Дэвид Ритц

Кевин Гарнетт. Азбука самого безбашенного игрока в истории НБА

© Copyright © 2021 by Garnett Enterprises LLC + Credit shall be given to Simon & Schuster, Inc., as the original publisher.

© Фото на обложке: © Al Bello / GettyImages.ru

© Качалов А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Я посвящаю эту книгу

своим прекрасным детям и семье

Тот, кто злит тебя, овладевает тобой.

KG

A

«Anything is possible!» · Arm Wrestling · Arrival · Atlanta · Red Auerbach

«Anything is possible!» / «Все возможно!»

То был 2008 год. Тринадцать сезонов спустя я наконец выиграл гребаный финал и помог «Селтикс» завоевать первое за более чем двадцать лет чемпионство.

Когда прозвучала сирена и игра завершилась, время как будто остановилось. Мой разум застыл. Я пол-игры ждал броска с сиреной, но на деле случился вынос. Мы разгромили «Лейкерс» с перевесом в 39 очков. Конфетти летело с потолка вниз, пока я возносился вверх. Я никогда не испытывал такого кайфа или возбуждения.

Я пребывал в состоянии блаженства: люди хватали меня, обнимали, целовали, плакали; я взглянул на свою жену, увидел детей, членов семьи, друзей, болельщиков, а потом, как бывает в кино, мой мозг вошел в режим перемотки, начав проигрывать какие-то сцены из прошлого, с бешеной скоростью и все разом: вот я прыгаю к кольцу у въезда в гараж дома Билли, хотя едва знаю, как нужно бросать мяч, вот бужу весь квартал в Каролине в пять утра, потому что не могу перестать оттачивать дриблинг; вот я ребенок из деревни, потом уже подросток, пытающийся постичь суровые улицы Чикаго; победы, поражения, шишки, синяки, миллион воспоминаний, миллион часов упорных тренировок, рубил, колотил и рвал когтями, чтобы добраться туда, куда мне было так нужно, и вот я наконец здесь. Репортер Мишель Тафойя держит микрофон у меня перед лицом. Толпа фанатов «Бостона» сходит с ума. Ей приходится кричать, чтобы я мог ее расслышать.

«MVP лиги. Лучший оборонительный игрок года. Теперь пришло время добавить к вашему резюме титул чемпиона NBA. Каково это?»

Я прикладываю руку к новенькой чемпионской кепке на своей голове.

«Блин, я сейчас так взволнован…»

Я беру секундную паузу, чтобы собраться с мыслями.

Еще один поток картин начинает мелькать у меня перед глазами: вот я сижу в Ruth’s Chris на семейном ужине; вот смотрю, как Ди-Уэйд играет против Чонси в финале Восточной конференции; вот мои трудности в Гринвилле, турниры AAU, бесчисленные игры в бесчисленных парках в бесчисленных районах, вот я движусь к цели, расту, не останавливаюсь, учусь и горю энергией, которая с каждым годом становится все интенсивнее, я жажду этого успеха, я желал его все свои двенадцать лет в Миннеаполисе, желал выиграть этот трофей для фанатов «Ти-Вулвз», потом для фанатов «Селтикс», я желал этой главной победы, этого чемпионства сильнее, чем чего-либо еще в этой жизни, – сильнее денег, славы или секса. А теперь осознание наконец щелкает в моем мозгу, бежит струйкой вдоль позвоночника, перетекает в мою душу, и тогда я снимаю свою кепку, запрокидываю голову назад и ору как умалишенный:

«Все возможно!»

А несколько мгновений спустя я добавляю: «Это вершина мира! Вершина мира! Я официально лучший! Я аттестован!»

Я ору так громко, что мой голос можно расслышать даже за верхними балками, откуда свисают шестнадцать – а вскоре их станет семнадцать – чемпионских полотнищ. Его отзвуки улетают к самым небесам. Я кричу туда, кричу Малику Сили и Элдрику Лиамону, кричу всем, кого любил и потерял. Всем, кто помог мне дожить до этого момента.

Посреди всей этой безумной кутерьмы я вижу Кобина. Я называю его Кобином, или просто Бином (Bean), потому что его отца звали Джеллибин (Jellybean). Бин знает, через что я прошел. Я гнался за ним, гнался за Шаком, гнался за Тимми, гнался за славой их династий, и теперь этот момент принадлежит мне.

«Поздравляю, мужик, – говорит Бин. – Наслаждайся этим моментом, потому что больше таких не будет. Встретимся в следующем году, лошара».

Я вынужден давать отпор, вынужден говорить: «Мы теперь в полной боеготовности. Это не то дерьмо, что было в Миннесоте».

«Поглядим».

«Передавай привет Ванессе и детям, – говорю я. – Люблю тебя, брат мой».

«И я тебя, пес».

Затем я заключаю его в крепкие объятия гориллы, хватая за шею и говорю: «Бин, вы сегодня улетаете?»

«Да, черт возьми, – сказал Коб, – мы сваливаем из этой параши».

Это прекрасно, ведь я знаю, как сильно он раздражен – Бин ненавидит проигрывать сильнее, чем кто-либо, – но я также знаю, что он счастлив и рад за своего OG[1].

Как и я, Бин свято верит в несгибаемый человеческий дух. Именно этот дух и делает возможным все. Эти слова идут от самого моего сердца, из самого нутра, из жизни, которую я прожил. Эти слова применимы к настоящему моменту, к этой самой секунде, потому что вот он я, чувак с СДВ и СДВГ – и вследствие этого не прочитавший в своей жизни много книг, – пишу сейчас свою собственную книгу. Ну чем не наркотрип?

Синдром дефицита внимания и синдром гиперактивности с дефицитом внимания. Мне диагностировали оба. Также у меня выявили дислексию, а это значит, что любую написанную херню я вижу задом наперед. Я вижу всякое в глазах. Долгое время я считал себя умственно отсталым, до тех пор, пока один мой большой друг – респект Тори Остину – не сказал мне: «Эй, чувак, возможно, это намек на то, что у тебя есть суперспособности». Слова Тори были как нельзя кстати. До того момента я мирился с ощущением собственной колоссальной неполноценности, потому что учителя не слезали с меня из-за того, что я не умел нормально читать. Формальный диагноз мне поставили лишь много позже, когда я уже повзрослел. Будучи деревенским пацаном из Южной Каролины, я не имел доступа к искушенным профессионалам своего дела, которые могли бы выяснить, что со мной не так. Я с трудом справлялся со словами на бумаге.

И все же вот он я, здесь, пишу слова на этой бумаге.

Это одна из причин, по которой я решил структурировать книгу таким вот образом – наподобие энциклопедии, составленной из крохотных статеек. Из-за своих проблем с чтением и ограниченной продолжительности концентрации внимания я не отношусь к тем людям, которые могут залечь на диван с книгой на час или два. Я беру книгу, прочитываю страницу-другую, а потом иду дальше по своим делам. Поэтому я хотел написать книгу, которую сам бы захотел прочитать. Я хочу изменить подход, сделать все по-другому. Я никогда не был тем, кто следует правилам. Я не следовал правилам, когда решил пропустить колледж и сразу выйти на драфт. Не следовал им и когда договаривался о крупнейшем на тот момент контракте в профессиональном спорте. Не следовал им, когда тащил мяч вперед или выходил играть в винге, вместо того чтобы заякориться ближе к корзине, как это делают все остальные большие. Так что и с этой книгой я не собираюсь следовать правилам, уж можете поверить.

Я знаю, что «СДВ» и «СДВГ»[2] должны стоять раньше, чем «Все возможно!», если следовать алфавитному порядку. Есть куча слов, имен и фраз, начинающихся с буквы «А», которые имели важное значение в моей жизни и которые тоже должны были идти впереди фразы «Все возможно!». Например, AAU, или «Альфа-дог», или «AI». Поверьте мне, чуть позже мы к ним вернемся. Но я должен был начать со «Все возможно!», потому что это самое важное. Именно к этому в итоге будет сводиться все, что вы собираетесь прочитать здесь. Вот еще одно словечко: agenda, или «повестка». Давайте начистоту: моя повестка состоит в том, чтобы показать вам, как негатив можно обратить в позитив и как позитив способен изменить вашу жизнь к лучшему. А единственный способ добиться этого – предельно честно поговорить об этом негативе. Об ошибках, которые я совершил. О невзгодах, которые пережил. О боли. Я знаю, что быть честным не всегда комфортно. Это первый раз, когда я решил рассказать о своих трудностях с обучением. Я никогда не рассказывал об этом даже Кобину, хотя он тоже страдал от дислексии. А если быть честным до конца, то тогда я должен также добавить, что не уверен, что это вообще хорошая идея. Я начинаю чувствовать, как сомнение начинает одолевать меня.

Сомнение подставит тебе подножку, развернет на твоем пути, заставит все бросить. Единственное, что удерживает нас от того, чтобы нанести на карту новую неизведанную территорию, – это сомнение. Надо понимать это сомнение. Нельзя устранить его, просто пожелав, чтобы оно исчезло. С ним надо работать. Мы все работаем. Мы должны говорить с этой сволочью. Надо говорить ему: «Понимаю, господин Сомнение. Слышу вас, господин Сомнение. Я знаю, вы хотите помешать мне заняться тем, для чего я предназначен. Но я также знаю, что хоть вы и часть меня, я не намерен позволить вам стать мною целиком. Поскольку у меня нет выбора, я буду мириться с вашим существованием. И поскольку я знаю, что поступить так будет умно, я буду пытаться понять вас. Чем лучше я пойму вас, господин Сомнение, тем меньше вам придется говорить. Так что я собираюсь спихнуть вас с водительского места и усадить вашу задницу на заднее сиденье этой машины. Я знаю, что вы и оттуда будете пытаться управлять ею. Я знаю, что вы будете говорить мне о том, что я движусь в неверном направлении, что я никогда не доберусь до пункта назначения. Поэтому, пожалуйста, сидите там и не высовывайтесь. И хотя эта наша болтовня может длиться вечно, именно мои руки сейчас лежат на руле. Я управляю этой машиной. И я везу себя туда, куда нужно мне».

Эти написанные мною слова символизируют триумф над сомнением. Решительная атака на трудности – единственный способ встретиться с ними, что я знаю, и единственный способ одолеть их. Я откровенно говорю здесь о Кевине Гарнетте, мужчине, игроке, личности, – и том, что потребовалось для формирования этого человеческого существа. Пока я рос, мне было трудно найти любовь. Возможно, эти трудности отчасти объясняют причину рождения на свет чудовища. Это чудовище захватило меня полностью. Иногда казалось, что чудовище уничтожит само себя. Но я благодарю Господа Иегову за то, что в раннем возрасте узрел, что эту энергию можно направить на достижение цели. Должно направить на достижение цели. Должно использовать ее как инструмент. Должно применять ее со стратегическим расчетом. С умом. Чудовище – это энергия, требующая отладки и фокусировки. А энергия – это именно то, что двигает мир. Энергия – это то, что двигает эту книгу.

Предупреждаю сразу: моя энергия иного характера. Ее трудно сдержать. Невозможно подавить. Моя энергия движется непредсказуемыми маршрутами. Я везде и всюду, и дело не только в СДВГ. Это нечто большее. Более глубокое. Более святое. Называйте это моей сущностью. Моим духом. Мой дух движется зигзагами. Так я жил всю свою жизнь. Поэтому эта книга тоже будет вилять зигзагами. Это еще одна причина такого нелинейного подхода. Это не только единственный близкий мне способ проживать жизнь, но также это способ запоминания и размышления о ней. Я не вижу ни одного повествования, которое было бы прямым от начала и до конца. Я вижу вспышки, рывки, взрывы и извержения. В точности как это было в ту ночь, когда мы взяли титул, когда все эти воспоминания захлестнули мой разум. Если моя история – это мяч, то мяч этот всегда движется. Я веду его, пасую, делаю ложные замахи, навешиваю, заколачиваю данки. В одну секунду я думаю о дерьме, случившемся десять лет назад, а в следующую уже думаю о том, что произошло десять секунд назад. Но, несмотря на все прыжки вперед и возвращение в покой, вы увидите – если, конечно, будете внимательно читать, – что все точки в конечном счете соединяются линиями.

Так давайте же отправимся в путешествие, в котором мы будем ломать сомнения и прорываться сквозь препятствия. Давайте отправимся туда, куда, как нам говорят, ходить нельзя. Давайте делать то, что, как нам говорят, делать нельзя. Давайте дадим волю нашей креативности.

Arm-wrestling / Армрестлинг

см. Glen Davis

Arrival / Прибытие

Я родился в Гринвилле, Южная Каролина, 19 мая 1976 года. Родился с излишком энергии, которую позарез нужно было выплеснуть.

Мама была моим основным каналом связи с внешним миром.

Ширли Гарнетт. Находчивая. Умная. Не из тех мам, что часто обнимают своих детей и подолгу держат их за руку, но из тех, кто следует мантре: «Ты должен научиться делать это для себя сам». Дисциплина. Целеустремленность. Преданность учению «Свидетелей Иеговы». Структурность. Исключительная трудовая этика. Ты пойдешь в Зал Царства. Ты будешь делать работу по дому. Ты будешь делать то, что тебе говорят, иначе… «Иначе» было слишком страшным словом, чтобы даже думать о нем. Поэтому я делал то, что мне говорили.

Мама была львицей, которая вырастила из меня льва.

Вот несколько ключевых фактов:

Я деревенский парень. Каролина – глубокая провинция.

Я парень из дома, полного девочек. Мама, две сестры – старшую зовут Соня, младшую Эшли, – и я.

Я перенял трудовую этику от Мамы еще до того, как мне исполнилось пять. Стриг газоны. Рубил дрова. Никакого велосипеда, поэтому всюду я только ходил и бегал: напролом через лес, прыжком через ручьи, ища опору. Убирал дом каждый день. Все очень аккуратно. Все лежит на своих местах. Все в таком порядке и такой чистоте, что у меня развилось компульсивное расстройство еще до того, как я об этом узнал. Даже сегодня, придя в мой дом, вы увидите, что абсолютно каждая вещь там лежит на своем месте. Нигде нет пыли. Никакой грязной посуды в раковине.

Мы с сестрами драим пол, но мы совсем не против, ведь Мама включила на приемнике Стефани Миллс, которая поет нам «Put Your Body In It» и «You Can Get Over». Тедди Пендерграсс песней «Wake Up Everybody» рассказывал нам, что пора вставать, а МакФадден и Уайтхэд кричали, что их не остановить треком «Ain’t No Stopping Us Now». Олдскульный соул помогал нам справиться с задачами, добавляя монотонной работе немного кача.

Мама учила меня хорошим манерам. Говори «да, мэм» и «да, сэр».

Мама бралась за любую работу. С понедельника по пятницу она трудилась на заводе 3М, а по выходным убиралась в домах за плату. В другое время она работала в ночную смену в отеле – с шести вечера до шести утра, – но ей все равно хватало энергии на то, чтобы, придя домой, собрать нас в школу. Я отдаю Маме должное за то, что она вытащила нас всех.

Любовь Мамы была суровой. Поскольку она была человеком жестким, меня она тоже воспитывала жестко. К примеру: я ввязался в драку, когда на меня прыгнули какие-то чуваки сильно больше меня. Я бежал от них как ошалелый. Увидев, что я бегу, Мама схватила меня, остановив, и сломала мне об голову палку.

«Пацан, – требовательно сказала она, – возвращайся и дерись». У меня не было выбора. Я учился боксировать шлепками. Учился борьбе. Учился драке во многих ее формах и проявлениях.

Мама была девятым ребенком в семье, она пробивалась по жизни с боем и видела, как я делаю то же самое. Такой подход может показаться жестоким, но Мама была права.

Но также Мама могла и ошибаться. Однажды я очень сильно порезал бедро с внутренней стороны, когда пытался перепрыгнуть через ворота. Мама промыла мне рану, но отчитала меня за поступок: «Ты не можешь такое вытворять». Но я знал, что это произошло лишь потому, что я немного не рассчитал свой прыжок. На следующий день я вернулся туда, оценил ситуацию и скорректировал свой прыжок. Я перемахнул через ворота с запасом в два дюйма. Я мог такое вытворять, еще как.

Мы теснились в крошечном квартире с двумя спальнями в небольшом, но самобытном районе Гринвилла под названием Николтаун.

У меня были игрушечные солдатики G. I. Joe. Были Хи-Мэны. Трансформеры. Эти фигурки говорили со мной. Я сочинял истории. Постоянно лазил по лесу позади дома, в котором была наша квартира, и там мои воображаемые приключения становились явью. Я мог рисовать картины в своем воображении, мог придумывать персонажей. Мог развлечь себя сам. Мое воображение не знало границ.

Atlanta / Атланта

В иные уик-энды Мама сажала нас в машину и два часа везла в Атланту, чтобы там мы увидели то, чего не видели никогда прежде. Такой вот была моя Мама. Мы останавливались в мотелях Days Inn, но это не мешало ей возить нас по кварталу Бакхэд. «Мы подыскиваем дом», – говорила она. Мы и близко не могли себе позволить хоть какой-нибудь дом в этом фешенебельном районе, где лужайки у домов были размером с бейсбольное поле.

«Видишь вон тот дом на холме?» – спрашивала она.

«Вижу».

«Видишь, как они высадили там красивые цветы? Видишь высокие деревья? Видишь, как здорово благоустроена территория?»

«Вижу».

Маме нравилось рисовать нам картины. Но, несмотря на все эти разговоры о прекрасном, Мама мыслила исключительно прагматично – в финансовом ключе.

«Как думаешь, сколько стоит такой дом, сын?»

«Не знаю».

«По меньшей мере миллион долларов. А может, и больше. Работай усердно, умней, и сможешь построить себе такой дом».

Вслед за этим она говорила, что во многих из этих домов жили чернокожие. Доступ в мир комфорта и роскоши не был зарезервирован только для белых. Несмотря на всю свою строгость, Мама была мечтательницей. И научила мечтать меня.

Red Auerbach / Рэд Ауэрбах

см. Doc

B

Ball Boys · Charles Barkley · Beauty · Chauncey B-B-B-B-Billups · Larry Bird · Black and Proud · Block · Blue Chips · The Bold and the Beautiful · The Book of Job · Booray · Breakdancing · British Knights · James Brown · Brown Paper Bag · Bug · Bye

Ball Boys / Боллбои

Сейчас их называют болл-кидс, но когда я только пришел в лигу, они звались боллбоями: бегали вокруг площадки, складывали в кучу полотенца, подавали нам воду, в общем, делали всю грязную работу, которую никто больше делать не хотел. Большинство из них были рады этому, потому что в обмен получали доступ в закулисье.

Эти детишки завораживали меня. Я видел, с какой радостью они забирали себе кепки и кроссовки, которые им перепадали, с каким удовольствием подбирали мяч для игроков. Я также видел их настрой и готовность помогать нам и облегчать нам жизнь.

Я задавал им миллион вопросов.

«Йоу, ты откуда?»

«Сколько тебе лет?»

«Где ты нашел эту работу?»

Обычно ответы были такими: «Мой отец владеет командой» или «Моя тетя встречается с генеральным менеджером».

Как-то раз в Миннеаполисе Клейтон, наш менеджер по экипировке, увидел, что я стою в раздевалке, беседуя с девятью боллбоями, и ему стало интересно, зачем это мне.

«Они клевые ребята, – говорил я. – Они рассказывают интересные истории».

До сих пор, оказываясь в Нью-Йорке, Портленде, Солт-Лейк-Сити, Хьюстоне, Далласе, Майями, я спрашиваю у этих пацанов: «Вы почему не в школе, блин?»

«Мы ходим в школу. Мы учимся очень усердно».

Правда в том, что у боллбоев громадный запас энергии. Позитивной энергии. А позитивную энергию всегда можно использовать. Ищите позитивную энергию. Используйте ее. Порой позитивная энергия поступает оттуда, откуда совсем не ждешь. Вот почему нельзя ни на кого смотреть сверху вниз или чувствовать собственное превосходство. Упу`стите шанс впитать энергию.

Поначалу я видел, что особого разнообразия в их рядах нет. Но время шло, и этот устоявшийся порядок стал меняться. И медленно, но верно команды начали запускать программы взаимодействия с местными школами. Хорошая посещаемость и высокие оценки могли помочь школьнику попасть на игру боллбоем. Это мотивировало детей ходить в школу и учиться прилежно. Вскоре я стал видеть боллбоев самых разных оттенков кожи и самого разного происхождения. Это осчастливило меня. Разнообразие всегда делает меня счастливее.

Charles Barkley / Чарльз Баркли

Люблю Чака. Он один из самых любимых мною людей во всем мире. Чрезвычайно умный мужик. А еще один из лучших учителей.

Я чувствую родственную связь с Чаком, потому что он тоже пацан с Юга, как и я, – родом из маленького городка Лидс в Алабаме. Я обожал смотреть, как он играет за «Сиксерс» в тех коротких шортиках. Он был игроком нового типажа. Он мог таскать мяч от кольца до кольца. Мог бросать «трешки». А еще он был чертовски мощным физически. Братан умел задавить под корзиной. Он был одним из немногих игроков, которые, казалось, источают ту же энергию, какая жила во мне, – одним из немногих звездных игроков, я имею в виду. В лиге было предостаточно суперсильных игроков, но в основном они были ролевиками – парни вроде Мориса Лукаса, Рика Мэхорна и Билла Лэймбира. «Тафгаи», так их называли. Они были баскетбольным эквивалентом хоккейных хулиганов. Мне нравилось наблюдать за ними. Я восхищался их бесстрашием. Но я видел, в чем заключалась суть их работы – они выводили игроков соперника из себя и не давали им играть в свою игру. Но большего от них не ждали. Если они удалялись из-за перебора фолов или их снимали с игры, в этом не было ничего страшного – а еще лучше было, если они заставляли соперника выйти из игры.

Чак был первым на моей памяти игроком, который умел вносить такой переполох, но который при этом был еще и лучшим игроком на площадке. Помню, как однажды «Сиксерс» играли против «Пистонс», и у них с Лэймбиром случилась жесткая стычка на последних секундах игры. После того как перепалка кончилась, Чак пошел в раздевалку и выместил остатки своего гнева на унитазе. Сломал чертово седалище. Но самое для меня безумное во всей этой истории это то, что Чак набрал тридцать шесть очков и сделал пятнадцать подборов в той игре!

Когда его спросили про его контактную манеру игры, он ответил: «Пока за такое не арестовывают, значит, все нормально». Другие игроки с аналогичным отношением к делу не просто считались ролевиками, они виделись всем настоящими злодеями – игроками, которых обожали ненавидеть фанаты. Но только не Чака. Его фанаты обожали. Он был так хорош, что не любить его было невозможно. Он был одним из двух главных мастеров трэш-тока, против которых мне доводилось играть, – вторым был Гэри Пэйтон, но сколько бы колкостей ни отпускал Чак, он всегда старался сделать так, чтобы последнее слово за него сказала его игра. В этом смысле я равнялся на него.

Чак, Шак и Хаким были, пожалуй, самыми главными доминаторами поста, против которых мне приходилось играть. И это не камень в огород Карла Мэлоуна или Тимми Данкана.

Но схватки с Чаком были совершенно иным опытом. Они было сродни игре в шахматы. Там всегда был психологический аспект. Чем больше я изучал его, тем больше влияния на меня оказывал его образ мыслей и действий.

Я также равнялся на него потому, что он сам сказал мне, что равняться на него как раз не стоит. «Я тебе не пример для подражания», – объявлял он в той знаменитой рекламе Nike. Черт, как же это было круто! Черно-белые кадры и никакой музыки. Только Чак, глядящий в камеру и транслирующий истину. Это был такой резкий контраст по сравнению с радостной, полной улыбок рекламой Gatorade «Будь как Майк». Тот ролик Gatorade не был моей реальностью. Реальность Чака и моя собственная были одним целым.

Идея рекламного ролика принадлежала Чаку. Он сам предложил ее Nike. Сказал, что на нее его вдохновили речи, с которыми он выступал перед учениками в школах. Он приходил в школу с преимущественно белыми учениками и спрашивал, многие ли из них хотят играть в NBA. Лишь единицы поднимали руки. Большинство детей отвечали, что они мечтают стать врачами, юристами или пожарными. Затем он отправлялся в школы с преимущественно чернокожими учениками и задавал им тот же самый вопрос, и почти все дети отвечали, что хотят играть в NBA. Его раздражал тот факт, что единственными карьерными путями, которые видели для себя чернокожие дети, были спорт либо индустрия развлечений, поэтому тем рекламным роликом он хотел начать разговор с обществом о том, как это можно изменить.

Когда я играл против Чака, ему было не до разговоров со мной – никаких и ни о чем. Чак это отрицает, но я ему сразу не понравился, едва я только появился в лиге. Он играл за «Финикс» и имел уже свыше десяти лет опыта в лиге за плечами. Он был «голубой кровью» NBA. А тут нарисовался я, молодой брат, жаждущий проявить себя. Это было сродни тому, как в доме, где уже давно живет собака, появляется новый щенок – и тут же начинает бегать-прыгать вокруг большой собаки, скуля, кусаясь и без конца виляя хвостом. В те времена многие игроки, приходившие в лигу, вели себя по-овечьи скромно и сдержанно, не поднимая головы. Но только не я. Я был готов рвать. Не думаю, что Чаку это пришлось по душе. Поначалу точно нет. Но со временем он полюбил меня.

Мы стали еще ближе, когда я обзавелся своим шоу Area 21 на канале TNT. Мы с ним постоянно подкалывали друг друга, постоянно несли всякую чепуху. Я высмеивал его за то, что он заснул в эфире, а он издевался надо мной за узкие джинсы – которые я до сих пор беззастенчиво ношу.

В 2016 году в Северной Каролине был принят тот паршивый «закон о туалетах», откровенно дискриминационный по отношению к трансгендерам. Предстоявший Матч Всех Звезд NBA должен был пройти в Шарлотт, и Чак публично заявил, что на его взгляд, игру следует перенести в другой город из-за принятого закона. Своим боссам из TNT он сказал, что, если игру не перенесут, он ее бойкотирует. Во многом благодаря давлению Чака игру действительно перенесли – в Новый Орлеан. Как Чак сказал в интервью Эллен ДеДженерес, «если ты чернокожий, ты должен вставать на защиту других людей. Потому что чернокожие знают, что такое дискриминация. А если ты находишься в позиции силы, ты всегда должен выступать против дискриминации. Я никогда не стану сидеть сложа руки, позволяя другим творить дискриминацию в моем присутствии».

Beauty / Красота

Особенность тех поездок в Атланту была в том, что они вовсе не были обязательными. Это стремление к тому, чего я не мог увидеть, мне привила не Мама. Я сам это чувствовал. Я рано увидел красоту. Увидел красоту в странном свете. Я видел, как красота омывает мои разум и душу и как она трансформирует мою сущность. Я говорю не о божественном откровении, а о человеческом ви`дении. Я знал, что это красота, потому что она изменила мое восприятие мира. Я понял это в совсем юном возрасте.

Позади домов на Рузвельт-авеню находится гряда здоровенных холмов. Прежде чем добраться до холма, вам придется пройти сквозь ряды натянутых бельевых веревок, на которых народ развешивает свои вещи после стирки. Носки, трусы и лифчики развеваются на ветру. Солнце обжигает лучами с яркого синего неба. Птички щебечут. Полевые цветы кружат голову своими ароматами. Дворняга преследует кота, спрятавшегося за мусорный бак. Белки карабкаются на деревья. Звуки музыки – это может быть «Celebration» от Kool & the Gang или «Master Blaster» Стиви Уандера – доносятся из динамиков радиоприемников и вертаков в квартирах жителей.

Минуйте бельевые веревки и продолжайте поглядывать на холм, что размером достигает, наверное, акров двух. У подножия его течет ручей. За ручьем растут деревья. Почти что лес. Только кроны деревьев обрезаны. Как будто кто-то подстриг их так безупречно, что я теперь могу заглянуть за них. Сверху на эти деревья глядит дорога, хайвэй, по которому в обе стороны мчатся машины.

Бельевые веревки, ручей, холм, деревья и движущиеся по дороге машины: вся эта сцена предстает передо мной как нечто самое прекрасное в этом мире. Я не могу объяснить вам почему, но она будоражит меня до глубины души. Это была картина, кадр, который я никогда не забуду. Оглядываясь в прошлое теперь, я понимаю, что именно она собой являла: широту окружающего мира. Даже будучи мальчишкой, который ничего не знал об этой жизни, я понимал, что жизнь в социальном жилье не определяет меня как личность. Я мог выйти на улицу и увидеть пространство, увидеть его необъятную ширину и открытость. Я мог видеть людей, спешащих в своих машинах куда-то в другие места. Это означало, что и я мог поехать куда-то в другое место. Тогда я не мог этого высказать – мне недостало бы слов или понимания, – но могу сделать это теперь: красота – значит движение.

Красота этой сцены захватила меня настолько, что я простоял там целый час, просто вдыхая запахи. Закончив, я поднял голову на солнце и стал пристально смотреть на желтое свечение его потрясающего света. Я чувствовал себя потрясающе.

И в этот момент почувствовал затрещину от мамы.

«Пацан, – сказала она, – ты зачем это пялишься на солнце? Ты что, не знаешь, что оно может выжечь тебе глаза до угольков?»

«Мне нравится смотреть на солнце, – ответил я. – Оно меняет все цвета вокруг меня на зеленый и черный. Все выглядит прекрасно после того, как я посмотрю на солнце. Когда я смотрю на него, я чувствую себя как во сне».

«Лучше склони голову и обратись к Господу Иегове».

Спустя минуту после ухода мамы я снова стал смотреть на солнце. Но на этот раз я молился.

«Господь Бог Иегова, пригляди за мной. Пригляди за моей мамой и сестрами. Пожалуйста, защити нас. И, Господи, пожалуйста, благослови меня на то, чтобы однажды я покинул это место. Отправь меня в место получше».

Я продолжал смотреть, продолжал видеть все в желтом, зеленом и черном цветах, продолжал ощущать теплое свечение солнечного света. Когда я закончил неотрывно смотреть, я моргнул и отвернулся. Мой фокус снова был направлен на мир. Сцена не поменялась. Все те же машины в отдалении. Я в одной из этих машин. Красота движения – из одного места в другое.

Chauncey B-B-B-B-Billups / Чонси Би-Би-Би-Би-Биллапс

Так неугомонный диктор «Пистонс» объявлял о выходе моего кореша на площадку в Ди. «Би-Би-Би-Би-Биллапс».

Некоторые называли его Биг Шот. Я сократил кличку до просто Шот. Он был из тех игрочил, о которых я слышал, пока рос. Тогда не было никаких социальных сетей или нарезок на YouTube, но все яркие молодые таланты были наслышаны друг о друге. Шот, Винс Картер, Пол Пирс, Шариф Абдул-Рахим, Джелани МакКой, Роберт Трэйлор. Они все имели репутацию. Мне удалось своими глазами увидеть, на что они способны, в апреле 1995-го на игре McDonald’s All-American Game в Сент-Луисе. Там творилось настоящее безумие. Все началось еще до самой игры, на конкурсе слэм-данков, на котором Винсу удалось сорвать бурю аплодисментов. Конкурс следовало прервать уже после первого раунда. Винс исполнил дерзкий данк от линии штрафного с разворотом на 360, согнувшись под конец аки Брюс Ли, а потом сделал еще один с броском между ног, после которого мы все рванули на площадку, чтобы поздравить его с шедевром.

В игре, впрочем, я не пытался ни с кем любезничать. Я приехал туда доказать свою состоятельность в игре против сильнейших баскетболистов из старших школ в стране. И, как и в каждой игре, в которой я когда-либо играл, я играл на победу. Но победа не будет легкой. Ростер Востока был перегружен звездами: Стеф, Винс и Шариф плюс такие чуваки, как Антуан Джеймисон и Рон Мёрсер, у которых потом сложились долгие карьеры в лиге. У Запада были я, Пол, Джелани и «Трактор» Трэйлор. Шот тоже был там, но не играл из-за травмы плеча.

Это не имело значения. Мы на пару с Пи сразу начали разрывать. Я знал Пи со времен совместной игры в AAU, так что между нами уже была отличная «химия». А та игра была первым предвестником того, что может произойти – и что произойдет двенадцать лет спустя, – если поставить нас двоих в одну команду. Запад победил со счетом 126:115. Пи стал лучшим снайпером с двадцатью восемью очками – остановился всего в двух очках от рекорда, установленного Джорданом в 1980-м. Я набрал восемнадцать очков, сделал одиннадцать подборов и завоевал награду MVP. Но ее следовало вручить Пи.

А, пожалуй, самый приятный эпизод этого уик-энда случился на обратной дороге, когда мы с Шотом разговорились в аэропорту перед отлетом. Я знаю, что он считал меня сумасшедшим после того, что увидел во время игры, – я был на взводе, но наш с ним разговор получился куда более спокойным. И глубоким. Мы фантазировали о будущем. В какой колледж мы отправимся? Где будем играть в NBA? Детские мечты. Но Шот отличался от остальных ребят. Он уже был зрелым. И он не был зациклен на своей истории. Он хотел узнать и мою.

За годы общения мы стали ближе. Я полюбил его. У него большое сердце. Щедрая душа. Он семьянин. Шот и его жена Пайпер рано завели детей. Я стал крестным отцом Сиары, одной из его дочерей. Когда мы все вместе ездили в отпуск, Пайпер обычно бронировала огромный номер-люкс в отеле, чтобы разместить там всех. Вот почему я, обосновавшись в Миннеаполисе и решив добавить к своему дому большую пристройку, назвал ее «Люксом Биллапс».

Шот еще на заре своей карьеры усвоил, что баскетбол – это бизнес. «Селтикс» выбрали его под третьим пиком на драфте 1997 года. Затем, посреди сезона, его обменяли в «Торонто». На тренера «Бостона» Рика Питино сильно давили, требуя от него непременно вывести команду в плей-офф, и он решил, что шансы на это вырастут, если он заполучит в состав разыгрывающего-ветерана. Поэтому Шота отослали в «Рэпторс» в обмен на Кенни Андерсона. Я знаю, что ему было тяжело это принять. Знаю, что он чувствовал себя уязвленным и преданным. Но это был ценный урок для него. В баскетбольном бизнесе нет места преданности. Преданность среди игроков – да, безусловно. Но не когда дело касается владельцев и итоговых сумм в контракте. Я усвоил это лишь на поздних этапах карьеры. Большинство игроков и вовсе не приходят к этому пониманию. Так что Шоту было даже полезно получить такой отрезвляющий опыт на заре карьеры.

Следующие пару лет сложились для него ненамного легче. Его обменяли в «Денвер». Майк Д’Антони был там тренером. Он перевел Шота на позицию атакующего защитника. Это была еще одна неприятность, обернувшаяся благом. Некоторые люди из СМИ расценили это как понижение в должности – дескать, убрали Шота подальше от мяча. Но на самом деле это помогло ему еще сильнее развить свой бросок – развить ту смертоносную точность, которая со временем принесет ему прозвище «Мистер Биг Шот». В Денвере он снова оказался дома, там, где рос и воспитывался. Шот демонстрировал свою любовь к Колорадо как на площадке, так и за ее пределами, как это было, например, когда он навестил в больнице одного из выживших во время массовой бойни в школе Колумбайн. Впрочем, надолго он дома не задержался. После парочки сезонов его обменяли в «Орландо», где он весь сезон просидел на скамейке из-за травмы плеча.

К тому моменту уже активно ходили разговоры о том, что Шот не оправдал возложенных на него надежд, но это было полной херней. Я сказал ему: «Тащи свою задницу в Миннесоту. Давай используем шанс поиграть вместе, который не получили когда-то в Сент-Луисе. Единственный нюанс – ты не будешь игроком старта. Первым номером у нас играет Террелл Брэндон. TB – один из самых умных разыгрывающих защитников лиги. Я многому научился, играя бок о бок с ним, научишься и ты».

Шот не стал зацикливаться на своем эго. Он увидел для себя возможность улучшить свою игру и помочь нашей команде. Именно так и получилось. TB стал наставником для Шота. Шот впитывал все, что давал ему TB. И когда ТB вылетел с травмой колена, он сказал Шоту: «Настал твой черед». Очень мало кто из ребят в NBA стал бы оказывать конкуренту поддержку в такой ситуации: болеть за Шота, желая ему успеха, вместо того чтобы видеть в нем угрозу своему положению. Респект TB за это.

Играть с Шотом в «Минни» было прекрасно. Его отец и мать были достойными людьми, его братишка Хот Род был реальным пацаном. Их семья словно усыновила меня. Мне нравилось находиться с ними рядом, есть за их столом, приглашать их за свой стол. Мы с Шотом все делали вместе, даже наряжались Санта-Клаусами и закупали подарки детям на Рождество в качестве благотворительности.

Я помню одну цитату Шота, которая произвела на меня большое впечатление. «Лишь потому, что кто-то не играет с огнем так, как это делает KG, не означает, что этот кто-то слаб духом, – говорил он. – Это также не означает, что человеку все равно. Но в неистовом, буйном разуме KG все именно так – так он видит ситуацию. Если он что-то увидит хоть раз, все, он поверит в это раз и навсегда, что бы ни происходило. Это не всегда полезное качество для лидера, но такой уж он человек».

Я мог принять критику от кого-то вроде Шота, потому что он знал меня вдоль и поперек.

Летом 2002-го Кевин Макхэйл сказал Шоту, что, хотя он и готов предложить ему долгосрочный контракт, Шот все равно не будет игроком старта. Он по-прежнему останется сменщиком TB. Шот раздумывал над ответом до тех пор, пока «Детройт» не сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. В «Пистонс» он будет игроком старта. Ему предстояло покорить еще одну вершину. Видеть, как он уходит, было невыносимо больно, но сердцем я был счастлив и рад за него, ведь он получил новую возможность.

Как знает весь мир, в Ди он просто разрывал всех и вся и в итоге взял с командой титул в 2004-м, одолев «Лейкерс» в финальной серии со счетом 4:1. Шот получил награду MVP финала и в типичной для себя манере сказал: «Я бы хотел разрубить этот трофей на тринадцать кусочков и раздать по кусочку каждому из партнеров». Он изменил культуру «Пистонс». Он взял все, что смог перенять от Террелла Брэндона, и умножил это на четыре. Его тело стало крепче, он еще больше прокачал свои трехочковые, научился здорово исполнять фэйды и начал чаще действовать как слэшер. Мой братка эволюционировал в каждом аспекте своей игры.

Что же до жизни вне баскетбола, то, когда Обама начал свою кампанию в Мичигане, он попросил Шота представлять его в штате. Можете оценить уровень уважения, которым пользовался у людей Шот. В моей параллельной реальности, когда я фантазирую о том, что стал мультимиллиардером и решил купить команду NBA на собственные деньги, моим совладельцем всегда выступает Чонси Биллапс.

Larry Bird / Ларри Бёрд

см. Isolation; «King Kunta»; Kobe

Black and Proud / Черный и горд этим

«Черная как уголь кожа, – сказала однажды Мама, – это прекрасная кожа. Натирай ее лосьоном, чтобы она блестела. Не заявляйся сюда пепельным. Ни в жизни мой сын не поверит в ложь, которая гласит, что чем светлее, тем умнее, ведь светлые ближе к белым. Нет ничего круче иссиня-черного. Ты меня услышал?»

Я услышал ее. Ее гордость стала моей гордостью.

Block / Блок

За свою карьеру я сделал свыше двух тысяч блок-шотов. Но не менее важными были те, которые не вошли в статистику. Когда я только пришел в лигу, я стал замечать, что игроки совершают броски уже после того, как рефери дал свисток. Эта тактика заставила меня осознать, что вот теперь я играю против сильнейших игрочил мира. В старшей школе такого никогда не случалось. Но профессионалы знали, насколько это важно – поймать ритм броска. Конечно, можно пытаться поймать свой ритм, бросая во время игры, но каждый промах будет давать еще один шанс команде соперника. И если тебе не удастся поймать свой ритм на раз-два, твою задницу быстро выпроводят с площадки. Так что броски после свистка были для игроков безопасным способом потренироваться. Порой просто увидеть, как мяч влетает в корзину, достаточно для того, чтобы игрок зарядился уверенностью, которая так ему нужна, чтобы зажечь в матче.

Ну а раз они могут получить шанс для тренировочного броска, значит, и я могу получить шанс для тренировочного блока. Когда я видел, как кто-то собирался сделать такой тренировочный бросок, я сразу такой: «А ну-ка пошел отсюда на хер… я тут никому не позволю получить лишнее преимущество». И тогда я стал жестко обрывать эти броски после свистков, буквально вырывая мяч из воздуха, как какой-нибудь поехавший футбольный вратарь. Никаких тебе легких бросков. Не в мою смену!

Впервые я сделал это в свой дебютный сезон в «Миннесоте».

Мы играли против «Пэйсерс», и матч пришлось остановить на несколько минут, чтобы починить счетчик времени на атаку. Реджи Миллер подумал, что, пока мы все ждем возобновления игры, он сможет покидать мячи в корзину. Первый его бросок я смахнул на щит. Он предпринял еще пару попыток. То же самое. Один из судей подошел к нам и попросил прекратить. Он забрал мяч и ушел с ним. Чего я и добивался – нужно было вырвать камень из рук Реджи и не дать ему ни единого шанса разогреться.

Начиная с той игры, я стал так делать регулярно. Это бесило многих игроков. Будто я нарушал некий неписаный кодекс. Помню, как Винс Картер говорил, что, когда парни догадались, что` я делаю, они начали исполнять дичайшие броски, у которых не было шансов стать точными, – просто для того, чтобы поглядеть, как высоко я выпрыгну за мячом. Но теперь все игроки в лиге делают то же, что и я.

Всю свою жизнь я только и делал, что ставил правила под сомнение, и блокирование бросков после свистка – еще один пример тому.

Blue Chips / «Азартная игра»

см. Shaquille O’Neal; Uncut Gems

The Bold and the Beautiful / «Дерзкие и красивые»

Мамой моей Мамы была Бабуля Мил. Она тоже не любила объятий и поцелуев. Как и Мама, не слишком интересовалась готовкой. Она обычно разогревала остатки еды в микроволновке и подавала на стол всякие снэки. Она жила на Уоттс-авеню, самой суровой улице самого сурового гетто в Гринвилле.

«Да не поеду я ни в какой моднявый район, – говорила она. – Никаких здоровых домов мне не надо. Я ни от кого не бегу».

Бабуля Мил была настоящей женщиной. Ее мать и сестры ее матери были в рабстве. Их насиловали. История жизни Бабули Мил была тяжкой. Вот почему она всегда носила ствол. В бакалейную лавку она ходила с пушкой. У бабули все было серьезно – никаких тебе игр. Всегда начеку.

Когда я ездил в гости к Бабуле Мил, мне нужно было вести себя очень тихо примерно с часу дня до четырех. В это время она смотрела свои мыльные оперы. «Дни нашей жизни», «Другой мир», «Санта-Барбара», «Дерзкие и красивые». Она была предельно сосредоточена. Разговаривала с экраном. «Не выходи за него замуж!», «Дитя, ты совершаешь огромную ошибку!», «Держись от нее подальше, если не хочешь неприятностей!» Она могла говорить, я – нет. Во время рекламных пауз она могла очень быстро замутить пару сэндвичей с колбасой. Она разрубала эту хрень напополам, хватала стакан молока, а меня отправляла разогревать свинину с бобами и куском масла сверху. Она учила меня готовить мои первые маленькие блюда.

Бабуля Мил, как и Мама, учила меня стоять за себя.

Бабуля Мил также учила меня истории. Благодаря ей я узнал о Нэт Кинг Коуле. Она говорила, что он лучший певец из всех, кто когда-либо пел. Она также говорила, что он пел то, что хотели слышать и черные, и белые. Но он получил по шее за то, что нарушил устоявшиеся границы. Он получил собственное шоу на телевидении, которое в скором времени отменили из-за того, что белым спонсорам не понравилось то, как белые телки перлись от его привлекательности. Да здравствует Нэт Кинг Коул.

Бабуля Мил также рассуждала о том, как Элвис тырил темы у таких типов, как Чак Берри, и добавлял в них щепотку своего. Она еще говорила, что Элвис вышел из мемфисского фанка. Он исследовал творчество черных музыкантов, о которых мы даже не слышали.

От старшего поколения я узнал о Джеймсе Брауне. JB выводит творчество на иной уровень по сравнению с Чаком Берри. Он не скрывает того, кто он есть. Он не боится выглядеть непристойно, звучать непристойно, петь непристойности. Когда я подрос, я увидел в том же свете и Бобби Брауна. Он черный до мозга костей.

А еще старшее поколение помогает мне перебороть свои страхи. В Каролине, к примеру, случаются жуткие ураганы. Ты вдруг видишь вспышки молний. Слышишь страшный грохот грома. Тебе кажется, что вот-вот наступит конец света.

«Просто иди в спальню, – говорила мне тогда Бабуля Мил, – и приляг там. Весь этот шум – это просто Господь делает свою работу. Он смачивает землю водой. Чтобы растения росли. Дарит нам еще один день. Восхвалим же Господа».

И я так и делал. Ложился, затихал, прислушивался к звукам урагана, размышлял о громадной силе природы, думал о том, что никакой конец света не наступит. Мир просто обновлялся. Я научился уживаться в этом мире благодаря таким женщинам, как Бабуля Мил.

Мама тоже хочет, чтобы я знал мир, из которого вышел.

Ей потребовалось немало времени, но в конце концов она разыскала своего давно пропавшего отца в ЛаГрандже, штат Джорджия – это местечко южнее Атланты спрятано глубоко в лесах. Она возит меня и моих сестер к нему в гости. В красноглинную, болотистую Джорджию. Они там убивают енотов, белок, поссумов, да вообще кого угодно, кого находят в лесу, – и готовят их на ужин. Мои ботинки покрыты грязью. Снимаю их и хожу вокруг босиком. Плаваю в источнике. Опасаюсь змей. Езжу туда каждое лето тусоваться с Дедулей Эдом.

The Book of Job / Книга Иова

Мама была предана Залу Царства. Там «Свидетели Иеговы» проводят службы. У меня не было выбора, и я тоже посещал их. От природы я не был склонен к религии. Но подвергать сомнению то, чему нас учили, было немыслимо. И, хотя я перестал посещать Зал Царства, как только покинул Каролину, некоторые жизненные уроки оттуда прошли проверку временем.

В то время я этого не осознавал. Да и какой ребенок осознает? Но оглядываясь в прошлое, я вижу, что каждый опыт, который мы переживаем, дает нам что-то, что можно впитать, что-то, что может помочь преодолеть трудности. Как я уже говорил, мне потребовалась целая вечность, чтобы узнать, что у меня дислексия и все те прочие расстройства. Все это дерьмо мне не диагностировали официально вплоть до последних лет моей карьеры в NBA. Будучи ребенком, я знал лишь одно: что читать трудно, а сосредотачиваться еще труднее. Мама не помогала мне с этим, но странным образом мне помог Зал Царства. Вот как я это объясняю самому себе:

Мои сестры были круглыми отличницами. Я нет. Я видел слова в предложениях задом наперед и не понимал почему. Мама откалывала шутки по поводу моей неспособности понять книжку или даже внятно ее прочитать. Это заставляло меня стыдиться и подрывало мою уверенность в себе. В то же время в математике я был юным гением. Когда моя сестра Соня увидела, что я использую пальцы рук для счета, она сказала: «Нет, опусти руки. Увидь цифры. Представь их».

И я смог! Я стал быстро схватывать. Я мог высчитывать в голове, мог видеть цифры. Они не были свалены в одну непонятную груду, как слова.

Затем настал момент, когда мне нужно было сложить вместе правильные слова. В Зале Царства каждый ребенок должен был произносить речь перед всеми собравшимися. Речь должна была быть подкреплена цитатой из Писания. Когда настал мой черед говорить речь, я был беспредельно напуган. Но выбора у меня не было. Мама не дала бы мне соскочить. Зал Царства не дал бы мне соскочить. Поэтому мне пришлось говорить. Я изучил отрывок и вышел объяснять то, что с тех пор навсегда засело в моей голове: Книгу Иова.

Понимание этого отрывка из Библии помогало мне на каждом этапе моей жизни. Но сам акт публичного выступления тоже прибавил мне уверенности в себе. Я видел, что способен это сделать. Несмотря на свою застенчивость, я смог обратиться к толпе людей. Я не стал отступаться, бежать или притворяться мертвым. Я встал и сказал то, что готовился сказать.

Вот мое понимание Книги Иова.

