9.

14 Котов, А., 1973. С. 233.

Глава 28

1 Ботвинник, М., 1997. С. 112.

2 Alekhine Controversy – Articles written by the World Chess Champion in 1941. – URL: http://www.anusha.com/alekhine.htm (дата обращения 04.04.2023).

3 Цит. по: Winter E. Alekhine’s Death. – URL: https://www.chesshistory.com/winter/extra/alekhine3.html (дата обращения: 18.11.2022).

Примечания

1

Внесен Министерством юстиции Российской Федерации в реестр иноагентов. – Прим. изд.

2

Международная шахматная федерация (фр. Fédération Internationale des Échecs, FIDE); была основана в 1924 году в Париже. – Прим. изд.

3

«Ласка» представляла собой смесь игр «Башня» (русские столбовые шашки, где битая шашка не удаляется с поля, а забирается под бьющую шашку) и «Чекерс» (британские шашки, где назад бьет только «дамка»). – Прим. изд.

4

Дюфрень Жан (1829–1893) – немецкий шахматист и шахматный литератор. Из многочисленных шахматных учебников Дюфреня наиболее популярно «Малое руководство к изучению шахматной игры» (1881). – Прим. изд.

5

Каисса – героиня одноименной пьесы XVIII века английского филолога Уильяма Джонса, дриада, расположения которой смог добиться бог войны Марс, поучаствовав в создании шахмат. – Прим. изд.

6

17 августа 1915 года было создано Особое совещание по продовольствию для лучшего контроля за заготовкой продовольствия и снабжения армии и флота. Его председатель имел право на проведение реквизиции, а осенью получил полномочия на установку цен на продукты. Тем не менее реквизиции были скорее исключением из правил. – Прим. изд.

7

Всероссийский шахматный союз – объединение шахматистов России – был создан 10 апреля 1914 года (насчитывал 85 индивидуальных и 738 коллективных членов), восстановлен в начале 1920-х (насчитывал 32 отделения) и упразднен в 1924 году. Задачами союза являлись проведение шахматных турниров и популяризация шахматной игры на местах. – Прим. изд.

8

Александр Францевич Рагоза́ (1858–1919) – военный министр в правительстве гетмана Скоропадского. Арестован чекистами в Одессе и расстрелян 29 июня 1919 года. – Прим. изд.

9

Мартын Иванович Лацис (Ян Фридрихович Су́драбс; 1888–1938) с 1919 по 1921 год занимал пост председателя Всеукраинской ЧК и лично руководил Киевской ЧК. – Прим. изд.

10

Вокзал открылся 24 сентября 1901 года, когда отправился первый поезд до Виндавы (совр. Вентспилс, Латвия). В начале 1930-х вокзал был переименован в Балтийский, а в 1946-м получил свое современное название – Рижский. – Прим. изд.

11

Азартная карточная игра. – Прим. изд.

12

Многотомный свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма. – Прим. изд.

13

Джордж Рузвельт – банкир и шахматный филантроп; Феликс Кан – банкир, директор Paramount Pictures Corporation; Лессинг Розенвальд – шахматный меценат, коллекционер редких книг, Эдвард Ласкер – шахматист, «отец американского го», Альберт Халлгартен – член крупной банкирской семьи Нью-Йорка, меценат.

14

То есть «бело-голубые» – прозвище сборной Аргентины, полученное по цветам национального флага. – Прим. изд.

15

Состояние временной потери боеспособности после полученного удара в подбородок. – Прим. изд.

16

Древнегреческий поэт и музыкант. Согласно Геродоту, был выброшен за борт моряками, желавшими завладеть его сокровищами, но спасен дельфином. – Прим. изд.

17

Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891) – русский религиозный философ, представитель консервативного направления мысли. Главным его произведением считается «Византизм и славянство». – Прим. изд.

18

Сики Баттлинг – французский боксер сенегальского происхождения; после Первой мировой войны он одолел Жоржа Карпантье (после протеста со стороны зрителей судьи отменили решение рефери, присудившего победу Карпантье). Празднуя победу, он купил двух львят и прогуливался с ними по Елисейским полям. – Прим. изд.

19

Ду́че (от лат. dux – «вождь») – с 1922 года официальный титул Бенито Муссолини как руководителя фашистской партии. – Прим. изд.

20

От итал. Squadra Azzurra, – букв. «голубая команда, синяя эскадра», которое пошло от традиционного синего или голубого цвета формы итальянской национальной сборной и любых спортсменов, представляющих Италию. – Прим. изд.

21

Итальянская вариация модерна (стиль процветал в 1890–1914 годы). – Прим. изд.

22

Цугцванг – положение в шахматах, когда любой ход приводит к ухудшению позиции. – Прим. изд.

23

Джироламо Савонарола (1452–1498) – итальянский монах, фактический правитель Флоренции (1494–1498); пытался нравственно возродить Флоренцию, сжигал в кострах книги, картины и предметы роскоши. Савонарола яро критиковал папское правление Александра VI (Борджиа) и в 1498 году был казнен. – Прим. изд.

24

Мария Валевская (1786–1817) – польская аристократка, любовница Наполеона Бонапарта, мать его внебрачного сына Александра Колонна-Валевского. – Прим. изд.

25

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (нем. Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei (NSDAP); сокр. НСДАП. – Прим. изд.

26

Высший совет физической культуры (1920–1936) – совещательный орган при Всевобуче (всеобщем воинском обучении) – системе военной подготовки граждан. – Прим. изд.

27

Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов (ВЦСПС) – орган, руководивший деятельностью всех профсоюзных организаций СССР. Существовал с 1918 по 1990 год. – Прим. изд.

28

Иеремиада – горькая жалоба, сетование; происходит от имени библейского пророка Иеремии, который предрекал падение Иудеи («Книга пророка Иеремии») и оплакивал его («Плач Иеремии»). – Прим. изд.

29

СС (SS, аббр. от нем. Schutzstaffel – «отряды охраны») – военизированные формирования НСДАП. В ведении СС находились концентрационные лагеря и лагеря смерти. – Прим. изд.

30

Luftwaffe (нем. «небесные войска») – германские военно-воздушные силы в составе вооруженных сил нацистской Германии (1933–1945). – Прим. изд.

Content

Станислав Купцов
Александр Алехин. Жизнь как война

Вступление

Часть I. Прощай, родина!

Глава 1. Смертельная болезнь

Глава 2. Низвержение богов

Глава 3. От революции до лицедейства

Глава 4. Наследник Чигорина

Глава 5 Кубинский метеор

Глава 6. В немецком плену

Глава 7. Под свистом пуль

Глава 8. Бывший человек

Глава 9. На перепутье

Глава 10. Чемпион РСФСР

Глава 11. Ход женой

Глава 12. Да здравствует король!

Глава 13. Спасительная комбинация

Глава 14. Учитель математики

Часть II. Падение в небеса

Глава 15. Русский эмигрант

Глава 16. Генеральская вдова

Глава 17. Русские ренегаты

Глава 18. Кошки-мышки

Глава 19. Прелюдия

Глава 20. CHAMPION DU MONDE

Глава 21. Сумасшедшие двадцатые

Глава 22. Матрешка Набокова

Глава 23. Муха це-це

Глава 24. Градус величия

Глава 25. Пост сдал – пост принял

Глава 26. Шах-фюрер

Глава 27. Смерть забирает лучших

Глава 28. Барельеф Бараца

Послесловие

Библиография

Примечания

Примечания