У дьявола и Господа завязывается серьезный разговор. Господь отдает дань уважения своему пацану Иову за его преданность. Дьявол говорит, что Иов предан лишь потому, что жизнь его хороша и легка. Отбери у него эту легкость, и Иов проклянет Господа и начнет угорать по дьявольщине. Господь говорит: «Никогда». Дьявол предлагает: «Хочешь поспорить? Пусти меня к нему, и я доведу его до того, что он начнет называть тебя грязным псом». Господь соглашается, ставя дьяволу условие, что тот сохранит Иову жизнь.

Пари заключено. Дьявол умертвляет животных Иова, его слуг и каждого из десятерых его детей. Иов потрясен, он бреет голову наголо, разрывает одежду в клочья, но продолжает восхвалять Господа.

Теперь дьявол настроен вдвое решительнее. Он возвращается к Господу за разрешением наслать на Иова еще больше страданий. Господь дает добро. На сей раз дьявол покрывает все тело Иова чудовищными язвами. Боль нестерпима. Даже жена Иова говорит, что пришло время проклясть Господа.

Но нет, сэр, мой мужик Иов продолжает восхвалять его. Четверо друзей приходят к нему из чувства сострадания. Они не произносят ни слова целых шесть дней. На седьмой день они начинают трепаться. Все, включая Иова, предлагают собственные версии того, почему Господь подвергает Иова таким невзгодам. Но ни одно из этих объяснений не звучит убедительно. Иов считает, что ход мыслей его друзей неверен. Он наезжает на своих братишек и отсылает их восвояси. Иов видит, что главный конфликт в этой истории – между ним и Господом.

Проматываем историю до момента, где Иов бросает Господу вызов. Он хочет знать, почему хороший человек страдает, в то время как плохой живет припеваючи. Никаких ответов не следует – Господь не желает говорить, – но Иов все продолжает задавать вопросы. Наконец Господь появляется, чтобы сказать, что человек не способен понять его до конца, но что Иову следует знать: его преданность Господу будет вознаграждена. За непоколебимость веры Господь одаривает своего раба тысячей голов скота и десятком новых детей. Иов живет до 140 лет.

Мораль?

Терпение. Стойкость. Вера.

Даже когда боль нестерпима.

Терпение. Стойкость. Вера.

Даже когда ты понимаешь, что тебя развели.

Терпение. Стойкость. Вера.

Даже если кажется, что твои друзья и близкие отворачиваются от тебя.

Терпение. Стойкость. Вера.

Даже когда ты устал сносить побои.

Терпение. Стойкость. Вера.

Терпение не даст тебе упасть. Стойкость придаст сил, чтобы двигаться вперед. Вера заставит поверить, что в этом сумасшедшем мире есть что-то большее помимо того, что мы видим своими глазами каждый день.

Существует божественный порядок, но механизмы его скрыты от наших глаз. Нет ничего величественнее духа. Как Иов, ты можешь попытаться разобраться в этом порядке вместе с друзьями, можешь обсуждать его до посинения. Но этот дух, этот порядок, это великодушие Господа невозможно объяснить. Они просто существуют. Ты либо принимаешь это как данность, либо нет. Я верю, что, если вы примете это, вы преодолеете трудности. Если нет, будете страдать еще сильнее.

Booray / Бурэй

Самая знаменитая карточная игра в лиге. Я не умел играть в бурэй вплоть до дебютного сезона в лиге. И первое, что я узнал, это то, что нищий брат играть в бурэй не сможет. Надо понимать, что делаешь. На кону стоит реальный налик. Это вариация игры «пики», где ставки стремительно растут. Рэджон Рондо – настоящий король бурэй. Он может играть две игры одновременно – и побеждать в обеих. У него мозг настроен на бурэй так, что он может разгадать расклад раньше всех остальных. Не играйте в бурэй с До.

Breakdancing / Брейкданс

Майкл говорил, что Билли Джин – не его любовница. Я понятия не имел, о чем там говорил Майкл, и мне было наплевать. Меня подкупил заводной ритм. Его движения заставили двигаться и меня. Мы с сестрами смотрели видео на песню на нашем маленьком телике. Мы смотрели каждый клип Майкла, как старые, времен Jackson 5, так и новые – на песни из Thriller и Bad. Я мог повторить за ним все. Я был ловким. Скользким. Гибким. Я мог делать «уоп». Паппинг и локинг. Я умел скользить и вращаться. Мог резко менять ритм. Я сам себе придумывал танцы. И серьезно занимался хореографическим сочинительством. По части работы ног моим тренером был Майкл.

Я подсел на брейкданс. Я залезал в мусорные баки, вытаскивал оттуда коробки и красил их баллончиком с краской. Потом относил их в начальную школу Блайт, где раскладывал на землю во дворе и начинал брейкданс. Или отправлялся кататься на скейте по Уайт-Хорс-роуд. Моей излюбленной песней для таких дел был трек «It Takes Two» от Rob Base and DJ E-Z Rock. У меня были футболка с моим именем, выведенным на спине, куртка Members Only и хайтопы от Airwalk. Airwalk – это марка скейтбордической обуви. Скейтбординг мне тоже очень нравился. Он играл громадную роль в моей жизни. У меня была доска от Nash, и я катался на ней всюду. Катание на доске и танцы похожи в том смысле, что и там, и там требуются отточенная работа ног и умение держать равновесие. А то, что подошвы Airwalk были специально спроектированы так, чтобы было легче удерживаться на скейтборде, помогало мне и во время танцев на коробках.

Баскетбол показался мне гораздо проще, чем он есть, только потому, что работа ног там очень схожа с работой ног в танцах. Я просто повторял движения ног за игроками так же, как повторял за танцорами. Работа ног всегда была одной из моих сильных сторон. У многих игроков трудности с работой ног, особенно в пространстве под кольцом. У меня никогда не было таких проблем.

British Knights

см. Shoes

James Brown / Джеймс Браун

см. The Bold and the Beautiful; «King Kunta»; WNBA

Brown Paper Bag / Коричневый бумажный пакет

«Найди работу, пацан, – говорит Мама, – и заработай денег». У меня уже была работа – я подстригал газоны и так смог заплатить за свой Nash. Еще я работал на гриле в Burger King. Упаковывал продукты в пакеты в супермаркете. Но Мама хотела, чтобы я нашел более высокооплачиваемую работу, а с Мамой спорить нельзя. «Да, мэм, я поищу что-нибудь еще».

Я нашел себе работу посудомойщика в местном баре, названном Cheers в честь одноименного телешоу. (Я, кстати, никогда не смотрел «Чирс», но обожал «МакГайвера».)

«Сынок, – говорит менеджер Cheers, – мы будем платить тебе три бакса в час. Ты нам нужен здесь с шести вечера до двух ночи. Либо соглашайся, либо вали».

Я соглашаюсь. Я захожу на кухню, где словно разверзлись врата в ад. Там тусят главным образом мексиканские типы, но парочка братьев тоже есть. Один из них снял футболку. Он забит татухами и только недавно откинулся, на шее у него висят три золотые цепи. Он курит сигарету, а другой рукой готовит, и запах нарезанного лука так силен, что мои глаза начинают слезиться. Всюду что-то происходит: вертятся оладьи, поджаривается бекон, жир стреляет из фритюра, кипит вода, заваривается кофе, шипят стейки. Один тип хвастается своими походами по бабам, другой приторговывает травкой. Так много разных голосов, так много движущихся элементов. Но времени подумать или притормозить нет, потому что посреди всего этого безумия мне нужно поймать свой ритм, нужно вымыть тарелки, отскоблить сковороды, вычистить ножи, найти свое место в этой системе, ибо я верю, что система там есть, и если хоть одна ее составляющая выйдет из строя, рухнет работа всего заведения. Я должен попасть в струю, встроиться в матрицу, которой никогда прежде не видел, матрицу, которая постоянно меняется, ведь только что, например, к нам зашла компания из десяти человек, и теперь они заказывают все, что есть в меню. Поэтому мне нужно работать вдвое быстрее: намыливать кастрюли и протирать их в супербыстром темпе, пока братья и мексиканцы набирают темп каждый на своих участках – мужик на гриле, мужик у печи, мужик за доской для нарезки, мужик, что приправляет мясо, мужик на овощах, нарезающий морковь и посыпающий на блюда петрушку. Все это продолжается и продолжается, темп становится все быстрее и свирепее, а типы становятся все веселее: несут всякую чепуху и от души развлекаются. Это самые брутальные и крутые ребята, которых я когда-либо видел.

В конце ночной смены мне, выжатому как лимон, протягивают коричневый бумажный пакет с двадцатью четырьмя однодолларовыми купюрами внутри. Впоследствии мне удалось дорасти до помощника официанта, а потом даже до официанта. Я узнаю многое по части общения с людьми, и эти знания останутся со мной на всю жизнь. Коричневый бумажный пакет будет становиться все толще.

Есть, впрочем, одна вещь, которой я не знал тогда, но которую знаю теперь: тот коричневый бумажный пакет и кухня, на которой я так сильно потел, пытаясь изучить систему, были непридуманной парадигмой будущих событий. Всюду, куда бы вы ни отправились, существует система, которую нужно постичь. Матрица, которую нужно изучить. Поток, в который нужно влиться. Не имеет значения, где она находится – на вонючей кухне в Cheers или в «Бостон-гарден». Поток есть везде. Вливайся в него, и с тобой все будет хорошо. Борись с течением и застрянешь. А если застрянешь, твой коричневый бумажный пакет будет лишь уменьшаться в размере.

Bug / Баг

Когда я был ребенком, мы постоянно переезжали. Переезд не всегда свидетельствует о наступлении счастливых времен. Но счастливые времена бывали, особенно когда мы жили в квартире у Лэйк-Шор с еще одной семьей. У них была одна спальня, у нас другая, а гостиную, ванную и кухню мы делили. Мне было года три или четыре.

Другую семью возглавлял мистер Джеймс Питерс. У него были прекрасная жена по имени Пэм и сын Джейми, примерно моего возраста, по прозвищу Bug («Жук»), потому что он был маленьким и компактным. Мистер и миссис Питерс и Баг стали моей фэнтези-семьей.

Как и Мама, мистер Питерс работал на фабрике и отсутствовал дома большую часть времени. По выходным, впрочем, мы наблюдали за тем, как он начищает свою драгоценную «ласточку» – свою Maxima. Нам с Багом не разрешалось прикасаться к его машине. Мы могли только смотреть за тем, как он ее намывает, полирует, начищает резину, пылесосит внутри и просушивает, словно ухаживает за бесценным сокровищем. Именно благодаря мистеру Питерсу я влюбился в автомобили. Когда я пришел в NBA и Баг перебрался вместе со мной в Миннеаполис, я купил два одинаковых Lexus GS300: один для Бага, а один для себя, чтобы кататься на нем по Гринвиллю. Когда начался второй сезон и я вернулся обратно в Минни, я оставил свой Lexus мистеру Питерсу, который проездил на нем еще много лет. По правде говоря, думаю, он и до сих пор на нем ездит. Я знаю, что он ухаживает за автомобилем лучше, чем кто бы то ни было.

Мы с Багом стали братухами. Эти братские отношения помогли мне уберечься от того, чтобы уйти на самое дно в непростые периоды жизни, которых было очень много. Баг был думающим человеком. Он поддерживал меня, как никто в этой жизни. Я был инь для его ян. Грандиозный дух. Широкая улыбка. Грандиозный дух. Большой мозг. Тихий «близнец», всегда себе на уме. Шахматист. Всегда в палитре сочетающихся цветов. Он носил часы с Флинтстоунами на ремешке телесного цвета. Я любил эти часы. Любил Бага.

Казалось, что это случилось глухой ночью, вот только я не спал. Быть может, Баг не хотел рассказывать мне, потому что тогда мы бы оба разревелись. Все, что я знаю, это то, что, проснувшись однажды утром, я обнаружил, что их нет.

«А где Баг? Где мистер и миссис Питерс?» – спросил я.

«Переехали», – сказала Мама.

«Куда?»

«Не знаю».

Чел, мой братишка просто исчез, и некому было меня утешить. Мама не была знатоком по части утешений.

Баг вернется, но в тот момент я понятия не имел, как и когда.

Bye / Бай

На самом деле полностью кличка звучит как «Bye-Bye». Так называли моего родного отца. Об этом мне рассказал дядя Пёрл. Дядя Пёрл был остроумным. Уличным типом. Он знал всех братьев, которые наводили в районе какой-нибудь шухер. Так он и познакомился с отцом. И именно он рассказал мне, что отца знали под кличкой «Бай-Бай». Также он говорил, что мой отец играл в баскет за команду своей старшей школы. Там его окрестили «Бай-Бай 45», потому что он очень быстро убегал в атаку. Мне так и не довелось это увидеть.

Когда я выходил на улицу, некоторые местные OG говорили: «Эй, да ты должно быть, мелкий Бай. Ты, наверное, сын Бай-Бая? У тебя такая же головка. И его блестящие глаза».

Я не знал, что и думать. Не знал, что отвечать. Вместо того чтобы говорить что-то и выглядеть глупо, я просто молчал. Я был тихим ребенком. Стеснительным ребенком. Но этот ребенок всегда хотел знать, каким был человек по прозвищу Бай.

А затем произошли некие странные события, словно из книжки со сказками.

Моя старшая сестра Соня каждое утро водила меня в детский сад, после чего шла в свою среднюю школу Бэк Академи. Каждый день мы проходили мимо двух человек, стоявших у порога своего дома. Они махали нам руками, как будто мы были знакомы, и говорили нам: «Эй, привет!»

Я махал в ответ. «Привет!»

Они всегда улыбались. Я тоже улыбался, но никогда не понимал почему. Что-то в них казалось мне знакомым. Но мне было всего четыре. Что я мог знать? Это просто было настроение, которое я смутно уловил. Иногда шел дождь, но дождь – недостаточная причина детям пропускать школу. И дождь никогда не мешал этим старичкам выходить к дверям своего крошечного дома и махать нам руками. Не спрашивайте меня почему, но я обратил внимание, что они оба были левшами. Смотреть, как они машут мне, стало отдушиной каждого моего дня. И так продолжалось целый год.

Три года спустя объявился папочка. Он перебрался в Гуз-Крик, в пяти часах езды от Гринвилля. Вот почему он сказал, что его не было поблизости. Это не имело значения, я был рад повидаться с ним. Кто был бы не рад увидеть родного отца? Первое, что он сделал, – посадил меня в машину и отвез в дом своей родни.

Его родители – вы угадали – оказались теми двумя милыми старичками, которые махали мне рукой каждый день по пути в детский сад. Внезапно у меня появились новые бабуля с дедулей. Они обняли меня. Слезы катились у них из глаз. Я тоже начал плакать.

«Мы всегда знали, кто ты, – говорил мне дед. – Но мы знали, что между нашим сыном и твоей матерью не все ладно, а потому не хотели вставать между ними».

Папина мама, бабуля МакКаллаф, закатила пир на весь мир. Она накормила меня свиными котлетами на кости с кукурузным хлебом и яблочным пирогом. Дедуля рассказывал мне разные байки, сказал, что меня назвали в честь одного из моих дядьев, Кевина Марка МакКаллафа. Я познакомился и с ним. Невысокий чувак, напоминавший мне чем-то Эдди Мёрфи. Смешной до усрачки. Все время шутил. У него и его прекрасной жены Женевы была замечательная семья. Я познакомился и с другой тетей по папиной линии, Пэм, которая, клянусь Богом, выглядела как Пэм Грир. Она была высокой – ростом метр девяносто, сексуальной, очень доброй и любящей. У нее были огромные кисти рук с кольцами на пальцах. Маникюр у нее всегда был отменный. Она курила длинные сигареты Virginia Slims. В ней была прорва стиля, но также и много душевной теплоты. Тетя Пэм была крутой.

В ту неделю Мама разрешила мне потусоваться с отцом и его семьей. Я влюбился в его семью. Они стали и моей семьей тоже. Любовь там царила повсюду.

Но посреди этой любви я увидел и другую сторону характера своего отца – его склонность к насилию. В ту минуту, когда я увидел ее, я понял, что никогда не хочу быть таким, как он. Я хотел никогда не совершать ничего подобного. Тот инцидент изменил мою жизнь. Вывернул меня наизнанку. Он также заставил меня понять, что я должен относиться к женщинам как к королевам, а не как к своему имуществу. Это относится ко всем, даже к моим сестрам, которые, кстати сказать, были сильными, как Мама. Если бы они захотели, они могли бы вырубить чувака одним ударом.

Я понимал, почему Мама везде ходила со стволом. Ей приходилось иметь дело с могущественными мужчинами. Однако, находясь среди этих мужчин, она не уступала им в силе, даже превосходила. Она не собиралась позволять кому-либо третировать ее. Я не виню ее. Я уважал ее за то, что она уважала себя – настолько, что никто не мог и подумать о том, чтобы сцепиться с ней, не пожалев об этом.

Мои дни в компании Бай-Бая были недолгими. После той короткой недели вместе он уехал и больше не оглядывался. Когда он исчез, я стал думать: «Да и пошел он. Он козел. Трус. Боится быть моим отцом. Если он не хочет иметь со мной ничего общего, то и у меня не будет ничего общего с ним».

Так и получилось.

Это не помешало дяде Пёрлу рассказывать мне о нем. Он говорил, что мой отец не всегда был жестким. Он мог быть и вкрадчивым. Женщинам он нравился. Дядя Пёрл говорил, что это хорошее качество своего отца я унаследовал от него. Я тоже это видел, потому что даже в детстве, будучи застенчивым малым, я чувствовал себя комфортнее, общаясь с девочками, а не с мальчиками. Я видел, как моим друзьям становится не по себе при виде девочки. Они вдруг проглатывали языки и отступали. Я так никогда не делал. Учитывая тот факт, что у меня была такая грозная мать, можно было подумать, что все было наоборот. Можно было бы подумать, что женщины заставляли меня нервничать.

Но мне улыбнулась удача. Во мне было достаточно качеств отца, способных уравновесить черты матери. А может, эти две половины просто переплелись в моей душе так, что я научился без страха общаться с любой женщиной. Я не говорю сейчас о сексе. Я не имею в виду, что использую с выгодой этот комфорт, который я ощущаю, общаясь с женщинами. Тут все дело не в том, чтобы ухлестывать за женщинами. А в том, чтобы видеть в них поразительные человеческие создания. Женщины распаляют мое любопытство. Я хочу узнать, откуда они родом; как стали теми, кем стали; почему чувствуют и считают так, а не иначе.

Странность состоит в том, что большую часть своей жизни я был очень зол и на мать, и на отца. И этот гнев по-прежнему иногда закипает во мне. Но с возрастом я научился делать то, что, как считаю, нужно делать всем нам: контролировать энергию. Мне потребовалось много времени, но я осознал, что и женская, и мужская энергии, живущие во мне, передались мне от очень сильных и могучих людей.

Чем дольше я проживаю свою историю, тем более очевидной становится задача найти баланс между этими двумя половинами моего прошлого. Чтобы не причинять боль другим людям из-за того, что мне самому доставалось в детстве, я должен привести в гармонию эти две половины.

Есть еще один безумный сюжетный поворот в истории моего знакомства с отцом и его семьей.

Boys & Girls Club устраивал летний лагерь для детей. Там я познакомился с кучей разных персонажей. Милыми девчонками. Клевыми пацанами. Но также обрел врагов. У одного из пацанов была несколько «альфовая» манера поведения. Если мы плескались в бассейне, он колотил по воде, пытаясь меня обрызгать. У нас начиналась стычка. Потом мы дрались. В один день он надрал мне зад; на следующий день я надрал зад ему. Дело было не в том, что мы ненавидели друг друга, просто так выходило, что у нас с ним завязывалась потасовка каждый раз, когда мы оказывались вдвоем в одном и том же месте.

Когда я познакомился с тетей Пэм, она сказала мне: «У меня есть сын твоего возраста».

«Есть фотка?» – спросил я.

«Конечно».

Но не успела она ее достать, как он появился в дверях.

Мы взглянули друг на друга в изумлении.

Это был тот же братишка, с которым мы все время дрались в летнем лагере Boys & Girls!

Шэммонд Уильямс.

Но вместо того, чтобы драться, на сей раз мы обнялись.

«Я знаю этого ниггу!» – крикнул я.

«Что ты сказал сейчас?» – спросила моя новоиспеченная бабуля, которой явно не понравился мой лексикон.

«Прости, бабуля. Извиняюсь». Это был первый случай, когда я использовал слово «бабуля». Было так приятно произносить его.

«Пацан, тебе надо вымыть рот с мылом, – сказала она. – Я знаю, что на улицах вы ругаетесь как сапожники. Вот только не надо так же разговаривать и здесь. Ты не голоден?»

Тут появляется тарелка макарон с сыром, а я все пытаюсь как-то переварить тот факт, что мой бывший враг – мой двоюродный брат.

Как и я, Шэммонд Уильямс в итоге пробивается в лигу. До этого он успешно закончил Университет Северной Каролины, где был главной звездой университетской команды. Шэммонда уважали по всему Гринвиллу. Его отцом был Скулбой. Легендарный тип, чьи уличные мечты стали явью. Помните Никки Барнса, черного крестного отца Гарлема? Что ж, Скулбой был черным крестным отцом Каролины. Скулбой был одним из наших героев.

Шайки орудовали повсюду. Гринвилльские братки. Братки с Южной окраины. Братки из Трэвелерс Рэст. Братки Андерсона. Если вы искали отморозков, их можно было найти на Кливленд-стрит, там, где разветвляется улица, – там легко можно было словить пулю. Но если там появлялся Шэммонд, он мог утихомирить буйных. Он передвигался по улицам, словно местный политик, никому ничего не спуская с рук. Я гордился тем, что он – мой кузен.

С

Carnation Evaporated Milk · Vince Carter · Sam Cassell · Chalk · Mark “Super Duper” Clayton · Derrick Coleman · Cynthia Cooper-Dyke · Cosmetology · Kevin Costner · The Courts · Crews · Mark Cuban

Carnation Evaporated Milk / Сгущенное молоко Carnation

Carnation. Spam. Сардины с крекерами. Есть два куска хлеба? Сунь между ними все что угодно. Нет колбасы? Просто размажь по ним майонез. Нет майонеза? Замени его кленовым сиропом, черной патокой или просто сахаром. Когда отопление не работало, маме приходилось открывать духовку, чтобы мы все могли согреться. Либо приходилось пользоваться обогревателями на керосине, которые нужно было дозаправлять посреди ночи. Ты толком и не понимал, что это – самое дно. Не осознавал, через что проходишь. Это была просто жизнь. Висящая на бельевых веревках одежда. Торопливые попытки занести ее в дом, пока не начался дождь. Делаешь то, что нужно, из того, что есть. Выживаешь.

Vince Carter / Винс Картер

см. Chauncey B-B-B-B-Billups; Block; Dunk; Isolation; LeBron James; One-and-Done; Gary Payton; Shoes

Sam Cassell / Сэм Касселл

см. Glen Davis; Allen Iverson; MV3; Paul Pierce; Flip Saunders; Showdown

Chalk / Мел

Все началось с Джордана. Когда он пришел в лигу в 1984-м, у него появился ритуал. Перед первым спорным броском он посыпал свои руки мелом, чтобы улучшить сцепление с мячом, и стряхивал его у судейского столика. Там же сидели комментаторы с канала BullsTV и радио: обозреватель Джонни «Рэд» Керр и его коллега-репортер Джим Дарем. Когда Джордан в первый раз так сделал, Джонни отпустил какое-то замечание по поводу того, что мел теперь, мол, летает везде. Если бы Джонни ничего не сказал, кто знает, стало ли бы это традицией. Но он сказал, и после этого Джордан стал стряхивать мел с рук перед каждой игрой, чтобы просто позлить Джонни и Джима. Это стало добрым ритуалом на удачу. А также гэгом для телеаудитории, смотревшей матчи дома. Джонни и Джим надевали хирургические маски и респираторы или открывали зонтики, чтобы защититься от летящего мела.

Когда я пришел в лигу, я решил добавить этому ритуалу щепотку новизны.

Я никогда не жаловал спортивных журналистов. Я видел, как им нравится раздувать скандалы. Если им удавалось вытащить из тебя какое-нибудь дерьмо в адрес игрока соперника – или, что еще лучше, заставить тебя обосрать кого-то из партнеров, это делало их день. Не все они были полными мудаками, но многие видели в своей работе возможность умножить печали.

Я избегал их как только мог, но какие-то интервью ты давать обязан, и когда я их давал, я следовал одной просто, максиме – лучше меньше, да лучше. Более того, спустя недолгое время после моего переезда в Бостон Пол Пирс Рэй Аллен и я договорились о том, что не будем давать интервью, если хотя бы одного из нас троих нет рядом. Так они могли слышать все, что вылетало из моих уст, а я слышал все, что произносили они, таким образом, у писак не было шанса исказить наши слова и использовать их против нас. Но я не то чтобы утруждал себя чтением того, что они писали, нет. Мое внимание было сосредоточено на игре, а не на так называемых экспертах, анализирующих игру с боковой линии. У меня были тренеры – и блестящие тренеры, – которые критиковали меня. Мои собственные оценки самому себе всегда были жестче оценок кого бы то ни было еще. Никакие другие мнения мне не нужны.

И хотя я никогда не читал эту ерунду, другие люди этим занимались и часто рассказывали мне об этом. Она всегда так или иначе долетала до моих ушей. Поэтому перед началом матчей, когда я уже был готов выходить на площадку, я подходил к тому месту у боковой линии, где сидели журналисты. Набирал в ладони мела, гораздо больше, чем мне было нужно. Резко швырял его в них, а потом хлопал в ладоши – но хлопок был нужен лишь для того, чтобы скрыть то, что я швырял в них мел. Эта херня разлеталась повсюду, оседала на их компьютерах. Это была уже не шутка, как это было у Джордана с Джонни и Джимом, но меня всегда улыбала их реакция: они сильно злились и поднимали бумажки перед собой, закрывая лица. В те времена не было никаких Twitter’ов и Instagram’ов. Если они писали о тебе что-то мерзкое или откровенно лживое, ты не мог наехать на них онлайн в ответ. Что я мог сделать? Написать письмо в редакцию? То было время, когда СМИ ожидали, что игроки будут просто молча все хавать. Но только не я. Моим ответом им был мел.

Позже этот обычай перенял ЛеБрон – он стал подавать его под своим соусом. Набирал в руки еще больше мела, чем я, а затем подбрасывал его высоко вверх. Людям это полюбилось. Фанатов это заводило. Но я? Всякий раз, когда я это вижу, я думаю про себя: «Какая досада. Столько мела и ни одного разозленного писаки».

Mark «Super Duper» Clayton / Марк «Супер-Дупер» Клэйтон

Когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, Мама собрала все деньги, которые откладывала, работая на разных работах, и купила нам дом в городе Молдин. В более приятном районе. Там были ухоженные дома с ярко-зелеными газонами и распустившимися цветами. Окружение стало лучше, но жизнь внутри нашей хаты пугала меня. Мама снова вышла замуж. Теперь у меня появился отчим, Эрнест. Уличный чувак. Поначалу мы с ним не ладили. Он был жестким. У него была бригада братишек, перевозившая разную утварь для магазина бытовой техники. Были и другие делишки, о которых он не распространялся. Порой он отсутствовал по нескольку месяцев. Я никогда не знал почему. А затем вдруг – бум! – и он уже дома, кричит и распинается по поводу какой-нибудь мелочи. Случилась пара ситуаций с ним – просто жесть. Очень агрессивный, рука тяжелая. Никакая полиция домой не явится. Квартал – вот моя полиция, а квартал не лезет в лютые семейные терки. Смятение. Страх. Неопределенность. Боль. Увезите меня отсюда. Дайте мне сбежать на улицу и играть там.

В нашем старом районе, где мы жили до переезда в Молдин, баскетбол уступал в популярности футболу. Я изучал манеру игры Тони Дорсетта – то, как он бережно удерживал мяч, пока прорывался через вереницу соперников. Я влюбился в Уолтера Пэйтона. Мечтал быть Марком «Супер-Дупером» Клэйтоном, ловящим передачи Дэна Марино. Я мог бы летать. Я прямо видел, как убегаю от защитников и ловлю все, что только оказывается в поле видимости.

Представьте себе такую сцену: громадное футбольное поле позади средней школы Хьюз, по которому туда-сюда носится орава из пятидесяти братьев. Так мы играли – двадцать пять на двадцать пять – с одним квотербеком. Игра была бесплатной для всех. Безумие. Взрыв. А я – ну, я был в самом эпицентре заварушки. Я обязан был там быть, ведь там крутились все самые четкие братаны района. В тех сумасшедших играх я смог выковать себе какую-никакую репутацию.

Если я играю с напором, если я играю со злостью, черт, да если я живу с этой яростью, то это потому, что ярость и боль – близкие родственники. Боль ведет к ярости. Но учитывая времена и дом, в котором я воспитывался… этой ярости невозможно было дать выход. Дети не могут огрызаться на родителей. И потому никто из нас, детей, не говорил ничего, что могло бы спровоцировать ярость Эрнеста. И мамы тоже.

У мамы было много разных сторон. Она не курила, не пила – с этим все было нормально. И это хорошо. Это удерживало меня на праведном пути. Порой она поносила своих «Свидетелей Иеговы» за то, что они делали ей выговоры. Иеговы говорят делать то, Иеговы говорят делать это. А потом она оборачивалась и принималась за меня за то, что я нарушил какое-то из ее правил.

Когда меня порол по заднице Эрнест, я фантазировал о том, как мой настоящий отец прибегает спасать меня и, словно Бэтмен или Супермен, вышибает дверь, чтобы вломить моему отчиму. «Нельзя вытворять такое с моим сыном! А ну-ка не трогай мальчика! Это мой ребенок!»

Но эти фантазии жили недолго. Мой настоящий папаша по-прежнему оставался для меня призраком. Эрнест продолжал устраивать мне взбучки – до тех пор, пока я не стал покрупнее и не показал ему, что готов давать сдачи за то, что получаю, – и даже сверх того.

Это плохие воспоминания. Хорошие связаны с Багом. Переезд в Молдин означал воссоединение с Багом.

Когда я впервые увидел его после стольких лет разлуки, я был шокирован. И взволнован. Баг и его родители, мистер и миссис Питерс, жили неподалеку. Воссоединение согрело мое сердце теплом.

Баг отрастил себе бороду, волосы вовсю росли у него на руках и ногах. Он был кривоногим. И пока я стремительно рос, он оставался маленьким – не выше 165 см.

И именно Баг, кстати говоря, познакомил меня с Билли, Кевином и всеми пацанами, которые рубились в баскет по-серьезному. Именно в Молдине началась моя баскетболомания.

Derrick Coleman / Деррик Коулмэн

Когда в начале подросткового периода я начал бурно расти, у меня появились некоторые комплексы. Это может показаться странным. Я знаю, что высокий рост обычно считается хорошим признаком. Но в случае ребенка высокий рост означает, что ты всегда на виду. Ты не можешь спрятаться. Ты – в эпицентре внимания. И если ты не уверен в себе изначально – как многие дети, – то ты не захочешь, чтобы тебя замечали. Ты будешь ощущать неловкость. Будешь чувствовать себя ошибкой природы. А для застенчивого меня всеобщее внимание было последним, о чем я мечтал.

Когда я ни с того ни с сего вдруг вымахал до размеров полноценного взрослого мужчины, я столкнулся с трудностями: ведь привыкнуть к тому, что ты был нормальным, а стал абнормальным, непросто. В этом отношении больше всех мне помогла Мама. Я уже рассказывал о суровой стороне ее характера. Впервые я увидел, как человек стреляет из оружия, когда Мама спустила курок. Попросите меня назвать одного человека, которого я боялся всю свою жизнь, и я назову Маму.

Однако при всем этом Мама обладала мудростью и храбростью и могла наставить меня на путь истинный.

Порой, когда Мама видела, что я падал духом, она останавливала меня и выводила на разговор.

«Что случилось?» – спрашивала она.

Я начинал бормотать что-то невнятное, пока наконец не выкладывал ей, что чувствую себя странно и неловко.

«По поводу чего?»

«По поводу своего высокого роста».

«Пацан, – говорила она, – нет никаких причин чувствовать себя неловко по поводу чего-либо. У тебя есть все поводы чувствовать себя отлично. Каждый мальчик хочет быть высоким. Каждый мужчина хочет быть высоким. Высокий рост означает, что ты можешь смотреть поверх всех остальных. Что ты благословлен. Сейчас я вижу, как ты сутулишься, вижу, как подаешься вперед. И больше не хочу этого видеть. Хочу, чтобы ты стоял прямо. Прямо и ровно. Прямо и гордо. Чтобы ты гордился тем, что ты высокий. Гордился тем, кто ты есть».

Когда я сильно прибавил в росте, баскетбол стал казаться мне более привлекательным видом спорта, нежели футбол. Я рос так быстро, что мой рост опережал мою координацию.

Поэтому первым, на чем я сосредоточил свое внимание, был дриблинг. Я стал одержим дриблингом. Утром перед школой я просыпался в пять часов, одевался, хватал книжки и мяч и крадучись выбирался из дома, чтобы никого не разбудить. Я скидывал книжки у автобусной остановки, брал мяч и шел вверх по Бассвуд, длиннющей улице в квартале. Затем я проходил с мячом вниз по улице, а затем поднимался обратно наверх. И не прекращал, пока все не начинали появляться у остановки. Сперва я вел мяч одной рукой. Потом другой. Уверен, соседи меня просто ненавидели. Звук постоянно ударяющегося мяча, должно быть, сводил их с ума. Либо они очень крепко спали, либо были просто добродушными по характеру людьми, потому что никто и никогда не просил меня прекратить стук.

Был один чувак, мой братишка Уэс, которому нравилось сидеть на крыльце около дома по утрам и наблюдать за мной. «Подними голову! – кричал он мне. – Видел, как Коулмэн ее поднимает? Вот и ты должен делать так же».

«Кто такой Коулмэн?»

«Деррик Коулмэн. Он играет за «Сиракьюз». Тебе надо шарить в таком дерьме».

Это было примерно в то время, когда начали мощно раскручивать ESPN. У них были права на трансляцию всех игр Big East Tournament. Так что теперь я мог смотреть на Деррика воочию. Он становится моим любимым игроком, а «Сиракьюз Орандж» становится моей любимой командой. Я также наблюдаю за Алонзо Моурнингом, за Маликом Сили. Изучаю их. Учусь у них. Вскоре я начинаю кататься на скейте в парк и играть там в баскетбол со всеми, кого только получается найти.

Cynthia Cooper-Dyke / Синтия Купер-Дайк

см. WNBA

Cosmetology / Косметология

Перед тем как мы переехали в Молдин, Мама перешла в косметологию и начала работать в магазине под названием «Guys and Dolls». Вскоре она основала собственный бизнес. Не успел моргнуть глазом, как Эрнест и маленькая бригада мексиканцев уже переоборудовали гараж в нечто совсем другое. Спустя недолгое время Мама уже обзавелась парой фенов, шампунями и ваннами для мытья головы, короче, обустроило все заведение. Бизнес пошел.

Я два года проработал в ее салоне красоты.

«Иди сюда, пацан, и помоги нам. Вынь бигуди из волос мисс Мэйбери».

Я был покорным, поэтому брал и делал. Вытаскивал бигуди. Подметал полы. Мыл раковины.

«А теперь пойди помой голову мисс Вашингтон и сделай это как следует».

Множество ее клиенток были из Зала Царства. У них там был свой спортзал, где кое-кто из ребят играл в баскет. Естественно, я присоединился к ним. Но природа соревнований высвобождает то, что они называют мирской энергией, а во время церковных игр мирская энергия не приветствуется. Возвращаемся к Маме. Мама говорит мне сбавить обороты. А еще Мама говорит, что если во время игры от тебя исходит мирская энергия, прекращай игру.

Мама не просто говорит серьезно. Мама может аргументировать и затрещиной. Я это понимал. Я также понимал, что моя работа состоит в том, чтобы слушаться ее. Но в такие моменты страсть брала верх над страхом. Я должен был играть. А чтобы стать лучше, я должен был играть против самых крутых парней. Это вынудило меня тайком выбираться из дома, чтобы поиграть в мяч. Поскольку Мама всегда была занята своими клиентками, я мог свободно ходить где угодно и сколько угодно.

Впрочем, при всем этом, Маме было наплевать на баскетбол с высокой колокольни. Ее идеей фикс было образование. Учи уроки. Окончи школу. Поступи в колледж. Когда меня зачислили в старшую школу Молдина и я попал в школьную баскетбольную команду, я даже не сказал ей об этом. Весь девятый и десятый класс школы я играл в баскетбол, а она даже не знала об этом. Только в одиннадцатом классе я увидел ее на трибунах во время матча, в котором настрелял сорок очков. Я нервно сглотнул.

Был вечер пятницы. Домой я не возвращался вплоть до воскресенья. Тусовался с друзьями. Я знал, что Мама будет в бешенстве. Более того, она была в таком бешенстве, что отыскала мою униформу, которую я прятал у себя в шкафу, и разорвала ее в клочья.

«Ты не будешь играть в баскетбол, – сказала она, – ты сосредоточишься на учебе».

Я достаточно ее знал, чтобы не спорить. Я также знал, что, несмотря ни на что, должен играть.

В понедельник я пошел в школу, и тренер выдал мне новый комплект униформы. Я продолжил играть.

Kevin Costner / Кевин Костнер

Костнер был крут вместе с Уитни в «Телохранителе», но мой любимый фильм с ним это «Ради любви к игре», где он играет бейсбольного питчера, пытающегося выдать идеальный матч. Мне это было близко.

Персонаж Кевина, Билли Чэпел, находится на закате своей профессиональной карьеры, длившейся девятнадцать лет. Он спортсмен старой школы. Играет с травмами, через боль. Предан команде. Любит партнеров. Название фильма говорит за себя. Он играет из любви к игре, а не ради славы или золота.

Когда он выходит на горку и начинает подавать, шум голосов на трибунах – всех этих критиков, хейтеров, крикунов и городских сумасшедших – вдруг затихает. Всякий шум сменяется тишиной. Эта тишина открывает доступ в «зону». Со мной такое происходило чаще, чем я могу упомнить. Это могло быть на «Мэдисон Сквер-гарден», в «Стэйплс» или в «Бостон-Гарден». Такое могло произойти в матче регулярки или важной игре плей-офф. Децибелы могли зашкаливать, но это не имело значения.

Любимые фильмы:

1. «Интуиция» / Serendipity

2. «Пожизненно» / Life

3. «Гарлемские ночи» / Harlem Nights

4. «Американский пирог» / American Pie

5. «Шерлок Холмс» (версия с Робертом Дауни-мл.) / Sherlock Holmes

Я выхожу на площадку и не слышу ни звука. На несколько секунд я оказываюсь в пузыре тишины. Этот пузырь позволяет мне сосредоточиться. Тишина возвращает меня к себе.

Я по-прежнему иногда возвращаюсь к этому фильму и пересматриваю его, чтобы напомнить себе о том, что в эпицентре урагана всегда есть глаз. Пока вокруг него неистовствуют буйные ветра, в глазу все тихо. В глазу спокойно. Глаз позволяет нам увидеть, что при должном настрое мы можем двигаться в тишине и без спешки и так совершить такие подвиги, какие мир считает недостижимыми.

The Courts / Площадки

Популярным у баскетболистов местом в Гринвилле были площадки в Спрингфилд Парке. Это место чем-то напоминало детройтский Kronk – так назывался провонявший потом спортзал Эмануэля Стюарта, где тренировались самые лютые бойцы вроде Томаса «Киллера» Хирнса, Кобры из Города Моторов. Если ты выжил в Kronk, ты сможешь выжить где угодно. То же самое относилось и к Спрингфилд Парку.

Королем площадки там был Реджи Голдсмит. Казалось, что Голду все дается легко. Он был первой суперзвездой из Молдина. Весь Гринвилл его уважал. Он был разыгрывающим ростом 172 сантиметра, юрким до безумия. Уличные ребята респектовали ему, потому что у него были золотые руки. Он умел драться. Нравился женщинам. А еще Голд водил золотой Nissan 300ZX. Помню, как в юности ходил в парк и, если видел его там, думал про себя: «Ух, блин, да это же Голд». А если мы уже играли на площадке и вдруг появлялся он, он сразу говорил такой: «А ну-ка, ублюдки, сдриснули с площадки. И больше сюда не приходите». С таким вот непринужденным отношением он доминировал в парке. Контролировал обстановку. Заступался за детей, если кто-то начинал их задирать. Он четко руководил процессом. Был четким пацаном, к которому тянулись остальные.

И хотя Голд никогда и близко не подбирался к NBA – он поступил в колледж из маленького городка, – он был примером для подражания. Кроме того, он был челом, чья история жизни перекликалась с моей собственной. Выяснилось, что отчим Голда был лучшим другом моего родного отца. Также он встречался с несколькими моими кузинами постарше возрастом.

Когда ему было семь, Голд зашел в наш дом и познакомился там с мамой, которая на тот момент как раз была беременна мной. Тогда мои родители еще были вместе. Он вспомнил, что моя сестра Соня была в доме и ее оттуда выгоняли, потому что взрослые накуривались и не хотели, чтобы детишки об этом прознали.

Голд также был первым игроком, чей трэш-ток врезался мне в память. Когда он сидел у боковой линии, наблюдая за моей игрой, он приговаривал: «Задай ему жару, здоровяк. Не жди. Порви его жопу». Даже не присутствуя в игре лично, он контролировал действо своим языком. Когда же он играл сам, он всегда метко бросал мяч, а порой вколачивал данки, поворачивался к защитникам и с насмешкой говорил: «Такого дерьма вы явно не ждали, ведь так?»

Голд болтал со скоростью сто миль в час. Я видел, что скорость его речи сильно завязана на ритме его игры. Скорость его речи была еще одной причиной, по которой ему было под силу овладеть любой ситуацией. Звуки его голоса разносился по всему парку. Именно от Голда я перенял свою пулеметную речь и впоследствии сам заправлял тем же самым парком при помощи неутомимого мотора во рту.

Какой-нибудь незнакомый мне чувак мог собираться вступить в игру, но прежде, чем это сделать, он мог что-нибудь крикнуть мне в лицо, чтобы попытаться вывести меня из себя. «Со мной ты такой херни не провернешь, здоровяк».

«Что ж, заходи, проверим, – отвечал я. – Ты следующий».

Он заходил. Бум! Игра началась! И вот я уже уничтожаю его: обводки, данки, тотальное унижение.

«Теперь ты уже не порешь херню, да?» – спрашиваю я.

Помимо Реджи Голдсмита, на площадке было двое здоровяков, братьев Фрэнк: Бэрон и Пол. Бэрон по прозвищу Медведь был ростом под два метра и весил почти 135 килограмм – потный лысый задира, который то и дело хватал тебя за шею, ставил заслоны и валил тебя на землю. Пол в придачу был еще и мастером нокаутов. Любил его за сходство с Чарльзом Баркли. Медведь был нашим Патриком Юингом, нашим Оладжьювоном. Он стал членом моей банды наряду с Багом и Уиллом Валентайном. Нас прозвали Парни с Бассвуд. Мы были почти как семья. Мы тесно общались, у нас были свои приколы, но вам стоит знать одну вещь о деревенских братишках: мы сперва деремся, а уж потом стреляем. Теперь все только и делают, что палят из стволов, ведь они теперь есть у всех. Даже в прошлом у детишек из Чикаго, ЛА и Нью-Йорка было на руках больше пушек, чем конфет. Но только не в Каролине. В Каролине основным оружием были палки, доски и биты. И, конечно же, кулаки. Полезь на одного из нас и будешь иметь дело со всеми.

Crews / Шайки

Основной принцип здесь стар как мир. Корнями он восходит к племенным традициям библейских времен. Волки орудуют в стае. Как и собаки. Как и мы. В зависимости от культуры шайки различаются. Студенты колледжей объединяются в братства и сестринства из чувства сопричастности. Во взрослом возрасте богатеи объединяются в кантри-клубы.

В гетто мы рано начинаем кучковаться в шайки. Порой эти шайки вполне невинны – просто дети, которым нравится проводить время в компании друг друга. Но в других обстоятельствах шайки мутируют в банды. Различные исторические периоды предполагают различные реакции на события. На мой взгляд, основным мотивом всех этих объединений в шайки является стремление к безопасности. Чем больше народу, тем безопаснее. Безопасность появляется, если ты окружаешь себя братишками, которые готовы тебя прикрыть. И в том, что, выходя из дома, ты знаешь, что выходишь не один.

Я родился во второй половине семидесятых и рос в восьмидесятые. Восьмидесятые были кровавыми годами. Я увидел первые шайки в Каролине. Они были просто никчемными по сравнению с Чикаго. Мне пришлось спешно втираться к чикагским шайкам. Восьмидесятые вообще были очень травматичным временем для Черной Америки. Я не говорю, что для всех, но миллионам братьев и сестер был уготован п***ц, не только тем, кто сторчался, но и тем, у кого сторчались друзья и близкие.

Эра крэка не обошла стороной и Юг. Крэк накрыл мой народ, будто цунами. Крэк уничтожил гармонию в квартале. Он превратил восьмидесятые в самоубийственный кошмар. Некоторые из моих дядьев, кое-кто из числа самых крутых перцев, которых я знал, потеряли голову от крэка. Черт, да если бы на районе нашлась хоть одна семья, в которой не было бы того, кто прикасался к крэку, продавал крэк или сторчался от него в той или иной форме, я был бы не удивлен, а шокирован. Это было жалкое зрелище. Целая популяция уничтожалась жестоким наркотиком. Откуда он взялся? Кто наслал эту кару? Кто на ней зарабатывал? Все выглядело так, будто ведется преднамеренный геноцид. И по сей день я задаюсь вопросом: что за силы стояли за всей этой историей? Я знаю лишь то, что крэк творил с Черной Америкой настоящий пиздец и поспособствовал росту числа шаек.

Когда я пришел в лигу, я привез с собой шайку из дома. Девяностые можно назвать посттравматическим периодом после восьмидесятых. Мы все еще были в шоке от того, через что прошли ради выживания. Наши шайки окружали нас, утешали нас, защищали нас. Чем значимее я становился в мире баскета, тем шире становилась моя шайка. В какой-то момент стало казаться, что я всюду хожу с маленькой армией.

А потом случилось нечто странное. Во второй половине моей карьеры – скажем, спустя десятилетие после ее начала – шайка начала редеть. Чем более опытным и зрелым я становился, тем меньше я нуждался в компании. Промотаем ко дню сегодняшнему: я сижу в пустом доме и пишу эту книгу. Никаких вечеринок. Никакой шайки, болеющей за меня. Просто смотрю на горы в отдалении, корябаю бумагу и думаю, пытаясь собраться с мыслями. В уединении. В соло. Наслаждаюсь обществом самого себя.

Я сейчас не пытаюсь облить грязью свою шайку. Я нуждался в них, когда было время. В отбитом квартале, в людоедской корпоративной культуре или во враждебной атмосфере NBA шайка может помочь тебе сохранить рассудок. Когда ты на гребне волны успеха, почему бы тебе не поделиться радостью и не взять с собой пацанов из шайки? Но в конечном счете, когда проходит мирская слава и крики болельщиков стихают, наступает пора наводить порядок в делах, в бизнесе. Пора ясно мыслить. Принимать взвешенные решения. Думать своей головой.

Быть одному не то же самое, что быть одиноким. Когда ты одинок, ты что-то упускаешь. Но если я проведу день или даже неделю наедине с собой, велика вероятность, что я узнаю что-то новое, чего не знал прежде. И хотя я уже не общаюсь со своей шайкой каждый день и не тусуюсь с ними, как раньше, наши сердца по-прежнему связаны незримой нитью. С нами случилось то же, что случается со всеми шайками. Мы повзрослели.

Отныне и навсегда мы – OBE, Official Block Family.

Mark Cuban / Марк Кьюбан

Обожаю этого парня. Он был первым, кто развел лигу. Показал лиге, как надо обращаться с игроками. Кьюбан производил впечатление фаната фэнтези-баскетбола, вдруг выигравшего целую команду. Он разрешил видео в раздевалках и разместил там громадные мониторы, когда вроде бы так делать нельзя. Установил там здоровенные комфортабельные кресла. Оборудовал массажные комнаты со свечами и музыкой в стиле нью-эйдж. Относился к своим игрокам как к королям. И кормил их соответственно. Гостевым командам после матчей устраивали настоящий пир с четырьмя блюдами высокой кухни. Можно только представить, что там получали игроки «Мэвс».

Я должен отдать ему должное. После первого своего ужина в «Америкен Эйрлайнс-Центре» я отправился в его кабинет и сказал: «Мистер Кьюбан, прошу прощения, что отрываю от дел, но я должен кое-что вам сказать. Когда я только дебютировал в лиге, я был тем, кто бегал в Taco Bell и McDonald’s за едой для всей команды. Просто чтобы вы понимали, что я ценю то, что вы делаете».

«Спасибо, KG. Хорошей игры сегодня».

Очень скоро стало заметно, что Кьюбан изменил культуру в лиге. На тренировочных базах появились повара, работающие 24/7. Питанию игроков стало уделяться много внимания. Появились правильные соки. В раздевалках установили душевые лейки последнего поколения, вода из которых идет под максимально возможным давлением. Джакузи с гидромассажем таких размеров, что туда может залезть человек ростом 2,10. Теперь команды нанимают барберов, чтобы игроки могли подстричься перед игрой.

История лиги – это история о том, как десятки жадных владельцев искали способы увеличить свои прибыли, обделив при этом игроков. Кьюбан изменил это положение вещей. Он ввел в обиход дополнительную мотивацию – через здоровье и комфорт, – которая, плати за нее игрок из собственного кармана, обошлась бы ему тысяч в двести долларов. Полагаю, что он сделал это не только потому, что он сам – болельщик, обожающий свою команду, но также и потому, что поступить так было правильно. Не говоря уже о том, как сильно это мотивирует игроков стремиться попасть в «Мэвс». В моей книжке Кьюбан однозначно крутой.

D

Glen Davis · Depression · Dissecting · DMX · Doc · Double Team · Dr. J · Dr. Jekyll and Mr. Hyde · Duke vs. Michigan · Tim Duncan · Dunk · Kevin Durant

Glen Davis / Глен Дэвис

Жизнь новичка в лиге тяжела, и неважно, за какую команду ты выступаешь. Это перемена, требующая огромной перестройки. Тебе придется привыкнуть к постоянным разъездам и жизни в отелях. Тебе придется привыкнуть к тому, что любой, кого ты знал – или кого встречал всего раз в жизни, может заявиться к тебе на порог в надежде намутить немного билетов на игру, или добиться от тебя вложения средств в какой-нибудь бизнес, или просто напрямую попросить у тебя денег. А еще тебе придется привыкнуть к тому, что ты больше не самый крутой.

Прежде чем стать профессионалом, ты был самым крутым в каждой команде, в какой ты когда-либо играл. Но как только ты приходишь в лигу, тебя там сразу спускают с небес на землю. Ты только что присоединился к братству сильнейших баскетболистов мира. Ты плаваешь в море истории. Здесь тебе не колледж, где разрыв в мастерстве между игроками шире, чем Гранд-Каньон. В лиге каждый играет на серьезном уровне. И каждый игрок лиги пытается остаться в ней. Им нужно заботиться о своих семьях. Кормить рты. Все пашут ради того, чтобы сохранить работу. А новички рассматриваются как угроза сохранению работы. Террелл Брэндон, выступавший в роли наставника для Шота, служит примером исключения из правил. Новички в лиге подобны мелкой рыбешке в водах, запруженных акулами. Им нужно биться, чтобы выжить и доказать, что их место здесь.

Так что просто представьте себе, каково было новичку в «Селтикс» образца 2007/08. В составе были я, Пи и Рэй, объединенные общей целью выигрыша чемпионства.

Моя первая встреча с Гленом Дэвисом после его перехода в «Бостон» обернулась неприятной перебранкой. Мы сцепились языками по поводу чего-то, что я даже не могу вспомнить. Помню только, что мы оба были дико раздражены. На следующий день мы даже не разговаривали друг с другом. Но двадцать четыре часа спустя Глен заявляется со словами типа: «Слушай, Тикет, по поводу вчерашнего. Я перегнул палку. Прости».

Это был первый случай, когда игрок лиги извинился передо мной за что-либо. Это тронуло мое сердце.

«Я здесь не для того, чтобы доставать тебя, – сказал он. – Я здесь, чтобы учиться у тебя».

«Слушай, мужик, – сказал я. – Я тоже сожалею. Сожалею, что мы начали не с того».

И на этом все. Забегая вперед, скажу, что мы стали корешами на всю жизнь. Выяснилось, что его детство было даже более суровым, чем мое. Другие называли его Биг Бэйби. Я звал его Фанком.

Мне было чему научить Фанка: как защищаться против более крупных игроков; маневрам глубоко под кольцом; как использовать его мобильность. Для здоровяка Фанк обладал большой мобильностью. А еще он был умным.

Если бы мне нужно было идти в разведку, я бы взял с собой Фанка.

Фанка изначально задрафтовал «Сиэтл», собиравшийся включить его в сделку по Рэю. «Селтикс» обменяли нескольких своих больших ребят – включая Эла Джефферсона – в рамках обмена, который привел в команду меня. Поэтому мы рассчитывали, что Фанк внесет более весомый вклад в игру, чем ты обычно ожидаешь от новичка. И он хорошо себя проявил.

В декабре наш основной центровой Кендрик Перкинс вынужден был сесть на лавку из-за воспаления пальца на ноге. В этом не было ничего странного. Чуваки постоянно отбивали себе пальцы ног. Но Перк травмировал палец не во время игры. Он неправильно собрал каркас кровати, и тот развалился, придавив ему ногу. СМИ превратили это в прикол, и, оглядываясь в прошлое, скажу, что это было действительно смешно, но на тот момент никто из нас не смеялся. По сравнению с прошлым сезоном у нас сменилась половина ростера, и каждая игра была нам нужна как воздух – чтобы привыкнуть друг к другу и наладить взаимопонимание. До сих пор наша стартовая пятерка была неизменной – я, Пи, Рэй, Рондо и Перк, – и мы зажигали только так: семнадцать побед при всего двух поражениях. Но мы не были удовлетворены результатами и не принимали успехи как должное. Нет, мы думали такие: «Черт, Перк, ты же игрок NBA с деньгами NBA. Ты зачем сам собираешь мебель? Зачем покупаешь IKEA?»

Короче, Фанк получил свой первый в карьере старт. Нервничал просто дико. Черт, да он едва не задыхался от волнения. Но отдал себя игре без остатка. Набрал шестнадцать очков – включая десять из десяти штрафных бросков – и сделал девять подборов. Тогда-то я и понял, что этот парень станет неотъемлемой составляющей нашего успеха. Вот почему я не слезал с него: постоянно подначивал его и бросал ему вызовы. Мы с ним каждый день тренировались вместе. Лучшего партнера для тренировок, чем Фанк, просто не сыскать.

Затем случился тот декабрьский вечер 2008-го – игра с «Портлендом». К концу третьей четверти мы развили преимущество в двадцать пять очков, поэтому все игроки старта ушли с площадки. Ну а к середине четвертой четверти «Блэйзерс» сократили разрыв уже до тринадцати. Но вот что было классного в том составе «Бостона», так это наше умение быстро спохватиться. Нам не нужен был тренерский штаб, чтобы объяснить нам, что наша игра не соответствует нашему потенциалу. Поэтому во время тайм-аута я собрал группу запасных, игравших на тот момент на площадке, и рассказал им, что к чему. Я не выбирал выражений. Не был вежлив с ними. И Фанка это разозлило. Он не был зол на меня. Он злился на самого себя. Злился из-за того, что играл не лучшим образом и подвел команду. Теперь игрокам старта приходилось возвращаться в игру. Он в гневе выскочил из круга игроков и уселся в конце скамейки запасных со слезами на глазах – и это даже попало в объективы телекамер.

Сэм Касселл сидел с ним рядом на лавке и набросил ему на голову полотенце, чтобы люди не видели его слез. И я понял это инстинктивное движение. Он хотел защитить личное пространство своего партнера. Он знал, что СМИ раздуют из этого историю, что они, конечно же, и сделали. Но у Фанка не было повода стыдиться этих слез. Как раз наоборот – ему следовало бы гордиться ими. Ведь они показали, насколько он неравнодушен. Все мы в тех командах «Селтикс» были такими же, как он. Все были невероятно страстными. Никто не скрывал своих чувств. И я всегда предпочту более страстного игрока, не обладающего большим мастерством, более классному, но не страстному игроку.

Фанк обладал обоими качествами – он был и страстным, и умелым.

За те четыре года, что я отыграл с ним в «Бостоне», у него было несколько моментов, в которых решалась судьба команды. Как, например, в четвертой игре финальной серии 2010 года против «Лейкерс», когда он набрал восемнадцать очков – и половину из них в четвертой четверти.

«Я чувствовал себя монстром, – сказал он на пресс-конференции после игры. – Реально. Я буду с вами предельно честен. Я чувствовал себя так, словно меня невозможно остановить».

Я так гордился им после игры, так гордился тем, что услышал от него, – ведь он говорил с тем нахальством, которое я так старательно пытался ему привить. Подмастерье стал мастером.

Однако между нами по-прежнему случались ситуации, в которых я вынужден был напоминать ему о том, что он никогда не будет доминировать рядом со мной.

Мы были в Торонто, где должны были играть на следующий день. На обеды мы всегда выходили всей командой, и в тот раз мы запрыгнули в Sprinter и отправились с набегом на Ruth’s Chris, словно армия варваров. Нам отвели приватный зал и закрыли дверь туда, но избавиться от шума, который мы издавали, было невозможно даже так. Beats только что выпустили портативную колонку, на которой мы на полную включали треки Lil Wayne и прочее качовое дерьмо. Мы начали бросать кости и горланить все громче – пока не пришел менеджер ресторана и не попросил нас сбавить громкость. Мы были не в состоянии сбавить, поэтому решили свалить оттуда на хер.

Игра против «Торонто» следующим вечером стала настоящем побоищем. В итоге мы победили с сиреной. Мы были довольны до усрачки, но очень на взводе. Мы сели в самолет. Атмосфера там была примерно как в «Улетном транспорте» – том фильме с Кевином Хартом, Method Man и Snoop Dogg, где братишки отрывались по полной на высоте девять километров над землей. Так вот по сравнению с нашей вечеринкой «Улетный транспорт» был как «Мэри Поппинс». Братья кидали кости, рубились в бурэй. Энергетика была просто сумасшедшей. Никто не мог нас утихомирить. Доку пришлось задернуть штору, отделявшую переднюю часть салона от задней, где было установлено по меньшей мере шесть разных столов для азартных игр, и за каждым из них кипела игра. Мы называли это мини-Лас-Вегасом.

Тем временем Фанк стянул с себя футболку и начал подбивать всех на армрестлинг. Он укладывал каждого, нонстопом. У него были и чирлидеры, поддерживавшие его запал, например Тони Аллен. Когда Фанк со стуком уложил Леона Поу, настоящего силача, ТА начал вопить: «Ух, ни хрена! Ты в натуре завалил его!»

Я просто сидел и смотрел на это. Я играл роль Робина. Бэтменом быть ни к чему. Пол Пирс тоже наблюдал за действом и, желая поугорать, сказал какую-то херню вроде того, что он готов поставить на меня в дуэли против Фанка. Фанк был готов. Фанк орал: «Давай!»

«Ты с кем, б***ь, разговариваешь вообще?» – спросил я у Фанка.

«С твоей ссыкливой жопой», – ответил он.

«Успокойся уже».

«Спокойствие тут ни к чему. Мужик здесь я».

«Пошел на хер».

Бэйби не собирался спускать мне эту фразу. Мы начали бычку.

Пи выкрикнул: «Ставлю бабло на Тикета! Никто не сможет уложить Тикета».

Пи сделал солидную ставку. Теперь ставки делали все. Молодые пацаны схлестнулись со старыми волками.

Перед тем как мы сомкнули руки, я сказал Фанку: «Я видел, как ты хватаешься за стол левой рукой, чтобы у тебя был рычаг. Я видел, как тебе пришлось помогать себе с тем молодым быком».

Я сказал это, потому что это было правдой, но еще для того, чтобы заставить его нервничать.

«Да это вообще здесь ни при чем», – ответил Фанк.

Фанк все продолжал отпускать сальные комментарии, а я продолжал напоминать ему, что без этого рычага он никого не сможет завалить.

«Заткнись ты на хер, – сказал он мне, – и давай уже сюда руку».

Мы сомкнули ладони. Но когда мы это сделали, он увидел, что моя рука длиннее его руки. У меня было преимущество в росте. И хоть я не отличаюсь большой массой, я сильнее, чем считают многие.

После того как мы сомкнули руки, я, чтобы еще немного побесить Фанка, стал размахивать левой рукой в воздухе, как дирижер, управляющий оркестром.

«Мне не нужно этой рукой ни за что хвататься, – сказал я. – А как насчет тебя, пес?»

«Ты сейчас упадешь, Тикет», – сказал он.

Я ответил: «Никуда я не упаду, нигга. Я тебе не Леон Поу».

Я увидел, как на лбу у него проступил пот, поэтому усилил напор болтовни.

«Тебе бы стоит ухватиться за этот стол покрепче, потому что твой трюк не сработает так, как ты задумал».

Фанк начал кряхтеть, а я начал размахивать свободной рукой еще активнее, дразня его каждым движением. Парни надрывали глотки.

Глаза Фанка расширились. Пот уже не выступал каплями. Он уже тек ручьем. Я буквально чувствовал, что ему больно.

Я продолжал размахивать свободной рукой.

Продолжал говорить ему, что ничего со мной не произойдет.

А потом я вдруг почувствовал, что его хват слегка ослаб. И именно эта слабина была мне нужна. Я издал крик и бабахнул его руку о стол – бум! – а потом придвинулся к нему вплотную и сказал: «Никогда в жизни больше не проявляй неуважение ко мне. Вожак этой стаи я. Монстр во плоти».

После этого мы обнялись и посмеялись, как полные придурки – какими и были.

Depression / Депрессия

см. Illmatic; Silence

Dissecting

Детальный разбор игры других баскетболистов я вижу вишенкой на торте своего наследия. Я говорю сейчас о геометрии и углах, о том, как заставить чувака крутиться, а пока он будет крутиться, я буду рядом, готовясь сделать рэйк и рип. Это мой математический дар. Мой третий глаз. Я вижу, как он готовится исполнить ложный замах, но я на это не куплюсь. Мяч прямо передо мной, и я просто вырву его у него из рук. Чем лучше я играл, тем сильнее замедлялась игра. Я говорю о херне в духе «Матрицы». Да, у меня развитые физические качества – какие-то дарованы Богом, а какие-то приобретены посредством тысяч часов усердной работы. Но этот навык разбора соперника – истинное хитроумие. Здесь физический и ментальный аспекты игры соединяются воедино.

DMX

Когда DMX стрельнул, я уже играл в лиге. Я не занимался грабежами и разбоями, но пережил много разного дерьма на улицах – и о кое-чем из этого DMX читал в своих треках.

DMX лаял так же, как лаял я. У него был грубый голос. Свирепый тон. Жесткая подача. Мне это нравилось. Его музыка резонировала со мной. Я отождествлял себя с его битами. Я играл, как его биты. Что, если бы Мэджик Джонсон был родом из гетто? Что было бы, если бы у Мэджика было такое же отношение к делу, как у DMX? Так я рассуждал о своей игре. Я играл в духе той музыки, которую слушал. Я играл дерзко, глядя прямо в лицо. Дерзкая музыка, дерзкий баскетбол. Хип-хоперы отрываются на баскетболистах, а баскетболисты в свою очередь отрываются на хип-хопе. Встречное движение.

Вдобавок я сам жил так, как пелось в песнях, которые я слушал. Мы с моей шайкой лазали там, куда другие братья боялись соваться. Мы двигались огромной толпой. Все на стволах. Вот как приходилось передвигаться. Такой была тогдашняя культура.

DMX подарил нам наши гимны.

Doc / Док

Мог бы приберечь его для буквы «R», но он слишком важен, чтобы ждать так долго. Я рано введу его в эту историю. Я введу его прямо сейчас, потому что он близок мне по духу. Без Дока я бы никогда не смог покорить главную вершину.

Шло лето 2007-го. После двенадцати сезонов в составе «Миннесота Тимбервулвз» я присоединился к «Бостон Селтикс» в обмен на пятерых игроков и два пика в первом раунде драфта – это был самый масштабный обмен за одного игрока в истории лиги. Я был полон энтузиазма. Перед стартом сезона мой новый главный тренер, Док Риверс, подошел к Полу Пирсу, Рэю Аллену и ко мне – трем игрокам, которых видел ключевыми в деле завоевания «Бостоном» чемпионства, – и сказал нам, что завтра в 6 утра мы встречаемся в порту у такого-то дока.

Мы все застонали.

«Ладно, – сказал он. – Давайте в восемь».

Ровно в восемь утра мы были там. И увидели Дока рядом со здоровенной старой лодкой. Лодка больше походила на автобус на воде.

«Это что?» – спросил я.

«Прогулочная лодка», – сказал Док.

«И чем будем заниматься?»

«Залезайте в нее. Прокатимся».

Пол смотрел на меня, Рэй смотрел на Пола, и все мы смотрели на Дока, как бы говоря: «Какого хрена?!»

Мы забрались в лодку, и Док своим хрипловатым, но, как всегда, бодрым голосом объявил: «Мы отправляемся в водную прогулку по Бостону. Когда вы выиграете чемпионство, эта лодка провезет вас по городу под радостные крики людей. Мы проплывем вокруг дамбы. Проплывем под мостом. И причалим около вот этого здания. А фанаты тем временем будут сходить с ума, потому что вы смогли привести команду к чемпионству после паршивого прошлого сезона. Они обезумеют от радости, потому что вам удастся совершить самый грандиозный разворот в истории баскетбола. Они будут бесноваться, потому что ты, Кевин, станешь лучшим оборонительным игроком года в лиге. Они все знают о твоем умении атаковать, но такой игры в защите они от тебя еще не видели».

Я не мог отвести глаз от Дока. У него огромная харизма. Его скрипучий голос заставлял тебя слушать его еще внимательнее. Он был сильным, волевым человеком. Но меня покорила душа, скрывавшаяся под этой силой. Некоторые люди здорово умеют планировать, другие же – настоящие прорицатели. Док – прорицатель. Он выражает то, что чувствует; а то, что он чувствует, заставляет тебя искриться мотивацией. Док – не тот, кого ты захочешь разочаровать.

В феврале месяце того сезона мы сидели в раздевалке после игры с «Лейкерс» в «Стэйплс». Это была наша последняя игра против них в регулярке. Док взял в руки конверт и сказал: «Я запускаю этот конверт по кругу и хочу, чтобы каждый из вас вложил в него по сотне баксов».

Что? Зачем?

«Если доверяете мне, вложите деньги».

Мы доверяли ему. Все скинулись по сотне, тренеры и менеджеры по экипировке в том числе.

«Хорошо, – сказал Док, – я запечатаю этот конверт и спрячу его в потолок. Если вы хотите увидеть эти деньги снова, вам придется вернуться сюда и в финале сойтись с этой командой снова».

Когда мы действительно пробились в финал, Док не забыл об этом. Он достал спрятанный конверт и вернул каждому его сотню. Прекрасный был момент.

Когда «Клипперс» уволили Дока после сезона-2020, я был в бешенстве. Статистика говорила в его пользу: за семь сезонов «Клипс» шесть раз выходили в плей-офф. Процент побед у Дока составлял 63,1 %. Впрочем, были и другие факты, помимо статистики, вещи духовного характера: он удерживал франшизу на плаву в трудные времена. За одно это ему стоило дать еще один шанс. Они прикончили мечту раньше времени.

В 2014-м выяснилось, что владелец «Клипс» Дональд Стерлинг – расист. Его поймали на пленку. Игроки Дока были, понятное дело, раздавлены. Командный дух упал ниже плинтуса. Тогда Док вошел в раздевалку и сказал: «Меня зовут Гленн Риверс. Я родом из Чикаго. Я черный, и я в бешенстве. Наш владелец – махровый расист, и я не хочу ничего делать для этого человека». Но затем он дал более глобальный контекст. Сказал, что эта история – не только история лично Стерлинга, она куда значимее. Стерлинг был говном, но он уже в прошлом. Совершенства в любой сфере деятельности – спорте, политике, бизнесе, в чем угодно – можно достичь только во времена испытаний. Временами испытаний и проверяется крепость характера мужчины.

Когда в Кеноше, штат Висконсин, разверзлись врата в ад после убийства копами Джейкоба Блэйка, Док воспользовался послематчевой пресс-конференцией, чтобы сделать заявление: «Удивительно то, что мы продолжаем любить эту страну, несмотря на то что она не проявляет никакой любви к нам в ответ».

Факт.

Я представляю себе гору Рашмор с профилями тренеров. Вижу рельефные лица Грегга Поповича, Фила Джексона и Рэда Ауэрбаха. Вижу там Ларри Брауна и Джона Томпсона. Но также вижу и Дока. Док тоже там, высоко.

Он – отец, который превратил меня в совершенного игрока. Он давил на меня сильнее, чем кто-либо. Док убедил в том, что делать ошибки – это нормально. Он говорил, что быть уставшим – это нормально, что косячить – это нормально. Он научил меня отдыхать. До знакомства с Доком я по-настоящему не знал, как отключаться. Док – из тех тренеров, что водят свои команды в кино, просто чтобы игроки ненадолго отвлеклись от мыслей о баскете. Он знал, что одержимость может заставить нас переигрывать, реагировать излишне эмоционально, выходить из равновесия. Док также обладал глубокой мудростью в делах семейных и в воспитании детей и знал, как должен вести себя достойный человек.

Второго Дока Риверса не существует.

Double Team / Сдваивание (дабл-тим)

Все всегда говорят о том, как трио из «Селтикс» стало первой Большой Тройкой и как это изменило баскетбол – проложило дорожку для ЛеБрона, Ди-Уэйда и Криса Боша в «Майами» и для Стефа, Клэя и KD в «Бэй». Но вы редко услышите, как кто-то объясняет то, почему Большая Тройка работает столь эффективно стратегически. Дело было не только в том, что на площадке находились три суперзвездных игрока. А в том, как нахождение этих игроков там вынуждало реагировать другую команду. Вся фишка была в сдваивании.

Когда у тебя в соперниках сразу два плеймейкера, об опеке которых нужно переживать, тебе очень тяжело. Опекаете вдвоем одного, а он выискивает возможность отдать второму, свободному. Но хорошее нападение может достаточно быстро ротироваться, чтобы нивелировать эту опеку. Добавляешь третьего плеймейкера, и весь смысл сдваивания сходит на нет. Когда у тебя достаточно активно ходит мяч, никакая защита не будет успевать переключаться. Мяч всегда движется быстрее ног. Поэтому другой команде приходится забывать о сдваивании и играть персонально по одному. И именно тогда плеймейкеры могут по-настоящему себя проявить.

Это может показаться очевидным, но это не так. Многим игрокам дабл-тим видится большой проблемой. Глаза у них широко раскрываются, стоит им увидеть двух накрывающих их защитников. И вместо того чтобы быстро передать мяч партнеру, внезапно оказавшемуся свободным, они пытаются показывать класс и пускаются в дриблинг. Так что суть Большой Тройки не просто в том, что на площадке одновременно оказываются три плеймейкера. Ее суть в том, что на площадке оказываются три неэгоистичных плеймейкера, готовых подстраиваться под систему и мириться с тем, что каждый из них не будет получать столько возможностей для бросков, сколько получал бы, играй он в роли ведущего или второго плеймейкера.

То, как ты справишься со сдваиванием, станет тебе хорошим жизненным уроком. Какой вариант ты выберешь? Себялюбивое решение, которое удовлетворит твое эго, но понизит шансы на победу? Или самоотверженное решение, благодаря которому звездой станет кто-то другой и которое с большей вероятностью гарантирует победу?

Dr. J / Доктор Джей

см. Dunk; Shoes

Dr. Jekyll and Mr. Hyde / Доктор Джекилл и Мистер Хайд

см. Tim Duncan

Duke vs. Michigan / «Дьюк» против «Мичигана»

Если ваше детство пришлось на начало девяностых, то, независимо от того, где именно в Америке вы росли и жили, вы, скорее всего, болели либо за «Дьюк», либо за «Мичиган». У «Дьюка» в составе были аккуратно подстриженные и гладко выбритые мальчики, будто перебравшиеся в команду со съемок «Беверли-Хиллз, 90210» или рекламы Abercrombie & Fitch – Бобби Хёрли, Кристиан Леттнер и Чероки Паркс. У «Мичигана» в составе были черные ребята с бритыми головами, в мешковатых шортах и черных носках – Fab Five (Великолепная Пятерка), включавшая в себя Джувана Ховарда, Джейлена Роуза и Криса Уэббера. Эти две команды демонстрировали расовое разделение в Америке, пусть и не на сто процентов точно и справедливо, ведь у «Дьюка» было предостаточно и чернокожих игроков, умевших конкретно жечь: таких как Грант Хилл и Антонио Лэнг, например. Но самое знаменитое имя в команде «Дьюка» принадлежало не кому-то из игроков команды. А ее главному тренеру, Майку Кшижевски.

Великолепная Пятерка «Мичигана» олицетворяла собой сдвиг в сторону от белой патриархальной структуры баскетбольной лиги и помогла дать толчок движению по раскрепощению игроков, которое я сам потом продвинул еще дальше своим решением идти не в колледж, а сразу на драфт, а также рекордным контрактом, о котором мне удалось договориться впоследствии. Разумеется, в те времена я ни о чем подобном не думал. Мне просто нравилось, как Си-Уэбб вколачивал мячи в кольцо – такой свирепости я еще никогда прежде не видел. Всю свою жизнь я был преданным фанатом Big East, но «Мичиган» незамедлительно стал моей самой любимой командой.

Однажды какой-то белый пацан с района попросил меня сыграть с ним один на один. Это случилось, когда мы переехали в Молдин. Парня звали Билли. Он был ростом 1,95 и болел за «Дьюк». Его любимчиком был Леттнер, чья карьера в NBA, как и моя, стартовала в «Миннесоте». Билли был единственным пацаном, у которого на подъезде к дому было баскетбольное кольцо, причем со стеклянным щитом, все как положено. Он был клевым. Он разрешил мне побыть его спарринг-партнером. Он отрабатывал на мне движения Леттнера, так что я чувствовал себя полным идиотом. Это чувство мне не нравилось. Мне не нравилось, что мне надирают зад на площадке. Я уставал быть стикмэном. Это когда ты поднимаешь руки во время игры, а тебе никто не пасует. Спустя недолгое время я уже дошел до того, что научился давать Билли отпор. Я представлял, что я – это Си-Уэбб, который в упор не хочет уступать Леттнеру, пытающемуся его продавить. Я представлял, что мы вовсе не в Молдине, а в забитом до отказа «Крайслер-Центре» в Энн-Арбор. Часы тикают. Фанаты сходят с ума. Никогда не мог себе представить, как близко эта мечта подберется к реальности.

Tim Duncan / Тим Данкан

Тимми – это Мистер Хайд для моего Доктора Джекилла. Мы были полными противоположностями в очень многих аспектах. Я не учился в колледже. Он провел в Уэйк-Форест четыре года. Я был громким. Он тихим. Я играл с бешеной энергией. Он – со спокойствием и собранностью.

И все же сходств между нами было больше, чем различий. Он отыграл девятнадцать сезонов. Я отыграл двадцать один. Мы оба ценили преданность и стабильность. Но больше всего нас объединяло то, что мы оба были скромными студентами баскетбола. Как и Тимми, я много пашу. Его трудовая этика была поразительной. Как и его движения на площадке. Этого чувака было чертовски трудно опекать. Вся эта его утонченность… То, как он мог заставить тебя отступить, или то, как смело выходил встречать тебя; как делал ложные выпады, шаги и замахи, как низко опускал мяч, поддразнивая тебя отобрать его; как убирал тебя на дриблинге или как аккуратно укладывал мяч в корзину «поцелуем» щита или ловким хуком.

За все эти годы мы сыграли друг против друга свыше пятидесяти раз, и каждый из этих матчей был особенным. Он всегда вынуждал меня играть на высочайшем уровне. Во всей лиге был лишь один такой игрок, игра против которого будоражила меня так же сильно: Рашид. К сожалению, этот ажиотаж порой работал против меня.

Я трепался без умолку, но если большинство других игроков это нервировало, то Тимми это лишь делало собраннее. Он питался моим трэш-током. И меня это бесило. И пока я тратил всю эту энергию на попытки вывести его из себя, я не осознавал, что это он скорее выводит меня из себя.

И он тоже не гнушался трэш-тока. Вы не узнали бы об этом, если бы смотрели за ним по ТВ, потому что он все делал очень незаметно. Он даже не говорил целыми предложениями. Просто кидал в тебя фразами: «Попался». «Ох, почти». «Хорошая попытка». Никакого блатного базара. Никакой жести. Из-за чего его реплики жалили еще больнее. Как будто он не удосужился потратить на твою никчемную задницу больше пары слогов. Как будто ты был жалкой букашкой, которую он только что смахнул одним движением.

Dunk / Данк

Я считаю Джордана величайшим мастером данков всех времен. Но Крис Уэбб почти ни в чем ему не уступает. Си-Уэбб превратил лэй-апы в данки.

Данки придают тебе статуса. Если вколотишь данк, никто не станет прыгать через тебя. Ты уже задал тон. Установил планку. Вот он я, смотрите!

Величайший данк, какой я только видел вживую? На ум приходят сразу несколько. Первый – данк Кобина в Матче Всех Звезд 1998 года. Второй – на Олимпиаде 2000 года в Сиднее. Перед началом Олимпийских игр сборная США – включавшая Винса Картера, Шарифа Абдур-Рахима, Рэя Аллена, Тима Хардаэуя, Алонзо Моурнинга и Гари Пэйтона, – объявила цену «за голову» Яо Мина. Мы делали ставки, кто первым из братьев сможет сделать данк через Яо. Каждый пытался и каждый потерпел неудачу. Габариты Яо и его умение ставить блоки гасили наши попытки в зародыше. Но мы все равно обыграли Китай и вышли в финал на Францию.

По ходу того матча Винс перехватил мяч и рванул к корзине. Между ним и кольцом находился монстр ростом 2,18. Винс перепрыгнул через монстра и вколотил данк с сатанинской силой. Позже французские журналисты окрестили этот данк «le dunk de la mort» – «данком смерти». Я был так распален, что в моем сознании этим монстром стал Яо Мин. Выяснилось, что на самом деле тем парнем был Фредерик Вайс, игрок сборной Франции. Перепутав игроков, я издал один из своих пронзительных криков и резко толкнул Винса, думая, что он выиграл пари. Винс был так ошарашен, что едва не заехал мне в лицо, словно говоря: «Чувак, да что с тобой такое?» Я могу лишь сказать, что я живу эмоциями, и порой они ставят мне подножку.

Мало кто знает о конкурсе данков, проходившем в лагере Nike в Дирфилде в 1994-м. О нем никогда не писали в крупных СМИ. Он прошел тихо и спокойно, как некое секретное событие легендарного уровня. Тремя основными действующими лицами были братишки Мелвин «Вертолетчик» Леветт из Огайо, Винс Картер из Флориды и мой кореш Ронни «Эйр» Филдс из Иллинойса. Конкурс выиграл Ронни, но Винс и «Вертолетчик» играли просто улет. Чтобы дать вам понять, насколько умопомрачителен был Ронни, скажу, что Винс сдался, после того как «Эйр» исполнил свою «мельницу» с разворотом на 360 – это был просто отвал башки. Винс знал, что этот данк он точно не переплюнет. Впоследствии Винс, разумеется, отправился в NBA и стал там полубогом. А на том конкурсе данков в Матче Всех Звезд, который он выиграл, он попросту воспроизвел тот данк «Эйр» Филдса, только в обратную сторону.

Несмотря на весь тот соревновательный запал, который отличал меня, Ронни и Винса, мы трое всегда отлично ладили.

Ронни был моим партнером по команде в мой выпускной год в старшей школе Фаррагут Карир Академи в Чикаго. По ходу того регулярного сезона я стал свидетелем его данка, в реальность которого не могу поверить до сих пор. Ронни получил мяч в быстром отрыве. Я ждал, что он вернет кирпич мне, чтобы я мог сделать ему навес. Но вместо этого он просто прыгнул. Он даже не смотрел, где он. Оторвался от пола обеими ногами. И полетел. Казалось, что он находился в воздухе целую вечность. Бум! Когда тренер показал нам запись данка на следующий день, он специально замедлил ее, чтобы мы увидели, откуда Ронни отталкивался перед прыжком – точка была дальше линии штрафного броска!

А что же я? Я тоже изрядно наколотил данков. Точной цифры не назову. Вплоть до 2000 года данки не учитывались в статистике NBA. Но я и не из тех ребят, кто будет тщательно записывать все свои данки. У меня нет столько самолюбия. Я только скажу, что, когда я делал данки, в голове у меня играли треки DMX. Я данкал под DMX’а.

Мои данки можно разделить на категории в зависимости от ситуации: путбэки и аллей-упы, данки от лицевой и данки в быстрых отрывах. Их можно отличить друг от друга даже по звуку. Я обожаю этот звук. Кольцо выступает здесь своего рода музыкальным инструментом. То, как ты вколачиваешь в него мяч, порождает определенный звуковой тон, не сравнимый ни с чем из того, что ты когда-либо слышал раньше. Этот глубокий басовый ча-чанг, расходящийся эхом по арене: медленно оседающий вниз и отражающийся от стен еще несколько секунд, прежде чем затухнуть, как звук камня, с брызгами плюхнувшегося в воду на дне колодца. Когда я думаю о своих данках, я не просто их вижу, я их слышу.

Но какой данк мой самый любимый? Самый первый. Седьмой класс. Уроки кончились, и я жду приезда автобуса в школьном спортзале. Все баскетбольные мячи убраны, но кто-то оставил волейбольный. Я схватил его и глянул на корзину. Как миллионы детей по всему миру, я видел данки баскетбольных звезд еще до того, как начал ходить. Хаким. Карим. Доктор Джей. Джордан. Доминик. Мне всегда было интересно, так ли приятно ощущается данк, как он выглядит. И пока я понемногу становился выше ростом, я все надеялся, что однажды и сам смогу повторить за ними.

При росте в 1,78 я был разыгрывающим. Никто не говорил мне, что я – будущая звезда, но никто и не гнал с площадки. Я сохранял свое место за собой. И в тот самый день, когда никто не смотрел, я сделал глубокий вдох, взял в руки волейбольный мяч, прыгнул изо всех сил и – да, черт побери! – вколотил его! Я мгновенно подсел на это чувство. И превратился в данкомана. Я начал вколачивать в сетку все, что попадалось под руку: футбольные мячи, теннисные, мячи для пинг-понга, да что угодно.

Когда я говорю «данкоман», это не из желания показать остроумие. Я знаю слишком многих людей, которые боролись с этой зависимостью и уступили ей, чтобы позволять себе легкомысленное отношение к ней. Говоря начистоту, мозг испытывает настоящий прилив эйфории, когда человек делает данк баскетбольным мячом. Я не знаю, изучали ли ученые когда-либо те рецепторы в мозгу, которые активизируются, когда ты делаешь данк, но готов спорить, что химическая реакция подобна той, что происходит при стимуляции мозга психоактивными субстанциями или при эмоциональном перенапряжении. Чувство, испытанное после вколачивания того волейбольного мяча в корзину, мгновенно сделало меня зависимым, и хотя три следующих десятилетия я гнался за ним в надежде испытать его снова, трепет и удовлетворение того первого раза никогда не удавалось затмить.

Kevin Durant / Кевин Дюрэнт

см. Переговоры

Е

Education · Ego · Ejection · Eminem · Escort · Euros · «Everything Is Everything» · Patrick Ewing

Education / Образование

Разница между старшей школой Молдина и другими школами, которые я посещал, была не только в обилии академических занятий, но и в большом упоре на них, что и было главной причиной, по которой Мама вообще решила перевезти нас туда.

Учеба давалась мне непросто из-за расстройств, усложнявших мое обучение, но, к счастью, в школе у меня было несколько замечательных учителей. Большой респект мисс Уиллоуби, миниатюрной белой дамочке, просто нереально крутой. Она никогда не давила требованиями и не устраивала нагоняев. В отличие от Мамы, бесившейся из-за того, что я не мог осилить задания на чтение, мисс Уиллоуби была терпеливой. Она преподавала географию, которая, наряду с математикой, естественными науками и обществознанием, была моим любимым предметом. Так мне открылся целый новый мир. Карты я мог читать гораздо лучше книг. Я мог сосредоточить внимание на семи континентах, на великих океанах – Атлантическом, Тихом, Арктическом и Индийском, мог видеть планету, представлять другие культуры, другие языки, другие климаты, долины, пустыни и джунгли. География олицетворяла загадку и волшебство: покрытые снегом горы, возвышавшиеся над облаками, крошечные деревни в Африке и громадные города Южной Америки. Мое воображение сразу оживало. Его просто невозможно было обуздать. Мисс Уиллоуби также познакомила меня с историей. Когда она рассказывала историю Бостонского чаепития, например, она говорила так: «Одной туманной зимней ночью 1773 года на верфи в бухте Бостона разъяренные американские колонисты, переодетые в коренных американцев, тайком пробрались на английские корабли и выбросили сотни тюков с чаем за борт. То были Сыны Свободы, чьей мантрой было: “Больше никаких налогов без представительства”». Мужик, да вся эта сцена сразу оживала перед глазами, словно в кино. Мы с ней наладили контакт с первого же дня. Я сдавал на «отлично» все ее тесты. Я чувствовал ее страсть к преподаванию и видел, как ее глаза загораются, когда моя рука первой поднимается вверх, и я готовлюсь ответить…

Мисс Уиллоуби наряду с двумя другими преподавателями – миссис Сидел и миссис Кук – воодушевляли меня. А воодушевление было ох как нужно! Я не уверен, что они могли идентифицировать СДВ, СДВГ и дислексию, но, уверен, они знали, что я борюсь с какими-то расстройствами. И они не высмеивали и не унижали меня из-за этого. Они помогали мне с добротой. Без их доброты я бы не испытывал такого уважения к образованию и порядочным учителям. Образование и порядочные учителя порой могут больше сделать для изменения мира к лучшему, чем большинство влиятельных политиков. Потому что они на самом деле меняют души и формируют сознания.

Ego / Эго

Сильное эго – не раздутое чрезмерно – иметь просто необходимо. Сильное эго – это эго правильных размеров. Оно помогает тебе попасть туда, куда тебе нужно попасть. Оно обеспечивает топливом, необходимым для того, чтобы оторваться от земли, когда приходит время воспарить. На площадке эго необходимо. Но за ее пределами я проявлял эгоцентризм только в отношении с людьми, которые использовали свой эгоцентризм, чтобы травить других.

Пример: однажды в Бостоне я отправился в бар перехватить куриных крыльев. Я жду в баре. Он полон народу. Все места заняты. Рядом со мной сидит девушка и просто наслаждается выпивкой. Вдруг заходит чувак, бросает перед девушкой на стол сто долларов, и такой: «Пошла отсюда, здесь сижу я». Ну до чего мерзко. Я вижу, что девушка задета, но она не знает, что сказать. Тогда я беру эти сто долларов и швыряю ему обратно. Я говорю: «Она уже сидела здесь». Вы бы видели выражение его лица. На нем мелькает радостное волнение от того, что он увидел меня, но за ним следует внезапное осознание того, что он облажался по-крупному. Он униженно бормочет какое-то нелепое извинение, а потом быстро исчезает в толпе.

Мои крылья приносят спустя пару минут, и я ухожу. Если бы чувак проявил немного терпения, он мог бы занять мое место. Он мог бы рассказать всем своим приятелям о том, кого видел в баре, и, может быть, даже завел бы разговор с девкой. Вместо этого он позволил своему эго встать на пути. И ушел из бара голодным и в полном одиночестве.

Ejection / Удаление

см. Rasheed Wallace

Eminem

см. The N-Word

Escort

Богатство и упор на академические занятия были не единственным отличием старшей школы Молдина от школ в Гринвилле. В Гринвилле все перлись от футбола и борьбы, тогда как в Молдине спортом номером один был баскет.

В старшую школу Молдина я пришел девятиклассником, уже имея рост 1,97, и сразу стал игроком старта школьной команды. Я хотел получить 32-й номер, под которым играл Мэджик, но он уже был занят. Тогда я выбрал себе 21-й, думая о Доминике Уилкинсе из «Хокс» и Малике Силе из «Сент-Джонс».

Малик был первым чуваком, игравшим на таком уровне и имевшим такое же телосложение, как у меня, – он был тощим и очень темнокожим. В те времена быть сильно темным было не круто. Повсюду были светлокожие парни. Внешний вид Малика помог мне с самооценкой.

В первый год в школе я смог закрепиться в команде. Я еще только развивал свои навыки атакующей игры – в среднем я набирал по двенадцать очков за игру в тот год, – но зато умел обороняться. Выдавал по пятнадцать подборов и семь блок-шотов за матч. Во второй год я удвоил свой средний показатель набранных очков – до двадцати пяти очков за игру. Но именно на третьем году обучения, в сезоне 1993/94, у меня случился настоящий прорыв.

Beach Ball Classic стал его кульминацией – это баскетбольный турнир для учеников старших школ, ежегодно проходящий в Мёртл-бич в дни между Рождеством и Новым годом. Он был учрежден в 1981 году Дэном д’Антони, старшим братом Майка, много лет проработавшего главным тренером в NBA. Дэн тоже связал свою жизнь с баскетболом. Тридцать лет он тренировал в старшей школе Сокасти в Мёртл-бич, а Classic учредил для того, чтобы привлечь больше внимания к молодым баскетболистам из старших школ Южной Каролины. К тому времени, как я переехал в Молдин, турнир уже стал одним из ведущих в стране. Наша команда уступала в серии 1:2, а затем вылетела, но за эти три игры я набрал 101 очко, 40 из которых пришлись на триллер длиной в пять овертаймов против лос-анджелесской старшей школы Лойолы.

Баг не присутствовал на том турнире – из Молдина в Мёртл было четыре часа езды, – но это была единственная моя игра, которую он пропустил. Его родители купили ему Ford Escort на механике, и он стал нашей основной тачкой. Я любил эту машину. Багу было все равно, где я играл, – он проезжал на том Escort’е сорок, пятьдесят, шестьдесят миль и всегда приезжал на игры вовремя. Я не переживал, что на трибунах нет членов моей семьи. Если Баг был там, все было в порядке.

Euros / Европейцы

Моим самым любимым игроком всех времен был Арвидас Сабонис, родившийся в Литве. Я смотрел записи его игр за сборную СССР. Он был просто машиной. На Олимпиаде 1988-го он дал отпор Юингу и Робинсону.

Он дал нам понять, что американцы – не единственные, кто умеет играть в баскет. Тип был ростом 2,20. Умел прыгать. Играл на всех пяти позициях. Работал обеими руками. Был гибким. Подвижным. А еще очень мозговитым.

В 1995-м я познакомился с Арвидасом в раздевалке арены «Аламодоум» в Сан-Антонио. Было странно, потому что он находился там с женой и одним из сыновей, у которого на голове росли какие-то совершенно безумные волосы. Арвидас говорил напористо, с густым акцентом, и очаровал нас всех своими историями о соперничестве с величайшими игроками в баскетболе. Я просто сидел. Я мог бы слушать его часами. Его собственная профессиональная история закончилась печально, потому что он порвал оба ахилловых сухожилия. Любой скажет вам, что после такого ты уже никогда не будешь прежним. Ты теряешь взрывную скорость. Но давайте о хорошем: его сын с безумными волосами – это Домантас Сабонис, пришедший в NBA в 2016-м играть за OKC. Я считаю отца Домантаса одним из своих кумиров.

Другие европейцы были выдающимися. Немец Дирк Новицки. Испанец Пау Газоль. Итало-аргентинец Ману Джинобили.

Понравилось ли мне то, что они привнесли в игру флоппинг и размахивания руками? Конечно, а почему нет? Это выделило их. Все эти евростепы с шагом назад перед броском, броски с отклонением с одной ноги и попаданием от щита – все это значимый вклад в стиль NBA. Мне нравилось, что игроки из других культур интегрировали свои технические элементы в наши. От этого выиграли все. Интернационализация баскетбола – одна из важнейших тем в истории спорта.

Чем больше я путешествовал, тем выше начинал ценить европейский подход. Европейские игроки не идут в колледжи. Они начинают играть профессионально, как только становятся достаточно классными игроками. Рики Рубио начал играть профессионально с четырнадцати лет. В сравнении с ним Дирк Новицки и Лука Дончич были стариками, когда начинали играть в свои шестнадцать. Игра на профессиональном уровне в таком возрасте не оставляет места никакому инфантильному дерьму. Ты играешь со взрослыми мужиками, которым нужны деньги, чтобы кормить свои семьи, и у них нет времени на примадонн и прочую херню. Это вынуждает тебя быстрее взрослеть. Ничего общего с американской системой баскетбола, этой хайп-машиной подхалимов, начинающейся еще с AAU. В этой культуре все хотят заработать на тебе бабла, все лижут тебе задницу и говорят тебе то, что, как они считают, ты хочешь услышать, а не то, что тебе действительно нужно услышать. Так что когда американские игроки добираются наконец до лиги, им нужно переступить через все это самолюбие, которого у европейских игроков просто нет. Разумеется, есть исключения из правил. Есть американские игроки, которые приходят в лигу по-настоящему зрелыми игроками, а есть европейцы, ведущие себя как самовлюбленные мудаки – думающие, что раз они считаются крутыми за границей, то это легко транслировать и в NBA. Но по большей части европейская модель выглядит более грамотной, лучше заточенной на подготовку к успеху.

Некоторые говорят, что европейский стиль мягкий. Это полная херня. Чем мы, по-вашему, занимались в Бостоне? Метали мяч вокруг дуги, пытаясь найти открытых Рэя или Пи. Чем, по-вашему, занимались «Уорриорз» во время своего похода за чемпионством? То был евробаскет в чистом виде. Он никакой не мягкий. Он умный. И как только все это осознали, как только увидели, каких успехов может достичь команда, играющая в такой манере, все тут же начали имитировать их. Теперь все исполняют евростеп. Если его нет в твоем арсенале, твоя игра неполноценна.

То, что вы видите в лиге сейчас, это, конечно, разворот NBA в противоположную сторону. Теперь, после нескольких лет, на протяжении которых команды становились меньше, играли «маленькими пятерками» и сосредотачивались на трехочковых бросках, в лиге началось возрождение больших, таких как Энтони Дэвис, Джоэл Эмбиид и КАТ. Команды теперь такие низкорослые, что никто не может защищаться против больших под кольцом или оттирать их от корзины. Не удивляйтесь, если в ближайшие сезоны большие игроки займут еще более прочное положение. Так уж развивается игра: всегда циклично, всегда меняясь. И именно это делает ее прекрасной. Но базовые принципы евробаскета? Они останутся здесь надолго.

«Everything Is Everything»

Я услышал эту песню на альбоме The Miseducation of Lauryn Hill. Было это в конце 1990-х. Она была чем-то новым, это и привлекло мое внимание. Я угорел по Fugees, а когда Лорин ушла в сольное плавание, я следил за ее карьерой. Я слышал, что она говорила: то, что предопределено, обязательно произойдет. Она рассуждала о неизбежности перемен, но также ставила под сомнение существующие правила. Она была проницательной, говорила нам слушать ее «помесь хип-хопа и Писания». Заставила меня задуматься. Заставила взглянуть на свою собственную «помесь», помесь жизненных перемен. Она читала рэп об адаптации.

Любимое R&B

1. S.O.S. Band

2. Лютер Вэндросс

3. Александр О’Нил

4. New Edition

5. Jodeci

6. Стефани Миллз

«Everything Is Everything» также означает, что хип-хоп, R&B, брейкданс, джаз сливаются воедино. Прямо как в спорте. Прямо как в баскетболе. Разные формы искусства, разные формы самовыражения, но все они базируются на жизненном опыте. И ни одно из них невозможно себе представить без понимания импровизации. Неважно, насколько ты подготовлен, неважно, насколько круто поставлена твоя игра, ведь как только ты оказываешься на площадке, все сразу меняется. Ты слышишь, ты видишь, ты чувствуешь то, что чего не чувствовал никогда прежде. Ты летишь без страховки. Ты сочиняешь на ходу.

Patrick Ewing / Патрик Юинг

см. The Courts; Euros; LeBron James; John Thompson; Zero Fucks

F

Facts · Family Guy · Family Matters · Fans · Father Figures · Ronnie Fields · Steve Fisher · Fists · Aretha Franklin · The Fun Police

Facts / Факты

Если уж ты назвался ярым фанатом, то будь фанатом фактов. Будь фанатом информации. Когда говоришь, говори убедительно, подкрепляя слова фактами, а эти факты подкрепляй новыми фактами.

Family Guy / «Гриффины»

Впереди большой матч. Быть может, даже игра плей-офф. В ночь перед ней я веду себя как одержимый ублюдок. Не могу думать ни о чем другом, кроме как о стратегии игры, о том, против кого мне предстоит играть, как я буду играть против этого человека, что нового приготовлю, как буду показывать себя изобретательным, непредсказуемым, сильным, искусным.

Однако всегда наступает момент, когда ты понимаешь, что думаешь о чем-то слишком долго. Когда нужно отключить разум и немного отдохнуть. Тогда я всегда включаю «Гриффинов».

Что-то такое в глупости этого шоу заставляет мой разум сбавить обороты. Помимо самой смешной херни, Family Guy умеет привлечь меня своим сарказмом «умника», который заставляет меня поверить в их выдуманный мир. Есть и другие предматчевые ритуалы, которые я завел, но этот мульт определенно в числе секретов моего успеха.

Как бы сказал Питер Гриффин, family guy собственной персоной: «Хее-хее-хее-хее!»

Family Matters / Дела семейные

см. The Go

Fans / Фанаты

В книге какого-нибудь другого игрока эта глава могла бы быть написана и под другими заголовками на букву F: например, «fickle»[3] или «fair-weather»[4]. И это правда: фанаты бывают мерзкими. Посмотрите, как они обошлись с ЛеБроном, когда он покинул «Кливленд». Они сжигали его джерси! Полюбуйтесь на то расистское дерьмо, которое фанаты «Юты Джаз» вылили на Рассела Уэстбрука. Такого нам не надо. Дэнни Грин промахивается в финале и за это получает угрозы расправы? Такому поведению нет места.

Я не из тех типов, кто скажет вам «да это же всего лишь игра». Для меня это никогда не было «всего лишь игрой». Для меня баскетбол – это поистине вопрос жизни и смерти. Если бы у меня не было баскетбола, велика вероятность, что меня бы вообще здесь не было сейчас. Без этой игры я легко мог стать потерянным человеком. Я знаю, что многим фанатам спорта тоже позарез нужна игра. Быть может, у вас в жизни случилась трагедия или вам разбили сердце. Быть может, у вас был родитель, с которым вы не могли найти общий язык, но зато всегда могли обсудить с ним спорт. Быть может, ваших родителей не стало и выигрыш вашей командой чемпионского титула – это способ попрощаться с ними навсегда. А может, вы или кто-то, кто вам дорог, тяжело болеет, и каждая победа вашей команды придает вам импульс вдохновения и заставляет ждать следующую игру, чтобы отвлечься от недуга. Я понимаю, почему болельщик может быть целиком поглощен триумфом своей команды – настолько, что он перестает вести себя рационально. Такова сила спорта – и баскетбола в частности. Как поэзия, музыка и искусство, баскетбол дает фанатам возможность выйти за рамки своих рациональных «я», погрузиться во сверхъестественную красоту и позволить эмоциям взять над собой верх. Да, баскет – это определенно больше, чем просто игра.

Но не настолько, что болельщик может позабыть о всяком чувстве человеческого достоинства.

Я не имею в виду недовольный гул с трибун. Болельщики платят деньги и имеют право выражать негодование. Если я играю как говно, я заслуживаю, чтобы мою задницу прогнали с арены гулом. Мне даже нравилось гудение болельщиков соперника в мой адрес. Это распаляло меня еще сильнее. Им было бы лучше, если бы вся арена замолкала, как только я дотрагивался бы до мяча. Потому что гул лишь делает меня сильнее.

Но я должен сказать, что мне везло с фанатами. Фанаты каждой команды, за которую я играл, выражали максимум любви ко мне. Я никогда не забуду свой первый приезд в Миннесоту после обмена в «Бостон». 8 февраля 2008 года. У меня было растяжение мышц живота. Это был шестой матч подряд, который я пропускал из-за травмы. Я решил не смотреть игру со скамейки, потому что не хотел отвлекать «Селтикс» от работы. Кроме того, травма осложнила для меня передвижение. Ходить было непросто. Проще было пропустить матч.

«Не стоит, – сказал мне Док. – Ты отдал двенадцать лет жизни этим фанатам, и они хотят провести с тобой пару минут. Дай им эту возможность. Ты заслужил это. Они заслужили это. Сейчас подходящее время, чтобы это сделать».

Так что перед игрой я вышел из туннеля в гражданском, чтобы быстро помахать болельщикам. Тогда в динамиках зазвучал голос диктора Рода Джонсона, который представил меня, как в старые добрые времена: «А в этот раз мы бы хотели тепло поприветствовать игрока, вернувшегося в “Таргет-центр”. Леди и джентльмены, приветствуйте! Выпускник старшей школы Фаррагут Академи ростом 2,11, играющий под Двадцать Первым Номером: Кевин Гарррр-нетт!» С неизменным акцентом на последний слог, как он всегда меня объявлял.

С моим уходом «Ти-Вулвз» перестали собирать такие толпы болельщиков, как раньше. Но в тот вечер на арене был аншлаг, и почти двадцать тысяч человек устроили мне стоячую овацию. Док был прав. Момент получился прекрасный. Прохладным вечером в Минни я внезапно ощутил вокруг себя тепло.

Father Figures / Отцовские фигуры

Большинство моих тренеров до Джеймса «Дьюка» Фишера, тренера старшей школы Молдина, были людьми непритязательными. Тренер Фишер был совсем другим. Он был жестким. Энергичным. Деревенским дядькой. Упрямым сукиным сыном. На половине его белого тела у него была послезавшая кожа – последствия аварии на мотоцикле. Он выглядел как покалеченный в пожаре начальник пожарной инспекции Билл, сыгранный Джимом Керри в сериале «В ярких красках». Тренер Фишер учил баскетболу и футболу, но футбол был его первой любовью, и баскет он преподавал с позиции футбола. Он был настоящим сержантом-инструктором. Я не жаловался тогда и не жалуюсь теперь. Мне была нужна дисциплина. Я хорошо воспринимал дисциплину. Она мне нравилась. С ранних лет я видел, как дисциплина на площадке двигает мою жизнь в верном направлении. Мне было насрать, что тренер Фишер был реднеком, не слезавшим с меня со своими криками: «А ну шевели жопой!» – даже когда мне казалось, что я бегу так быстро, как только могу. Он знал, что я могу быть еще быстрее. Вот еще кое-что о тренере Фишере: у него было доброе сердце. Я это чувствовал. Мы были совершенного разными по происхождению, но я никогда не улавливал никаких ноток расизма в его поведении. Если он начинал отчитывать меня, то не потому, что я был черным. А потому что работал недостаточно усердно.

Передаю привет и одному из первых своих тренеров в AAU – Быку. Он был белым дядькой, который относился к черным пацанам как к своим детям. Бык набирал всех отщепенцев, которых не брали на большие турниры, и забирал их под свое крыло. Зная, что многие из молодых парней постоянно голодные, он водил нас в Carolina Fine Foods, где подавали здоровенные порции клиновидной картошки-фри и сочные олдскульные бургеры. Если мы играли против другой команды и их игроки начинали играть грязно, Бык начинал наезжать на их тренера. Он был готов драться за нас. Если у тебя были проблемы с отцом или отчимом, Бык приходил вместе с тобой домой и разруливал вопрос. Бык был олицетворением самоуверенности. Бык мог затравить задир, которые травили тебя. Бык был таким братишкой, какие сейчас уже кажутся пережитком прошлого, – на него можно было положиться. Он был еще одним человеком, заменившим отца такому пацану, как я, который всюду искал фигуру отца. Главным образом потому, что мой родной отец и отчим были теми фигурами, о которых я бы с радостью позабыл.

В свой первый серьезный лагерь я поехал в 1992-м. Тогда я впервые сел в самолет. Впервые отправился куда-то далеко играть в баскетбол. Меня пригласили в лагерь Nike, и, черт возьми, я был полон энтузиазма. Для старшеклассников работали два лагеря – от Nike и от Adidas. У Adidas были такие пацаны, как Шариф и «Трактор» Трэйлор. Adidas оккупировал Нью-Джеси; Nike осел в Индианаполисе. Оба лагеря были переполнены талантливыми игроками.

Лагерем Nike заправляли трое. Все трое из братьев. Первым был Хорас Браун. Он был богом, он был рекрутером, он был тем, кто давал тебе пропуск внутрь. Ему нравились моя скромность и уважительное отношение к другим.

«Как поживаешь, молодой человек?» – спросил он, когда я только приехал.

«Хорошо, сэр».

«Ты откуда?»

«Южная Каролина, сэр».

«Как зовут?»

«Кевин Гарнетт, сэр».

«Ну а я Хорас Браун, и я заведую этой темой, я буду следить за тобой. Мне нравится твоя игра».

Ассистент тренера, Рон Эскридж, был дядькой постарше, родом из Филли. Он носил небольшое пышное афро, велюровый спорткостюм Nike, золотую цепь и понтовые золотые часы. Ухожен и одет с иголочки. Внешне походил на Тедди Пендерграсса. Типчик на стиле. Но будучи в прошлом морпехом, Тренер И также обладал дисциплиной, способной вызвать отвращение многих людей. Но я уяснил, что этот менталитет будет мне полезен.

«Эй, Кей, – говорил он. – Я видел тебя на записях. Ты наверняка думаешь, что ты крутой перец, но в морской пехоте ты не протянул бы и дня».

Может, и так, но когда я вышел на площадку и начал бомбардировать кольцо, он счел, что, может, я все-таки и протянул бы. Он концентрировался на данках.

«Не надо заниматься этой ерундой с лэй-апами, – требовал он. – Данкай все подряд».

«Хорошо, Тренер И».

Я впитывал все, что он говорил. Но я – это я, и мне нужно было делать нечто большее. Я должен был практиковаться в показе на бросок.

«Никаких показов, – орал Эскридж. – Только данки!»

И я данкал, перемежая данки посыланием его на хер.

«Вот о чем я говорю!» – вопил он во все горло.

Ему нравилось, что я матерюсь и громко разговариваю. А еще он поддразнивал меня.

«Пацан, против которого ты будешь сегодня играть, сотрет тебя в порошок, – говорил он. – У тебя никаких шансов сделать двадцать подборов».

В итоге я делал двадцать четыре.

Тренер И был мотиватором, но мотиватором номер один, человеком, изменившим меня раз и навсегда, был Уильям «Волк» Нельсон. Он стал моим баскетбольным отцом. Я обязан ему всем. У него было доброе лицо, он носил очки в черной оправе и говорил очень быстро, фонтанируя идеями. Наша с ним связь была прочной, как сталь. Я видел, что он обладает информацией. Он видел, что я наделен талантом. Я относился к нему с уважением, которое он возвращал мне в троекратном размере.

Вам следует помнить, что вплоть до знакомства с Волком у меня было множество старых, утомленных жизнью тренеров – за исключением Дюка Фишера. Волк был гордым чернокожим мужчиной, отдававшим всего себя делу: он старался вытащить из своих игроков все лучшее. В то время я не знал о его серьезной репутации тренера, которую он имел в Фаррагут Карир Академи в Чикаго. Волк был не из тех, кто рассказывает о себе. Он говорил о тебе.

В нашей команде Nike было несколько отличных игроков. Ронни Филдс, игравший у Волка в Фаррагуте, выглядел как будущий Эйр Джордан со своими 190 сантиметрами роста. Андре Паттерсон был просто невероятен. Дре был очень крутым чуваком. Братья Бэйли – Давид и Мартелл – были лютыми. Рики Прайс был настоящим монстром. Несмотря на всех этих звезд, Волк всегда находил время сосредоточить свое внимание на мне. Он видел мою неуверенность и знал, как положить ей конец.

Волк: «Эй, Кей, поразводи-ка мяч».

Я: «Чего?»

Волк: «Ты меня слышал. Поразводи мяч».

Я: «Черт. Вы хотите, чтоб я играл разыгрывающего?»

Волк: «Да, черт возьми, играй разыгрывающего. Играй где угодно. Делай все».

А потом он уходил с площадки, предоставляя меня самому себе.

После тренировки он приходил и говорил: «Слушай, я вижу, как ты каждое утро оттачиваешь дриблинг. Я знаю, что ты умеешь обращаться с мячом. Нет причин останавливаться в развитии. Скауты постоянно рыщут здесь, и им нужно показать твою универсальность. Не бойся того, чего ты делать не умеешь. Верь в то, что ты умеешь делать».

Как и Тренер И, Волк вытаскивал из меня мое неистовство.

«Если оно сидит внутри тебя, – говорил он, – дай ему выйти наружу. Я хочу, чтобы, когда ты делал данки, ты раскачивался на кольце, хочу, чтобы ты рычал, хочу, чтобы ты потел и вонял, я хочу увидеть это чудовище».

Ronnie Fields / Ронни Филдс

см. Dunk; Father Figures; Fists; Getaway; Michael Jordan

Steve Fisher / Стив Фишер

Лето перед началом выпускного года меня признали Мистером Баскетболом Южной Каролины. Скауты и тренеры начали съезжаться толпами. Я видел, как они порой подкатывали ко мне в очень странных местах. Я мог просто идти по улице, а вдруг откуда ни возьмись появлялся чувак и начинал затирать мне про свой колледж. Я также узнал о посредниках. Парнях с сумками денег от школ, которые пытались умаслить тебя и поддержать твою заинтересованность в них. Я не связывался с этим дерьмом. Я искал не деньги.

Иной раз какой-нибудь чел мог подкинуть в «Спрингфилд-Парк» целую сумку со шмотьем от Adidas. Другой тип мог оставить сумку Converse, полную бабла. Я считал эти сумки ловушками, поэтому не прикасался к ним. Я говорил пацанам, тусовавшимся на площадке: «Забирайте все». И они забирали.

Рекрутинг на уровне колледжей всегда был странным явлением. Типы заявлялись в рестораны, на футбольные матчи, ходили за мной всюду. Они носили футболки «Клемсон», кепки «Геймкокс Южная Каролина» или какую-нибудь другую одежду с символикой своей школы. От того, как они на меня смотрели и как кивали мне, у меня мурашки бежали по телу. Я держался от них подальше.

Это не означает, что меня не впечатлял интерес более солидных типов вроде Стива Фишера, тренера команды Университета Мичигана, первым пригласившего меня посетить кампус в Энн-Арбор. От первого приглашения я отказался, но отправился туда чуть позже.

«У меня свой распорядок, сэр, – говорил я Тренеру Фишеру. – Приглашаю вас приехать и посмотреть, как я проживаю по нему свой день».

Фишер прыгнул в тачку и проехал семьсот миль до Южной Каролины.

Распорядок был простой: я приходил в парк к десяти утра и до полудня тренировал там маленьких детей. Потом обедал и возвращался в парк, где играл против ребят своего возраста. Так продолжалось примерно три-четыре часа до ужина. Поев, я снова приходил в парк, где схлестывался с местными OG. Это было уже более жестко, но весело. Они искали шанса дать мне затрещину, а я искал возможности завоевать их уважение. К концу дня я наигрывал в баскетбол девять-десять часов.

Тренеру Фишеру понравилось увиденное, но я не был готов обсуждать с ним что-то серьезное. Фишер был не единственным, кто звал меня к себе. Был Джерри Тарканян из Университета во Фресно. Был Бобби Креминс из Технического института Джорджии. Мне нравился студенческий баскетбол, мы с Багом постоянно его смотрели, следили за статистикой и знали, что эти мужчины были лучшими тренерами в стране. Но когда каждый из них подходил ко мне, чтобы сказать комплимент, я отвечал им вежливо, но отстраненно. Тем временем голова у меня шла кругом, мысленно я уже перескочил в колледж. Передо мной представала картина. Глобальная картина. Большое будущее.

В тот период вербовки один из рекрутеров совершил большую ошибку. Я был в доме Бабули Мил, когда он приехал ко мне. Он решил, что добьется прогресса со мной, если умаслит бабулю. Он стал очаровывать ее – так он наверняка думал – своими рассказами о том, каким замечательным был его колледж и что он сделает лично для нее. Он даже поставил на пол сумку с деньгами. Бабуля Мил не проронила ни слова. Просто встала и пошла в свою крошечную спальню. Весь ее дом был крошечным, таким крошечным, что я мог слышать скрип открывающейся дверцы шкафа, а потом щелчок. Я знал, что означает этот щелчок. Бабуля полезла за дробовиком.

«Скажи своему дружку, что у него тридцать секунд, чтобы убраться отсюда нахер!» – крикнула она из спальни.

«О чем вы говорите? – сказал рекрутер. – Я привез…»

«Плевать, что он там привез. Я размажу его задницу по всей лужайке».

«Мистер, – сказал я. – Она это серьезно. Бегите».

И он побежал, схватив перед этим сумку с деньгами.

Тут появилась бабуля с дробовиком наперевес.

«Рада, что он свалил, – сказала она, – потому что, Кевин, я не хочу, чтобы ты брал деньги у таких людей. Я считаю, что он пытался заставить тебя делать то, чего ты делать не должен».

«Да, мэм».

Бабуля Мил преподнесла мне урок, который я не забуду никогда: никогда не делай деньги своей главной мотивацией.

Fists / Кулаки

Я осознаю, что движение за гражданские права, поднявшее чернокожее население, строилось на принципе ненасилия. Доктор Кинг проповедовал ненасилие. И на тот момент в истории ненасилие работало. Принимались законы. Проводились реформы. Но в жизни тощего долговязого парня, кое-что умевшего в баскете и пытавшегося выжить и преуспеть в обстановке старшей школы, ненасилия как варианта попросту не было. Требовалось драться. Мама учила меня этому. Игровые площадки и улицы доказали правоту Мамы.

Массовая драка положила конец моей жизни в Южной Каролине. Она стала поворотным моментом. Такой я сделал выбор. Это самое значимое событие, произошедшее со мной в старшей школе. Тогда я думал, что это худшее, что только могло случиться. Оглядываясь назад, впрочем, я вижу, что она вполне могла бы быть лучшим. Я точно не ожидал этого. Такое, наверное, никогда нельзя ожидать. Я говорю о событиях, которые переворачивают твою жизнь и ставят под угрозу твое душевное спокойствие. События, которые бьют тебе под дых так, что ты начинаешь сомневаться, что сможешь когда-нибудь оправиться после них.

Один школьный день сменялся другим. Старшая школа как старшая школа. В основном мои будни были заняты баскетом, но бывало и несколько классных уроков у мисс Уиллоуби.

Стоял полдень. Я шел по коридору школы в Молдине. Услышал шум. Обернулся и увидел потасовку. Оказалось, что в беду попал мой братишка Трэй. Трэй всегда ходил по улицам с мячом для европейского футбола. Он был интеллигентным и начитанным черным парнем с района. А еще он был единственным черным в полностью белой футбольной команде школы. Не грубиян. Обычный парень. Приятный даже. У него была полная семья и клевая сестра. Но по причинам, мне неизвестным, какие-то белые ребята накинулись на него и принялись избивать. Я не мог сносить травли, поэтому стоять и наблюдать был не вариант. Я нападаю на задир. Мне с моими пацанами удается оттереть Трэя от агрессоров, но тут начинаются толчки, тумаки, и вот уже ситуация становится неуправляемой. Начинается рукопашная. Кулаки летят туда-сюда. Кости хрустят. Мы крушим коридор, как разбушевавшийся тасманский дьявол. Я получаю люлей. Раздаю люлей другим. Меня месят. Я крушу в ответ. Долбаный хаос. Удары по голове. Пинки в пах. Орудую очень быстро, нокаутируя ублюдков и с каждой минутой распаляюсь все сильнее. Лютая эскалация уже произошла. Нанеся урон врагу, мы отступаем. Мы добиваемся своего. Мы защитили Трэя, но в процессе нанесли кое-кому серьезные травмы.

Я знал, что драка – дело серьезное, но чего я не знал, так это того, что отец одного из побитых нами ребят отправился к людям закона. Закон явился в нашу школу, и внезапно нас обвинили в групповом эксцессе. Закон объявил, что линчевание тоже относится к групповым эксцессам, пусть даже мы никого не линчевали. Законы в Южной Каролине были просто ужасными. Первоначальный закон против линчевания задумывался с тем, чтобы не дать белым линчевать черных, но потом власти перевернули его с ног на голову и стали интерпретировать статут как совершение любого насильственного действия против кого-либо с участием двух и более человек. Вместо того чтобы получить выговор за старую добрую кулачную драку, остаться в качестве наказания после уроков или, в худшем случае, схлопотать отстранение от учебы, мы получили арест и дело о линчевании.

Когда началось расследование произошедших событий, один из моих пацанов сдал меня. Не Баг. Баг остался мне верен. Баг знал, что я не был зачинщиком драки, но другие братишки искали возможность смягчить наказание, и, указывая на меня, как главного виновника, они облегчали свою участь. До той поры я ничего не знал о предательстве. Я был шокирован и уязвлен. Факты исказили настолько, что они смогли легко соскочить, а я нет. Меня не только исключали из школы, мне еще и грозил тюремный срок. С того момента я находился на испытательном сроке.

Это сильно подкосило меня. Я никогда прежде не оказывался в подобной ситуации. До того момента дорога передо мной была открыта: выпускной год в Молдине, баскетбол до потери сознания, стипендия в Мичигане или Северной Каролине. Далее – заявить о себе в играх против здоровяков из колледжей. Теперь обо всем этом придется забыть. И смириться с новой реальностью. Теперь я внутри так называемой системы уголовного правосудия, где, как знает каждый, никакого правосудия нет. Мне придется иметь дело с адвокатами и судебными слушаниями.

В то время я жил в подвале у друга, потому что скауты преследовали меня повсюду. Я не хотел иметь дел с этими безумными вербовщиками.

Потом настал день, когда я сидел в классе мисс Уиллоуби, и в дверях показались офицеры полиции. Они искали меня. Я собирался удирать. Просто выпрыгнуть в окно и бежать быстрее ветра. Мисс Уиллоуби остановила меня. Не думаю, что это удалось бы кому-нибудь другому.

«Нет, Кевин, ты должен позволить этим людям выполнить их долг. Не усугубляй ситуацию. Все разрешится. Вот увидишь. Просто сохраняй спокойствие. Я поручусь за тебя. Я буду тебя поддерживать».

Меня увели в наручниках. Меня арестовали, но отпустили до суда. Предъявили обвинение в линчевании. Сказали, что я начал расовый бунт.

Хуже того, пошли слухи о том, что пацаны-реднеки уже разыскивают меня.

До этого инцидента я был глупым мальчишкой. Ни к чему в жизни не относился всерьез – кроме баскетбола. Теперь серьезным стало все. Мисс Уиллоуби говорила всерьез, когда обещала поручиться за меня. И хотя меня исключили из школы и я не мог ходить на занятия, она приносила мне домашнюю работу. Она хотела, чтобы мне зачлись мои усилия на занятиях в Молдине, когда я покину эту школу.

Тем летом мне выдали особое разрешение на короткую поездку в Дирфилд, штат Иллинойс для участия во втором моем лагере Nike. У меня не было никаких шансов посмотреть город, потому что лагерь жил словно в собственном пузыре. Я едва не пролетел мимо этого лагеря, но не из-за своей игры, а из-за Мамы. Она совсем не хотела везти меня туда. Поскольку ребенку требовался законный представитель для того, чтобы получить доступ в лагерь, мне пришлось делать вид, будто я живу вместе с родителями. Это предполагало некоторый бюрократический мухлеж. Большой респект Ронни Филдсу, чей дом действительно был по соседству с домом родителей, – он позволил мне использовал его адрес в моих формулярах.

Было здорово вновь повидаться с Волком. Здорово было увидеть Рона Эскриджа. Я выкладывался без остатка; меня даже упомянули на страницах Chicago Tribune наряду с Роном Мёрсером и Шиа Коттоном как выдающегося игрока-старшеклассника. Все круто.

В Каролине же все было плохо. Вся эта юридическая ситуация по-прежнему довлела надо мной. И хотя обвинения в линчевании были полной х****й, на меня навесили умышленное нанесение телесных повреждений. Мне дали условку, но система наказаний Южной Каролины была настолько пристрастной, что меня в любой момент могли упечь за решетку даже за чих рядом с полицейским. Мама не хотела рисковать.

К тому времени моя старшая сестра Соня уже покинула наш дом. Оставались только я, младшая сестренка Эшли, Мама и отчим.

Что же делать?

Aretha Franklin / Арета Франклин

см. «King Kunta»; One-and-Done; Prince

The Fun Police / Полиция веселья

см. Shoes

G

Kenny G · Gatorade and Coffee · Getaway · The Go · The Great Kabuki · Growing Up

Kenny G

Возможно, из-за того, что я отрываюсь под DMX, Snoop Dogg, 2 Live Crew и Wu-Tang, вы сочтете, что я не вкуриваю творчество Kenny G. Вы ошибаетесь. Мне порой нравится немного послушать Kenny G.

Когда случился обмен в «Бостон», я знал, что этот переход затронет не только баскет. Док Риверс помог мне в этом отношении.

«Кевин, – сказал он, – ты очень напористый, и мне нравится твоя напористость. Ты заряжен на борьбу, и мне это тоже нравится. Но порой твоя напористость бьет через край. Порой твоя заряженность на борьбу выходит за рамки. Чтобы быть эффективным, нужно уметь порой сбивать пыл, потому что иначе этот пыл может повредить тебе – вместо того чтобы пойти на пользу».

Смысл в этом был. Я подумал, что усвоил мысль Дока, но когда мы вышли в финал в 2008-м и получили возможность нокаутировать «Лейкерс» в шестой игре серии, Док вспомнил, что я был так сильно взволнован перед игрой, что ему даже пришлось вызвать меня в свой кабинет. Пока он, сидя за столом, проглядывал последние отчеты, я присел напротив него.

«Просто посиди тут, Кевин, – сказал он. – Просто подыши».

Чтобы заставить себя сидеть недвижно, мне пришлось говорить себе: «Я в тайм-ауте, я в тайм-ауте».

Позже Док сказал в своем интервью: «Подумайте только: у вас есть игрок, который выступал в лиге столько лет, но при этом он по-прежнему так сильно заряжен на каждую игру, что вам в буквальном смысле приходится его успокаивать. Таков KG, и это моя любимая байка про KG».

Мне очень повезло, что у Дока было развито глубокое понимание гиперактивных баскетболистов. Также у него было развито глубокое понимание меня как личности. Еще до моего перехода в «Бостон» он звонил моим старым тренерам – каждому из них – и подолгу обсуждал меня с ними. Он получил максимально полный багаж знаний обо мне.

«Каждый тренер говорит о тебе одно и то же, KG, – говорил он мне. – Ты играешь жестче всех, ты любишь игру, работаешь неустанно, ты лучший партнер по команде, которого только можно иметь, и ты упрямый, что п****ц».

Док также осознал, что моя упертость идет в комплекте с неугомонностью и чрезмерной энергичностью. Все время, проведенное в «Бостоне», он помогал мне укрощать эту энергию. Док помогал мне со всем.

Но увидеть мудрость и действовать мудро – две разные вещи. Я не мог просто сказать самому себе: «Успокойся». Мне нужно было найти способы как-то успокаиваться. Просмотр «Гриффинов» был одним из таких способов. Музыка была другим. Дело было не в том, что я вдруг решил перестать слушать хип-хоп. Я сильно увлекся Канье. Канье и Kenny G были единственными артистами, чьи треки гремели у меня, когда я только перебрался в «Бостон». Сочетание этих двоих отражало мой стиль игры – шероховатый и в то же время гладкий. Мой баскетбольный стиль был перекроен при помощи этих двух музыкальных форм. Это можно сравнить с деревянным полом, который уже раз отциклевали, но который циклюют еще раз, чтобы избавиться от всех оставшихся неровностей.

В моем представлении Kenny G – заклинатель змей. Слушая звук его сопрано-саксофона, я сидел с закрытыми глазами и видел свои мысли. Kenny G переносил меня в другое место, в новую область релаксации.

И вот он я – заезжаю в номер отеля вечером накануне игры. Зажигаю несколько ароматических свечей. Сижу и просто дышу. Дышу пять, десять, пятнадцать минут. Вспоминаю, что дыхание не требует усилий. Мы все рождаемся, чтобы дышать. Теперь, когда я успокоил дыхание, я переключаюсь на радиостанцию в стиле quiet storm. Sade. Олсдкульный смус-джаз вроде Джорджа Бенсона. Мягкие баллады. Спокойные мотивы. Оглянуться не успеешь, а расслабление уже тут.

Беру деревянный стик и ударяю им по поющей чаше. Слушаю, как вибрации наполняют комнату, а потом затихают. Припиваю травяной чай. Вызываю массажиста, чтобы мне немного промяли спину. Открываюсь расслаблению. Смакую его. Понимаю, что глубокое расслабление – ключ к снятию стресса с моей «системы».

Звоню экспертам, чтобы отыскать лучшие барокамеры. Устанавливаю такую камеру в доме и пользуюсь ею все время. Эта барокамера – природный целитель. Творит чудеса с телом и разумом. Настраиваю новую синергию, чтобы избавиться от токсинов. Открываю для себя нью-эйдж, новые волны, новые способы их оседлать, новые способы очистить чакры.

Разум работает по принципу материализации. Оглядываясь назад, я осознаю, что мой переезд в Бостон материализовался из моих мыслей. Я видел его еще до того, как он произошел. Разум наделен огромной силой. Но им нельзя командовать, будто это солдат. Он не подчиняется приказам. Он не станет делать то, что ты хочешь, если ты просто наорешь на него. Разум нужно уважать. Нужно дать ему возможность обрести гармонию. А если хочешь материализовать – если хочешь увидеть, как твоя жизнь движется в ином направлении, – эта материализация должна происходить неуловимо. Колоти по разуму молотком, и он превратится в кашу. Относись к нему как к драгоценному камню, и он засияет, подобно драгоценному камню, тысячей своих граней. Выбери направление, в котором хочешь следовать. Позволь разуму материализовать мысли, но делай это нежно. Без нежности никуда не доберешься.

Они называют величайших баскетболистов – Джордана, Уилта, Шака, Бина, Брона – монстрами. А может ли монстр найти в своей жизни место для нежности? Если может, он расширит границы своего величия. Если не может, сойдет с ума. Вся соль в поиске истинного баланса.

Gatorade and Coffee / Gatorade и кофе

см. Insomnia

Getaway / Бегство

После многих недель размышлений о том, что произойдет после моего исключения из школы, я уже был на пределе. Теперь наконец наступал большой день суда в Гринвилле. Мама забрала меня от Тони. С ней была Эшли. Тогда я не подозревал, что сумка с вещами Эшли и сумка с моими вещами уже были собраны и лежали в багажнике машины. В суде мне дали условное освобождение на поруки. Нанятый мной адвокат стал настаивать на переносе условки в Чикаго. В Чикаго это так называемое линчевание классифицировали как мелкое правонарушение, наказуемое штрафом в 50 долларов. В Каролине же оно считалось чуть ли не преступлением, караемым смертной казнью. Суд санкционировал этот перенос. Мы вернулись в машину и отправились прямиком в аэропорт.

Сели в самолет, втроем втиснувшись на последний ряд сидений в салоне. У меня было место рядом с проходом, но мне все равно некуда было вытянуть свои длинные ноги.

У меня были вопросы, но у Мамы был рот на замке. Лучше оставить Маму в покое. Энергия, которую она излучала, была твердой и неприветливой.

Сильная турбулентность. Громы и молнии прорезали небо Восточного побережья и следовали за нами на запад. Казалось, что небо разгневано. Я знал, что и сам разгневан. От того, что не получил объяснений. От того, что моя жизнь выходила из-под контроля. Но что делать с этим гневом? Мама не собиралась терпеть ничей гнев. Мама спала. Турбулентность усиливалась. Турбулентность не беспокоила Маму, но пугала Эшли, так что от страха она схватила меня за руку. Я должен был вести себя храбро в присутствии младшей сестры. Я притворился, что не боюсь. Но внутри я был напуган так же сильно, как и она.

Самолет плюхнулся в аэропорту Мидуэй. Посадка получилась жесткой. Но мы хотя бы долетели в целости. Из салона выбирались целую вечность. Мама по-прежнему молчала, по-прежнему не давала ни малейшего намека на то, что произойдет дальше.

Мы последовали за ней на выдачу багажа. Прождали там свои чемоданы минут двадцать. Я схватил и свой, и Эшли.

«Ладно, дети, – сказала Мама. – Дайте-ка я вас обниму».

Она вяленько обняла меня.

«Заботься о своей сестре, Кевин».

«А ты куда?» – спросил я.

«Домой».

И прежде чем кто-нибудь из нас попытался остановить ее, Мама развернулась и пошла в терминал вылета, и в тот же день вылетела обратным рейсом в Каролину.

Мы с Эшли стояли, держа свои сумки в руках.

Мне было восемнадцать, Эшли четырнадцать.

Это было не лучшее время, чтобы мне, старшему брату, разразиться рыданиями, но, чел, в тот момент я сделал именно это. Я плакал, как ребенок. В тот момент Эшли пришлось взять на себя роль матери.

«С нами все будет хорошо», – сказала она.

Я наконец смог собраться. Я осознал, что Мама просто закаляет нас.

«Вы не тупые детишки, – говаривала она. – Вы работаете с юных лет».

Мама была холодной, но она осознавала, что ее холодность была одной из причин, благодаря которым мы выжили.

Тут включились мои инстинкты. Кого я знаю в Чикаго? Волка. Волк живет в Чикаго. Надо наскрести мелочи. Пойти в телефонную будку, чтобы позвонить Волку. Вижу, что на цепочке там висит телефонная книга. Беру книгу и начинаю искать номер Волка. Но Волка зовут Уильям Нельсон. Вы знаете, как много Уильямов Нельсонов живет в Чикаго? Сотни. Я не знал, с кого начать. Кроме того, у меня нет столько десятицентовиков, чтобы прозвонить их всех.

Тогда я стал искать Рона Эскриджа. Ронов Эскриджей было меньше, чем Уильямов Нельсонов, но все равно слишком много, чтобы обзвонить всех. Наконец у меня появилась идея. Я позвоню в Фаррагут Карир Академи, где Волк работал тренером. Я вспомнил, что Волк упоминал фамилию директора, и я назвал ее, чтобы меня соединили.

«Мистер Герра, это Кевин Гарнетт».

«Ах да, Кевин. Рад тебя слышать. Тренер Нельсон многое рассказывал мне про тебя».

«Правда?»

«Да, конечно».

«Что ж, сэр, мне очень нужно поговорить с Тренером Нельсоном».

«Разумеется. Давай я дам тебе его мобильный номер».

Мобильный? Я даже не знал, что такое мобильный.

Он дал мне номер. Я набрал. Позвонил раз. Позвонил два. На третий раз он ответил.

«Волк? Это Кевин».

«Эй, дружище, привет, какие дела? Ты где?»

«В Мидуэй».

«В Мидуэй?»

«Я здесь с сестрой Эшли».

«Идите к выходу и стойте там. Я выдвигаюсь за вами прямо сейчас».

Прошло не больше тридцати минут, как показался Волк в своем седане Cadillac. Я никогда в жизни не был так рад видеть человека. Пока он вез нас туда, где жил, мои глаза чуть не повылезали из орбит. Чикаго. Ничего общего с Гринвиллем. Ничего общего с Атлантой. Широко раскинувшийся город. Гигантские небоскребы. Полуразрушенные здания. Разбитые витрины магазинов. Один район паршивее другого. Словно истерзанная войной страна. Слишком много всего разом. Мой мозг вот-вот должен был взорваться.

«Все в порядке, – сказал Волк, когда мы вошли в его квартиру. – Можете пожить здесь, пока я не найду для вас постоянное место».

В тот вечер он позвонил Маме, чтобы сообщить ей, что мы у него.

«Что сказала Мама?» – спросил я у Волка, когда он закончил разговор.

«Она сказала, что ей было неприятно вешать все это на меня, но она знала, что я хороший человек. Она знала, что ты станешь искать меня. И она знала, что я смогу привести тебя туда, где тебе место. Тебе нужно в Фаррагут. Я уже обо всем договорился».

В то время у Волка не было детей, постоянной девушки или каких-то важных обязательств. У него действительно не было никакой другой жизни, кроме детей, которых он тренировал.

Эшли спала на диване Волка. Я спал на полу. То было начало самого важного года в моей жизни.

The Go / Го

Молдин не подготовил меня к старшей школе в Чикаго. Даже близко. Каролина – деревня, Чикаго – это бетон. География Каролины проста. География Чикаго запутанна. Я мечтал о поездке в Чикаго, город, который некоторые из братьев любили называть Гo.

Та короткая поездка в лагерь Nike в Дирфилде не позволила увидеть мне громадного городского ландшафта. Но в своих мальчишеских мечтах я видел Сирс-Тауэр. Хотел увидеть место съемок «Дел семейных», своего любимого сериала, который, разумеется, снимали в Голливуде, но что я тогда знал? Я принял фальшивый Чикаго за настоящий. Я жил в той иллюзии. Жил в той наивности.

Но когда я на самом деле оказался в Чикаго, в настоящем Чикаго с его кирпичными зданиями и враждебной атмосферой, я понял, что если быстро не разберусь, как тут выжить, то либо сломаюсь сам, либо кто-нибудь сломает меня. Я помню, что Nas, любимый рэппер всех любимых рэпперов, говорил: «You have to keep your vision clear, cause only a coward lives in fear»[5]. Я усердно трудился, чтобы сохранить ясность взгляда.

Баскет был моим лекарем. В Го все с ума сходили от баскета. Я всегда мог залечить свои душевные раны баскетом. В Чикаго все постоянно хотели играть. Баскет был побегом от реальности. Мое эмоциональное выживание было завязано на том, чтобы найти какую-нибудь площадку – неважно, насколько ушатанную, – и выложиться там на полную. Это дерьмо помогало мне сохранить рассудок.

Но сохранить рассудок и сохранить жизнь в Го – две не связанные друг с другом задачи. Бандитская география Го не имеет с рассудком ничего общего. Чистое безумие. Карта сфер влияния составлена не из прямых углов, которые легко считать и интерпретировать. Я жил в квартале, контролируемом бандой Вайс Лордс. Это одна банда. Но там еще есть Стоунс, есть Черные Апостолы, есть GD, есть Лэтин Кингс. Где пролегают границы? Где разграничения? Волк помог мне разобраться в раскладе сил, но этот расклад находился в постоянном движении. Предположим, Лэтин Кингс выиграли битву и внезапно расширили свою территорию. Об этом нужно знать. Нужно читать улицы и читать их правильно, и притом каждый день. Волк выталкивал меня на улицу, считая, что там я найду свою дорогу.

«Ты со всем разберешься, – сказал мне Волк. – Теперь ничто не способно тебя остановить, сынок, ты здесь, ты там, где тебе место, у тебя открыты глаза, у тебя дышит нос, у тебя есть мозг в башке и бодрость в шаге, ты движешься туда, куда тебе нужно, делаешь то, что должен, быстро схватываешь, быстро учишься, для тебя нет ничего, в чем ты бы не мог разобраться».

Я вижу, что в некоторых районах заправляют пацаны с Миссисипи. Братья из Миссисипи симпатизируют братьям из Каролины. Мы стали тусоваться вместе, и они увидели, что я скромный, что я тихий, что я себе на уме. Я очень спокойный, но, чел, стоит нам только начать играть, как мои глаза разгораются. Наружу рвется животное. Некоторым братьям это по душе. Другим нет.

Я играл в мяч каждый божий день. Понял, что, будучи жителем Западной стороны, я не могу ходить и играть всюду. Нельзя просто пойти в район Диких сотых[6] и там гонять в мяч. Нельзя поехать в Кеннеди Кинг[7] и не нарваться на неприятности. От Коффин-Корнер лучше держаться подальше. Это самая опасная дыра на свете. В Кей-Тауне[8] жесть. Кей-Таун серьезный район. Разбитый на несколько блоков. Шестнадцатая улица – святое место. Через Шестнадцатую улицу проходит все. Риджуэй – наша улица, там тусят братья. На других улицах не круто. Усваиваю правила. Правила, действующие на южной стороне, не работают на западной. Лучше тебе знать разницу. Лучше быть начеку.

Здесь «большие» умеют работать с мячом, вытворяют настоящую акробатическую хрень. Братья с улиц, не поступившие в колледж, играют не хуже братьев из колледжей. На улицах я встречал столько четких ребят. Ника Ирвинга, например. Играл против экс-игроков NBA вроде Большого Элвина Робертсона и Деррика «Человека-с-пластырем» Чивуса. Легендарные типы. Таланты там на каждом шагу. Я каждый день встречал новых персонажей.

А вот Папаша Вудс. У него язык без костей. У него поставлен удар. Он крутой тип. У Папаши Вудса копна волос. На улицах его уважают. Он большой друг Ронни Филдса. Дамочки его обожают. Он еще один проводник, который ведет меня по этому лабиринту. Папаша Вудс тратит на меня время, чтобы научить меня премудростям. Ему приходится это делать. Он берет меня под свое крыло, потому что он ровный тип. Он любит Фаррагут всем сердцем. Он из старичков, что заправляют районом. Классный тип, которого убили раньше времени. Покойся с миром, Папаша Вудс.

Тем летом в Чикаго приехал Баг – проведать меня. Я нарадоваться не мог. Присутствие Бага рядом подняло мне настроение. Показал ему Сирс-Тауэр. Показал озеро. Показал, где играли «Буллз», где играли «Беарз», где трамвай «L» нарезает круги по рельсам Чикаго-Луп, будто на американских горках.

Я думал, что Баг останется на все лето, но пять дней спустя в город приехала его мама, и ей не понравилось то, что она увидела. Я мечтал о том, что Баг будет ходить вместе со мной в Фаррагут, но миссис Питерс – я называл ее тетей Пэм – была иного мнения. Она хотела защитить своего ребенка. Я это понимал. Но я также знал, что рано или поздно Баг вернется в мою жизнь.

После отъезда Бага я продолжил свое движение по Го. В какой-то из дней я переехал из района Вайс Лордс в Вилледж, которым заправляли GD. Моим пропуском на их территорию был Майк «Черный» Райт. Он жил там и выбил мне разрешение играть на корте в Вилледж. Я держался скромно и уважительно. Такое отношение спасло мне жизнь, потому что посреди игр случалась всякая жесть. Бандюки – это тебе не рядовые фанаты, глядящие на тебя с трибун. Если они решат, что ты сыграл грязно, они могут расчехлить свою артиллерию и наставить ее на тебя. Как и любой человек, я начинаю нервничать, когда на меня наставляют пистолет. Но, к счастью, я перенял от Мамы и бабули Мил язык без костей.

Я говорил что-то в духе: «Мы играем жестко, потому что иначе не умеем. Если бы мы пришли сюда и играли бы вполсилы, если бы халявили и не относились к вам с тем уважением, которого вы заслуживаете, мы бы проявили неуважение. А мы не такие. Мы уважаем вас. Врубаешься?»

После нескольких секунд нервного затишья братишки отваливали от нас.

В Го я научился чесать языком еще хлеще прежнего. Мне пришлось это сделать. Это был вопрос жизни и смерти. Это также помогало мне оставаться хамелеоном. Я мог меняться в зависимости от меняющихся обстоятельств. Я уяснил, как нужно вписываться в окружение, и сохранял хладнокровие, несмотря ни на какие опасности. Я избежал насилия в городе, где избежать насилия, казалось, невозможно.

The Great Kabuki / Великий Кабуки

В детстве я был одержим брейкдансом, скейтбордом и рестлингом. Особенно рестлингом. В субботний полдень не смей переключать канал. Если переключишь, у нас будет драка. Я тебя заборю. Поймаю в ножной замок или проведу тебе удушающий. После выпуска шоу я встречаюсь с пацанами на улице, и мы отрабатываем движения. Начинаем мутить себе собственные пояса. Хожу по помойкам, выискивая там какой-нибудь старый ковер, картон или даже коробки из-под пиццы. Далее вырезаю из этого предмет, по форме напоминающий здоровенный пояс вроде того, что носит Талли Бланчард. Маркером пишу на нем: «Чемпион мира в тяжелом весе». Хожу с этой хренью по району, как будто в натуре выиграл пояс. Борюсь с другими братишками с района. Ограничиваемся только рестлингом, но если кто-то начинает махать кулаками, отвечаю ему тем же. Между рестлингом и полноценной дракой очень тонкая грань.

Я следил за телевизионными рестлерами, потому что они были олицетворением силы. А еще у них были свои сюжетные линии. Они были как персонажи комиксов, только не нарисованные. Они были настоящими. А еще фальшивыми. Мы знали, что они притворяются, но нам было плевать, потому что притворство было частью развлечения. Притворство было смешным. Волнующим. Оно заставляло их делать слэмы, душить друг друга, выдавливать глаза, пинаться, поднимать братишек над головой и, раскрутив, швырять их через канаты в толпу вопящих фанатов.

Мне нравилась WWF. Джейк «Змей» Робертс, достающий из своего холщового мешка шестиметрового питона. Но мне также нравились и рестлеры прошлых эпох, такие как Дасти Роудс и Великий Кабуки. До того как WWF стала компанией национального масштаба, профессиональный рестлинг представлял собой кучку региональных филиалов, разбросанных по всей стране. То были захудалые низкобюджетные постановки, но для маленького пацана вроде меня это был крышеснос. Особенно Кабуки – то, как он красил лицо в белый и распылял в глаза сопернику ядовитый зеленый порошок. Он и фильмы с Брюсом Ли с ранних лет пробудили во мне интерес к азиатской культуре – и это любопытство я удовлетворял в своих путешествиях много лет спустя. (Короткий факт о Брюсе: позже я узнал, что, прежде чем стать величайшим мастером боевых искусств всех времен, он был чемпионом Гонконга по ча-ча-ча. Это заставило меня улыбнуться и подумать о том, как мои собственные увлечения танцами в детстве повлияли на мой жизненный путь.)

Кабуки и прочие рестлеры научили меня важности артистизма. Тому, как можно перетянуть болельщиков на свою сторону, как обратить их против себя – что может придать тебе даже больше энергии, чем ситуации, в которых фанаты на твоей стороне. На многое из того, что я делал на площадке для самовыражения, меня вдохновили рестлеры, которых я смотрел в детстве.

Например, я помню, что когда перешел в «Бостон», я стал думать, как повторить фирменное распыление Кабуки. На мгновение я задумался о том, как можно добавить эту фишку к другим своим предматчевым ритуалам. Трюк наподобие того, с мелом. Распылить что-нибудь зеленое в воздухе, чтобы завести толпу. У меня не было шансов исполнить такое, не заляпав все вокруг, хотя однажды по ходу сезона 2012 года я исполнил нечто отдаленное похожее.

Мы играли против «Уизардс». Игра шла напряженная, был конец четвертой четверти. Я подошел к скамейке во время тайм-аута, схватил стакан воды, плеснул его себе в лицо и распылил воду в воздух а-ля Великий Кабуки. К тому моменту моих партнеров по «Бостону» уже ничто не способно было удивить. Но До, сидевший рядом со мной, глянул на меня ошарашенно, типа: «Это что сейчас было, бро?»

Это я пробуждал своего внутреннего Кабуки.

Growing Up / Взросление

Моей обязанностью было заботиться об Эшли и следить за тем, чтобы ее обучение шло гладко. Изучил схему движения поездов. Прыгал на «L», провожал ее в школу и забирал ее оттуда. Следил за тем, чтобы она добиралась до хаты в целости и сохранности. Потом выдвигался играть в баскет.

А еще мне приходилось как-то зарабатывать деньги, чтобы кормить нас и платить за крышу над головой. То бишь хвататься за любую работу. А еще влезать в то, что звалось Полночной Лигой и пользовалось дурной славой. Оказалось, что это самая конкурентная лига, в которой я когда-либо играл. Там творился всякий беспредел. Полночная Лига была исключительно чикагским явлением. Никаких чужаков туда не пускали. Я присоединился к Solid Gold, моей первой и единственной команде Полночной Лиги. У нас были фирменные джерси и тренеры, и мы играли на победу.

Зрелище было дикое: на нас сходились посмотреть люди всех возрастов. Обстановка была накаленной. Волнующей. Безумно веселой. Очень много шума. Грохот бумбоксов. Сочные телки мелькают. Там и сям заключаются групповые пари, все постоянно орут, вопят и смеются, трэш-ток, травка и пиво повсюду, и посреди всего этого – хотите верьте, хотите нет – братья выкладываются на корте без остатка. Тут могло произойти что угодно. Народ кидал кости. Танцевал. Типы затевали драки. Но в общем и целом атмосфера на этом карнавале была позитивной. В этой лиге была своя прелесть.

Держите в уме тот факт, что к полуночи, когда проходили эти игры, я успевал отыграть в баскет четыре-пять часов в течение дня. Однако я никогда не считал их обузой. Я принимал их с благодарностью. Если ты молодой талантливый баскетболист, живущий в Го, тебе надо укрепить репутацию. И Полночная Лига предоставляет тебе еще одну сцену, на которой ты можешь доказать свою состоятельность, а еще заработать по мелочи.

Какой же город! Баскетбол, бандитские иерархии, постоянно меняющаяся обстановка на улицах: порой от всего этого у меня закипал мозг. Голова ходила кругом. Надел не ту кепку или не так – тебе отстрелили башку. Мне не понравились твои штаны – я прострелил тебе ногу. Если в Каролине жизнь протекала со скоростью двадцать пять миль в час, то в Чикаго – со скоростью в двести. Я усвоил, что в бандитской жизни не бывает выходных. Ты можешь гонять мяч всю неделю, а в воскресенье решить отдохнуть. Банды же живут так 24/7. Это настоящий стиль жизни. И ты можешь даже не быть при делах. Ты можешь просто оказаться рядом с братком, который перешел кому-то дорогу в банде, – и ничего об этом не знать. Или тебя могут спутать с другим типом под два метра ростом. Когда все носят худи, ошибиться легко. А в этом мире ошибка может быть смертельной.

Там всюду ублюдки, что горазды молоть языком. Барыги. Сутенеры. Братишки, пытающиеся отжать у тебя кусок хлеба. Братья, ставящие на тебя. Братья, ставящие против тебя. Кому верить, а кому нет? Кому доверять? Кому бросать вызов? На кого наезжать, а от кого бежать? Рядом останавливается Cutlass, в салоне грохочет Crucial Conflict. Кто сидит внутри? Друг или враг? Возьми за правило не заводить врагов. Возьми за правило доказывать все на площадке. Пусть все остается в пределах площадки. Не нужно связываться ни с какими шайками. Ты свободный агент. Ты ничем не связан. Ты играешь в Кеннеди-Кинг только по субботам. Ты играешь в колледже Малкольма Икса. Ходишь в Boys & Girls Club на Рузвельт-роуд. В Аргайл-Парк. На Дикие сотые. В инст Де Ла Салль. Ты везде.

К началу сентября я уже познал Го в достаточной степени, чтобы понимать, как надо двигаться по городу. Теперь настало время отучиться последний год. Время браться за дело.

H

Happiness · Headphones · Heart · Chamique Holdsclaw · Hollywood · Home Run Inn Pizza · Homework · Hot Dog · Hyperbaric Chamber

Happiness / Счастье

Тот год в Фаррагуте был одним из самых счастливых.

Тренер И – Рон Эскридж – вывозил нашу команду из Чикаго, чтобы показать свой дом в Ломбарде. Он хотел, чтобы мы прочувствовали жизнь пригородов Иллинойса. Вот Applebee. Вот Dave & Buster’s. Вот деревенская ярмарка. Вот Six Flags.

И если Тренеру И нравились пригороды, то Волк двигался в обратном направлении. Мы набивались к нему в машину, и он вывозил нас на северную сторону города и заставлял играть, например, со студентами колледжа Депол. У Волка были теплые отношения с улицами. Улицы уважали его, потому что он дал многим братьям возможность уйти с улиц. Волку нравилось водить нас по всем улицам, какие он только придумывал посетить. Играем в южной части. Играем против членов GD в Вилледже. Большой привет Вилледжу. Потом оккупируем площадки ЛеКлер рядом с аэропортом Мидуэй. Играем там со взрослыми мужиками, потом мчим обратно в Фаррагут, перекусываем, гоним в молл Evergreen, проверяем в деле шайки из старшей школы Карвер, возвращаемся домой, быстро в душ и снова по коням – играть в баскет до 9–10 вечера, потом часок отдохнуть, а после выложиться на максимум в составе Solid Gold в Полночной Лиге. После такого мне было трудно отключить мозг и заснуть. Звонок будильника пробуждает от глубокого сна. Первая мысль, мелькающая в голове: «Где я буду сегодня гонять мяч? Пора собираться и идти играть».

Headphones / Наушники

В наши дни делают просто какие-то безумные наушники. Появились шумоподавляющие штуки, которые ты надеваешь и перестаешь слышать человека, стоящего в метре от тебя. Я снимался в рекламе Beats by Dre, в которой как раз иллюстрировалась эта идея. Болельщики постоянно сходят с ума рядом с автобусом команды. Тогда я надеваю свои Beats, и они блокируют любой шум полностью.

Но когда я только пришел в лигу, таких понятий, как шумоподавление или Bluetooth, не существовало. У нас были портативные компакт-дисковые плееры с захудалыми наушниками, в которых можно было сделать громкость на 9 или максимум 10. Приходилось таскать с собой комплект запасных пальчиковых батареек на тот случай, если твои батарейки сдохнут. А еще этот кабель, который приходилось постоянно распутывать. Только распутаешь, а две минуты спустя он опять весь спутается. Плюс нужно было всюду носить с собой здоровенный органайзер для дисков в духе скоросшивателей Trapper Keeper.

Сейчас эта херня кажется очень старомодной, но тогда!.. В сравнении с обычным кассетным Walkman’ом это было футуристично. Помню, как вкатывался в раздевалку: мои отстойные наушники гремят на полную, я читаю рэп во весь голос, жестикулирую и толкаю ветеранов в грудь. Они такие: «Что это он творит?» Они были заняты своими предматчевыми ритуалами, а я мешал им сконцентрироваться. Мы были новым поколением, чувак. Мы были первым поколением игроков-хип-хоперов. Джордан пытался флиртовать с рэпом, снявшись с Kris Kross в клипе Майкла Джексона «Jam». Но MJ всегда был фанатом R&B. Чтобы зарядиться перед игрой, он слушал песню Аниты Бейкер «Giving You the Best That I Got». Ходил слух, что он напевал песню соперникам, когда урабатывал их, но я никогда ничего такого не слышал.

В смене поколений, впрочем, есть одна фишка: тебе кто-нибудь всегда наступает на пятки. И день, когда я осознал, что понемногу становлюсь ветераном, наступил в Бостоне, когда Тони Аллен пришел в раздевалку в своих Beats. Это было, когда они только вышли и еще не умели подавлять шумы. И у них не было максимально возможной громкости. Можно было включить эту хрень на громкость, скажем, в пятьдесят, что и делал ТА. И вся раздевалка могла слышать, что у него играет.

Я был погружен в свой предматчевый ритуал. Я никому не позволяю прерывать его. Я подошел к нему и тронул за плечо.

«Эй, бро, можешь сделать свои “уши” потише?»

«Чё?» – спросил он.

«Я попросил тебя убавить громкость».

«Но это же новый микстейп Gucci Mane», – сказал ТА.

Ну, я никакого Gucci не знал. Тогда я слушал Jeezy. А потому сразу почувствовал себя вдвое старше – я смотрел на этого молодого типа, делавшего то же самое, что делал я десять лет назад, и понимал, что я не в курсе последних новинок музыки. Блин, чувак, когда это успело произойти? Когда я превратился в ветерана, который глядит на молодого себя, на понтах входящего в раздевалку, и говорит: «Да что он вообще творит?» Эта ситуация вернула меня в реальность.

Меня устраивал статус ветерана. Быть ветераном – значит просто иметь опыт. Но быть старым? Да хрена с два. Быть старым значит утратить страсть и любопытство. Страсть и любопытство – это в натуре тот фонтан вечной молодости, который искал Понсе де Леон, мать его. Сохраняй любопытство и следуй за своей страстью, и останешься молодым.

Так что вместо того, чтобы начать ворчать на ТА, я сразу же раздобыл этот альбом Gucci и врубил его на полную. И ТА, надо отдать ему должное, убавил громкость своих наушников и начал внимательнее следить за моим предматчевым ритуалом и даже повторять его. В этом прелесть смены поколений: тот, кто приходит, всегда может научиться чему-то у того, кто был до него, и наоборот, главное, чтобы твой разум оставался открытым к новому, а сердце не теряло чувства голода.

Heart / Сердце

Доброе сердце – последствие пережитого дерьма. Сразу скажу, я не из тех людей, кто источает ненависть. Во-вторых, я научился брать отрицательную энергию и переворачивать ее так, чтобы она становилась положительной. Я перекраивал энергию и перенаправлял ее. Переводил энергию в русло созидания, а не разрушения. То, как ты умеешь направлять энергию, предопределяет ход твоей жизни. Твою голову должно вести сердце. Если сердце следует за головой, то тогда сердце теряет свою силу. Сила сердца – сила любви – ведущая сила. Голова для того, чтобы мыслить, а умение мыслить здраво жизненно необходимо. Нужно мыслить объективно. Нужно мыслить ясно. Нужно отличать хорошие идеи от плохих. Но начинаться все должно с сердца. Сердце – это чудо-мышца.

Chamique Holdsclaw / Шамик Холдсклоу

см. WNBA

Hollywood / Голливуд

В юности, еще до Фаррагута, я как-то летал на запад, чтобы сыграть на турнире AAU в Вегасе за команду из Инглвуда. Всю тему устроил тренер по имени Таддеуш, с которым я познакомился через Быка. Таддеуш видел меня в деле и счел, что я смогу вписаться в команду.

«Ты же слышал про Инглвуд, правда ведь?» – спросил он.

«Конечно. Это там, где играют “Лейкерс”».

«Так ты сможешь приехать?»

«Надо спросить у Мамы».

Насчет Мамы я никогда не был уверен. Она не любила, чтобы ее беспокоили. Она двигалась по стольким направлениям сразу, что любые отвлекающие факторы нервировали ее. Ей не нравилось останавливать течение своей жизни ради меня. Мне приходилось подбирать подходящее время, чтобы задать ей вопрос, и надеяться, что она будет в благодушном настроении. В этот раз, впрочем, она была не против дать мне неделю-другую.

Я был счастлив. Я не только смогу впервые полететь в ЛА, который я никогда раньше не видел, но также и сыграть на большом турнире, чтобы Мама смогла меня увидеть в игре. Я хотел, чтобы ей передалась моя страсть к игре. Хотел, чтобы она увидела, что баскетбол для меня – серьезное дело, которому я отдаю всего себя, хотел показать, как другие игроки тянутся ко мне.

Но самым важным было то, что в поездке в ЛА я мог встретиться с Полом Пирсом, звездой старшей школы Инглвуда. Оттуда и берут начало мои братские отношения с Пи. Как только мы познакомились, все, сразу стали друзьями. Позже Пи сказал: «Нам было предначертано играть вместе в NBA. Жаль только, что прошло так много времени, прежде чем это произошло».

Именно он был тем, кто показал мне ЛА. Одна газета написала о нашем зарождающемся братстве, описав меня в статье эдаким деревенским простофилей, очень дерганым и нервозным, а еще тараторящим так быстро, что Пи понимал лишь половину из того, что я говорил.

В то же время Пи был импульсивным и громким: «Да, детка, да!»

Я был мышью полевой, Пи был мышью городской.

Пи впитал Лос-Анджелес. «Вот это – молл Fox Hills. Там тусят девчонки. Там можно купить синнабоны. Когда-нибудь пробовал синнабоны? Попробуй синнабон».

В синнабоне оказалось достаточно сахара, чтобы я улетел на луну.

Пи продолжал: «Это Креншоу, главная гордость. Мы называем его Шоу. Скинь-ка с себя эту джерси «Буллз». Мы тут топим за “Лейкерс”».

Тогда я снял свою майку со Скотти Пиппеном и стал гонять в простой черной футболке.

Я оглядываю Шоу субботним вечером. На улице тысячи братьев: общаются, зависают с девахами со стрижками Jheri curl, скачут на лоурайдерах вверх-вниз; рядом нормальные такие телки в легинсах, сутенеры на понтах. Никогда не видел ничего подобного прежде. Жизнь кипит и бурлит.

Мы останавливаемся перехватить тако. Самые вкусные тако, что я пробовал. Продолжаем катить на юг. Пи показывает мне Инглвуд, где играют «Лейкерс». Дальше вверх по шоссе в Голливуд. Останавливаемся заценить Аллею Звезд. Ищу звезду Майкла Джексона. Ищу звезду Принса. Проезжаем через Беверли-Хиллз, где особняки выстроены в ряд, словно музеи. По радио гремит песня Бигги «Juicy». Это было еще до вражды Востока с Западом. Когда Биг только выпустил свой Ready to Die, в Лос-Анджелесе его гоняли на каждом углу. Хотя и не так активно, как Doggystyle. За ту поездку я много раз слышал, как треки оттуда сотрясают багажники проезжающих машин.

Летая со своим персональным гидом Пи по просторам ЛА, я думал о том, что огромный-огромный мир огромнее, чем я мог предположить.

Мы забурились к нему домой, где нашим мамам удалось сдружиться. Мисс Лоррейн Хоузи, медсестра, тоже была матерью-одиночкой. Как и я, Пи не знал своего родного отца. Его мать была из Чикаго и знала, что город наводнен уличными бандами.

«Возможно, в ЛА Кевину будет лучше», – сказала она Маме.

Возможно. Играть вместе с Пи за старшую школу Инглвуда было бы бомбой. Чем дольше я размышлял об этом, тем заманчивей казалась идея. Пи она тоже пришлась по душе. Он видел, что вместе мы сможем выигрывать каждый турнир, в котором будем участвовать. Это также помогло бы нам обоим попасть в колледжи с престижными баскетбольными программами.

Мисс Хоузи ясно дала понять, что Пи отправится в хороший университет. Обо мне Мама говорила то же самое. Колледж был обязательной частью плана. Будущее сулило Пи статус звезды Большой Восьмерки в Канзасе. Моим будущим было поступление в Мичиган и создание новой версии Великолепной Пятерки. А если не Мичиган, то так Северная Каролина.

На следующий день Пи начал показывать мне все баскетбольные точки города. Роджерс-Парк. Венис-Бич. Мы ввязались в спарринг-матч в Инглвуде, когда один из местных братишек начал базарить всякую херню про меня. Это молниеносно заставило меня войти в «зону». Я стал данкать через этого ублюдка, блокировать его броски, бросать, как не в себя, бегать по всей площадке, укладывать трешки, джамперы, да что угодно.

«Ты мог бы разрывать Лос-Анджелес, KG», – говорит Пол.

Когда мы пришли в спортзал его старшей школы, его пацаны стали говорить: «Ох, блин, к нам тут пожаловал здоровенный братишка из Южной Каролины. Хотим увидеть его в деле. Хотим посмотреть, что он умеет». И, естественно, я выхожу, делаю подбор, вколачиваю очередной кирпич в кольцо, исполняю «мельницу», играю, как маньяк, так что толпа народу в зале заводится.

Мы с Пи были под постоянным адреналиновым кайфом, когда наши мамы засобирались в Вегас на турнир AAU, где я должен был играть за команду Пола. Я впервые оказался в Вегасе и стал учиться там выскакивать из кебов и разводить казино: схватив свой маленький мешок с четвертаками, я бегал вдоль проходов между автоматами и дергал за ручки сразу десятка машин, выигрывая дай бог в одном случае из двадцати, после чего возвращался, чтобы собрать монетки, и даже не знал, в плюсе я или в минусе. Да мне и не было важно.

Мы заселились в Circus Circus, где дамочки в таких костюмах, что, кажется, они вот-вот на них лопнут, ходили по натянутому канату и исполняли акробатические номера прямо в фойе. Мне нравится все, что я вижу.

А еще мне нравится турнир AAU. Мы с Пи играем за команду K-Swiss, которую всегда обыгрывает команда, спонсируемая Nike. Пи и его пацаны расстроены. Дерьмо в духе «Несносных медведей». Мне же вообще насрать. У меня нет никаких прошлых связей с этим местом, поэтому я могу играть расслабленно.

«Мужик, – говорит мне Пи. – Они надирают нам зад каждый год. Подожди, сейчас увидишь Джелани МакКоя. Увидишь Шиа Коттона. Увидишь близнецов Коллинз, Джейсона и Джеррона».

Шиа был ЛеБроном до ЛеБрона. Он был мега-братом. Весил под 120 кг. И йоу, он умел бегать. Здоровый и нереально сильный левша с бешеным настроем: он наступал на других братьев, лез в драки, хватался, играл как ненормальный. Полномасштабная ярость. А ведь он учился в восьмом или девятом классе! Натуральный взрослый дядька.

Но мне было по боку. Мне нравились трудные задачи. И я нарадоваться не мог, когда помог Пи и шайке K-Swiss наконец устроить взбучку Шиа и Джелани. У нас с Пи было волшебное взаимопонимание на площадке. Это укрепило наши отношения.

Мы вылетели обратно в ЛА полными надежд. Вариант со старшей школой Инглвуда казался реальным. Я бы остался в Калифорнии, а Мама вернулась бы обратно в Каролину.

Все было хорошо до тех пор, пока Мама не провела субботний вечер на том же бульваре Креншоу, который показывал мне Пи. Ей не понравилось увиденное. Бандитские разборки там шли в открытую.

С мамой спорить нельзя. Никакого ЛА мне не видать.

Пи не обрадовался, но он знал, что такое сила матери-одиночки. Пи знал, что ничего нельзя поделать – только надеяться, что мы натолкнемся друг на друга где-нибудь дальше на дороге жизни. Целую вечность спустя лучше всех о нем высказался Шак. Был 2001 год. «Лейкерс» только что обыграли «Селтикс» 112:107. Но Пол набрал сорок два очка, реализовав тринадцать из девятнадцати бросков с игры. После матча Шак схватил бостонского журналиста и сказал: «Запиши-ка вот что. Меня зовут Шакил О’Нил, и я заявляю, что Пол Пирс – это истина. Так и процитируй меня и ничего не вырезай. Я знал, что он умеет играть, но я не знал, что он умеет играть так. Пол Пирс – Истина».

Home Run Inn Pizza

Моя самая любимая пицца во всем мире. А в тот год в Чикаго я съел очень много пиццы. Попробовал ее во всех заведениях, в большинстве даже дважды. Мое решение отдать первое место Home Run Inn Pizza из Сисеро, пожалуй, можно считать спорным, потому что там подают не ту самую пиццу по-чикагски, которой так знаменит город. Там она больше нью-йоркская. У нее идеальная корочка – тесто не слишком толстое и не слишком хрустящее. Моей любимой была пицца с колбасками – теми жирными сочными колбасками таких гигантских размеров, что кусок пиццы можно было бы свернуть пополам, и получился бы сэндвич с сосиской.

За Сисеро давно и прочно закрепилась репутация рассадника расизма, но это не помешало Волку отвезти туда свою команду. Он хотел узнать, можем ли мы есть везде, где захотим. И хотя он знал, что в Сисеро случалось всякое дерьмо, он напоминал нам о том, что хорошие люди есть везде.

В то же время могу сказать, что именно в Сисеро меня впервые остановили копы. Мы спросили у копа, чем провинились.

«Вы не в тот район заехали, – это все, что он сказал. – А теперь проваливайте на хер».

На хер такое дерьмо. Я подумал про себя, но не сказал вслух. В конце концов, я все еще был на условке и не мог позволить им закрыть меня. Но я увидел, что полиция Сисеро – просто еще одна городская банда.

Homework / Домашка

Моим любимым учителем в Фаррагуте был мистер Кларк. Он был темнокожим мужчиной с седыми, цвета кокаина, волосами а-ля Кенни Роджерс и здоровенными седыми же усами – в его лице сочетались черты дядюшки Бена с упаковок риса Uncle Ben’s и Фредерика Дугласа. Он носил джинсы, поло и кейс. У него были небольшой живот и правильная осанка. Она разговаривал на литературном английском. Но делал это с душой.

«Класс, – говорил он в своей обаятельной стильной манере, – я желаю вам доброго утра. Доброе утро, дамы. Доброе утро, господа. Сегодня я бы хотел озадачить вас несколькими интригующими теориями».

Мистер Кларк, также умевший хорошо петь, преподавал математику, научную теорию и музыку. А так как я любил математику и науку, я слушал его на уроках. Другие учителя были жутко скучными. Мистер Кларк же был склонен к театральности. Широкие жесты. Сильный громогласный голос. Он требовал внимания. А еще делал отсылки, которые мне очень нравились. Рассказывал о сэре Исааке Ньютоне, открывшем гравитацию. Рассказывал об Александре Грэме Белле, изобретателе телефона. Рассказывал об Альберте Эйнштейне, открывшем относительность.

Мистер Кларк был интеллектуалом, а еще он был из братьев. Он рассказывал о движении за гражданские права. И читал не из учебников, а делился реальным жизненным опытом. Он маршировал с демонстрантами. Ездил на Юг и сносил там тумаки.

«Я рос без привилегий, – сказал он. – Наоборот, меня топили в грязи».

Мне нравилось, как он использовал слово «топили».

«Я поднялся из грязи, – добавлял он, – потому что был настроен развивать свой ум и укреплять дух. Этого же я желаю всем своим студентам. Пусть ваш ум и дух никогда не перестают расти и развиваться».

Эти слова тронули меня.

Фаррагут определенно был паршивой школой – в туалете можно было увидеть, как какая-нибудь девка отсасывает парню, но к учебе там я относился серьезно. Я слушал. Я участвовал. Я поднимал руку. Благодаря тем речам, которые мне приходилось толкать в Зале Царства, я уверенно выступал как оратор. Когда я первым решал задачу по алгебре, я издавал крик. На уроках науки мне нравилось узнавать о стенках клеток, клеточных мембранах и фотосинтезе. Когда мистер Кларк заговорил о теории эволюции Дарвина, я стал задавать ему вопросы и спрашивал, пока не понял всю концепцию.

«Любопытство, – говорил мистер Кларк, – стимулирует нас».

Ментальная стимуляция помогала не только моему разуму, она помогала мне и с девушками. Я же не просто баскетболист. Я тот, кто может им помочь с домашкой.

Hot Dog / Хот-Дог

В Фаррагуте были серьезные проблемы с бандами. Расовые бунты были обычным явлением. А теперь туда приезжаю из Каролины я – со своей условкой за якобы подстрекательство к расовому бунту, – так что мне надо быть осторожным. Но осторожность не способна изменить окружающую культуру. Банды так и будут враждовать каждый день. И эта вражда вот-вот должна была захлестнуть всех, в том числе и меня.

Я сижу на обеде с Ронни Филдсом и другими партнерами по команде, как вдруг из ниоткуда мне в лицо прилетает хот-дог. Я в ярости. Оглядываю кафетерий и вижу, как один из членов Лэтин Кингс, банды, доминировавшей в школе, встает с места и говорит: «Ну чё как, кореш?»

Я пру на него. Это первый раз, когда мои братишки увидели меня дерущимся. Как я уже говорил, чикагские братаны кулаками не машут. Они палят из стволов. Но моя деревенская натура возвращает меня к тому, что я знаю лучше всего, и я устраиваю лютую взбучку любителю хот-догов. Следом я уже сижу под дверью кабинета директора, ожидая, когда меня вызовут. Вместе с Хот-Догом рядом со мной сидит бандюк, которого я буду называть 7 Стволов.

7 Стволов указывает на Хот-Дога и говорит мне: «Ты знаешь, а ведь он один из моих ребят».

Узнаю, что 7 Стволов – испаноговорящий бандюган, который заправляет всей школой. В Фаррагуте 85 % учеников – латино.

7 Стволов задирает футболку. Два ствола. Я смотрю на его ноги. Еще один ствол привязан к его лодыжке. Другой заткнут за пояс со спины.

«Я вижу, что ты знатный баскетболист, – говорит 7 Стволов, – но я тоже поигрываю. Хочу, чтобы ты продвинул меня в команду. Я играю разыгрывающего. И метаю “трехи”».

«Ну, круто», – говорю я.

Мы дэпнули.

«Поговори со своим тренером. Сделай так, чтобы меня взяли».

«Даю слово», – отвечаю я.

«И еще кое-что, – говорит 7 Стволов. – Я вижу, как ты каждое утро ходишь по Кристиана-стрит. И разные типы тебя достают».

Он прав. Каждый день, пока я иду по улице, меня дразнят четыре бандюка. Они говорят по-испански, поэтому я ничего не разбираю. Но смысл улавливаю. Я перехожу дорогу, чтобы уйти от них. Видеть, как они зубоскалят, значит утратить душевное равновесие.

Сидя рядом с 7, я делаю вид, что мне это побоку.

«Да это фигня», – говорю ему я.

«Пока. Но все может кончиться плохо, если ты не знаешь шейк»[9].

Он учит меня секретному рукопожатию. Этот шейк – секретный ресурс, который при определенных обстоятельствах может спасти мне жизнь. Взамен я кое-что меняю в нашей команде, прося Волка взять 7 Стволов в команду. Это верный ход. 7 Стволов приходит на все тренировки. Выкладывается без остатка. Он любит игру, и ему удается удержать за собой позицию. Что более важно, его присутствие в команде помогает объединить Фаррагут. Когда стартует регулярный сезон, журналисты пишут, что школу удалось объединить мне. Но здесь нужно отдать должное 7. Он был духовитым братишкой, готовым смело нырнуть в баскетбольную культуру, где тон задавали чуваки вроде Ронни Филдса и меня.

Вышло все просто идеально. Наша команда разносит всех. Ронни Филдс прыгает выше всех. «Эйр» Филдс – восходящая суперзвезда. Фаррагут проводит невероятно успешный год. Впервые в истории пацаны из Лэтин Кингс, GD и Вайс Лордс здороваются за руки, дэпают, обнимаются. Команда сеет хаос даже на выезде – куда бы мы ни отправлялись. В итоге мы заняли первое место в рейтинге Chicago Tribune и третью строчку в общенациональном опросе USA Today.

Тот сезон «Фаррагут», ведомый Ронни Филдсом и мной, закончил с результатом 28–2. Я набирал в среднем 25,2 очка, делал 19,9 подборов, выдавал 6,7 ассистов, совершал 6,5 блок-шотов и бросал с игры с точностью 66,8 %. USA Today назвала меня лучшим игроком года среди старшеклассников.

Прежде королем Чикаго был Антуан Уокер. Он рулил старшей школой Маунт Кармел и позже поступил в Университет Кентукки, где его звезда засияла еще ярче. Теперь же весь город обсуждал Фаррагут, Ронни Филдса и меня. Джордан всегда будет Джорданом, но в то время Майк свалил играть в бейсбол. И мы, старшеклассники, занимали умы фанов баскета больше, чем игроки NBA.

В придачу к награде от USA Today меня признали Мистером Баскетболом штата Иллинойс. Это был мой второй титул Мистер Баскетбол за два года в двух разных штатах. Но самым важным достижением был выигрыш командой первого в истории Фаррагута чемпионского титула Публичной Лиги, учрежденной еще в 1901 году. Чтобы дать вам понять, как сильно эволюционировала игра за все эти годы, скажу, что финальный счет в том первом финале был 23:22 – в овертайме. Победы в Го давали тебе право на бахвальство. И не было чувства лучше.

Затем настал черед McDonald’s All-American Game, где наш Западный состав одержал победу, а я выиграл приз MVP и обрел друга на всю жизнь в лице Чонси Би-Би-Би-Би-Биллапса. Параллельно я продолжал готовиться к тестам SAT и ACT, чтобы поступить в Мичиган или Северную Каролину. Из-за того, что дислексия и другие мои расстройства обучения не были диагностированы, я по-прежнему не осознавал, с чем борюсь. Это требовало от меня поиска репетиторов и дополнительных занятий – как раз когда я думал, что занятия для меня уже окончены.

Все было круто.

Все двигалось в верном направлении.

Ничто не могло сбить меня с курса.

Hyperbaric Chamber / Барокамера

см. Insomnia; Kenny G

I

Illmatic · Insomnia · Invitation · Isiah · Isolation · Allen Iverson

Illmatic

Дебютный альбом Nas’а вышел весной 1994-го, примерно в то же время, когда я разбирался с тем дерьмом, что свалилось на меня в Молдине и обвинениями в линчевании. То был мрачный период моей жизни. Депрессия пустила глубокие корни. Я вставал утром, шел в душ и возвращался в кровать. Шторы на окнах я держал опущенными, чтобы комната оставалась темной. Я сидел в ней целыми днями. Ничего не ел.

Illmatic был одной из тех вещей, которые помогли мне пережить это. Мою спальню отделяли от квартала Куинсбридж, о котором читал свой рэп Nas, более семисот миль, но мне казалось, что он пишет о моей жизни и обращается напрямую ко мне. И я просто переслушивал это дерьмо снова и снова.

Меня тронула даже обложка альбома – на ней фотография семилетнего Nas’а была наложена на изображение угрюмых зданий квартала. Я смотрел на ребенка с обложки и видел себя – видите, насколько я был невинным тогда. Я тосковал по этой невинности теперь, когда только начал понимать, насколько жестоким и несправедливым может быть мир. Illmatic помог мне пережить эмоциональную боль и осознать, что лучшие дни ждут меня впереди. Who’s world is this? It’s mine, it’s mine, it’s mine[10].

Примерно в то же время в голове у меня гремел и первый сольник Бигги. А еще раньше, в детстве, у меня в коллекции были все олдскульные вещи. Скажу больше: музыка была так же важна для моего взросления, как занятия спортом. Я помню, как бабуля Мил и бабуля МакКаллаф ходили по дому, напевая себе что-то под нос. Эти тихие напевы шли из самых глубин души. Это были почти что первобытные напевы. Я слышал в них отзвуки надежды.

А еще я люблю посвистеть. В мрачные времена свист – это еще один способ поддержания бодрости духа. Нет ничего плохого в том, чтобы идти по жизни со свистом.

Но будь то свист, напевы под нос, работающее радио или проигрыватель пластинок – наш дом всегда был максимально музыкальным. В нем было так много музыки, что можно было подумать, что там жил музыкант. Я видел музыку, чувствовал музыку, не только как источник энергии, но и как источник удовольствия. Музыка дарила мне приятные чувства. Пробуждала желание двигаться. Музыка заставляла меня верить – и я до сих пор в это верю, – что жизнь стоит того, чтобы ее прожить.

Insomnia / Бессоница

Я никогда не отличался крепким сном. Во времена Полночной Лиги я приезжал домой в три часа ночи и порой был так заведен, что не мог уснуть до рассвета. С приходом в NBA моя бессонница лишь усугубилась. Просто представьте: «Ти-Вулвз» завершают семиматчевый выезд в Сиэтл. Игра заканчивается примерно в 9:30 вечера. К тому времени, как мы доберемся в аэропорт и наш самолет совершит взлет, на часах будет примерно одиннадцать. Перелет занимает четыре часа. Мы приземляемся в аэропорту. Теперь мне надо сесть за руль, чтобы доехать до дома. Но идет снег. В городе метель. Я не могу ехать слишком быстро. Поэтому к тому моменту, как я доеду домой, на часах уже будет четыре утра. Но мой организм считает, что еще не так рано. Мне требуется какое-то время, чтобы освоиться дома после недели отсутствия, какое-то время, чтобы прийти в себя и проветриться. Но тренировка начинается уже в девять. Я должен быть в раздевалке в восемь утра. То есть меньше чем через четыре часа.

В те годы науке о сне уделяли мало внимания. Теперь игроки регулярно спят в дневное время и отдыхают в барокамерах. Кстати, я был первым в лиге, кто обзавелся этой хреновиной. В те годы мы просто превозмогали. Red Bull еще не вошел в моду. Мне приходилось проявлять изобретательность. Я наливал Gatorade в черный кофе и пил это. Повторить два-три раза в день. Мне нужен был кофеин, чтобы проснуться, но залитый в него Gatorade помогал мне избежать обезвоживания. Мерзко, п****ц, но это работало. Глаза сразу открывались.

Invitation / Приглашение

Когда я узнал свои оценки за тесты SAT и ACT, я был раздавлен. Я пытался изо всех сил, но все равно не смог добрать баллов. Мичиган не собирался зачислять меня. Как и Северная Каролина.

Но я рассчитывал на Волка, надеясь, что он поднимет мне настроение. Волк всегда был Мистером Позитивом.

«Продолжай учиться, – говорил он. – Сдашь экзамены еще раз, и в следующий раз у тебя получится».

Я последовал совету Волка, но сомневался в том, что вообще когда-нибудь смогу сдать эти проклятые экзамены. Как бы то ни было, я засел за учебники и принялся работать. Время от времени я поднимал голову и видел над собой все ту же черную тучу.

В тот же день, когда пришли результаты теста, ко мне зашел друг и сделал мне приглашение, от которого я обычно никогда не отказывался.

«Пошли погоняем мяч», – говорит он.

«Не сегодня, бро».

«Почему?»

«Не хочу говорить об этом. Что-то нет настроения».

«Да в жопу, Кей. Я тебя знаю. Тебе нужно отвлечься от всей этой негативной херни. Я тебя знаю. Как только начнешь играть, сразу почувствуешь себя лучше».

С этим не поспоришь. Так что я выскакиваю из хаты, и мы отправляемся искать игру.

«Настоящая круть, – говорит он, – это тайком пробраться на тренировку “Буллз”. Может быть, даже сможем мельком взглянуть на MJ».

MJ бросил баскетбол, чтобы играть в бейсбол в младшей лиге. Он отсутствовал двадцать один месяц и вернулся в «Буллз» в марте 1995-го – за месяц до McDonald’s All-American Game.

«Ты знаешь, где они тренируются?» – спросил я.

Братишка только улыбнулся мне. Братишка знает все о том, кто и где гоняет в баскет.

«Поехали в Hilton, там есть очень приятный спортзал, Кей».

«Круто».

Когда мы входим в зал с бокового входа, видим, что Майк Джордан уже там. Скотти Пиппен тоже. Мы смотрим пару тренировочных матчей с их участием. Я просто смотрю на них. Изучаю их. Я предельно сосредоточен.

Проходит час, и тут на меня начинает орать охранник. Похоже, что он жестом призывает меня спуститься к площадке.

«Эй, ты!» – кричит он.

«Я?»

«Да, ты, здоровяк. Спускайся».

«Кинь-ка мне мои кроссы», – говорю я своему корешу.

Я завязываю педали и спешу к площадке.

Пиппен говорит: «Ты слишком молод, чтобы тусоваться тут. Ты же еще школьник».

Джордан говорит: «Давай просто сыграем». Потом он указывает на меня и говорит: «Ты опекаешь Скотти».

Я думаю: «Черт возьми, я играю против своего кумира. Я играю против парня в лучшие годы его карьеры».

С первых секунд Пиппен сразу просит мяч и делает «статтер», после чего заряжает тройку издалека.

Я такой: «Это безумие, у него было ни шанса попасть оттуда».

Но затем включаются мои природные рефлексы. Я запускаю свою ракету. Бум! Я данкаю. Бум!

У нас со Скотти случается перепалка. Это лишь сильнее раззадоривает меня. Я думаю: «Я оказываю упорное сопротивление одному из великих».

Игра продолжается, и я становлюсь увереннее в себе. Не отступаю. Меня никто не выставит дураком. Я конкурентоспособен рядом с этими ублюдками. Я играю со Скотти плотно, жестко и неуступчиво. Я прямо у него перед носом. Я веду себя так, будто каждое мгновение моей жизни вело меня к этому моменту. Скотти может быть Скотти, но прямо сейчас он просто баскетболист, которого я должен переиграть в мяч. Я неудержим.

Оглядываясь в прошлое, я изумляюсь, как такое вообще могло произойти. Вероятно, охранник думал, что угодит Джордану и Пиппену, швырнув им молодого и нежного свежего мясца, которое они смогут раздербанить? А может, охранник пригласил меня из доброты и рисковал своей работой, давая мне возможность пожить мечтой? Как бы то ни было, мне было что сказать охраннику: «Спасибо вам».

Isiah

«И услышал я голос Господа, говорящего: “Кого Мне послать? И кто пойдет для Нас?” И я сказал: “Вот я, пошли меня!”».

Это отрывок из библейской Книги пророка Исаии. Исаия был великим пророком.

Меня поражает мысль о том, что в тот же самый день, когда я играл разогревочный матч против Джордана и Пиппена, я встретил еще одного Исаию, чье имя писалось по-другому, но кто стал пророком в моей жизни.

Во время паузы в игре с участием меня, Скотти и Джордана вдруг появляется Айзея «Зеке» Томас, все это время смотревший наш спарринг со стороны. Как будто мне было мало двух моих кумиров в соперниках! Зеке тоже залез сюда, мать его. Я думал, у меня глюки.

Поймите вот что: для меня Айзея был самым что ни на есть президентом Чикаго. Он был политиком с района. Его любили все. Зеке знал злые улицы. Он знал всю неприглядную изнанку. Он никогда не отворачивался, не бежал и не терялся. Брат вырос прямо из бетона этих улиц. Он был с Западной стороны, но в Го не было ни одного места, куда бы он не мог прийти погонять мяч. Он знал, что такое упорство, и знал, что такое грязь. Самые отбитые ребятки в Го респектовали Зеке по полной. Выживание в Го – не то же самое, что выживание где-либо еще. А когда ты выживаешь – и процветаешь – так, как Зеке, ты стараешься не распространяться об этом лишний раз. Такие знания обычно держишь при себе. А если и захочешь ими поделиться, то только с другими братьями, которые приехали в Чикаго до или после тебя.

Поскольку Зеке приехал раньше меня, он знал такое, о чем я никогда не слышал. В то же время у нас была целая орда общих знакомых из уличных братьев. Байки из гетто. О том, как одни братья выбрались из него, а другие нет. У Зеке всегда было припасено несколько жемчужин мудрости. Мы с ним могли трепаться часами. Еще один факт: когда я увидел его в зале тем вечером 1995-го, он только-только закончил карьеру. Годом ранее он порвал свое ахиллово сухожилие. Это поставило крест на его карьере. Ему было тридцать четыре. Мне было восемнадцать. Он был одним из старших братьев для меня.

Я никогда не спрашивал у него, почему он пришел туда в тот день. Он никогда не спрашивал у меня, почему я был там в тот день. Мы просто были там. Одно из тех космических совпадений.

Он подошел ко мне и что-то сказал. В его голосе не было ни намека на ажиотаж. Он скорее делал заявление по фактам.

«Кевин, – сказал он мне, – ты только что сладил со Скотти Пиппеном. Скотти – лучший игрок в лиге. Пацан, ты мог бы играть в лиге прямо сейчас».

Когда эти слова вылетели из его уст, мир для меня остановился. Время перестало тикать.

Но, может быть, я ослышался.

«Что ты сказал?» – спросил я.

«Пацан, – повторил он, и на этот раз его глаза расширились, – ты мог быть играть в лиге прямо сейчас».

«Черт, в натуре, Зеке? В натуре?»

«Ага, в натуре».

Мне нужно было беззвучно повторить его слова самому себе.

«Пацан, ты мог быть играть в лиге прямо сейчас».

Возможно, если бы эти слова произнес не Зеке, а кто-то другой, они оказали бы на меня меньшее воздействие. Но из уст Зеке эти слова приняли форму не только пророчества, но и благословления. Бенедикции.

«Ну, что скажешь? – спросил он. – Ты готов пойти в лигу?»

Все в моем мозгу, теле, сердце и душе разом сказало: «Да!»

И после этих «да» пришел…

Нет.

Мне больше не придется возиться с этими гребаными ACT и SAT. Это дерьмо сводило меня с ума. И хотя я пробовал сдавать тесты множество раз, я был уверен, что никогда не наберу достаточно высоких оценок. Кроме того, непоступление в колледж не будет означать конца моего образования. Я любопытный чел. Я всегда буду учиться, всегда буду заниматься самообразованием. Колледж – не единственное место, где процветает обмен знаниями. Для человека широких взглядов обучение может проходить везде и всюду.

Нет.

Мне не нужно следовать шаблонам двадцатилетней давности.

Нет.

Я не обязан подстраиваться под устаревшее мышление, которое после того, как я проанализировал его повторно, потеряло всякий смысл.

Нет.

Я не должен ждать. Я мог прямо сейчас побежать к Волку и сказать ему, что в вопросе колледжа все ставки отменяются.

Волк был настроен немного скептически. «Ты уверен? – спросил он. – А как же Северная Каролина? Как же Мичиган? Как же твоя мечта поиграть в студенческий баскетбол?»

Волк был прав. Эта мечта жила в моем сердце еще с тех игр на подъезде к гаражу Билли в Молдине, когда я притворялся Си-Уэббом, а он Леттнером.

«Мечты меняются, – сказал я Волку. – Эта новая мечта – то, за что я могу ухватиться. Прямо сейчас».

Волк умел говорить, но Волк также был человеком мыслящим. Я видел, как он размышляет обо всем, что я сказал. Я почти слышал, как он думает. А потом проступила улыбка. Улыбка сказала все.

«Что ж, – сказал он, – может, ты и не ошибаешься».

Мне тоже пришлось улыбнуться. Волк торопливо посерьезнел.

«Я чувствую, что я прав, – сказал я. – Я нутром чувствую».

«Если ты готов, здоровяк, я тоже готов. Никто такого раньше не делал. Не здесь точно. Но если кому это и под силу, так это тебе. И я буду с тобой рядом».

Isolation / Изоляция

Пока я пытался принять решение по поводу пропуска учебы в колледже и выхода на драфт, я испытывал глубокое ощущение изоляции. Баскетбол полон терминов, объясняющих состояние человека: «подбор», «ассист», «защита», «владение», «отрыв», «ловушка». Эти термины – одна из причин, по которым игра служит отличной метафорой жизни. В баскетбольных терминах «изоляция» – это когда мяч у тебя, а остальные игроки твоей команды расчищают тебе путь, чтобы дать тебе обыграть твоего опекуна один в один. Его используют в героическом контексте. Мифология американских ковбоев. Дуэль на револьверах. Двое мужчин, стоящих друг напротив друга на пыльной улице, где ветер гоняет перекати-поле, – и лишь один из них уйдет оттуда живым. Но меня этот миф не цеплял. Мне он виделся скорее эгоистичным, чем героическим. Я гораздо больше предпочитал полагаться на своих партнеров.

И в повседневной жизни было то же самое. Мне не нравилось быть в изоляции. Мне нравилось окружать себя людьми. Мне нравилось полагаться на их советы. Но чьему совету я мог довериться, когда нужно было принять важнейшее решение в жизни? Прежде чем к кому-либо обращаться, я тщательно навел справки.

В конце шестидесятых Спенсер Хэйвуд поборол запрет, гласивший, что игрок не может присоединиться к команде NBA, не окончив учебу в колледже. Дело дошло до самого Верховного суда, где Хэйвуд победил.

Затем в 1974-м Моузес Мэлоун перепрыгнул из старшей школы прямиком в Американскую баскетбольную ассоциацию. Год спустя, в 1975-м, Дэррил «Шоколадный Гром» Доукинс и Билл Уиллоуби последовали его примеру, перебравшись из старшей школы уже в NBA. И больше никого следующие два десятилетия. Никто больше не пытался это повторять.

Я основательно исследовал предмет. Я прочитал все о Спенсере, Дэрриле и Билле. Я сходил в библиотеку, занял машину для микрофильмов и изучал на ней старые журнальные статьи. Я читал длинные интервью с ними. Я хотел узнать, как на них повлияло их решение. Однако больше всего меня укрепила в моем мнении встреча с самим Биллом Уиллоуби.

Прежде чем разыскивать его номер телефона, я перечитал его историю. Уиллоуби никогда не имел такой статистики, как Доукинс, и не имел такой метлы, как Шоколадный Гром. Мало у кого он был. Доукинс изобрел трэш-ток в современном его виде тем, какие прозвища он раздавал своим сокрушительным данкам. Моим любимым был «ТурбоСексофонный Восторг». Но Билл Уиллоуби не был никаким второсортным игроком, что бы там ни говорили люди. Люди приводили его в пример, когда рассуждали, почему не стоит идти в профессионалы прямиком из старшей школы. Они говорили, что, если бы он пошел в колледж и отшлифовал там свой талант, он бы добился большего успеха. Но эти люди могли иметь расовые предрассудки или просто хотели лишить молодых чернокожих мужчин их автономии. Что было бы, если бы пропустить колледж решил белый пацан? Что, если бы это сделал Ларри Бёрд? Что, если бы он решил отбрить Университет Индианы и сразу начать делать бабки? Гарантирую, что они говорили бы совсем другое. Гарантирую, что хвалили бы его за умный деловой ход.

Это правда, что Билл Уиллоуби никогда не набирал больше семи очков в среднем за сезон, но он отыграл восемь сезонов, и он явно не продержался бы в лиге так долго, будь он лохом. И настоящие баскетбольные гики вроде меня знают, что он входит в число всего лишь горстки игроков, которым удавалось блокировать «скайхук» Карима. Чувак был ростом 2,03 при росте Карима в 2,18.

В общем, я решил позвонить Биллу Уиллоуби. Он слыхом про меня не слыхал. Ему было тридцать восемь, и жил он в Тинеке, Нью-Джерси. В то время мне казалось, что тридцать восемь – это древность. Теперь я осознаю, как молод человек в этом возрасте на самом деле. И лишь теперь, когда пишу эту книгу, я осознаю, что у него была та же фамилия, что и у мисс Уиллоуби, поддержавшей меня в Молдине. Вероятно, между Гарнеттами и Уиллоуби существует некая загадочная синергия. Уиллоуби были ангелами в моей жизни.

Билл говорил со мной, как с сыном. Он был крайне терпелив и деликатен. Он поддержал меня. Не пытался отговорить от этой затеи, но хотел дать понять, что легко мне не будет.

«Когда ты попадаешь в лигу, – сказал он, – меняется все. Когда люди смотрят тебе в глаза, они видят в них доллары. Никто не будет интересоваться тем, как ты себя чувствуешь и как у тебя дела. Все сводится к тому, сколько очков ты можешь набрать. И сможешь ли продавать для них билеты на матчи. Человеку в восемнадцать лет это будет непросто сделать, Кевин. Там сурово. Там одиноко. У тебя нет жены. У тебя не будет семьи. Ты будешь играть редко. И тебе нужно будет быть вдвойне более сильным».

«Я сильный», – сказал ему я.

«Тогда вперед», – сказал он.

Билл также понимал, что помимо эмоциональных проблем будут и проблемы спортивные. Самым сложным был сам баскетбол. Я был не так уж силен и не слишком быстр. У меня был рост центрового, но я собирался играть на позиции Скотти Пиппена – третьим номером. Скотти был слэшером. Мне нужно было учиться этому. Использовать своего внутреннего разыгрывающего. Играть лицом к корзине. Я буду противостоять суперумным игрокам с их кёрлами и поп-бэками. Мне придется иметь дело со всем этим.

Год в Го закалил меня. За год в Го я сошелся в буквальном смысле с сотнями разных игроков в импровизированных матчах в уличных условиях. Спасибо Господу за мой год в Го.

Но NBA была совершенно другим миром. Решение войти в этот мир, да еще и, как говорили многие, преждевременно, было самым рискованным в моей жизни.

Allen Iverson / Аллен Айверсон

В том первом лагере Nike в Дирфилде я попал в состав Команды Всех Звезд. Но попал туда и кое-кто еще, один из братьев годом старше меня: AI.

Тот лагерь Nike был бешеным. Мы с AI были очень схожи в том, как обращались со своей шайкой. Он двигался с оравой братков, я двигался с оравой братков. Он был четким, я был четким. Мы уважали друг друга. Между нами никогда не было никакого говна. Тысяча процентов любви AI.

Первый раз мы по-настоящему сблизились в конце лагеря. Автобус должен был отвезти нас в аэропорт в 3:30 утра, чтобы мы успели на свои ранние рейсы. В салоне все спали – кроме меня и AI. Мы сидели на заднем ряду. Темным-темно. Двое братьев рассуждают о том, что их ждет впереди. AI вдумчивый чувак. Умный. Он откровенничает. Его настоящая мечта – поступить в Университет Хэмптон, потому что он оттуда родом. Хэмптон у него в сердце. Плюс в Хэмптоне учатся самые умные и прекрасные женщины среди всех школ. Associated Press признала AI игроком года среди старшеклассников и в баскетболе, и в футболе. Но его главная задача – заявить о хэмптонском баскетболе во всеуслышание. Он собирается стать героем Хэмптона.

Разумеется, в реальной жизни история развивалась совсем иначе. У AI были проблемы с законом так же, как у меня. Он ввязался в драку, как и я. Система уголовного правосудия перевернула его жизнь. Положительным в этой истории было то, что, когда коса нашла на камень, весь штат Виргиния поднялся на его защиту и вытащил его из тюрьмы.

AI занесло в Джорджтаунский и, конечно же, в Филли. Он стал подлинной иконой, потому что был свеж, безумно талантлив, не боялся выражать свой уникальный стиль в каждом аспекте и потому что класть хотел на «белый взгляд» и белый истеблишмент. AI пришел в лигу, заплел косички, гонял в разных майках, носил восемь цепей разом и Rolex последней модели. Братан был весь усыпан драгоценностями. Все взгляды были прикованы к нему. AI перенял кроссовер у братишек из DC, но придал ему совершенно новое прочтение. У Тима Хардауэя тоже был кроссовер, но у AI был еще твист, было движение головой, была такая плавность движений, какую мы никогда прежде не видели. Кроссовер в исполнении AI изменил игру, это одна из высших точек в истории NBA. AI даже порэповать умудрился. Мне нравится подача этого братана. Рифмами он мог разжечь бурю.

Сидя на последнем ряду автобуса той глубокой ночью почти тридцать лет назад и слушая то, как он читает рэп о неизведанном мире, в который мы оба готовились шагнуть, я чувствовал его силу. Я знал, что он, как и я, посеет хаос в матрице. В последующие годы и AI, и я олицетворяли то, чего не было в лиге раньше. Мы олицетворяли детей, вкалывавших до седьмого пота. Детей, вышедших оттуда, где возможностей было меньше. Неправильно понятых детей. Детей, нуждавшихся во втором шансе. Детей, повернутых на оригинальности. Детей, готовых исследовать новые пути.

Время шло, а мы с AI оставались близки. По мере своего развития в NBA он отточил арсенал своих умений настолько, что превратился в игрока, за которым я больше всего любил наблюдать.

Есть два типа разыгрывающих. Первый – типаж Террелла Брэндона. Этакий добытчик. Очень организованный. Он знает, где должен находиться каждый. До входит в эту категорию.

А есть типаж Сэма Касселла и AI. Просто отдай им мяч. Они настреляют. Они знают, как сделать деньги.

Если бы я был разыгрывающим, я бы хотел быть как AI. Он и я были семьей. Ни едкого слова. Ни ссоры. Его мама была мне как родная. Его шайка как моя шайка. AI – реальный пацан. A1 from Day 1.

J

Janet Jackson · Jimmy Jam and Terry Lewis · LeBron James · Japan · Jay-Z · Jealousy · Johnny Joe · Magic Johnson · Michael Jordan · June 28, 1995

Janet Jackson / Джанет Джексон

Как бы высоко я ни ценил гений Майкла, моим любимым членом семьи Джексонов была Джанет. Она порвала всех своим Control, а потом вернулась еще сильнее с альбомом Rhythm Nation 1814. Она была пылкой, дерзкой и сладкой, как сахар. Плюс танцевальные движения у нее были просто огонь. Тот факт, что ее звезда взошла в ‘Соте на Flyte Tyme Productions Джимми Джема и Терри Льюиса, делал ее в моих глазах еще круче.

Но абсолютно нереальным ее сделал приезд в «Таргет-Центр», где играли «Ти-Вулвз», в рамках турне Velvet Rope. Естественно, я начал отплясывать, как только она стала проходиться по своему списку: от «Nasty» и «Black Cat» к «That’s the Way Love Goes». А потом дело приняло еще более безумный оборот, когда меня вызвали на сцену во время ее обжигающе горячего номера с песней «Rope Burn».

Постановка этого номера, теперь уже считающаяся классикой, придала новый смысл слову «провокационный».

Я сел на стул спиной к аудитории. Мои руки были привязаны к стулу. Это был первый раз, когда меня связывали. Я не очень-то увлекаюсь связыванием.

У Джанет и двух девочек из подтанцовки было по шесту, и каждая из них начала работать на своем.

Шест Джанет стоял прямо передо мной. Тело Джанет было в сантиметрах от моих глаз. На ней были отделанная перьями горжетка кроваво-красных оттенков, свисавшая у нее с шеи, черный лифчик и черные лосины. Верхняя часть ее живота была голой. У нее были четко очерченные мышцы пресса. Я мог слышать запах ее духов.

Она прошла от шеста к стулу, стоявшему напротив моего. Она стала танцевать на этом стуле и петь: «Свяжи меня, привяжи, заставь стонать, шепчи фантазии». Затем она стала придвигаться ко мне ближе, оставаясь на стуле. Затем к ней присоединились две ее девчонки. Они щекотали мне брови своими перьями, Джанет целовала меня в щеку, Джанет двигала тазом, Джанет отступала, приближалась, ходила кругами вокруг меня.

Зрители сходили с ума. Я и подавно. Так что, если я назову себя крутейшим фанатом Джанет Джексон, вы поймете почему.

Jimmy Jam and Terry Lewis / Джимми Джем и Терри Льюис

см. Land Cruiser

LeBron James / ЛеБрон Джеймс

Люди всегда будут говорить о монструозных игроках, ушедших из лиги без чемпионского перстня. Баркли – хороший пример. Большая несправедливость. Столько братьев мечтало поиграть с Баркли, но, как по мне, владелец «Филли» Гарольд Катц был слишком скуп, чтобы платить им. В итоге Чарльз отправился в «Финикс», а оттуда в «Хьюстон», и в обоих местах его команды не способны были оказать ему ту поддержку, которой он заслуживал. То же касается Патрика Юинга в «Нью-Йорке». Реджи Миллера в «Индиане». Карла Мэлоуна и «Пистол» Пита в «Юте». Винса Картера. Криса Уэббера. Долгие, блестящие карьеры этих братьев переписывали историю лиги, но перстней у них нет.

Позвольте мне вернуть вас в 2010-й, когда LB серьезно рисковал присоединиться к этому списку игроков. Семь сезонов в «Кливленде» и лишь одно появление в финале – в пух и прах проигранном «Спёрс» – вот и все, чем он мог похвастать. Мы только что обыграли «Кэвс» в полуфинале конференции во второй раз за два года. И не просто обыграли – мы их вынесли. Той команде не хватало таланта, чтобы пройти нас. У них не было шансов. После игры камеры выловили LB: он шел по туннелю, на ходу снимая с себя джерси. Общаясь с болельщиками и игроками «Кливленда», я шутил, что мы похоронили ее. Отвергнутая майка виделась символическим жестом – сигналом о том, что его дни в «Кливленде» сочтены. Но это будет чуть позже, а пока звучит сирена, и мы с ним обнимаемся. Я шепчу ему на ухо: «Пусть это мотивирует тебя».

Но LB не нуждался в моих советах. Этот мужик мотивирует себя сам. После всех тех лет в «Минни», когда я постоянно недотягивал, я хорошо понимал, через что приходится проходить ЛеБрону. Я был тем старшеклассником, что пришел в лигу прямиком из школы. Я был тем игроком, что искренне любил скромную команду с маленького рынка, за которую играл, и ощущал жгучую преданность городу, несмотря на его суровые зимы. Я был тем игроком, который отчаянно пытался принести титул давно страдавшим фанатам, никогда не видевшим чемпионств своей команды. Я понимал, какой внутренний конфликт он переживал.

Поэтому в отличие от почти всех остальных жителей планеты я не разозлился на него за решение перейти в «Майами», чтобы присоединиться там к Ди-Уэйду и Крису Бошу. Говорящие головы из телевизора все как один повторяли, что он не должен был так обставлять свой уход – объявлять о нем в эфире национального телевидения. Херня это все. СМИ очень понравился этот ход. Он дал им повод для дебатов на многие месяцы вперед. Как фанат рестлинга я оценил этот спектакль. Развлечение получилось отменным – а не ради ли него и существует спорт? Это был классический, в духе рестлинга, разворот на 180 градусов, когда герой становится злодеем, причем исполненный безукоризненно.

Я был на взводе, потому что теперь «Селтикс» могли стать героями, которые одолеют злодея. Я безумно хотел встречи между «Хит» и «Селтикс». Я хотел показать тому составу «Майами», кто Большая Тройка на самом деле.

И в первой же игре сезона 2010/11 мы сделали именно это. Мы размазали «Майами» 88:80. Во второй половине они набрали всего тридцать очков против нас. Болельщики на трибунах «ТД-Гарден» кайфовали, распевая «переоценены». А мы просто продолжили раскатывать всех и дальше. К перерыву на Матч Всех Звезд мы шли на первом месте в Восточной Конференции. Никто не мог нас остановить.

Кроме наших собственных боссов.

Спустя четыре дня после Матча Всех Звезд, в день дедлайна обменов, «Селтикс» сплавили Кендрика Перкинса в «OKC». Перк был нашим сердцем и душой. «Селтикс» выбрали его на драфте, и следующие восемь лет он играл за нашу команду. За последние три сезона с ним в стартовом составе мы взяли чемпионство и еще раз вышли в финал. Единственной причиной, по которой нам не удалось выйти в финалы трижды подряд, была моя травма в 2009-м. По окончании сезона Перк должен был стать свободным агентом – он не сумел договориться с командой о новом контракте. «Селтикс» хотели получить за него хоть что-то, лишь бы не терять его свободным агентом. Мы заслужили право остаться вместе. Этот обмен был идиотским решением. Почему руководство думало о следующем сезоне, когда у нас был потенциал взять чемпионство уже в этом? Зачем ставить под угрозу такую возможность? То был не первый случай, когда руководство совершало идиотский поступок, не стал он и последним.

Потеряв Перка, мы едва смогли выйти на показатель чуть выше 50 % побед в регулярном сезоне и в конечном счете проиграли LB и его «Хит» в полуфинале Восточной Конференции. Но на следующий год у нас был матч-реванш – в финале Конференции 2012 года.

Регулярный сезон вышел скомканным. Локаут отодвинул старт сезона на месяц и привел к тому, что из календаря вырезали шестнадцать матчей. Мы финишировали лишь четвертыми в своей Конференции, но в плей-офф разыгрались. Мы выиграли тяжелую шестиматчевую серию против «Хокс» в первом раунде, а затем в еще более тяжелой семиматчевой серии победили молодую и разобранную команду «76ерс». Этот крепкий победный дух мы пронесли до самого финала Конференции против «Хит». Они выиграли первые две игры серии дома, хотя во втором матче мы довели игру до овертайма. Затем мы выиграли следующие два матча в Бостоне, в том числе и четвертую игру в овертайме. А затем мы с Пи ударно поработали в пятой игре серии. Я набрал двадцать шесть очков и сделал одиннадцать подборов, тогда как Пи набрал девятнадцать – самыми важными из которых были три, забитых им через LB меньше чем за минуту до конца матча. Мы одержали победу и вернулись в Бостон, имея хороший шанс закрыть серию и пройти в финал.

Тогда-то, в шестой игре серии, LB и выдал одну из величайших игр всех времен. С самого начала игры его манера поведения была совершенно другой. Он поднял себя куда-то на уровень реактивного самолета. Он набрал сорок пять очков за 19 бросков из 26 с игры и сделал пятнадцать подборов. И он отыграл сорок пять минут. Понятное дело, точность его бросков была космической. Мы сделали четырнадцать попыток на трешки и забили лишь раз. Но тем вечером не имело значения то, как удачно мы бросали. LB был неудержим. Как сказал репортерам после игры Док, «надеюсь, что теперь вы, ребята, перестанете рассказывать, как ЛеБрон пропадает в значимых матчах».

Седьмой матч серии в Майями был еще значимее, и вновь LB взвалил всю команду на свои плечи, набрав тридцать одно очко и сделав двенадцать подборов. До провел выдающийся матч. Сделал трипл-дабл. Но этого было недостаточно. LB прошел дальше и выиграл свое первое чемпионство – тем самым он избежал попадания в список легендарных игроков без чемпионского перстня. И на этом он не остановился. Взяв еще один перстень с «Майами», он вернулся в Кливленд и добыл фанатам «Кэвс» первое чемпионство в истории франшизы. Но даже тогда он не остановился, а отправился в «Лейкерс» и в тридцать пять лет выиграл перстень номер четыре. Завоюет ли он еще один до своего ухода на пенсию? А может, выиграет два? Что бы он ни сделал, я не удивлюсь.

Каким бы великим ни был Джордан, Джордан не смог бы опекать LB. У Бина тоже были проблемы с Броном. У Мэджика не было атлетизма LB. ЛеБрон времен «Майами» был просто сумасшедшей машиной. Именно тогда он стал лабораторией для испытаний и сошелся с безумным ученым Пэтом Райли. Рост 2,06, 120 кг веса, прыжок вверх на высоту почти в чертов метр.

Тип вроде LB появляется в лиге раз в столетие. Я хочу выделить часть своей книги специально для того, чтобы поблагодарить его и сообщить ему, что играть против него было настоящим удовольствием. Он сделал меня лучше. Он сделал баскетбол лучше.

Никогда не забуду, как он приехал на уик-энд Всех Звезд в 2009-м и в раздевалке перед игрой вручил всем своим партнерам по сборной Востока красивейшие стеклянные трофеи: их получили AI, Ди-Уэйд, Дуайт Ховард, Рэй Аллен, Дэнни Грэнджер, Пи, Крис Бош, Девин Харрис, Рашад Льюис и я. На них было написано только: «Поздравляю. Твой друг, ЛеБрон Джеймс».

Изящный ход. Я до сих пор не видел никого, кто хотя бы близко подобрался к чему-то подобному.

Когда его карьера благополучно закончится, Брон должен будет получить 20 % акций «Лейкерс», «Кэвс» или «Хит», он это заслужил. Во всех трех местах он изменил культуру и дал миру нечто такое, чего никто прежде не видел.

Japan / Япония

Токио – это напичканный электроникой и совершенно чокнутый неоновый сгусток энергии, движущийся на бешеной скорости. Я едва сошел с самолета, а уже чувствовал сильный трепет. Прилетев туда пятнадцать лет назад, я попал под чары безумной городской сетки, поглощенной потреблением поразительных товаров, о которых мы даже не могли мечтать: мини-телефонов размером с палец и крошечных колонок, гремевших так, что их мощности хватило бы, чтобы прокачать стадион. Токио был лабиринтом из ультрасовременных изобретений, доверху заправленным креативностью. Там я сутками не мог заснуть.

Познать Осаку оказалось даже круче. Приезжайте в Осаку – решите, что попали на Марс. Там ходят братишки с ирокезами цвета блонд. Чертилы там гоняют в очках с такими бриллиантовыми оправами, что рядом с ними Элтон Джон будет выглядеть жалко.

В том, что касается моды и музыки, существует негласная связь между Черной Америкой и авангардной Японией. Черная Америка всегда была на передовой фэшна. Даже в интеллигентных кругах мода – всему голова. Дамочки из церквей знамениты своими диадемами. Если ты идешь в дом Господа, ты идешь туда одетым с иголочки. Когда в пятидесятые-шестидесятые индустрия шляп переживала крах, братья помогли ей удержаться на плаву. Братья никогда не перестанут гонять в фетровых шляпах с короткими полями, котелках и стильных федорах. Братья носили кепки так, как их не носили никогда прежде. Мы сворачивали их на сторону, мы надевали их задом наперед. Когда выстрелил хип-хоп, все резко изменилось. В 1996-м двое пацанов двенадцати лет, называвшие себя Kris Kross, читали рэп в одежде, надетой задом наперед. Рэпперы теперь не просто читали рэп. Они стали дизайнерами. Вот вам Канье. Вот Фарелл, искавший вдохновения в Японии, в творчестве таких художников, как, например, Хироси Фудзивара.

Япония смотрела на нас, ведь братья создавали стиль вне рамок мейнстрима, и он становился таким крутым, что мейнстрим неизбежно подсаживался на наши фэшн-наркотики. Мы иначе смотрели на мир. Мы ходили вприпрыжку, поэтому кроссовки должны были улучшить нашу прыгучесть. Нам были глубоко похеру обычаи заправлять рубашки в брюки или подтягивать штаны так, чтобы выглядеть «нормально». «Нормально» – это было не про нас. Мы хотели выглядеть расслабленно и вальяжно.

Мы не хотели ехать прямо. Мы хотели гнать по бездорожью. Мы мыслили нестандартно. Японцы увидели то, что делали мы, и вывели это на новый уровень. Разумеется, не все японцы разделяли эти взгляды. Япония – густонаселенная конформистская страна, в которой проживают миллионы корпоративных типов, одетых в скучнейшие черные костюмы. Но весь этот конформизм обеспечил подъем молодежного движения художников и модных дизайнеров, которые говорили: «Н***й такое дерьмо. Мы пойдем своим путем».

Я сходил с ума от брендов типа A Bathing Ape, Great China Wall, Y-3 и Red Monkey. Я как сумасшедший скупал японский деним. Я видел, как они делали свой деним по старинке – при помощи пресса и колеса. Они делали так, как делали в 1950-е, как делали старые джинсы Lee. Я официально стал джинсоманом. Я также стал фанатом безумной прострочки и подворотов. В Японии производство джинсовой ткани – отдельный вид искусства. Японцы работают с этой тканью как никто в мире. В том, что касается производства узких джинсов – а я люблю носить узкие джинсы, – японцы достигли совершенства.

В годы моего взросления у меня не было никакого представления об «уличной культуре» или «уличной моде». Я был нищим. Мы все влачили жалкое существование. Нам приходилось обходиться тем, что было. В те годы нигга мог случайно порвать свои джинсы и реально горевать по этому поводу. Даже стыдиться этого. Но потом стали появляться новые ниггас, которые говорили что-то типа: «Рваные? Ничего страшного. Рваные – это даже круто». Рви свои джинсы. Дырявь футболки. Чем больше рванины, чем больше дыр, чем эксцентричнее ты выглядишь, тем лучше. Эксцентрика – способ заявить о собственном стиле и даже создать его.

Поэтому передаю большой привет народу Японии и его отважным художникам за то, что они учились чему-то у нас, хотя это мы должны были учиться у них. Это прекрасный культурный обмен. Они получают нас. Мы получаем их. Они говорят: «Будь свободным». Мы говорим: «Твори дичь». И вся остальная планета следует по стопам этой дикой свободы.

Jay-Z

см. «King Kunta»; May 19, 2000; The N-Word; Shaquille O’Neal; Flip Saunders; Shoes

Jealousy / Зависть

В моем характере нет завистливости или ненависти. Этого просто нет в моей ДНК. Меня воспитывали радоваться за других. Меня растили командным игроком. Маминой любимой фразой была: «На тебе свет клином не сошелся». Ни единого раза я не испытывал зависти к другому игроку. Я всегда был фанатом тех ребят, которым, по идее, должен был завидовать. И так же, как меня освещали люди – близкие, друзья, фанаты, учителя, тренеры, – я стараюсь освещать других людей сам. Зависти нет места в этом уравнении. Зависть строится на чувстве незащищенности, уязвимости. Но если ты уверен в себе, если тебе комфортно в своей оболочке, у тебя развязаны руки, и ты можешь отдавать ими, а не брать. Ты обретаешь свободу любить, а не ненавидеть.

Johnny Joe / Джонни Джо

Знаменитый менеджер «Селтикс» по экипировке Джонни Джо Коннор – один из самых любимых мною людей в этой жизни. Джонни Джо – настоящая легенда. Ирландский чувак с цепочкой St. John на шее, среднего роста, в отличной для своего возраста форме. Любит «Нотр-Дам». Внешне сошел бы за дядю Рэя Донована. С типичным норт-эндским говорком «хоп-хэй-лалалэй». Обаяшка номер один, коего любят дамочки, JJ при этом предан лишь своей жене.

JJ – член комитета, это ребята, которые занимались нашими жизнями и следили за тем, чтобы все шло гладко. Влад Шульман – терапевт, который работает в аппаратной комнате с тренером Эдом Ласертом. Джефф Твисс – пиарщик, работающий еще со времен Билла Расселла. Фил Линч отвечает за безопасность. Все члены комитета обеспечивали нам спокойствие и безопасность.

Когда я только приехал в Бинтаун, Джонни сказал мне: «Эй, Тикет, какой номер хочешь?»

Я сразу же задумался: «Если мы собираемся брать титул, чувак, нам понадобятся пятеро братьев».

«Я возьму “5”, JJ».

Джонни Джо Коннор.

Magic Johnson / Мэджик Джонсон

см. DMX; Escort; LeBron James; Michael Jordan; «King Kunta»; Ben Wilson

Michael Jordan / Майкл Джордан

27 февраля 1996-го. «Ти-Вулвз» играют против «Буллз» в «Юнайтед-Центре». Мой первый приезд в Чикаго с тех пор, как я стал про. Я был заряжен, но, черт возьми, я всегда заряжен. Особенно заряжен в тот день, ведь там будут все мои люди из Чикаго. Фаррагут ин да хаус!

Мой настрой был чуть более бешеным, чем обычно, потому что я совсем не спал. Едва я приземлился в Чикаго, как узнал, что мой друг Ронни «Эйр» Филдс попал в тяжелое ДТП. Он резко свернул на дороге, чтобы избежать столкновения, и влетел в отбойник. Сломал кость в шее. Но он мог шевелить руками и ногами. Это была хорошая новость. Плохая новость была в том, что он сильно сомневался, что сможет играть снова. Это был тяжелейший удар. До начала плей-офф штата оставалось всего три недели, а он проводил фантастический сезон: свыше тридцати двух очков и двенадцати подборов в среднем за игру. Он был одним из сильнейших талантов на уровне старших школ наряду с Кобином, который рассматривал вариант с переходом напрямую в NBA – как это сделал я годом ранее. Теперь все это было под вопросом.

Когда я приехал в госпиталь, я увидел, что у Ронни на шее один из тех воротников, которые поддерживают голову. Мне было отвратно видеть моего кореша таким. Меня тряхнуло. Я всю ночь провел с ним рядом и был поражен тем, насколько он был бодр духом, но к тому времени, как я вернулся в «Юнайтед-Центр», я уже был разбитым сам.

Как и всегда, я перенаправил все своим эмоции в игру. У меня мурашки бегут от одних воспоминаний об этом. Все эти игры «Буллз», которые я смотрел по ТВ… а теперь я был там, на площадке, и слышал, как диктор Рэй Клэй объявляет мое имя в стартовом составе. Потом свет гаснет. Потом начинают мерцать прожектора. Потом начинает играть тот медленно нарастающий инструментал от Alan Parsons Project, а голос Клэя становится гортанным, когда он заряжает свою знаменитую реплику: «А тепе-е-е-рь стартовый состав ваши-и-и-и-их Чи-ка-го “Буллз”». Меня глючило. Но я был сосредоточен. Вся команда была. В перерыве мы уступали им всего три очка. Эта игра была для нас финалом. Мы шли с результатом 16–37 в регулярке безо всяких шансов попасть в плей-офф. «Буллз» шли 49–6 и не знали поражений дома – они были на пути к рекорду по числу побед в регулярном сезоне, который простоит следующие двадцать лет. Но если нам удастся выиграть эту игру, будет ощущение, что сезон вышел успешным, и неважно, насколько плохой будет наша итоговая статистика.

Всю третью четверть мы шли плотно. Когда до конца четверти оставалось меньше двух минут, мы уступали им всего два очка, 74:72. До той поры Джордана было не видать, он сделал всего пять бросков из пятнадцати. Тем временем Джей Ар Райдер – тип, которого все звали «Изи Райдер», – жег напалмом, набрав шестнадцать очков. JR был тот еще негодник. В сезоне 93/94 он попал в сборную лучших новичков NBA. А еще порвал всех на конкурсе слэм-данков стильным номером, который он окрестил «Ист Бэй Фанк Данк».

Оказалось, что JR – один из самых четких кексов в лиге. Впоследствии он на правах старшего брата дал мне много мудрых советов.

Во время той игры в «Юнайтед» MJ испытывал трудности, защищаясь против JR. Поэтому я стал раззадоривать JR еще сильнее.

«Этот ублюдок не может тебя сдержать! – орал я своему партнеру. – Продолжай мочить его! Он не знает, что с тобой сделать!»

Я орал так громко, что Джордан не мог не слышать меня.

Изи, который был опытнее меня, знал, что трэш-ток в адрес MJ равносилен самоубийству.

«Пацан еще молодой, он не знает правил», – сказал он Джордану, пытаясь сбить градус с ситуации.

Но сбить градус с меня было невозможно. Мне было п***й. «Не отпускай его! – орал я Изи. – Он не может тебя сдержать».

Тогда Джордан посмотрел на меня испепеляющим взглядом. Казалось, этот взгляд длится вечность. Его глаза были прикованы ко мне. Его глаза горели огнем. Его глаза как будто говорили: «Ну теперь смотри».

После того взгляда это было единственное, что я мог, – смотреть. Меньше чем за минуту, остававшуюся до конца третьей четверти, MJ забил шесть подряд. А в четвертой он принялся за работу – так, как мог только Джордан. В «краске». За линией. Джамп-шот со средней дистанции. Все идет как надо. Гладко, как шелк. После каждого попадания он смотрит сначала на JR, а потом на меня. Сминает нас, как пресс для мусора сминает банки из-под «колы».

И JR, и я набрали по двадцать очков. Это не имело значения. Нас убрали с площадки, когда до конца оставалось чуть больше двух минут, а «Буллз» вели +15. В итоге они победили с отрывом в 21 очко. Мы вдвоем рухнули на скамейку, совершенно изможденные после того, как над нами поработал MJ. Он закончил игру с тридцатью пятью очками.

«Сорян, пес, – сказал я JR’у, с трудом восстанавливая дыхание. – Прости меня, мужик».

«Я говорил тебе заткнуться», – сказал он, хватая ртом воздух.

Майк проходит мимо нас во время следующего владения. Дышит спокойно и легко. У него едва проступил пот.

«Ну что, молодой человек, – говорит он. – Вы в порядке? Вы закончили?»

Урок был яснее некуда. Майк – тот чел, с которым ты не захочешь играть в трэш-ток. И я больше никогда не пробовал. С того момента я четко знал, что Джордан – сильнейший атакующий игрок на планете. Он был на самой верхушке пищевой цепи.

Эта история иллюстрирует соревновательную сторону MJ. Но о его благородной стороне говорят недостаточно много.

В 1997-м Шак попал в Команду Всех Звезд от «Лейкерс», но не мог сыграть из-за травмы. Поэтому меня выбрали на замену ему. То был всего лишь второй мой сезон в лиге. Я был самым юным игроком, попавшим в Команду Всех Звезд, со времен Мэджика в 1980-м.

Игра проходила в Кливленде. Нашу Западную команду начисто вынес Восток. MJ сделал первый трипл-дабл в истории NBA. В перерыве я увидел, как он переобувается в коридоре. На нем были Air Jordan XII Playoffs. Когда он снял ту пару, что была на нем, я остановился и сказал: «Дай-ка мне эти тапки».

Он швырнул их мне.

«Можешь оставить себе, – сказал он, – но подписывать их я не буду».

Я не стал спорить. Просто поблагодарил его, взял этих малышек и поспешил в раздевалку, где сунул их в сумку и закрыл на молнию. У них сбоку была такая желтая волна, которая мне очень понравилась. Я выделил им почетное место у себя на полке. Я не готов честно ответить, как долго я мог их разглядывать. Двадцать четыре года спустя я до сих пор их вижу.

June 28, 1995 / 28 июня 1995-го

Когда пришло время мне объявить о своем решении уйти из Фаррагута прямиком на драфт, я захотел провести пресс-конференцию там, где чувствовал бы себя комфортно. Я не хотел никаких конференц-залов отелей. Home Run Inn Pizza подходила мне по стилю. Местечко было забито до отказа, репортеры толпились снаружи, пытаясь задать мне свои вопросы, мои кенты стояли позади них, кривлялись и подбадривали меня. Растопил печи, съел кусок и сказал миру, что отправляюсь прямиком в лигу.

До драфта, который был намечен на конец июня, оставалось меньше месяца. Все скауты из колледжей знали меня, а вот из команд NBA меня мало кто знал. Поэтому мои агенты организовали воркаут в чикагском спортзале. Туда явились несколько генеральных. Типы вроде легенды NBA Кевина МакХэйла, вице-президента «Ти-Вулвз» по баскетбольным операциям, и Пэта Райли, которого только что назначили главным тренером и президентом «Хит». Я нервничал просто п****ц. Чуть не задохнулся от волнения. Со мной были Киване Гаррис, маленький разыгрывающий с Западной стороны, он подавал мне мяч, а еще Джон Хэммонд, ассистент тренера в «Пистонс», позже работавший генеральным менеджером в «Бакс» и «Мэджик». Хэммонд увидел, что я теряю самообладание, и заставил меня бросать штрафные, чтобы я успокоился. Тогда я услышал голос Райли: «Да хорош, что это вообще такое? Мне придется смотреть на какого-то школяра? Зачем я здесь вообще?»

«Ну, ладно, – подумал я. – Ты не знаешь, зачем ты здесь?»

Мне только это и было нужно.

Я рванул вперед по корту, ведя мяч сначала между ног, а потом за спиной, после чего взмыл в воздух из точки чуть дальше линии штрафного, чтобы исполнить самый яростный данк своей жизни.

Ни слова от генеральных.

«Они хотят посмотреть, как высоко ты прыгаешь, – сказал Хэммонд. – Поэтому я буду бросать на щит; данкай и пасуй мяч обратно мне».

Мы так и сделали, и не раз, не два, а пять раз подряд. Всякий раз Хэммонд подбрасывал мяч все выше, и с каждым данком они все больше проникались симпатией. С пятым данком я издал рев, звуки которого не стихали секунд пятнадцать.

«ДААААААААААААА!»

Крикнув, я взглянул на Райли и сказал: «Теперь ты знаешь, зачем ты здесь?»

Настрой Райли перевернулся на 180 градусов. Он начал медленно аплодировать.

«Отличный воркаут, молодой человек, – сказал он. – Очень хороший воркаут».

В тот день МакХэйл был там в компании генерального менеджера «Ти-Вулвз» Флипа Сондерса. Позже я слышал, что их приход на воркаут был лишь отвлекающим маневром. У них было право пятого пика на драфте, и они планировали дать много восторженных отзывов обо мне в надежде, что это убедит другие команды, опережающие их, выбрать меня, а не кого-то другого, – это позволило бы Кевину и Флипу заполучить того игрока, который им реально был нужен. Но после воркаута они оба твердо решили, что выберут меня. Флип сказал, что это был лучший индивидуальный воркаут из всех, что ему доводилось видеть.

Тогда я этого не знал. Тогда я думал только о том, чтобы следить за манерами.

«Приятно познакомиться, мистер МакХэйл, – сказал я, протягивая руку. – Приятно познакомиться, мистер Сондерс».

К концу той недели мне пришло приглашение на драфт. Это, по сути, означало, что меня выбрали. Мои котировки росли, но передо мной зияли и другие кольца, через которые мне нужно было перепрыгнуть. Все еще находясь в Чикаго, я должен был пройти преддрафтовый медосмотр в отеле Hilton. Иными словами, мне предстояло побегать на дорожке, потягать веса и выполнить несколько других упражнений. Я был взволнован и очень нервничал. Это была еще одна глава, изменившая мою жизнь. Как только я приехал, я увидел в отеле Джо Смита, Корлисса Уильямсона и Скотти Тёрмена. Я глядел на всех тех, за кем обожал следить в студенческих командах.

«Здарова, Скотти, – сказал я. – Мужик, ты конкретно жег в “Арканзасе”. Ты и Корлисс на пару».

Он понял, что я его поклонник, и повел себя очень классно. Не все братишки реагировали так же. Некоторые огрызались на меня из-за того, что я никогда не учился в колледже. Некоторые вели себя так, чтобы я почувствовал себя чужаком. Некоторые говорили: «Ты пропустил свое образование, бро. Ты очень многое упустил».

Я чувствовал, что надо мной подтрунивают, почти что задирают.

Когда я едва смог сделать жим со штангой весом 66 кг, они сказали: «Ты недостаточно силен, чтобы играть в лиге».

Работе с весами никогда не находилось места в моей тренировочной программе. Я жал максимум 79 килограмм. Я был легким. Я был длинным. Казалось, что практически любой в этой дыре больше, толще, сильнее и увереннее меня. Я испытывал культурный шок.

Скотти прочитал мои мысли и подошел ко мне. «Мужик, они смеются над тобой, потому что знают, что ты прав. Они чувствуют угрозу. Тебе не нужно ничего им доказывать».

Но мне казалось иначе. Мне казалось, что меня тяготит дополнительный груз отсутствия колледжа за плечами. В то же время у меня было предостаточно уличного опыта, к которому можно было бы обратиться. Черт, да я целый год прожил в Го. Поиграл на каждой площадке из конца города в конец, сражался с каждым монстром уличного баскета, заплатил по всем счетам сполна. Нахер. Если это студенческое братство кандидатов на драфт не считает меня ровней себе, значит, у меня будет еще один лишний повод доказать им их неправоту.

Настало время отправляться в Торонто на день драфта. Но прежде чем сесть в самолет, нужно уладить кое-какие дела. Я все еще на условке, которую годом ранее перенесли из Молдина в Чикаго. Комиссия по УДО начала ставить мне палки в колеса, говоря, что я не могу покидать США. Мне было нужно предоставить документы в доказательство того, что я еду туда только на драфт и вернусь сразу же после него. Пока мне не удалось разобраться с этим дерьмом, я не мог выдохнуть и расслабиться.

Наконец самолет взлетает из О’Хары и приземляется в Торонто полтора часа спустя. Я схожу с самолета, и меня везут в город, где все выглядит чисто и красиво. Помните, я никогда прежде не покидал страну. Мне кажется, я в Европе.

Но я в Торонто, потому что это первый драфт с участием двух канадских команд, «Рэпторс» и «Гриззлис», вошедших в лигу в результате расширения. Мне исполнилось девятнадцать меньше месяца назад. Со мной Мама, моя девушка Корлисс и мои пацаны Баг, Нод и Карим. Также со мной два моих агента. Добираюсь до номера в отеле, и мой телефон начинает разрываться. Люди хотят вечеринку. Мне не до вечеринок. Я просто хочу побыть один. Я не вынесу еще больше стимуляции. Посмотрим, смогу ли я вообще заснуть, пока мой мозг обдумывает миллион разных мыслей. Я хочу замедлиться. Хочу притормозить. Меня выберут. Ну конечно же, меня выберут. Неделей ранее Chicago Tribune писала, что дюжина генменеджеров NBA провела типа репетицию драфта, и на ней я пятым пиком ушел в «Ти-Вулвз». Я стараюсь не обращать внимания на то, что пишут СМИ, но все вокруг меня только и делают, что треплют языками. Я слышу, как люди это обсуждают. Прыгнуть так высоко было бы безумием. Однако в голове у тебя всегда звучит тот голос, голос дьявола, голос Господина Сомнение. Ты совершил очень большую ошибку, говорит Господин Сомнение. «Тебя выставят на посмешище. Ты крупно облажался. Почему ты не послушался? Почему не пошел в колледж? Твоей мечтой было поступить в колледж». Прежде чем Господин Сомнение сведет меня с ума, я отвечаю ему: «Это и есть моя мечта. Моя мечта – это драфт. Так что заткнись н***р». Дуэль голосов в моей голове полночи не дает мне спать.

Забрезжил рассвет. День настал. 28 июня 1995 года. Я принимаю душ. Я бреюсь. Я начищаю обувь. Надеваю двубортный костюм цвета серого шифера, сшитый на заказ в Rochester Big & Tall на Мичиган-авеню. Я проделал долгий путь с той поры, когда Мама давала мне подзатыльники и посылала выбрать какую-нибудь одежду из корзины со шмотками в комиссионке. Все совсем не так по сравнению со временами, когда я надевал пропахшие нафталином костюмы Goodwill и шел в них в Зал Царства. Когда портной в Rochester подошел ко мне и сказал, что костюм нужен на заказ, я даже не понял, что значит «на заказ». Я не знал о том, что можно снять мерки вместо того, чтобы закатывать рукава, пытаясь скрыть то, что твоя одежда не по размеру. Ого, да рукава этой рубашки реально доходят до запястий. Ого, этот хлопок мягко облегает шею, а брюки заканчиваются ровно там, где начинаются туфли.

Моя девочка повязывает мне шелковый галстук из Saks Fifth Avenue, делая стильный треугольный узел. В ухе у меня круглая золотая серьга. Я уже готов выдвигаться к «Скайдоуму», как вдруг звонит телефон.

«Кевин, это Волк. Ты стоишь?»

«Ага».

«Ну, тогда присядь. Есть хорошие новости».

«Как у тебя могут быть хорошие новости, если драфт даже не начался?»

«Дело не в драфте. Но тебе точно понравится».

«Что? О чем ты, Волк?»

«Пришли результаты твоих последних экзаменов ACT и SAT. Ты сделал это, сынок. Ты улучшил результаты примерно на двадцать процентов. И ты прошел. Теперь тебя примет любой колледж».

Не знаю, что и думать. Я рад, я горд, я даже взволнован. Я так долго возился с этими гребаными тестами, и вот наконец, спустя столько времени, я прошел вступительные испытания. Я гожусь в студенты колледжа.

И в то же время почему эти новости доходят до меня за секунды до того, как я открою дверь, чтобы выйти на драфт? Что мне пытается сообщить Вселенная? Должен ли я вдруг передумать и резко изменить направление лишь потому, что теперь моих баллов в ACT и SAT достаточно для поступления? Это сто пудов попало бы в заголовки газет.

Я уже попал на обложку Sports Illustrated под заголовком, гласящим: «Готов или нет… три недели назад Кевин Гарнетт был на выпускном бале в старшей школе. На следующей неделе он будет в числе первых пиков на драфте NBA». Разве не круто будет перевернуть это пророчество и отступить? Это положило бы конец всем разговорам – они ведутся и по сей день – о том, что единственной причиной, по которой я пропускал колледж, было то, что я не смог туда поступить. Теперь я знаю, что могу поступить в колледж.

Пока все эти мысли проносятся в моей голове, я гляжу на себя в зеркало и говорю Волку: «Н***й. Слишком поздно. Н***й колледж. Я поступаю в колледж тумаков. Я отправляюсь в NBA – вот куда я держу путь. Увидимся внизу в десять».

Корлисс смотрит на меня и спрашивает, в порядке ли я.

«В порядке, – говорю я. – Я выдержал экзамены. Но впереди меня ждут испытания посерьезнее».

Внутри «Скайдоума» установлена сцена, с которой комиссар NBA Дэвид Стерн будет объявлять игроков; стоят столы для нас, кандидатов на драфт, и наших людей; сверкает новенькая площадка для «Рэпторс», и ликуют тысячи болельщиков, заполонивших арену. Я чувствую себя рыбешкой в аквариуме. Чувствую всю эту энергетику. Сестрички машут мне. Тетушки тоже тут. Кузены. Наталкиваюсь на знакомых вроде Рашарда Гриффита, которого признали Мистером Баскетболом Иллинойса за пару лет до меня; он выпускался из Университета Висконсина. Вижу Рашида Уоллеса и Джерри Стэкхауса, против которых я играл в лагерях Nike и которые только что вывели Северную Каролину в Финал Четырех. Я с кем-то дэпаю, кого-то обнимаю, но также получаю и порцию того отношения, какое получил от некоторых игроков во время медицинского осмотра – тех, кто отмотал срок в колледже и был не в восторге от того, что кто-то смог этого избежать.

Все это неважно. Я за столом со своими людьми. Баг здесь. Я помню времена, когда мы с Багом смотрели драфт по ТВ. А теперь мы тут. Мы в телешоу. В животе урчит. Во рту суховато. Я пригубил воды. Дышу. Смотрю на большое табло позади сцены с названиями команд и пропусками там, где должны быть перечислены их пики. А вот и комиссар Стерн, ведущий свой приветственный монолог: в его обширном лексиконе достаточно волшебных заклинаний, чтобы задать правильный тон.

Он говорит о будущих звездах. Об этих будущих богах. Стерн пускает слюни, предвкушая будущее. Стерн все говорит и не может остановиться. Возможно, что на эти приветственные реплики ушло всего несколько минут, но кажется, что эти минуты тянутся долгие часы. Поспеши. Давай уже начнем эту хрень. Стерн все еще балаболит.

Наконец он приступает к процедуре.

«Первым пиком на драфте NBA 1995 года “Голден Стэйт Уорриорз” выбирают Джо Смита из Университета Мэриленда».

Я счастлив за Джо. Я радуюсь этой новости, как его фанат. Джо – будущая суперзвезда. Все видели в нем номера один.

«Вторым пиком на драфте NBA 1995 года “Лос-Анджелес Клипперс” выбирают Антонио МакДайесса из Университета Алабамы».

МакДайесс был самым лютым из «больших» в SEC[11]. Отличный пик. Отличный игрок.

«Третьим пиком на драфте NBA 1995 года “Филадельфия 76рс” выбирают Джерри Стэкхауса из Университета Северной Каролины».

Стэка я тоже знал по AAU. Скромный парень, но свирепый второй номер. В старшей школе его уважали. Следил за его карьерой в колледже. Радуюсь за Стэка.

А вот теперь мои ноги начинают подкашиваться, а ладони потеть. Игроков выбирают одного за другим, а я все еще здесь. Хладнокровия во мне уже не осталось. Все видят, что я не могу усидеть на месте. У меня ноль опыта в таких вещах.

Четвертый пик отходит «Вашингтон Буллетс». Вашингтон – это было бы прикольно. Меня бы вполне устроил «Вашингтон». В прошлом сезоне они без вариантов стали последними в таблице Восточной конференции, но теперь заполучили Криса Уэббера. Возможность называться его партнером по команде стала бы воплощением мечты. Это было бы все равно что поступить в Мичиган и вдобавок еще играть в NBA. А еще мне было любопытно вблизи рассмотреть Георге Мурешана, центрового из Румынии ростом 2,31. Я подумал, что борьба с ним на тренировках помогла бы мне улучшить игру под кольцом.

Но эта мысль также подсказала мне, что меня они не выберут. Они уже заполучили Мурешана на позицию центрового, а его сменщик, Джим Макилвейн, только-только отыграл дебютный сезон в лиге. Еще один молодой пятый номер им не был нужен. Не то что бы я считал себя центровым. Я переживал, что, если меня будут рассматривать как центрового, я не смогу реализовать весь свой потенциал. Более того, я всегда настаивал на том, чтобы мой рост фиксировали как 6 футов 11 дюймов (2,11), потому что если тебя занесут в список «7 футов и выше», люди станут иначе воспринимать твою игру. Этот один дюйм все колоссально меняет.

«Четвертым пиком на драфте NBA 1995 года “Вашингтон Буллетс” выбирают Рашида Уоллеса из Университета Северной Каролины».

Шид сидит всего в паре столов от меня. Мама Шида вопит от радости. Весь стол подскочил на ноги и голосит. Шид получает заслуженную награду. Все камеры устремлены на него. Я люблю Шида. Я рад за Шида.

Затем вдруг все камеры начинают двигаться к нашему столу. Ко мне.

«Что происходит?» – спрашиваю я у своего агента.

«Шоу начинается», – говорит он.

Что такого знает он, чего не знаю я?

«Пятым пиком на драфте NBA “Миннесота Тимбервулвз” выбирают…»

Все вокруг затихает, кроме звука моего имени. Все останавливается, замирает. Я не знаю, что мне делать. Не знаю, что говорить. Сюр какой-то.

Я поднимаюсь с места и крепко обнимаю Маму, пока Эрни Джонсон сообщает зрителям в эфире национального ТВ: «Почему он идет в NBA сейчас? Он не добрал баллов на экзаменах. И не захотел выбирать вариант с училищем». Я люблю Эрни. Я тесно работал с ним, когда был на TNT. Он хороший человек. Но то, что он сказал, было в корне неверно – это было бы неверно даже без того телефонного разговора с Волком, – а он сказал это в эфире национального телевидения… чел, это закрепило в головах неверную трактовку событий, с которой мне придется иметь дело еще много лет.

Но в тот момент я знал только одно: что попал в первую пятерку. Мне вручают бейсболку с символикой «Ти-Вулвз». Я надеваю ее и выхожу на сцену. Стерн поздравляет меня, жмет мне руку.

«Приятно познакомиться, мистер Стерн. Это мечта».

«Поглядим, что ты с ней сделаешь, – говорит он. Указывая на фотографа, он добавляет: – Посмотри туда».

Глаза у меня слезятся. Криса Чин, пиарщица, которая будет позитивной силой в жизни практически каждого игрока, проходящего через NBA, отводит меня в сторону, чтобы я дал интервью. Я стараюсь отвечать более-менее складно. В какой-то момент я сдвигаю свою кепку набок. «Надень кепку нормально, – говорит мне Чин. – Мы так не делаем». Я оставляю все как есть. Моя кепка будет сдвинута набок.

После завершения всей этой бадяги с прессой мне вручают чек на 1 миллион долларов – от Upper Deck, компании, продающей коллекционные карточки. Мне приходится четырежды пересчитать все нули на чеке, чтобы поверить. Никогда в жизни я не видел таких чеков. Раньше я получал деньги в коричневом бумажном конверте. Теперь мне сообщают, что это бабло будет зачислено прямиком на мой депозит. Новый термин. Сегодня все новое. Я новый.

Мы отправляем на ужин и возвращаемся рано, потому что утром мне предстоит рейс в Нью-Йорк, где я участвую в шоу Live with Regis and Kathie Lee. Я просматриваю пресс-кит. Мой первый. Просматриваю свой график. Интервью нон-стопом. Внимание нон-стопом. Корлисс в ванной, готовится отходить ко сну, а я сижу в кресле и думаю о том, как еще год назад жил в темном подвале своего братишки в Молдине и делал уроки по материалам, которые мне приносила мисс Уиллоуби, беспокоившаяся о том, как бы меня не упекли в тюрьму. Теперь я здесь, в отеле Shangri-La в Торонто, благодарю Господа Иегову и молюсь за возможность что-то изменить. Корлисс чувствует мое одиночество и дает мне минутку провести наедине с собой.

Я выглядываю в окно и вижу мерцающую звезду. И в это мгновение начинается жизнь.

K

Kareem · Martin Luther King Jr. · «King Kunta» · Kingdom Hall · Kobe

Kareem / Карим

см. Dunk; Isolation; «King Kunta»; The National Anthem

Martin Luther King Jr. / Мартин Лютер Кинг-мл.

см. Fists; Zero Tolerance

«King Kunta»

Кайфовая песня Кендрика Ламара. Вам она понравится. Но вдвойне крутой ее делает сэмпл: если слушать внимательно, можно услышать качающий ритм песни Джеймса Брауна «The Payback», той же, которая использовалась группой Total в треке «Can’t You See» с участием Бигги. JB нарезал свою «The Payback» в 1970-е, Бигги в 1990-е, а Кендрик в 2015-м. Это больше трех десятилетий мешанины из черной музыки.

Поэтому, когда люди поносят хип-хоп за то, что он слишком радикален или грязен, или за то, что он отвергает прошлое, я отвечаю, что хип-хоп – это свежий взгляд на прошлое, включающий его в настоящее и направленный в будущее.

Если я в 1996-м, в свои двадцать, слушал трек Jay-Z и Foxy Brown «Ain’t No Nigga», то я слышал, как они переосмысливают старую песню группы Four Tops «Ain’t No Woman (Like the One I Got)» из 1970-х. Это песня из тех, которые Мама и другие включали на приемнике на полную громкость, пока мы с сестрами намывали полы и грязную посуду. Jay-Z двигает меня вперед, одновременно возвращая меня в детство. Это прекрасно.

Есть много других примеров: в 1988-м Eazy-E сбайтил для своего трека «Eazy-Duz-It» басовую партию из песни The Temptations «Ball of Confusion» 1970 года. Мой дядька Пёрл обожал Temptations. Слушая Изи, я вспоминал, как сильно люблю своего дядю Пёрла.

Канье и Jay-Z сделали песню Отиса Реддинга «Try A Little Tenderness» эпицентром своего трека «Otis», вышедшего в 2011-м. Отис выпустил свою тему в 1966-м, в те времена, когда от нее перлась моя бабуля Мил.

Мой любимый DMX полагается на помощь Билла Уизерса и его «Ain’t No Sunshine», когда читает свой собственный «No Sunshine».

Lil Wayne отдает дань уважения своей соул-мамочке, легенде R&B Бетти Райт, читая рэп поверх ее пения – трек называется «Playing With Fire».

Целые поколения пересекаются в хип-хопе так же, как они пересекаются в баскете.

Карим «сэмплирует» Уилта. Чарльз «Round Mound of Rebound» Баркли сэмплирует Уэса Ансельда. Ларри Бёрд байтит у Рика Бэрри. Энтони Дэвис оглядывается на Джерри Лукаса. Дирк Новицки походит на современную версию Арвидаса Сабониса. Следите за поколениями игроков от Оскара Робертсона и Мэджика до Джейсона Кидда. Алонзо Моурнинг равняется на Билла Расселла. Все и каждый впитывают все то, что выдавал на площадке Эрл «Жемчужина» Монро. Я ориентируюсь на Криса Уэббера, а тот, в свою очередь, на Деррика Коулмена.

Все поколения становятся одним поколением.

Накопление.

Преемственность.

Процесс, в котором былое совершенство порождает новое совершенство, совершенство другого рода; процесс, в котором звуки музыки в эфире радио и увиденное на площадке связывают между собой больше человеческих жизней и эпох, чем можно сосчитать. Эта связь коренится в уважении. Эта связь держится на любви.

Kingdom Hall / Зал Царства

см. Arrival; The Book of Job; Cosmetology; Homework; June 28, 1995; Questions

Kobe / Коби

Я никогда не мог себе представить, что он умрет раньше меня.

Я пишу о Бине и испытываю столько чувств разом. У меня до сих пор трудности с тем, чтобы осознать и принять то, что произошло. Я отказываюсь верить. Все случилось слишком внезапно. Слишком жутко. Слишком болезненно, чтобы это переварить. Но как только я примиряюсь с этим чудовищным фактом, боль постепенно сменяет чувство гордости – гордости за то, чего достиг Кобин, а еще чувство благодарности за то, что он был в моей жизни и стал мне братом.

Первый раз мы с ним встретились в Филли, на арене «Спектрум», в мой дебютный сезон в лиге. Мне нравился «Спектрум» за то, что там было темновато, а кольца были подвешены низко. Я провел достойный матч и уже ушел с площадки, а когда зашел в раздевалку, увидел, что он сидит на моем стуле.

«Че как оно, KG? – спросил он. – Я Коби».

«Здаров, – парировал я. – Но почему твоя жопа восседает на моем стуле? А ну-ка свалил нахер с моего стула».

Он быстро вскочил на ноги, и мы немного посмеялись. Он был очень оживленным, невоздержанным, как маленький мальчик. Он был весь на взводе. Я видел, как вместе со словами у него изо рта вылетает слюна. Он пер на меня напролом.

Мы были подростками. Ему было семнадцать. Мне девятнадцать. Я уже был в лиге. Ему оставался год до прихода в нее. Он собирался сделать то же, что сделал я – из старшей школы пойти прямиком на драфт, – поэтому мы с ним сразу сошлись. Я никогда не встречал человека, который задавал бы так много вопросов. Один вопрос вылетал за другим.

«А там правда играют так агрессивно, как кажется?»

«Да, черт возьми, играют очень агрессивно».

«А быть новичком это жестко?»

«Жестко не то слово».

«Что ты имеешь в виду?»

«Там нужно зарабатывать уважение тяжелой работой. Нужно уметь постоять за себя перед лицом ветеранов, которые видят в тебе угрозу. Там тебе надерут зад, если не будешь отстаивать свое».

«У тебя есть шайка? Есть свои люди?»

«Есть люди, но я скорее из чуваков, что себе на уме. Я вижу, что ты более общительный парень».

Я оказался прав. Кобин был моим младшим братом. Он был экстравертом. Я – интровертом. Его отец был баскетболистом и помог ему пройти весь этот лабиринт.

Позже, когда мы сблизились, он стал рассказывать мне истории про итальянскую лигу. Начинал балакать по-итальянски. Было уморительно. Но во время тех бесконечных разговоров в раздевалке в уик-энды Всех Звезд и совместных обедов мы дожидались, пока все пресс-мероприятия завершатся, и садились в коридоре поговорить – просто два баскетболиста трещат о своем. Тогда-то Бин и рассказал мне о трудностях, которые испытал, пытаясь вписаться в американскую жизнь после стольких лет в Европе. Причем вписаться не просто как американский ребенок, а как чернокожий ребенок. Он пережил собственный культурный шок, прежде чем шокировать остальной мир. Мы с Бином взрослели по-разному, но в каких-то вещах я видел в нем улучшенную версию себя. Он основательно навел справки.

Он мог бы подойти к самым разным чувакам, чтобы впитать от них знания о лиге. И я знаю, что он так и делал. Но мысль о том, что одним из первых он подошел ко мне, делает меня счастливым.

Во многих смыслах пресса относилась к нему так же, как и ко мне. СМИ не отставали от него еще со времен его учебы в старшей школе Лоуэр Мерион в Филли. Пресса преследовала его даже на выпускном балу, когда он встречался с Брэнди. Давала ему понять, что его жизнь больше никогда не будет такой приватной, как он того бы хотел. Как хотели бы мы все.

Я наблюдал за тем, как его выбирают на драфте. Наблюдал за ним в те первые годы, когда ему было очень непросто. Он набил себе немало шишек. Как и все мы. Чем ярче талант, тем больнее бьют. Даже некоторые его партнеры насмехались над ним, говоря вещи по типу: «Ну, давай, шоу начинается». Я помню, как он рассказывал мне, что ему казалось, будто они смеются над ним, а не вместе с ним. Ему потребовалось время, чтобы научиться доверять партнерам. Но он смог этого добиться, смог поладить с Ди-Фишем, Ти-Лью и Брайаном Шоу. Они стали его ниггас.

Я вспоминаю его первый Матч Всех Звезд. Он был первым и для Тимми Данкана. Для меня он был вторым. 1998 год. «Мэдисон Сквер Гарден». Первый уик-энд Всех Звезд с участием Коба и Джордана. Пресса обсасывала тот факт, что Бин был самым юным участником Матча Всех Звезд в истории. Пресса наседала на него. Рано или поздно журналисты добираются до каждого из нас. Они утверждали, что талант Джордана уже отполирован до блеска, тогда как Кобу только предстоит узнать, сколько полировки потребуется его собственному таланту.

Тренером Востока был Ларри Бёрд, и он быстро осознал, что Бин будет излишне перевозбужден. Он говорил х***ю в духе: «Дайте Коби побросать. Он сам себя выведет из игры своими бросками». Бёрд забавлялся с ним. Все пытались подкалывать его. Предшествующая матчу подготовка обернулась для него громадным волнением и тревогой, легшими на его голову.

Но так как мы с ним всегда были в хороших, я смог прочесть его настрой и смог сказать ему: «Да забудь ты все эти нервы, Коб. Мы теперь здесь, пацан. Мы здесь!» Я дважды тычу ему в грудь кулаками и кричу ему прямо в лицо: «Мы в старте! За нами будущее!»

Я сказал ему, что буду искать его передачами, а спустя минут пять-шесть после начала первой четверти я увидел, как он движется к трехсекундной. Тогда-то я и выдал ему «навес от Бога». Мое касание было выдержанным, с расчетом на то, чтобы мяч завис над площадкой, как луна в полнолуние, и остался бы там на долю секунды – после чего Бин схватил ублюдка обеими руками и вколотил в кольцо что было сил. На арене все как с ума сошли.

«Говорил тебе», – сказал я.

«Ух», – сказал он. И ускользнул в самую гущу игроков.

Наш состав Всех Звезд был лютым – Бин, я, Шак, Гэри Пэйтон, Карл Мэлоун. В какой-то момент Карл разозлился из-за запоротого пик-н-ролла. Многие ветераны ходили недовольными. Но это было одной из составляющих веселья. Приходили молодые чуваки. Старые чуваки неистовствовали. Это был не просто матч Востока против Запада, это было поколение против поколения, жесткая схватка возрастов.

Восток выиграл тот матч, MJ получил награду MVP за свои двадцать три очка, шесть подборов и восемь ассистов. Но Коб заставил всех гордиться им. Он был лидером у нас с восемнадцатью очками в активе. Он играл, выкладываясь без остатка, и с тех пор я больше никогда не видел его нервничающим.

Мы разделили столько прекрасных моментов. В моей голове хранится так много памятных кадров. Теплых чувств. Семейных.

Уик-энд Всех Звезд в Далласе, конкурс данков субботним вечером, я сижу на первом ряду со своей двухлетней дочерью, Бин и Ванесса сидят рядом со мной, и Ванесса все суетится вокруг моей дочки: «Она такая милашка! Просто красавица! Тебе так повезло, Кевин». Так мы с Кобом совершили переход из одиноких парней в женатые мужчины.

Теперь я размышляю о всех добрых моментах, о веселых временах, даже о тех эпизодах, когда у нас случались разлады.

Вскоре после того как Бина задрафтовали, я начал проводить летние месяцы в ЛА, где меня снимали для рекламных роликов Nike. Коб хотел, чтобы я тренировался на базе Университета Лойола Мэримаунт, но площадка там мне никогда не нравилась. Под покрытием там было бетонное основание. Для меня лучшим местом был УКЛА. В УКЛА тусовались все уличные игроки. Там была вся движуха. Все были со своими пацанами, так что не забалуешь. Скажи что-нибудь скользкое, и все могло завертеться очень быстро. Мне нравилась такая обстановка.

Бин же никогда не приезжал в УКЛА. Он говорил мне: «KG, тебе надо поиграть в Венис».

Я играл в Венис, но это было в юности. Теперь я иначе смотрел на Венис.

«Почему? – спрашивал Бин. – В Венис-Бич проходят отменные матчи».

«Играть на бетоне – не самое умное решение. Игра на бетоне уничтожит твои ноги».

Именно в Венис Бин сломал себе запястье. Но перелом не остановил его. Ничто не могло его остановить.

Во время матчей регулярного сезона мы стабильно играли друг против друга. Мы сталкивались, мы бились, язвили в трэш-токе. Я подкалывал его в ситуациях, когда должен был это делать. Я блокировал его тогда, когда у меня это получалось. Он говорил: «Ты не сможешь меня опекать». Я отвечал: «С какого хрена не смогу?»

Два породистых, свирепых соперника проверяли, как далеко они могут зайти. Но каким бы яростным ни было соперничество, не было ни одной игры, после которой мы бы ни отбили друг другу пять.

Единственный действительно досадный эпизод, который я могу вспомнить, случился летом 2007-го, когда мне не терпелось оформить переход. Я дошел до конечной точки своей истории с «Ти-Вулвз». Мне предстояло выбрать из трех команд – «Санс», «Селтикс» и «Лейкерс», – и я хотел узнать мнение Коба, считает ли он, что «Лейкерс» будут верным выбором для меня. Я позвонил ему. Он не ответил. Я позвонил второй раз. Не ответил. Я проверил телефон, чтобы убедиться, что звоню по нужному номеру: Бин Брайант, вот он. Тщательно проверяю, верно ли записал цифры. Да, сэр, номер тот самый. Дай-ка попробую набрать еще раз. Пятый раз. Шестой.

Перед тем как звонить в четырнадцатый раз, я спросил у жены: «Мне стоит позвонить ему снова?» «Да, – сказала она. – Это твое будущее». Я даже спросил у Ти-Лью, который тесно общался с нами обоими, чтобы он передал Бину мою просьбу перезвонить, но Бин так и не набрал. После двадцатого раза я решил, что с меня хватит. Лишь потом я узнал, что он долгое время отсутствовал в Китае. Но это не значит, что он не получал моих сообщений.

Планета продолжала свое вращение. Тем летом «Селтикс» сделал обмен на Рэя Аллена, и внезапно пазл начал складываться. Ти-Лью говорил мне: «Тикет, это оно». Чонси говорил то же самое. «Шанса лучше не представится. Тебе надо скакать в Бинтаун, малыш». Тем летом Гари Пэйтон обновил свою супружескую клятву в ЛА. Я хотел выразить поддержку GP. Антуан Уокер тоже там был. Антуан только-только выиграл чемпионство с «Хит». Раздобыл себе перстень. Мы с Антуаном разговорились. Он эхом повторял слова Шота и Ти-Лью.

«“Бостон” – тема, здоровяк. Тебе надо перебираться туда. Тебе надо добыть перстень».

Я разделял мнение Антуана. Он говорил искренне. Держа в уме мои интересы. Этот братишка дал мне несколько самых лучших советов в жизни.

Я принял решение. Принял его уверенно. Со всей твердостью. Я отмел фантазию, в которой я был партнером Бина по команде. Это было нелегко сделать, но мне пришлось на это пойти.

И лишь после того, как я это сделал, а сезон успел стартовать, мы с ним встретились: 23 ноября, «Стэйплс», я за «Селтикс», Бин за «Лейкерс», и кто-то выходит бросать штрафной. Я избегал его, не желая оказываться с ним на одной стороне во время броска, потому что не хотел выслушивать его жалкие оправдания за то, что он мне не перезвонил. Но тогда он тоже перешел на другую сторону, чтобы опять оказаться рядом со мной. Тогда я опять переместился. Наконец пришлось вмешаться рефери: «Так, парни, встаньте уже где-нибудь и стойте на месте!»

Когда он подошел ко мне поближе, первое, что я ему сказал, было это: «Чел, ты мне так и не перезвонил».

«Я не получал сообщений».

«Гонишь».

«На какой номер ты звонил?»

«На верный. Тот, что мне дал Ти-Лью».

«Ты же знаешь, как это бывает, KG. Мы меняем номера, как меняем трусы».

«Я убежден, что ты получил сообщение».

«Сообщения, бывает, не доходят».

«Не тогда, когда их шлют двадцать е****х раз».

«Слушай, мужик, у меня был Китай. У меня был запуск новой линейки Nike. У меня столько всего происходит, такого никогда раньше не было. Я теперь двигаюсь в восьми направлениях сразу».

«Я все это понимаю, но ты уж точно не двигаешься в моем направлении».

Так мы продолжали переругиваться минуту-другую. Это попало на камеры, и народ раздул из ситуации слона. Мои чувства были задеты. Наконец Бин принес извинения, и мне было этого достаточно.

Негативные эмоции между мной и Кобом всегда быстро испарялись. Так происходило, потому что Бин – замечательный человек по своей натуре. У него было сухое чувство юмора, которое он перенял у Джордана. Скажу больше, Коб сознательно следовал лекалам Джордана. Впрочем, в этом он ничем не отличался от любого другого игрока нашего поколения. Бин перебрался в Орандж Каунти, зная, что Джордан живет меньше чем в часе езды оттуда. Он даже ходил как Джордан. И тейпировал свой мизинец, как Джордан. Потом он начал верить, что он лучше Джордана. А если ты достиг такого величия, какого достиг Бин, ты должен убедить себя в этом – иначе не сможешь стать еще лучше. Никто не должен пугать тебя.

В то же время Коб всегда оказывал мне поддержку. В 2000-м он добыл свой первый титул, обыграв «Пэйсерс» 4:2. В те годы у нас были девайсы Sky Page с прищепками и прочей херней. Я отправил ему сообщение с текстом: «Поздравляю». Он ответил мне: «Ох, мужик, это был безумный водоворот». Потом, когда он начал выигрывать перстни один за другим, он позвонил мне и сказал: «Не переживай, пес, ты тоже там будешь».

Я такой: «Чувак, да ты совсем охренел, что ли. Мне не нужны твои советы “старшего брата”. С каких это пор младшим братом стал я?»

«Расклад перевернулся», – сказал он.

«Что ж, он перевернется еще не раз. Так что берегись».

Я видел, как он проходит через все то, через что ему пришлось пройти со всеми этими спонсорскими контрактами. Когда казалось, что Шалтай-Болтай уже упал со стены, он пришел в себя, и Шалтай-Болтай снова вернулся. Вернулся более сильным, умным, скромным. Он перевернул ход вещей. Бин версии 3.0 – лучший Бин из всех.

Любовь и уважение. Вот что я испытывал к нему, когда 22 января 2006-го он набрал восемьдесят одно очко в игре с «Рэпторс». Я видел в этом его признание, кульминацию его карьеры. Он поймал свой ритм. И заколачивал один за другим. Шестидесяти было мало. Семидесяти тоже. Даже восьмидесяти было недостаточно. Восемьдесят один – на этой цифре он остановился. Я с трудом мог поверить, что он это сделал. Думал, что смотрю видеоигру. И притом тренером «Рэпторс» был один из моих старых друзей Сэм Митчелл. Я даже разозлился, потому что топил за Коба, желая ему побить рекорд Уилта, набившего 100 очков в 1962-м.

А потом случилось чемпионство 2010-го, когда Бин одолел нас, играя с переломом указательного пальца бросковой руки. Это было в натуре монструозно.

Мы поклялись, что в седьмой игре серии остановим Коба. Такой была наша стратегия. Но Коб все равно нашел способ победить. Он сам испытывал трудности, но быстро выявил того, у кого их не было. Метта Сандифорд-Артест, тогда еще звавшийся Роном, в тот день поймал волну. Он набрал двадцать. И последние три из них оказались самыми важными.

Мы безупречно отыграли то ключевое владение. Четвертая четверть. Минута до сирены. «Лейкерс» ведут плюс три. Бин получает мяч в винге. Рэй играет с ним очень плотно. Каждый в здании знает, что он хочет исполнить этот бросок. Ну уж нет, мы не позволим ему. Рашид приходит на помощь к Рэю, и Коб смешается вправо. Но Рэй обрезает ему путь, не подпускает к кольцу. Тогда Бин подпрыгивает вверх и выдает тяжелый пас Метте, стоящему за дугой. Пи уже переключился на него, он машет рукой у него перед лицом и добросовестно борется. Мы делаем все, что должны делать. Но мяч просто влетает в сетку.

После игры в раздевалке было много слез. Много объятий. Прошло уже больше десяти лет, но смириться с этим поражением по-прежнему тяжело. Та команда «Селтикс» была слишком хороша, чтобы ограничиться всего одним перстнем. Но блестящий пас Бина и «трешка» Метты прикончили нас.

Последний сезон Коби, по ходу которого его купали в любви в каждом городе, куда бы он ни приезжал, породил несколько самых сентиментальных эпизодов в истории баскетбола. Мир вышел к нему, чтобы поаплодировать, обнять и сказать: «Мы любим тебя больше, чем за одну лишь игру. Мы любим тебя за твой характер, за твой ум, твое чувство достоинства, твою преданность делу, которое когда-то начал Джордан, – ты открывал баскетбол миру, боролся с грязью и прессой, и теперь ты возвышаешься гордо, выше горы Эверест».

В своей последней игре он, конечно же, забил шестьдесят. Тут и думать не надо.

Если я в чем и виноват, так это в том, что не вывел нашу дружбу на новый уровень. После завершения карьеры мы могли чаще видеться. Я бы этого хотел. Но Коби переехал в Орандж Каунти, а я остался в ЛА. Мы вели две непохожие жизни и двигались в разных направлениях.

Когда я услышал новости о том, что Коб, его драгоценная дочка и все прочие хорошие люди, что были с ними, вознеслись на небеса, я первым делом позвонил Полу Пирсу. Ему было больно так же, как мне. Я обязан был поговорить с Пи. Но я не мог. Я мог только плакать. Ну, это нормально – плакать как ребенок. Когда я думаю о том, что Коб ушел слишком рано, я могу только плакать. Любая другая реакция не будет искренней. Горе никуда не уйдет. Но каким-то образом мне нужно прийти от горя к вере. Я должен обратиться к духу. Дух реален. Дух можно почувствовать. А духовная истина состоит в том, что я, как и весь остальной мир, буду ощущать присутствие духа Бина до конца своих дней.

L

Land Cruiser · Lawyers · Leadership · Eldrick Leamon · Learning · Bruce Lee · Lil Wayne · Loyalty · Tyronn Lue · Lynching

Land Cruiser

Оказавшись в новом месте, ты испытываешь нужду в проводниках. Кевин МакХэйл, уроженец Миннесоты, которого повысили до должности генерального менеджера «Вулвз», познакомил меня с экипировщиком команды Клэйтоном Уилсоном, старорежимным типом, который только и делал, что пил пиво, расхаживал всюду в ракушке для защиты паха, начесывал яйца и искал возможности оторваться на какой-нибудь вечеринке.

Клэйтон говорит: «Возьми эти шорты. Мы приберегали их для Дэймона Стадемайра, но они отлично подойдут и тебе».

Дэймон «Могучий Мышонок» Стадемайр был ростом 1,78. Его шорты не смогли бы даже яйца мне прикрыть.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы вкурить чувство юмора Клэйтона. Кроме того, я не понимал, что Клэйтон был правой рукой Кирби Пакетта. Кирби играл отбивающего и был главной ударной силой «Миннесота Твинс», которых он привел к двум победам в Мировой серии. Возможно, королем Минни был Принс, но Кирби был мэром, это факт. Никто не знал Минни лучше, чем Кирби. Он первым дал мне расклад и сделал это лучше всех. Он знал территорию Твин Ситис как свои пять пальцев. Он показал мне Плимут, озеро Калхун, северную сторону, южную сторону. Вот здесь живут сомалийцы. А вот здесь эфиопы. Обе популяции растут. Замечательные люди повсюду.

Минни – первый город, в котором я увидел, как чернокожие ходят на свидания с белыми, держатся за руки, имеют общих детей с кучерявыми волосами, красивых и сильных. Я въезжаю во все это, я вдыхаю это полной грудью. Это странно, но прикольно. В Сент-Поле поет R&B/госпел-хор под названием Sounds of Blackness. Их песни с названиями вроде «Optimistic» и «Spirit» поднимают дух и создают жизнерадостный фон.

В Чикаго я никогда толком не выбирался из города. Был заперт внутри него. Денег у тебя нет, поэтому ты, по сути, становишься рабом «L». Радиус твоих передвижений относительно мал. В Минни все было ровно наоборот. Я въехал в громадный пентхаус в жилом комплексе, выходившем на «Ридждейл-Центр», пригородный молл. Это было прекрасное место для начала. Я хотел поселиться там, откуда мог выпрыгнуть на шоссе и мигом домчать на тренировку.

У меня были клевые партнеры. Сэм Митчелл, Джей Ар Райдер, Даг Вест и Терри Портер. Они все были моими проводниками. Поскольку в Минни нет внушительной диаспоры черных, мне нужен был коннект с этими типами, чтобы увидеть настоящее гетто. То есть северную сторону. Harold’s Chicken. Эта часть Минни как будто пыталась выдать себя за Чикаго. Мне понравилась эта имитация.

Но мне также нравились и пригороды, потому что там было тихо. Я нанял сестру Мамы тетю Бетти ухаживать за моим домом. Я знал, что вкусная домашняя еда принесет мне море позитива. Как и тот факт, что я окружен близкими.

Единственный напрягом был снег. Я приобрел себе несколько машин – первые в жизни, – но у них были диски и низкопрофильная резина, которой снег был не по зубам. Купил себе Land Cruiser, потому что Бигги читал о нем в «Machine Gun Funk» – тот самый «jeep with Mack 10 by the seats»[12]. Я не думал ни о Range Rover, ни о Tahoe, ни о Suburban. Нет, сэр, у меня должна была быть такая же тачка, как у Бига.

Как-то вечером, пытаясь научиться езде по снегу, мы с Багом крутили колечки на пустой парковке. Когда мы устали наворачивать круги на 360, мы отправились в магазин перехватить каких-нибудь снэков. В магазине не оказалось никого, кроме двух парней: Джимми Джема и Терри Льюиса. Я никогда раньше их не встречал. Разумеется, я знал и любил их музыку. Знал, что они, Моррис Дэй и Принс составляли группу The Time. В The Time играл Джесси Джонсон, гитарист, от игры которого у меня мурашки бежали по коже – он был, пожалуй, самым крутым гитарным «ковбоем» со времен Джими Хендрикса. Джимми и Терри также собрали группу S.O.S. Band, не говоря уже о том, что они написали «Saturday Love» для Cherrelle и Александра О’Нила, песню, которая доводила меня до полуобморочного состояния всякий раз, когда я ее слышал. По части R&B Джем и Льюис были аристократией Минни.

«Эй, KG, – сказал Джимми, – у тебя с утра ведь тренировка, не так ли? Флип вообще в курсе, что ты не спишь в такое позднее время?»

Мне пришлось рассмеяться, выразить уважение к музыке, которую делали эти братья, но также пришлось поднажать со своей стороны и спросить: «А вы что тут делаете? Старички уже все давно в кроватках».

«Мы не настолько стары, чтобы отказываться от идеи позвать вас к себе в дом», – сказал Джем.

«Сейчас?»

«А почему нет?»

Домом оказался особняк на берегу озера. Выглядел он так, словно внутренней отделкой занимался сам Ив Сен-Лоран. Это была крепость. И выглядела она безукоризненно. Словно сошла со страниц журналов. Джем был первым из лично знакомых мне братьев, у кого в доме была просмотровая комната с теликом в сотню дюймов. Крытый бассейн. В хате был даже лифт. Три генератора. Гараж на шесть автомобилей. Ferrari.

Любимые футболисты:

1. Лоуренс Тэйлор

2. Уолтер Пэйтон

3. Рэнди Мосс

4. Рэндалл Каннингем

5. Майк Синглтери

Оказалось, что Кирби Пакетт жил в Идайне, местечке совсем рядом с городом – там базировалась студия Flyte Tyme Джема и Льюиса. Я мог залететь к ним на студию в любой момент, когда хотел. Посмотреть, как Мэрайя Кэри пишет трек. Понаблюдать за Mint Condition и воссоединившимися New Edition. Музыкальная культура Минни гремит на весь мир, а я – вот ведь повезло – сижу в аппаратной с типами, которые ее творят.

Я отдыхаю в South Beach, понтовом ночном клубе в центре города. Я со своими пацанами – с Багом и остальными. Мы натыкаемся на самых разных братьев. Братьев, поступивших в Университет Миннесоты, братьев из Южной Дакоты, братьев из младших колледжей Канзаса или Небраски. Я слушаю их рассказы об их жизни в кампусах. Хочу узнать все, что упустил.

Я дохожу до того, что начинаю называть это место Сочной Минни. Взять хотя бы братьев-футболистов. Братья-футболисты – народ агрессивный. Типы вроде Джона Рэндла, одного из лучших «Викингов» в истории. Через пару лет приходит уайд-ресивер Рэнди Мосс – мы называем его Мосси. Эти чуваки просто разрывают NFL. В то же время со мной они обращаются, как со старым другом. Полное взаимоуважение.

Все, что от меня требуется, это явиться в «Таргет-Центр» в центре Минни и завести команду. Я был настроен решительно. Я был создан для усердной работы и борьбы. Я шел за чемпионством.

Легче сказать, чем сделать.

Lawyers / Юристы

Первое, что ты узнаешь о лиге, это то, что она на две трети состоит из юристов и адвокатов. Эти юристы просматривают контракты, изучают, какую лексику необходимо изменить, ищут возможности переквалифицировать дело, изыскивают альтернативы. Они всегда ищут способы отыскать преимущество, выстроить стратегию. NBA в равной степени состоит из баскетбола и мелкого-мелкого шрифта в контрактах.

Leadership / Лидерство

Мама всегда говорила мне: «Если ты оказался в комнате и ищешь там лидера, а найти не можешь, значит, что лидер в ней ты».

Факт.

Eldrick Leamon / Элдрик Лиамон

Первый из знакомых мне лично братьев, кто начал выбривать брови, это был Элдрик. Здоровяк. Ростом 1,93, весом больше 90. Некоторые детишки называли его «дядя Эл», потому что он выглядел старше своих лет. Когда старшая школа Саутсайд в Гринвилле выиграла чемпионат штата в 1992 году, Элдрик учился там всего второй год. Мой кузен Шэммонд Уильямс, учившийся там третий год, играл в той же команде. Элдрик был первым моим знакомым из юных братьев, у кого водились реальные бабки. Он работал на улицах. Какое-то время мы играли в одной команде в AAU. То был первый раз, когда я, еще живя в Каролине, стал ездить в другие спортзалы в других городах. Элдрик был резче меня. Он подмечал различия, которые отличали команды из полностью чернокожих школ.

«Зацени их стайл», – говорил он мне.

У братьев из преимущественно белых школ был другой стиль, несколько более непритязательный.

Элдрик подмечал тонкости. А еще у него было большое сердце. Мистер Щедрость. Когда дела у него шли хорошо, он ходил по району и помогал народу расплачиваться за жилье; он раздавал все – от еды до кроссовок. Заботился о своих людях. Он был реальным пацаном.

А потом наступило лето 1994-го.

Зазвонил телефон. На связи был один из моих пацанов.

«Элдрик мертв».

Я хотел расслышать то, что сейчас услышал.

«Повтори-ка?» – сказал я.

«Элдрик Лиамон. Он мертв».

Глубокий вдох. Тяжелый выдох. Сердце вырывается у меня из груди. Я пытался переварить. Секунду-другую я был нем.

«Уличные терки?» – спросил я.

«Ничего подобного. Он погиб в Мёртл-Бич. Он ехал на одном из своих байков, когда кто-то проскочил на красный».

Каждое лето они устраивали в Мёртл-Бич Black Beach Weekend. Туда стекались черные студенты колледжей. Элдрик обожал врываться на эти карнавальные вечеринки на своем Kawasaki. Он был первым типом у нас на районе, который гонял на этих аппаратах, постепенно переключаясь с мопедов на байки. Нам нравилось разглядывать эти штуки; нам нравились их оглушительные звуки. Нам нравилось, когда Элдрик поднимал шум на весь квартал.

Такие мысли роились в моей голове, пока я пытался переварить новости. «Дядя Эл» окончил старшую школу всего за пару недель до того. Ему было восемнадцать лет. Когда я думаю о нем сейчас, я вспоминаю о том, что партнер Элдрика Мерл Коуд сделал большую карьеру в Клемсоне. Другой его кореш, Майк Меннифилд, оказался в Сент-Джонсе.

Теперь будущее Элдрика стало его прошлым. Его прошлое было все, что нам осталось от него. Его прошлое осталось со мной, но не только потому что он был решалой как баскетболист, а потому что у него было большое сердце. Его прошлое сидело рядом со мной, когда я пробился в лигу и подписал контракт с «Ти-Вулвз». Я считал себя обязанным вспоминать его. Перед каждым представлением игроков в «Таргет-Центре» я следил за тем, чтобы место слева от меня оставалось незанятым. Это было место Элдрика. Я хотел, чтобы он был со мной на каждой игре. Я хотел, чтобы его прошлое стало моим настоящим. Я хотел, чтобы он присутствовал рядом. И он присутствовал. И по сей день присутствует. И всегда будет.

Learning / Обучение

Две библейские цитаты о временах года не выходят у меня из головы:

Бытие 8:22 «Пока существует земля, не прекратятся сев и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь».

Книга Экклезиаста 3:1: «Всему свой срок и время свое – всякому делу под небесами: время рождаться и время умирать, время сажать и время корчевать, время убивать и время исцелять, время сносить и время возводить, время плакать и время смеяться, время скорбеть и время плясать».

Как и жизнь каждого из нас, моя жизнь разбивается на периоды. В период моего детства в Каролине боль шла рука об руку с радостью. Период в Чикаго был суперинтенсивным. Я никогда не сталкивался с более холодными зимами, чем зима в этом городе, но, что было более важно, Чикаго закалил меня, деревенского парня.

А теперь пришло время Минни, периода, растянувшегося на двенадцать сезонов. Внутри каждого из них были свои сезоны – сезоны надежды, сезоны печали, сезоны триумфа и сезоны истого разочарования.

Мой первый сезон в NBA был непростым. Моим соседом по комнате был Баг, что было круто, потому что вместе мы много времени проводили, играя в Sega и слушая компакт-диски. Я не пил и не курил, что помогало мне избегать перепадов настроения. Режим две тренировки в день под началом Тренера Билла Блэра был суровым, но, приходя в лигу, я ожидал суровых условий. В матчах Блэр выпускал меня на замену вместо форвардов Тома Гульотты и Кристиана Леттнера. Я вспоминал те времена, когда пацаном играл против Билли, воображавшего себя Леттнером. Блин, вот бы Билли увидел меня сейчас! Я не стал сходу игроком старта, да и не рассчитывал им стать. «Ти-Вулвз» ждал слабый старт. Мы одержали шесть побед при четырнадцати поражениях. Поэтому перед самым Рождеством Кевин МакХэйл сплавил Блэра и назначил новым тренером Флипа Сондерса, своего экс-партнера по команде Университета Миннесоты и ее генерального менеджера. Мы с Флипом всегда были на одной волне. Уважение было взаимным. Флип знал игру и видел мой потенциал. Он поднял мой баскетбольный IQ.

Мне нужно было многому научиться – я понял это в свой первый же матч против Криса Уэббера. Си-Уэбб был одним из тех игроков, на чью игру я равнялся. Этот брат не тратил время на лэй-апы. Он тупо данкал против тебя. У него были громадные ручищи. И большое сердце.

…Итак, в той первой моей игре против него он сделал свой фирменный джамп-хук. Теперь я знал игру Уэбба. Я знал, что джамп-хук случится. Это движение было его любимым, он так разогревался. Аккуратный такой хук из центра – сначала он тебя немного оттеснит, потом дважды отобьет мяч и перебросит четко через левое плечо. Я уже видел такое от него раньше, но еще ни разу в очном матче. Я отреагировал просто: стоял как вкопанный и смотрел в изумлении. Несколько минут спустя, когда я сел на скамейку, меня отрезвил Сэм Митчелл.

«Я знаю, что это твой кумир, KG, я знаю, что он твой фаворит, но здесь нельзя быть болельщиком. Надо соперничать, надо бороться. Тут не до фанатской херни. Надо надрать ему зад».

Затем Сэм дал мне легкого шлепка. Сэм заставил меня проснуться.

В следующей игре против Си-Уэбба я заблокировал его первый бросок так, что мяч улетел аж на второй ряд.

«А ну-ка н***й убрал это дерьмо отсюда!» – завопил я.

«Ага, вот как мы заговорили», – сказал Уэбб.

«Да, мать твою!»

Крис ответил мне спокойно: «Эй, молодой, почему бы нам просто не ограничиться баскетболом?»

Он был прав, и я, следуя его примеру, подостыл. Уэбб был топом, и я с нетерпением ждал каждой следующей возможности сыграть против него, но, помимо этого, у него было то хладнокровие, которое помогло мне закалить свой характер.

По части закалки характера главным человеком был Сэм Митчелл. Но так было не сразу. На нашей первой совместной тренировке, еще до старта сезона, Сэм и Даг Вест вели себя очень грязно по отношению ко мне. Я не был готов мириться с этим. А еще мне не нравилось обращение «салага». Разумеется, я был новичком, но сам термин звучал уничижительно.

Мы с Дагом сцепились. И то была не единственная моя стычка. Более того, с партнерами по команде мне приходилось драться чаще, чем я рассчитывал. И мне изрядно надирали зад.

Вот почему я дистанцировался от них социально. Держался особняком. Тусовался только с Багом.

Наступает время первого выезда, я сижу у себя в номере отеля. Звонит телефон. Сэм Митчелл.

«Надо поговорить».

Я вешаю трубку, услышав этого козла.

Тук-тук. Кто-то стучится в дверь.

Я отворяю, но дверная цепочка все еще придерживает дверь.

Сэм Митчелл.

«Чего тебе?» – спросил я.

«Хочу поговорить», – сказал он.

«О чем?»

«Да просто открой дверь, пес».

Я открыл. Сэм вошел и сел в мягкое кресло напротив кровати, на которой я пытался вздремнуть. Он сразу приступил к делу.

«Послушай, чел, ты слишком близко к сердцу принимаешь все это дерьмо. Мы просто проверяем, из какого ты теста. Вот и все. Мы вместе тут в окопах, и нам надо убедиться, что у тебя есть все необходимые качества. Нам там приходится соперничать с лучшими в мире. С Джорданом. С Хакимом. С Баркли. С Карлом. Херней страдать нет времени».

Затем Сэм начал учить меня разнице между тем, чтобы влиться в коллектив, и тем, чтобы сосредоточиться на себе самом. Смысл был в том, чтобы забить хер на свои личные нужды ради блага команды. Чем дольше Сэм говорил, тем сильнее он нравился мне. Он был братом из Джорджии, который чувствовал родство со мной, братом из Каролины.

Мы вышли из одной грязи. Но теперь он представал передо мной взрослым мужиком. У него были дети. Были деловые интересы, активы. Он носил строгие костюмы. Переживал за свой имидж. А еще он был драчуном, жестким и неуступчивым, как собака со свалки металлолома, бойцом, одним из тех чуваков старой закалки, которым было что сказать по поводу молодых и зеленых пацанов, рубивших большие бабки. Он понимал, что` мне было нужно. Он видел, что я всем своим видом буквально кричу о том, что мне нужен наставник. У нас случился коннект, и в итоге мы в тот вечер проговорили часа три. Я хочу выразить Сэму благодарность за то, что он так терпеливо работал со мной над моим хамским поведением.

Был еще один партнер, который помог мне почувствовать себя более расслабленно, – Малик Сили. Малик перешел в «Миннесоту» из «Детройта» в 1998-м. Я знаю, что Сэм учил меня не вести себя как фанат, но рядом с Маликом я не мог себя перебороть. Я даже выбрал себе двадцать первый номер, потому что под этим номером Малик играл за «Сент-Джонс». А теперь я делил с ним раздевалку.

У Малика были крепкие корни. Его отец был одним из телохранителей Малкольма Икса. Малика назвали в честь эль-Хадж Малика эш-Шабазза – полным именем Малкольма. Он был начитанным тихоней. Впитывал все. Лучше меньше, да лучше.

Чем больше времени я проводил с Маликом, тем большей симпатией к нему проникался. Мы даже внешне были похожи. Его большие глаза напоминали мои собственные. Он носил низкий фэйд. Но в отличие от меня он не был замкнутым. И хотя я не собирался делать первых шагов к дружбе с ним, он сделал их сам. Позвонил мне в номер и сказал: «Чел, там внизу есть клевый ресторанчик. Давай перехватим там что-нибудь поесть».

«Ну о’кей», – это все, что я ответил.

«Ладно, я буду там, если захочешь прийти. Смекаешь?»

Я пошел и был рад увидеть вместе с ним Сэма. Именно Сэм убедил его позвонить мне. Сэм, Малик и я стали неразлучным трио. Эти двое братьев затащили меня в зону комфорта. Малика отличало то, чего так не хватало мне: терпение. Он учил меня не спешить. Не перебивать, если кто-то другой говорит. Слушать разговор, дожидаясь подходящей паузы, прежде чем вставлять свою реплику. Плавность Малика отчасти передалась и мне.

Инициация в мир NBA проходит непросто. Сэм и Малик стали моими проводниками в этом процессе. У них не было нужды это делать. Они могли позволить мне вести себя так же отчужденно. Но они объяснили мне все как есть и с помощью доброты и заботы заставили осознать, что мы все нуждаемся друг в друге.

В своем интервью Сэм выразил это наилучшим образом: «Люди говорят, что я очень помог Кевину, но я был ему старшим братом [или] дядей. Лучше всех Кевину помог Малик. Так у него появился ровесник, с которым он мог общаться. Он смог научить Кевина наслаждаться самим собой. Кевин шутил, что быть в его шкуре – тот еще головняк. Когда пришел Малик, внезапно ему стало весело быть Кевином Гарнеттом. Малик сделал так, что головняк прошел».

Bruce Lee / Брюс Ли

см. Chauncey B-B-B-B-Billups; The Great Kabuki

Lil Wayne

см. Glen Davis; «King Kunta»; The N-Word; One-and-Done

Loyalty / Преданность

Преданность зиждется на любви. Если ты любим – если отдаешь любовь и получаешь ее взамен, – ты никуда не уйдешь. Если нет, вы расстаетесь.

Баскетбольные команды могут быть как семьи. Некоторые семьи живут в гармонии, некоторые едва функционируют. Если ты родом из неблагополучной семьи, ты будешь хотеть выбраться из нее как можно скорее. Если найдешь себе любящую семью, как это удалось сделать мне и в ‘Соте, и в Бостоне, ты никуда не уйдешь.

Но более глубокая истина состоит в том, что преданность, которая не была потеряна, такая преданность, какую показали мой кореш Баг или мой тренер Волк, – способна спасти человеку жизнь. Даже когда я вспоминаю о том, как недостаток преданности сильно меня подкосил, думая о том, как мои друзья в Каролине сдали меня, чуть не засадив за решетку, – я вижу это событие в позитивном свете. Я могу уверенно сказать, что практически все, что происходило со мной, я вижу в позитивном свете. Если бы мне не пришлось бежать из Каролины, я бы наверняка упустил Чикаго. Го вынудил меня отрастить толстую шкуру. Го закалил меня настолько, что я смог принять вызов NBA. Даже решение Мамы не дать мне переехать в Кали играть с Полом Пирсом в выпускной год в школе – решение, которое явно не обрадовало меня тогда, – вынудило меня вернуться к Волку, который больше кого-либо в этом мире радел за мои интересы. Я не знаю, какой жизненный опыт я получил бы в старшей школе Инглвуд, но Фаррагут Карир Академи оказалась той «учебкой», в которой я нуждался.

Никаких сожалений. Лишь огромная благодарность силам, которые сформировали меня, незрелого еще, но уже мужчину, научив стойко держаться в этом мире и искать свою собственную дорогу в лабиринте.

Tyronn Lue / Тайрон Лью

Лоооооооооооооооооооооооооооо… он же Хеф.

Хеф, как в фамилии «Хефнер».

Женщины любят его, потому что он обходительный. Женщинам нравятся гладкокожие, невысокие, разыгрывающие, умеющие боксировать.

Впервые мы с ним встретились благодаря тренеру Джо Абунассару, прославившемуся благодаря своей программе Impact Basketball. В Джо было больше энергии, чем в ком-либо из всех, кого я встречал в жизни. Он был выпускником Университета Индианы, где играл за младшую команду «Хузерс», и работал менеджером при Бобе Найте. Он придумал целый новый пласт оздоровительных мероприятий, включавший в себя питание и анализ компонентного состава организма, а также бег на марафонские дистанции. Забеги по пересеченной местности всегда были одной из моих сильных сторон, поэтому я с ходу уловил, куда движется мысль Джо. Джо был почти как Волк в том смысле, что он заставлял меня работать против разыгрывающих, заставлял играть против двух и трех соперников, чтобы улучшить мои навыки «большого».

Как-то одним летом, когда я отыграл в лиге уже около трех лет, я тренировался с Джо, который также завербовал в свою программу Антуана Уокера. У нас с Антуаном давняя история соперничества, поэтому его присутствие на площадке добавляло задора. Мы играли друг с другом предельно жестко, и тут я замечаю маленького разыгрывающего, который метал мячи настолько легко и непринужденно, что я спросил:

«А это кто?»

«Это Тай Лью. Он из Небраски».

Чонс, который всегда рядом, подзывает Тая Лью, чтобы познакомить нас.

Он волнуется, просто суперпотрясен встречей. «Тикет! Ты мой кумир! Знакомься с моим кузеном Дудлсом, мы большие твои поклонники. Мы любим тебя, бро. Поверить не можем, что ты реально здесь с нами».

Тай Лью и Шот тесно общались, потому что когда-то играли друг против друга в Небраске. (Перенесемся на пару десятилетий вперед: Тай Лью назначен главным тренером «Клипперс», и первый его ход на этой должности – приглашение Чонса на позицию главного помощника.) Тем летом мы с Таем мгновенно сдружились. Как будто мы дружили уже лет сто. Он был не таким, как остальные братья. Четкий чувак. Дикий, но не настолько, что не может себя контролировать. Он был вспыльчивым. А еще быстрым, как черт. Отличался боевым духом. Был острым, как лезвие. Большой умница. Всегда умел ввернуть что-нибудь дерзкое. Всегда был на позитиве. Придя в мою жизнь, он остался в ней надолго. Куда бы ни заводили нас наши карьерные пути, между нами никогда не было никакого негатива.

Есть масса историй с участием Ти-Лью и Тикета. Вот моя любимая.

Одним субботним вечером мы сидим в моей берлоге, разлагаемся перед теликом. Когда я смотрю телешоу, я не слишком углубляюсь в происходящее. Обычно я расслаблен и смотрю без особого интереса. Но одно шоу по каким-то неясным причинам очень меня заводит. Мне нравится его концепция. Это шоу P. Diddy под названием Making the Band. Братишки приходят на шоу, чтобы замутить группу, которая скинет звезд с их насеста. И мне нравится их группа. У них есть нечто такое, что может помочь им стрельнуть. Проблема в том, что им не хватает напористости. Им надо показать свою силу и решимость. Я ощущаю некую близость с ними, потому что понимаю: если они поднажмут, у них все получится.

И я начинаю реально разговаривать с музыкантами. Во мне разгорается мой соревновательный запал.

«Они не слышат тебя, Тикет, – говорит Ти. – Ты же это знаешь, не так ли?»

Ти – синоним благоразумия. Я нет. Я продолжаю орать.

«Ну же! Надерите задницы этой другой группе и вышвырните их оттуда!»

Я уже вижу, как сам играю на площадке в мяч. Делаю подборы. Данкаю. Эти пацаны тоже должны данкать!

«Полегче, Тикет, – говорит Ти. – Это же просто глупое реалити-шоу».

«Да ни хрена тут нет глупого! Этим братьям надо собраться с духом. Им надо собраться!»

Но они не могут. Они не делают того, что я им говорю. Они ссорятся и ругаются друг с другом. Ведут себя не как команда. Не делают того, что должны. Во мне что-то щелкает. Я представляю себе, что они – баскетбольная команда, и думаю о том, как сильно бесился бы, если бы мои команды вели себя так же, как вели себя они. Я ору на них еще громче.

«Тикет, – говорит мне Ти. – Ты сходишь с ума почем зря. Успокойся уже, дурачок».

Но к тому моменту меня уже нет. Я так взбешен поведением телевизионной поп-группы, что от досады бью кулаком по стене и пробиваю в ней дыру. Ошметки повсюду. И все из-за какого-то дебильного телешоу.

«Тикет! – вопит Ти, истерически смеясь. – Ты псих!»

Lynching / Линчевание

В Каролине я своими глазами увидел, как понятие линчевания переворачивают с ног на голову, чтобы использовать его против меня. Это было настолько вопиющим безумием, что я вынужден был обратиться к прошлому и исследовать изначальный исторический сюжет. Исторические факты забываются, потому что мы слишком заняты тем, что происходит в нашей жизни в настоящий момент.

В 1932 году Франклин Делано Рузвельт был избран президентом и со временем стал кумиром либералов на многие десятилетия вперед. Я это понимаю. Он начал «новый курс» и помог одолеть Депрессию. В 1934-м его жена Элеонор вместе с Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения (NAACP) работала над законодательством, стремясь поставить линчевание вне закона. Представьте себе такое дерьмо – в стране не было законов против линчевания! Миссис Р. и NAACP заручились поддержкой пары сенаторов, чтобы провести билль, но муженек миссис Р. инициативу не одобрил. Президент Соединенных Штатов Америки слишком переживал за голоса своих белых избирателей-расистов, чтобы открыто выступить против публичных казней чернокожих мужчин. До сих пор можно найти фотографии чернокожих, повешенных на городских площадях. Рядом с повешенными белый народ: кто-то просто смотрит, кто-то улыбается, кто-то ликует. Таково тошнотворное наследие американской истории. Восемьдесят восемь лет спустя наследие это все еще живо. Линчевание может менять формы – это может быть удушающий захват, удавление, выстрел в спину, удар по голове, – но хладнокровное убийство есть хладнокровное убийство.

Я слышал, как люди говорят мне: «Чернокожие только и делают, что жалуются. Чернокожие никак не могут оставить в покое прошлое. Хотя из всех людей у тебя нет права жаловаться. Америка была добра к тебе. Ты стал знаменитым. Ты разбогател».

Факт. Но есть факт и позначимее: то, что владельцы команд, бравшие меня на работу, разбогатели еще пуще. Другой факт: мои достижения стали возможны благодаря тому, что нашелся кто-то, кто проломил путь к ним. Джеки Робинсон проломил путь, присоединившись к «Доджерс» в 1947 году. Три года спустя Эрл Ллойд переступил черту разделения по цвету в NBA. Я уже упоминал Спенсера Хэйвуда, дошедшего аж до Верховного суда, чтобы получить «зеленый свет» на переход из старшей школы напрямую в NBA.

То были отважные братья, никогда не отступавшие и не сдававшиеся. Это воины-первопроходцы, заслуживающие всяческого уважения. Когда белый мир сказал «нет», они ответили: «Пошел ты».

Так что с моей точки зрения Америка ничего нам не давала. Мы сами брали. Мы брали, потому что стали настолько хороши, что они уже не могли этого отрицать. Мы не просто превратили эти виды спорта в отдельные виды искусства, мы продолжали изменять и улучшать эти виды искусства, пока фанаты, какими бы расистами они ни были, не признали за нами главенство. Поэтому когда кто-то говорит: «Будь благодарен Америке», я говорю: «Америка, будь благодарна нам». Мы развлекали ваши жирные задницы, мы вдохновляли, мы изобретали, мы придумывали. Будь то поля для бейсбола или футбола, баскетбольные площадки, теннисные корты, бродвейские сцены, экраны кинотеатров, научные лаборатории, концертные залы, ночные клубы; от романов и поэзии до рэпа и бизнеса – мы меняли игру, платя за это громадную цену. Сколько бы вы ни платили, какие большие суммы вы бы ни выкладывали, мы все равно заплатили больше – как люди, пострадавшие от жесточайших гонений.

Сухой итог: вы должны нам гораздо больше, чем мы должны вам.

Просто говорю.

M

Karl Malone · Gucci Mane · May 19, 2000 · Kevin McHale · Sam Mitchell · Alonzo Mourning · MV3

Karl Malone / Карл Мэлоун

см. Charles Barkley; LeBron James; Kobe; Flip Saunders; Tough Guys; Rasheed Wallace

Gucci Mane

см. Headphones

May 19, 2000 / 19 мая 2000-го

Мои дни рождения отмечались скромно. 19 мая 2000 года, когда мне исполнилось двадцать четыре, мне хватило ужина в компании двух моих самых близких друзей: Реджи Голдсмита, гринвильской звезды баскетбола, который перебрался в Минни, чтобы помогать мне, и Малика Сили. 1999/2000 стал моим лучшим годом на тот момент. В среднем я набирал почти двадцать три очка за игру и делал двенадцать подборов, впервые попал в первую команду All-NBA и помог «Ти-Вулвз» четвертый год подряд выйти в плей-офф. Наряду с Сэмом Митчеллом Малик был моей опорой.

Был унылый дождливый вечер, но как только мы втроем прибыли в Monte Carlo, мой любимый ресторан в Минни, все стало хорошо. Мы всю ночь проговорили. Малик всегда умел умерить мой пыл и сделать так, чтобы я чувствовал – мир не рухнул. В какой-то момент дошел и Сэм Митчелл, еще сильнее разогрев атмосферу вечера. Два моих старших брата сидят по обе руки от меня. Мои консильери. Мы всю ночь проговорили. Малик рассказывал о Baseline, звукозаписывающей студии, которую он замутил с Jay-Z. Он получил актерский опыт в фильмах типа «Эдди» с Вуди Голдберг и упоминал другие фильмы, которые хотел бы сделать. Также рассуждал о летнем переходе в свободные агенты и всех возможных комбинациях, которые могут разыграться. Сэм, со своей стороны, делился планами стать тренером. Еще он начал играть в гольф и рассказывал нам, как это поможет нам расслабиться. Мы откалывали шутки по поводу Биг Сэма, гоняющего в нелепых нарядах для гольфа. Ниггас веселились от души.

Примерно в 2 ночи кто-то предложил поехать в Déjà Vu, стрип-клуб, посмотреть, что там происходит. Там меня затащили на сцену, и девочки собрались вокруг меня, чтобы спеть «Happy Birthday». Аншлага не было. Клуб был полон лишь наполовину. Музыка гремела. Мы танцевали. Шутили. Никакой жести.

И вот уже 4 утра. Пора выдвигаться. Никто не пьян. Никто не обдолбан. Мы выходим на улицу и ждем свои тачки. Чувак подруливает на моей. Мы с пацанами обнимаемся. Сэм предлагает сыграть в гольф завтра, но завтра уже наступило, поэтому я не соглашаюсь. Братья в последний раз желают мне счастливого дня рождения, и я отчаливаю, чтобы завезти Голда в Миннетонку, а потом двинуть к своему дому у озера.

Двадцать четыре года. Звучит неплохо. Жизнь неплоха. Я ощущаю большую благодарность к Малику за то, что он приехал из таких далей, чтобы просто обнять меня. Такие братья, как он и Сэм, встречаются редко. Типы постарше, которые заботятся о ребятах, приходящих им на смену. Ближе, чем семья. Ближе, чем кровь.

На шоссе никого. Вести одно удовольствие. Реджи выпрыгивает у своего дома, и я спешу доехать домой. Падаю в кровать, включаю SportsCenter и, увлеченный счастливыми мыслями, засыпаю.

Мир знает конец этой истории. В тот вечер нетрезвый водитель возвращался домой и, выехав на встречку, столкнулся с машиной Малика лоб в лоб.

Тяжело говорить о шоке, потере и дыре в моей душе.

Все обращались ко мне, все хотели узнать, как я справлюсь с этим.

Я не стал. Я не стал справляться – по крайней мере эмоционально. Я все делал механически. Поминальная служба. Похороны. Принятие того факта, что он похоронен в Хартсдейле, Нью-Йорк, рядом с Малкольмом Иксом, человеком, которым он так глубоко восхищался.

Но стал ли я рыдать, как хотел бы? Был ли я в состоянии всхлипывать, как всхлипывала тетя Бетти, когда сообщала мне новости? Кричал ли я, обращаясь к Богу? Почему ты позволил случиться этому с таким хорошим человеком, как Малик? Стал ли я убиваться от горя?

Нет. И причина этого в том, что я боялся потерять рассудок. Поэтому, вместо того, чтобы терять его, я воспользовался им. Я обратил горе в мотивацию, толкавшую меня играть еще усерднее во имя духа моего друга, которого я так сильно любил. Я знал, как много он значил для меня, и пока он был жив, но это знание стало гораздо четче – и болезненнее, – когда его не стало. Моя скорбь не знала границ.

Помимо того, чтобы обратить боль в движуху на площадке, у меня было лишь одно спасение – сесть в свой Porsche и проехать полдороги из Минни в Чикаго, сверху вниз, врубив музыку на полную, чтобы она гремела до самых небес.

Я хотел освободиться от боли, использовать мощь Porsche, чтобы вытолкнуть себя из одной зоны в другую. Рев мотора. Вид мерцающих звезд. Белый свет луны. DMX на полную. Рифмую. Заворачиваю всю боль, превращаю ее в песню, даю чувствам перетечь из плохих в хорошие, не даю им разрушить меня, отвлечь меня, делаю все, чтобы не дать этому немецкому спорткару слететь с трассы, держусь в своей полосе, не даю себе взорваться, хочу жить дальше с этой утратой.

Оглядываясь в прошлое, думаю, что мне, наверное, стоило обратиться за помощью. Проблемы психического здоровья часто требуют консультирования со специалистом. Мне нужно было консультирование. Надеюсь, что люди, которые это читают и переживают сейчас большую утрату и боль, не окажутся слишком гордыми, чтобы не обращаться за помощью. Обратитесь за профессиональной поддержкой. Берегите свой разум и дух.

Помню времена, когда я боялся заводить друзей среди партнеров, потому что их могли обменять в другие команды, а ведь я никогда не учитывал ту вероятность, что они могут погибнуть. Даже мысли такой не допускал. Теперь это стало повседневной реальностью. Теперь я так хотел сказать Малику, как много он для меня значил. Теперь я осознал, что следует ценить то, что имеешь. Завтра нам не обещано. Надо говорить людям, которых мы любим, что мы их любим. Сказать им прямо сейчас. Говорить им это каждый день.

Шот подписал контракт с «Минни» в следующем сезоне, и порой я думаю, что Бог послал Шота быть со мной рядом, чтобы я не съехал с катушек после смерти Малика. Лишь крепость характера Шота помогла мне пережить эмоциональный кризис.

Возможно, время и лечит, но эта боль пережила время. «Вулвз» изъяли № 2 из обращения в память о Малике – и это было хорошо. Я написал «2Malik» на язычке кроссовок Adidas Garnett 3 – и это тоже было хорошо. Когда в 2013-м меня обменяли из «Бостона» в «Бруклин», я играл под № 2 Малика. Когда я вернулся в Минни на свой последний танец с «волками» в 2014-м, я надевал на игры напульсник с № 2.

Эти жесты шли от сердца. Вспомнить Малика наряду с Элдриком Лиамоном в этой книге – еще один жест. Я пишу и вижу их лица. Их духи живут во мне, но отсутствие рядом их плоти и крови до сих пор сжигает мою душу дотла. Трагедия их смертей не угасла. Боль постоянна.

Kevin McHale / Кевин МакХэйл

«Погляди, что умеет Роберт Хорри, KG, – всегда говорил мне Кевин МакХэйл. – Он бросает трешки. Он слэшит. Смотри на Шона Кемпа. Смотри на его игру. Смотри на Скотти Пиппена, возможно лучшего в своем деле. Теперь твой черед. Твой черед делать все это. У больших проблемы с защитой на пик-н-роллах. Тебе нужно преодолеть эту проблему. Смотри, как Хаким ставит заслон. Смотри, как его ставит Ларри Джонсон. Смотри на Чарльза Оукли. Вот твои учителя».

Кевин стал одним из моих менторов и маэстро. Он был Йодой, а я молодым Люком Скайуокером. У меня есть ощущение, что такие братья, как Рашид Уоллес, Антонио МакДайесс, Корлисс Уильямсон и Джо Смит, отдали бы руку и ногу, чтобы поменяться со мной местами и работать под началом МакХэйла. Кевин уделял мне столько времени персонально, сколько мне было нужно. Он всегда говорил: «Будь «четверкой», умеющей вести мяч. Будь «четверкой», умеющей пасовать. Достигни совершенства в простых вещах: поставь корпус, забей сверху, развернись и прыгни, теперь попади от щита, сделай показ на бросок, будь изобретательным, будь в моменте, никогда не останавливайся на том, что, как ты думаешь, ты умеешь. Достигни совершенства в том, чего ты не умеешь».

МакХэйл также был мастером маневров. У него была фишка «скользкий угорь». У него был «дипси-ду». У него был «gotcha». Он был, вероятно, лучшим тяжелым форвардом благодаря своему навыку блока. У него были разные маневры для разных защит. У него находилось решение для всего. Он отшлифовал мой талант так, как никто другой не смог бы. Он научил меня набору навыков, которые умел демонстрировать только он. Абсолютно идеальный тренер, появившийся в абсолютно идеальный момент.

«Вся фишка в созидании, – говорил он. – Созидай пространство. Созидай новизну. Созидай уверенность».

Кевин учил меня, что удовлетворенность – враг прогресса. Если ты удовлетворен своей игрой, ты не будешь прогрессировать. Преврати разочарование в бесстрашие. Не позволяй своим ошибкам чинить тебе препятствия. Будь благодарен за свои ошибки, потому что они – ключ к улучшениям. Победа прекрасна, но поражения научат тебя большему. А в «Минни» у меня их было предостаточно.

К концу сезона 2003 года мы семь лет подряд выходили в плей-офф – и всякий раз вылетали в первом раунде. Кроме того, я лишился своей поддержки. Малик был мертв. Сэм Митчелл завершил карьеру в 2002-м – в тот же год Шот отправился в «Детройт». С таким составом, какой у нас был, нам ничего не светило. И тогда, летом 2003-го, МакХэйл сделал несколько маневров, не менее впечатляющих, чем «скользкий угорь» и дипси-ду.

Sam Mitchell / Сэм Митчелл

см. Kobe; Land Cruiser; Learning; May 19, 2000; Kevin McHale; Shaquille O’Neal; Flip Saunders; Tough Guys

Alonzo Mourning / Алонзо Моурнинг

см. Derrick Coleman; Dunk; «King Kunta»; Shoes; John Thompson

MV3

Первый обмен, который Кевин МакХэйл совершил перед стартом сезона-2003, был с участием Сэма Касселла из «Бакс». Затем он заполучил Лэтрелла Спрюэлла из «Никс» в рамках обмена с участием четырех команд. Пресса окрестила нас «MV3». Некоторые журналисты также называли нас «Большой Тройкой» – первый случай, когда я услышал этот термин. Sports Illustrated поместил нас на обложку с цитатой Сэма: «Команда годами делала крошечные шажки. Пришло время для прыжка».

Мне нравилось отношение Сэма к делу. К тому моменту он успел сменить ряд команд в рамках обменов, но прежде того выиграл два чемпионства с «Хьюстоном», сыграв важную роль в их походах за титулами, и регулярно забивал «трешки». Кроме того, он был мастером игры на средней дистанции. Он был крепкой закваски. Он учился играть в Балтиморе у братьев старой закалки, не привыкших брать пленных, и буквально источал уверенность в себе. Но еще он был наделен подспудным спокойствием и терпением, которые проявлялись в самый нужный момент.

Динамика отношений между мной, Сэмом и Спри была чумовой. К началу марта мы шли с показателями 40–16 – третий лучший результат во всей лиге. Мы с Сэмом набирали в среднем больше двадцати очков за игру, а Спри – в свой двенадцатый сезон – играл так здорово, как не играл много лет, набирая в среднем почти двадцать очков за игру. СМИ все пытались убедить, будто Спри был «трудным» игроком, но это было не совсем так. Он был отличным партнером – одним из самых моих любимых, – готовым делать все возможное, чтобы помочь нам выиграть. Интенсивность за гранью. Спри играл одинаково энергично все сорок восемь минут матча. А если кто-нибудь в команде не давал энергии или терял концентрацию, Сэм наседал на них и следил за тем, чтобы они быстро пришли в себя. Если Спри был самым энергичным игроком, с которым я когда-либо играл в мяч, то Сэм был самым говорливым. Он говорил так быстро, что его едва можно было понять. Он был как тот чувак из рекламы Micro Machines. Он всегда что-то оживленно стрекотал – всегда подталкивал нас вперед. В свои первые два сезона он взял два подряд чемпионства с «Рокетс». Он знал, что нужно для того, чтобы победить. Для него все было так, как он рассказывал Sports Illustrated: «Взять эмоциональность Спри, мою, эмоции Биг Тикета, а потом все это соединить? Это же атомная бомба… Ходят разговоры, что мы со Спри стареем. Да неужели? Ну, пока мы неплохо надираем задницы этим молодым парням».

И последний факт о Спри, который знают не все: он был самым настоящим задротом. Компьютерным гением. Этот тип мог разобрать компьютер и собрать его обратно за тридцать минут. У него есть свой компьютер с мордой пришельца – какая-то запредельная дичь, – который он собрал сам.

Спри, Сэм и я принялись за работу. Мы закончили сезон с показателями 58–24 – лучший мой результат за все годы в команде, и «Ти-Вулвз» впервые в истории стали лучшими в Западной конференции. Присутствие рядом Сэма и Спри сняло некоторое давление с меня и позволило мне вывести свою игру на новые высоты. Привет всем моим остальным партнерам – Гари Тренту, Трентону Хэсселлу, Трою Хадсону.

В тот год я стал первым игроком, которому удалось выиграть четыре награды Лучшему игроку месяца в NBA за один сезон. Я был лидером лиги по подборам и общему количеству очков – такое произошло впервые за двадцать девять лет. Я побил одиннадцать рекордов франшизы «Ти-Вулвз» в рамках одного сезона. И получил титул MVP регулярного сезона. Неплохо для деревенского мальчишки из Каролины. Но вот что было даже важнее – ни за одну другую команду мне не нравилось играть так же сильно, как за эту.

Комиссар Стерн вручил мне трофей посреди корта «Таргет-Центра» перед стартом полуфиналов Западной конференции против «Кингс». В первом раунде мы за пять игр одолели «Наггетс». Впервые пройти в плей-офф дальше первого раунда было приятно. Как и поднять эту награду MVP. Было безумно снова пожимать руку комиссару лиги, как это было на драфте девятью годами ранее. Безумно думать обо всем том, что случилось в моей жизни с тех пор.

Я не слишком долго смаковал успех. Держа трофей в одной руке, другой я махал своим партнерам. Титул MVP не значил для меня ни хрена в сравнении с чемпионством. И чтобы его завоевать, нужно было пройти «Кингс». Это будет эпическая дуэль между мной и моим кумиром, Си-Уэббом.

N

Nas · The National Anthem · Negotiating · Nicknames · Nike · The Notorious B. I.G. · The N-Word

Nas

см. The Go; Illmatic The National Anthem

The National Anthem / Национальный гимн

Вспоминая прошлое, понимаю, что мой дебютный сезон был невероятно хаотичным. Я бегал то туда, то сюда. Пахал до седьмого пота. Делал такие деньги, каких не делал никогда раньше. Но еще я видел то, что не произвело на меня колоссального впечатления тогда, но производит теперь.

Большой привет Махмуду Абдул-Рауфу.

Когда он играл за «ЛСЮ Тайгерс», я знал его под именем Крис Джексон. Он носил понтовые кроссовки и имел свой неповторимый свэг. Хотя и выглядел не так броско, как Пистол Пит, с которым все его сравнивали. Он скорее был бесшумным убийцей. Мастером забросить трешку в быстром отрыве. Вытворял такое за двадцать лет до Стефа Карри. Есть знаменитая история о том, как его тренер в старшей школе заставлял игроков бросать штрафные броски на тренировках до первого промаха. Как-то раз наш герой подошел к линии и оформил 283 броска подряд, задержав начало тренировки на сорок пять минут. Я считал его одним из крутейших игроков, какие только были. В первый год в команде он набирал в среднем по тридцать очков.

Я следил за его карьерой в NBA, где на драфте 1990 года он попал в «Денвер». У него был безумный процент реализации штрафных – 95,6 %. Еще больше меня впечатляло то, что у него был синдром Туретта, а он все равно нашел способ блистать. Это заставило меня меньше стыдиться своей дислексии и трудностей с обучением. Чем больше я узнавал о нем, тем яснее осознавал, как много у нас общего. Парнишка с Юга, выросший в гетто. Никогда не знал своего отца. Он был из тех типов, которые показали мне, что преодолеть возможно.

В тот же год, когда он пришел в лигу, он принял ислам, а пару лет спустя сменил свое имя на Махмуд Абдул-Рауф. На пару с Дикембе Мутомбо он помог превратить «Денвер Наггетс» в конкурентоспособную команду. Они переписали историю NBA, когда в сезоне 1993/94 выкинули «Сиэтл» в плей-офф – первый случай, когда восьмая сеяная команда выбила первую. А в сезоне 1995/96 они были одними из немногих, кому удалось победить «Буллз», одержавших 72 победы – тем вечером Махмуд накидал 32.

В том же сезоне он принял решение не вставать при исполнении национального гимна. Он не был первым человеком в баскетболе, кто таким образом выражал протест. Карим делал так же, когда играл за «УКЛА», что вынудило Тренера Джона Вудена закрывать всю команду в раздевалке и не выпускать оттуда до конца гимна.

Но дело в том, что поначалу протест Махмуда была всем безразличен. Никто даже не замечал его. И он тоже не пытался привлекать к себе внимание. Когда гимн играл, он либо оставался в раздевалке, либо разминался у боковой. До тех пор, пока репортер не заметил и не задал ему вопрос. Еще один пример того, как СМИ раздувают всякую херню из ничего. Именно это они и сделали.

Флаг, сказал он, это «символ угнетения, тирании. У этой страны богатая история этого. Не думаю, что вы оспорите факты. Нельзя быть и за Бога, и за угнетение».

Лига заявила, что отстранит его, если он не будет вставать.

«Делайте то, что должны», – ответил он лиге.

И они сделали. Они отстранили его. Он пропустил одну игру и получил штраф больше чем в $30 тысяч. Он был готов уйти из игры насовсем, но решил, что может использовать свою платформу игрока NBA для того, чтобы привлечь внимание к угнетению. Он вернулся и с той поры стал стоять во время исполнения гимна, повернув ладони к лицу и склонив голову в молитве. Это было сильное заявление, но СМИ, конечно, раскритиковали его. Сказали, что он пошел на компромисс, решив вернуться. А потом, превратив его в парию, переключились на другую историю.

Махмуд хотел двигаться дальше, но не мог. Он был лидером «Наггетс» по очкам и ассистам, но тем летом они обменяли его в «Сакраменто» на пик во втором раунде драфта и травматичного ветерана Шарунаса Марчюлёниса, который в следующем сезоне провел за «Денвер» всего семнадцать игр и закончил карьеру. Махмуд отыграл в «Сакраменто» два года. Его игровое время поступательно сокращалось. Ко второму сезону, в возрасте всего лишь двадцати восьми лет, который должен был быть его пиковым, он больше не был игроком старта. Когда его время в «Сакраменто» подошло к концу, он получил лишь одно предложение от команды NBA, и оно было таким оскорбительно скромным, что он уехал играть в Турцию. Он ушел, когда та команда перестала исправно платить зарплату, и два года был без команды. В 2001-м он подписал контракт на ветеранский минимум с «Гриззлис», но играл мало. В том же году новый дом, который он построил в своем родном городке в Луизиане, сожгли. Он и раньше подвергался атакам вандалов, отрывавшим ворота гаража и писавшим краской «ККК» крупными буквами. Махмуд не удивился. Еще до въезда в дом он предсказывал преступление на почве ненависти. «Это лишь свидетельство того, как низко мы пали в плане человеческих взаимоотношений в этой стране», – сказал он.

Потребовалось еще двадцать лет, прежде чем тему протеста против национального гимна вновь стали обсуждать, когда Колин Каперник присел на колено. А потом еще четыре года, чтобы весь мир увидел, что Колин – как и Махмуд двумя десятилетиями до него – был прав.

Смелая позиция, занятая Махмудом Абдулом-Рауфом, не должна быть забыта. Мне было девятнадцать, когда все это происходило. Я бы хотел, чтобы мое политическое самосознание было тогда выше. Я бы хотел, чтобы миру не потребовалось еще двадцать пять лет, чтобы понять, что право спортсмена протестовать против социальной несправедливости безусловно. Махмуд заплатил высокую цену. Протест укоротил его карьеру. Он стоил ему пяти-шести лет в NBA, а ведь он мог выйти со скамейки и быстро наколотить пятнадцать-двадцать. Настолько он был хорош. После сезона с «Гриззлис» он поиграл везде где мог – в России, Италии, Греции, Саудовской Аравии, Японии, заработав лишь скромную долю от того, что заслуживал своим талантом.

«Я хочу жить и умереть с чистой совестью и чистой душой, когда все будет сказано и сделано, – сказал Абдул-Рауф The Undefeated в интервью несколько лет назад. – Таков мой путь».

Теперь мы – наконец-таки – прислушались к тебе, Брат Махмуд, и благодарим тебя за то, что ты видел то, чего не видели мы. Спасибо за то, что ты донес до наших сердец и то, что вдохновил наши души. Нам потребовалось так много времени, чтобы догнать тебя в смелости и убежденности, но лучше поздно, чем никогда.

Negotiating / Переговоры

У каждого из нас свое путешествие. Когда мы увлечены им, нам трудно разглядеть, где именно мы находимся. Но мне помогает мысль о том, что в путешествиях бывают зигзаги и повороты, подъемы и спуски и что развязки, на которых мы чувствуем себя потерявшимися, на самом деле именно то, что нам нужно.

Мое профессиональное путешествие начинается рано. Я только окончил старшую школу. Я доверчив. Я наивен. Я верю в зубную фею. Я думаю, что мир, в который я вступаю, это что-то вроде мечты. Идеальной мечты. Я возношу лигу на пьедестал.

Я прихожу в NBA, думая, что каждый здесь уматывается на площадке и отдает себя делу на все 100 процентов. Это неправда. Одни братья пашут до упаду, но другие нет. А потом я вижу, как меня объегоривают. Смысл жизни лиги не в баскете. Смысл жизни лиги в деньгах, мерчендайзе и маркетинге. Я видел уличные мутки в Каролине и Чикаго, но кто там на хрен чего знал о мутках глобальных, в масштабах целых институций? Как институция NBA никогда не перестает хастлить.

Год, когда меня задрафтовали – 1995-й, – был первым годом, в который начал действовать потолок зарплат для новичков, введенный NBA. До того момента новичок мог торговаться с клубами, как свободный агент. Я уже не мог. Годом ранее Гленн Робинсон подписал 10-летний контракт на $68 млн. OG стали давать отпор. Ветераны знали, что большие контракты таким молодым типам, как Биг Дог, бьют по их шансам выжать из владельцев побольше денег. Им нравился потолок зарплат, и, разумеется, он нравился владельцам. Владельцы обожали отхватывать салаг задешево.

На драфте я был пятым пиком, а Джо Смит первым. «Голден Стэйт» подписал его за $8,53 млн на десять лет. Мой контракт был на 3 года и стоил $5,4 млн. В дебютный сезон я заработал $1,6 млн.

Следующий 1996 год был богат на переходы свободных агентов. Шак перепрыгнул в «ЛА», Баркли в «Хьюстон». Вот тогда я и погрузился в мир, в котором агенты говорят за меня. Мне это не нравилось. Я не хотел, чтобы кто-либо говорил за меня. Мне нужно было быть в курсе своих дел. Все должно было исходить напрямую от меня, мои слова, мои эмоции. Потом, когда настало время продлевать мой контракт в 1997-м, мне нужно было быть вдвойне более хладнокровным. Меня никогда не приобщали к деньгам такого масштаба.

Я читаю, изучаю, познаю мир больших финансов так быстро, как только могу. У меня проходит миллион встреч по поводу страхования, планирования вложений в недвижимость и отсроченных выплат. Вся та информация, в которую меня не посвящали в юности. Я спешу нагнать упущенное, спешу просвещаться.

Первое правило, которое я узнаю из Азбуки переговоров: не принимай первое предложение.

То первое предложение – $103,5 млн на шесть лет. Я нервно сглатываю. Приходится напоминать себе о первом правиле. Приходится отклонить его. Я отклоняю.

Иногда я сижу в офисе моего агента, пока он по громкой разговаривает с менеджментом «Ти-Вулвз». Они не знают, что я слушаю. Я слышу, как нагло они обсуждают меня. Я слышу, как они пытаются принизить мою ценность. Я принимаю это на свой счет, пока не вспоминаю о втором правиле Азбуки переговоров: не принимай ничего близко к сердцу. Это бизнес.

Подходим к третьему правилу. Третье правило, возможно, является самым важным. Третье правило можно выразить одним словом: выдыхай. Будь терпелив. Не будь чересчур рьяным и не тревожься. Пусть «Ти-Вулвз» получат столько времени, сколько хотят. Не болтайся тут, ожидая встречного предложения. Слетай на Ямайку. Кайфани от острова. Зацени голубое море, безоблачное небо. Посмотри, как чайки летают над водой. Нырни с трубкой. С аквалангом. До отвала наедайся курицей по-ямайски. Попивай пинаколаду. Вдохни запах ганджи. Зацени розово-оранжево-фиолетово-золотые закаты. Окунись в блаженство.

Но потом я оказываюсь у бассейна и вижу номер USA Today, который мне кто-то протягивает. Громкий заголовок: Кевин Гарнетт только что отклонил предложение «Ти-Вулвз» на $122 млн.

Какого хрена?!

Я звоню своему агенту, который пытается успокоить меня, говоря, что так вот складываются переговоры. Я не уверен на этот счет. Я недоволен тем, что меня устранили из цепочки. Я в большой спешке вылетаю обратно в Минни. Увольняю агента и с помощью его ассистента продолжаю переговоры сам. Мы договариваемся на $126 млн.

Затем наступает вечер, когда все документы подготовлены. Я сижу в студии Flyte Tyme, слушая черновые записи The Velvet Rope, нового альбома Джанет Джексон. Мне очень нравится.

«Можешь поехать в «Таргет-Центр» и подписать контракт», – говорит мой кореш.

«Сейчас?»

«Ну, они потратили время на то, чтобы подготовить эту сделку, поэтому ты можешь не спешить. Приезжай, когда сочтешь нужным».

«Хорошо, потому что сперва я хочу дослушать новый подгон от Джанет».

Контракт подписывается, но долгих празднований не следует. Пресса недовольна. Пресса отмечает, что $126 млн – это лишь на 30 млн меньше, чем Глен Тейлор заплатил за всю гребаную франшизу тремя годами ранее. Стоит ли мне переживать из-за этого? Нет, черт побери. Я никак не связан с покупкой Тейлором «Ти-Вулвз». Пресса также отмечает, что это самый дорогой контракт в истории спорта, он превосходит даже 7-летний контракт Шака с «Лейкерс» на $120 млн. Другие владельцы в бешенстве – в таком сильном, что наступает локаут 1998 года и вводится правило о максимальных контрактах.

Внезапно Глен Тейлор перестает острить в моем присутствии. Кевин МакХэйл смотрит на меня по-другому. Как и Флип. Там, где раньше все шло легко и на расслабоне, теперь пошел холодок. Отношения стали более профессиональными. Теперь это строго бизнес. Типы начинают сыпать в меня оскорблениями. Мне приходится заглядывать в учебник по бизнесу и учебник по баскетболу. Я вижу, что учебник по бизнесу и есть учебник по баскетболу. Лига свалилась со своего пьедестала. Несмотря на мою успешную тактику переговоров – или скорее из-за нее, – на меня ополчились все сразу. В такие моменты я благодарю Чикаго за все, что он рассказал мне об убийственной реальности ударов судьбы.

После дня моей большой «получки» начинают плодиться истории о том, как я скоро потеряю голову. Происходит обратное. Я продолжаю шлифовать свои познания в части финансов. Продолжаю изучать искусство инвестирования. Продолжаю придерживаться курса, как прилежный исследователь денежных вопросов. Я собираю блестящую команду экспертов вокруг себя. Я полагаюсь на их мудрые наставления. Вместе мы отыскиваем оригинальные способы максимизации моих доходов и защиты моего портфеля.

Переговорам я также учился во время локаутов. Я прошел через целых четыре. Первый случился в 1995-м, когда я дебютировал. Я веду себя тихо и внимательно смотрю за тем, что происходит. Сижу и смотрю, как Дэвид Стерн вещает неспешно и терпеливо. Классический Дэвид Стерн. Я вижу, что он автократ. Когда доходит до переговоров, он превращается в монстра. Говорит в пренебрежительном тоне. Рассуждает об иерархии. Мастер запудрить мозги. Использует крайне изощренный лексикон образованного человека. Имеет нас ментально.

Но в то же время там присутствует и Джордан. Джордан очень явственно присутствует. Джордан очень сведущ в баскетбольном бизнесе. Я изучаю Джордана. Выуживаю нюансы его подхода. Как и на площадке, Джордан ищет удобные углы для атаки. Я узнаю, что MJ – единственный из братьев, кому позволили выкупить обратно у лиги свои имиджевые права, все благодаря его вкладу в игру. Респект Джордану.

Но у меня вопрос. Как вы объясните нам, что происходит со всеми деньгами, которые мы выплачиваем лиге в виде штрафов? Стерну вопрос не нравится. Говорит, что он не имеет отношения к этой дискуссии. Пожалуйста, не поднимайте этот вопрос сейчас. Ладно, идет. Но вопрос никуда не денется.

Тем временем я навожу справки. Впитываю информацию как губка. Интернет появился. AOL. Я запрыгиваю в него и углубляюсь. Учусь, учусь, учусь. Теперь я рад, что мне на спину навесили мишень. Без этой мишени у меня не было бы запала учить свои уроки.

Второй локаут случается в следующем году и длится всего несколько часов.

Но третий локаут получается длинным, 191 день с 1 июля 1998-го по 6 января 1999-го. Причина его во многом в коллективных торгах. Я прихожу в костюме. Я одет в черное. Я готов жечь. Мне есть что высказать. Я напорист. Я задаю неудобные вопросы, и если ответы похожи на бред, я указываю на это.

Владельцы на сцене, смотрят на нас сверху вниз. Мне это не нравится. Я указываю на это. Я озвучиваю свою точку зрения. Ни разу не присаживаюсь. Стою все время. Я атакую, когда это нужно. Стою на своем.

Четвертый локаут отложил начало сезона 2011 года на 161 день. Билли Хантер – генеральный директор Ассоциации Игроков. Стерн – комиссар. Понемногу на наши встречи начинает приходить все больше игроков. Поначалу это в основном игроки среднего уровня, но вскоре я начинаю видеть там ЛеБрона и Кевина Дюрэнта. Обстановка накаляется. Мы зашли в тупик. Чего я не знаю, однако, так это стратегического плана Стерна, предполагавшего решить все проблемы с помощью Кобина. По причине гигантской зарплаты Бин, понятное дело, был заинтересован в том, чтобы поскорее вернуться в игру. По причине своего большого влияния на всех – как владельцев, так и игроков – Бин получил приглашение на эти закрытые встречи. К Рождеству все дерьмо устаканивается, но я недоволен. Многие из нас чувствуют, что их нарочно исключили из процесса принятия решений.

Я увидел это так, будто Бин говорит Билли: «Я все, что вам нужно». У нас с Бином были разные взгляды. Были не только взаимные любезности. Наше братство стало натянутым, но наше братство пережило и это.

Лето 2020-го напомнило мне о том, что случилось девять лет назад. На сей раз лига пыталась выяснить, согласятся ли игроки отправиться в «пузырь» в Орландо, чтобы завершить сезон во время пандемии COVID-19. Патрик Беверли твитнул: «Баскетболисты, говорите что хотите. Если Король Джеймс сказал, что он будет играть, мы все будем, ничего личного, просто БИЗНЕС».

Игроки вроде Джордана, Бина и LB пользуются колоссальным влиянием. В разные периоды истории NBA они – нравится вам это или нет, но отрицать это нельзя, – были больше самой лиги.

Nicknames / Прозвища

Было много спортсменов с прозвищем «The Kid», «малыш» – уважуха Кену Гриффи-младшему. Меня они называли «Da Kid». Не могу вспомнить, кто первым назвал меня так, но Nike настолько понравилось, что они сделали целую рекламу на эту тему. Фишка прозвища «Kid» в том, что со временем ты взрослеешь и на смену тебе приходит еще один «Kid». Тогда я стал зваться «The Big Ticket», за количество билетов, которые я продавал. Не уверен, что знаю, кто первым назвал меня так – это был один из комментаторов «Ти-Вулвз», Трент Такер или Кевин Харлан.

Харлан еще всегда говорил: «Никакой пощады жизни человеческой!», когда я исполнял особо яростные данки. Мне нравилась эта фраза – именно так я чувствовал себя на площадке. Мне нравилось, как сильно Харлан заводился, «гоняя мяч» по ходу игры. Бывали моменты, когда я пробегал по площадке и краем глаза видел, как он выпрыгивает из своего кресла и кричит, брызжа слюной. Он сильно напоминал мне диктора из рестлинга Джима Росса. И будь оно «Da Kid» или «The Big Ticket», само наличие прозвища заставляло меня чувствовать себя одним из героев-рестлеров времен моей юности.

Nike

см. Charles Barkley; Dunk; Father Figures; Fists; The Go; Hollywood; Allen Iverson; June 28, 1995; Kobe; Nicknames; Shoes

The Notorious B. I.G.

Февраль 1997-го. Мой первый Матч Всех Звезд в Кливленде. Я был на улице, шел в свой отель, когда Бигги и Паффи стали выбираться из лимузина рядом. Бигги был обернут в меховое пальто такой длины, что полы тащились по снегу. Пафф заметил меня и сказал: «Биг, подойди сюда, чел. Тебе надо познакомиться с Кевином Гарнеттом».

Я сказал себе: «Ни хрена себе, я сейчас познакомлюсь с королями рэпа». Чуваком, который не вылезал у меня из уха с тех пор, как кто-то подкинул мне демку под названием «Microphone Murderer».

Он говорил так, будто у него была астма. Глубокий голос. Глубокие вдохи. Долгие паузы между словами. «Эй, чувак… хочешь… хочешь пойти курнуть с нами?»

«Хотел бы, но у меня дела».

«Ну… тогда позже словимся… здоровяк».

Любимые рэперы:

1. Бигги

2. Nas

3. Jadakiss

4. Eric B. & Rakim

5. Снуп

6. Jay-Z

Руками он обхватывал двух красоток, которые реально уместились под его гигантским пальто. Они были ниже его ростом, но казалось, будто они несут его на руках. В тот момент я прочувствовал силу Бигги. Он был командиром, настоящим гэнгста во плоти, с лицом, которое никогда не забудешь.

Бигги и остальные пошли своей дорогой, а я пошел своей. Первому корешу, которого я встретил, я сказал: «Чел, я только что встретил Бига».

«Когда? Где он?»

«Ушел в свой люкс. Но он был на улице, реальней некуда. Ты бы видел его телок. Видел бы его меховое пальто… оно по полу волочилось. Как русский царь. Паффи тоже там был. Они на диком стиле, как миллиардеры. Предлагали мне кайфануть с ними».

«А чего не пошел?»

«Может, я был напуган».

«Ты?»

«Все бывают напуганы. Сэм Митчелл учил меня никому не позволять запугать меня на корте. Но тут не корт. Тут Бигги Смоллс. Я гляжу на настоящего Бигги. Такое непросто переварить. А кроме того, мне даже сказать ему нехер кроме “Вау, ты герой. Ты мой кумир”. Поэтому я просто оставил их в покое».

Даже в самых безумных своих фантазиях я не смог бы предвидеть, что через месяц гениального рэпера не станет.

The N-Word / Слово на букву «н»

Нигга – это праведное слово. Ниггер – неправильное слово. Нигга рождается из общей крови, пота и слез, пролитых братьями и сестрами. Ниггер – слово ненависти. Нигга – слово любви. Ниггер – разделение. Нигга – единение. Огромный мир отделяет того, кто говорит: «Ты мой нигга», от того, кто говорит: «Ты – ниггер».

Ниггер это этнофолизм, слово, используемое исключительно для оскорбления этнической группы. Для многих поколений черных мужчин и женщин, живших до меня, это слово было как ножом по сердцу. Я понимаю, почему они не хотят больше никогда его слышать, в любой его форме.

Но времена меняются, слова меняются, смыслы меняются. Гений нового поколения ниггас в том, что они взяли худшее слово, каким нас можно назвать, переиначили его, перепридумали заново и наделили его душой.

В былые времена белые говорили о «good Negro», «хорошем негре». Сегодня я говорю о «bad nigga», «плохом нигге». ЛеБрон Джеймс – bad nigga; в истории баскетбола, наряду с MJ, пожалуй, самый. Трэвис Скотт со своим изобретательным умом – bad nigga. Работая со словами, переворачивай их смысл. Если тип умеет петь, как Максвелл или Энтони Гамильтон, он ill[13]. Если книга блестяще написана, как «Автобиография Малкольма Икса», это dope, пусть даже Малкольм и перестал толкать dope, когда прозрел.

Есть разные bougie[14] нигги, множество образованных и даже блестящих политиков и профессоров, которые не только не хотят, чтобы их называли ниггами, они хотят, чтобы это слово было полностью вычеркнуто. Я знаю, откуда в них это. Они слышат не «нигга»; они слышат «ниггер». Они чувствуют боль прошлого, когда белые смотрели на нас как на низшую форму человека или вовсе как на нелюдей. Людей в рабстве называли ниггерами. Наши деды и родители боролись за свое достоинство. «Негр» равнялось достоинству. Они настаивали на этом. Да благословит их Господь за это. Но благослови Господь и нас за то, что мы смогли перевернуть игру.

Я слушаю собственный язык и слышу комбинацию деревенского и бетонного, Каролины и Чикаго, глухомани и большого города. Это моя эволюция. У меня есть запеченный до хрустящей корочки южный лексикон из детства и есть ультра-урбан-рэп из грозного гетто.

Мне нравится думать о происхождении языка и познавать его. К примеру, я знаю, что слово «jazz», наша музыка, вышедшая из борделей Нового Орлеана, была синонимом е***и. Мужик мог сказать женщине: «I want to jazz you» – «Хочу тебя джазнуть». Я даже слышал интервью с одним из пионеров джаза. Тип сказал, что ему не нравилось употреблять слово «джаз». Сказал, оно слишком вульгарное. Он искал более респектабельный термин. Но черт возьми, сегодня «джаз» – прекрасное слово. Мы сразу думаем о Майлзе Дэвисе или Херби Хэнкоке.

Споры вокруг термина «нигга» продолжаются, но насколько я могу судить, они утратили смысл. Поезд уже тронулся со станции. Вы не заставите десятки миллионов ниггас перестать говорить «нигга». Я понимаю аргумент в пользу самоуважения. И я соглашаюсь. Но если я назову тебя «мой нигга», это потому, что я уважаю тебя. Если я назову тебя bad, это потому, что я считаю тебя хорошим. А если ты ill, то со здоровьем у тебя наверняка порядок.

Еще кое-что: я называю этим словом многих белых типов. Фли, сумасшедший басист Red Hot Chili Peppers – четкий нигга. Как и Eminem.

Хип-хоп доказал, что слова без мелодии могут рождать музыку. Слова как ноты. Джазмену нужны его блюзовые ноты. Рэпперу нужны его четкие слова. «Nigga». «Thug». «Gangsta». «Bitch». «Ho». В зависимости от контекста эти ноты могут звучать прекрасно. Эти слова, оказавшись в руках поэтов вроде Кендрика Ламара, заставляют истории оживать. Делают их настоящими. Сохраняют настоящими. Как вы убедите таких людей, как Jay-Z, или Drake, или Lil Wayne, или J. Cole, писать более уважительно? Как заставите их цензурить собственный словарь? Их голоса и есть их словарь, и именно их голоса доносят нам, что то, о чем они читают, праведно. Если голос подчищать, он утратит свою искренность.

Подводя итог: себя самого я не называю афроамериканцем. Я называю себя N I G G A. А все четкие ниггас знают, что это значит.

O

Barack Obama · OGs · Official Block Family · Hakeem Olajuwon · One-and-Done · Shaquille O’Neal · Onyx

Barack Obama / Барак Обама

Бывают моменты, когда я вспоминаю свой год в Чикаго и гадаю, пересекались ли когда-нибудь мои пути с Обамой. Приходил ли он хоть раз посмотреть на меня в Фаррагуте? Смотрел ли хоть раз игры Полночной Лиги? Когда он занимался организацией жизни в районе, стучался ли он в мои двери?

Единственное, что могло бы сделать чемпионство «Селтикс» еще слаще, это возможность получить приглашение в Белый дом в его президентство. Не поймите меня неправильно, было честью посетить это место и познакомиться с Бушем. Но Обама – первый баскетбольный президент. Его любовь к игре искренна. Это тип, который, переехав на Пенсильвания-авеню 1600, превратил часть теннисного корта в баскетбольный.

Мне ни разу не довелось принять участия ни в одной из тех знаменитых игр, которые он устраивал. Возможно, это и к лучшему. Мне было бы трудно сдержать своего внутреннего монстра, а фингал под глазом от локтя KG – последнее, что нужно лидеру свободного мира.

Я помню, какую шумиху подняли, когда какой-то чувак в одной из таких игр случайно заехал президенту по губе, и тому пришлось наложить двенадцать швов. Я легко могу представить такое где-нибудь на районе. Впрочем, вы знаете, что Обама сделал с этим парнем потом? Он отправил ему фотографию инцидента в рамке. Такой это человек. Он понимает, что баскетбол сродни политике. Жесткое дерьмо.

Мое единственное сожаление по поводу Обамы таково: я бы хотел, чтобы он хотя бы раз включил ниггу на полную. Полицейская жестокость никогда не прекращалась ни на мгновение нашей истории, она продолжалась и во время его сроков. Я понимаю потребность в сохранении президентского достоинства, но уже хватит. Я бы с удовольствием посмотрел на ярость черного человека, гремящую на весь мир.

Как бы то ни было, этот человек все равно герой. Ничто не обрадовало меня сильнее, чем его «трешка» в спортзале во Флинте, Мичиган, когда мы агитировали за Байдена: он как ни в чем не бывало забросил с угла и нахально сказал: «Вот так я играю».

Мистер Президент, если вы когда-нибудь окажетесь в ЛА и захотите поиграть один на один, наберите мне. Мы можем сыграть на хате у Снупа. Как и вы, Снуп шарит за мяч.

OGs

Знание. Никто не знал, что есть такой и такой варианты. Никто не знал, что в лиге есть все эти крошечные нюансы. Только подкованные знали. Только те, кто искал и смотрел. Вот когда нужно включаться в нетворкинг NBA. Вот зачем общаться с OG. Вот зачем OG нужны в твоей раздевалке. Так ты становишься лучше. Ты играешь лучше, находясь в окружении лучших.

Салагам надо понять важность OG. И понять, что, когда лига квалифицирует игрока как слишком старого, это не истинная причина, почему он не может подписать контракт. Еще одна фраза, которую они любят использовать, – «подверженный травмам». Это не всегда правда. Порой правда в том, что они не хотят, чтобы рядом с салагами были OG. Потому что они знают, что OG будут натаскивать их в знании вероломных и коварных приемов лиги. Порой, когда они выдирают из раздевалки OG, они это делают для того, чтобы информация не распространялась. Они не хотят, чтобы мы обменивались ею. Потому что так мы себя защищаем.

Когда лига запускает в раздевалку стаю щенят, которые не знают в этой жизни ни хрена и слушают только друг друга, знаете, что происходит? Ей становится гораздо проще продавливать разные инициативы. Вот почему нужно выказывать уважение OG – не только в NBA, но в любом бизнесе. Не надо считать их старыми и отставшими от жизни. Не отмахивайтесь от них словами «о’кей, бумер». Впитывайте все, что можете перенять от OG. Вы можете сильно помочь себе этим.

Official Block Family

см. Crews

Hakeem Olajuwon / Хаким Оладжьювон

см. Charles Barkley; Dunk; Learning; Kevin McHale

One-and-Done

Немного отвлечемся. Это нужно сделать, потому что все эти разговоры о пропуске колледжа и переходе напрямик в лигу заставили меня вспомнить события 2005 года, когда комиссар Дэвид Стерн продавил новое правило, гласившее, что игроку NBA должно быть минимум девятнадцать лет и он должен как минимум год как закончить старшую школу. Его прозвали one-and-done («одного хватит»), потому что для того, чтобы соответствовать требованиям, ряд игроков поступали в колледж, учились там один-два семестра, а потом бросали и выходили на драфт.

Когда в 1995-м я ушел из Фаррагута в стан «Ти-Вулвз», система изменилась. И в следующие десять лет другие повторяли мой путь. Коби. Сладенький Лу Уильямс. Дуайт Ховард. Трэйси МакГрэйди. Брон. Большие таланты, оказавшие большое влияние на игру.

Так почему в 2005-м NBA решила это изменить?

Тут дело в институциональной силе, которую имеет NBA, и влиянии Национальной ассоциации студенческого спорта (NCAA). Дело в сочетании работы рычагов влияния и нехватки знаний в нашем сообществе. И в расизме. Молодые спортсмены зачастую не знают, какие варианты у них есть. А им нужно знать.

Тренер Стэн Ван Ганди правильно сказал. Он сравнил баскетбол с другими видами спорта. Он отметил, что никто не жалуется, когда парнишка из старшей школы переходит в младшую лигу бейсбола или в младшую хоккейную лигу. А все потому, что игроки там белые, но, что еще важнее, там не замешаны такие большие деньги.

NCAA только и существует ради больших денег – больших денег, которые зарабатывают в основном черные ребята. Причем черные ребята из рабочего класса или бедноты.

Почему такой парень должен год рисковать своим сокровищем, которое может уничтожить травма колена или лодыжки?

В документалке про мичиганскую «Великолепную Пятерку» есть сцена, где Джален Роуз и Крис Уэббер проходят мимо витрины магазина, на которой выставлена на продажу джерси Си-Уэбба. И ни один из них не может позволить себе ее купить! Плохо уже то, что школа эксплуатирует ту силу, которая есть у игрока, привлекающего к себе внимание, наращивая за счет этого посещаемость арены и повышая свой престиж, как институции. Но еще более возмутительно то, что они штампуют мерч с твоей фамилией и игровым номером, а ты не получаешь с этого ни гроша.

Когда NCAA попросила Кондолизу Райс, госсекретаря при президенте Джордже У. Буше, разобраться в ситуации, она сказала, что one-and-done «играл значимую роль в коррумпировании и дестабилизации системы студенческого баскетбола… и ограничивал свободу выбора игроков». В этом случае она повела себя как добропорядочная сестра.

Аргументы противоположной стороны говорят, что игрокам нужен год, чтобы заматереть. В каких-то случаях, возможно, и так. В других случаях это полная херня. Игра эволюционировала настолько, что молодые братья начинают нарабатывать серьезные навыки все раньше и раньше. Тренеры колледжей нужны, чтобы игроки становились опытнее не только в спортивном аспекте, но и с точки зрения психики и социализации. Но если они используют свою власть для контроля за игроком, это попросту неправильно. Спорт тащат на своем горбу эти игроки, они приносят колледжам миллионы. Эти игроки заслуживают внушительной компенсации за это во всех аспектах своих жизней. Меня бесит, когда я вижу, что из них делают дойных коров.

Я обеими руками за образование. Если молодой баскетболист хочет получить образование в колледже – здорово. Великолепно. Пусть учится в колледже столько, сколько хочет. Но есть ребята вроде меня, ребята, которые, еще будучи старшеклассниками, играют на уровне лиги. В колледж всегда можно пойти после окончания карьеры, если ты так сильно этого хочешь. Так поступил Билл Уиллоуби. Когда я позвонил ему спросить совета по поводу перехода в профессионалы, он учился на первом курсе в Университете Фэрли Дикинсона. В итоге диплом он получил в 44. Джордан и Шак тоже – они вернулись в колледжи, чтобы получить образование. Респект Джувану Ховарду. В свой дебютный сезон за «Вашингтон Буллетс» он брал частные уроки и весной окончил колледж с дипломом.

Еще есть Винс Картер. В 2001-м он в плаще и шапочке вышел на сцену получать свой диплом в Университете Северной Каролины, после чего прыгнул в частный самолет владельца «Рэпторс» и улетел в Филли, где «Рэпторс» проводили седьмую игру финальной серии Восточной Конференции против «76рс». Винс промазал на последних секундах игры, хотя этот бросок мог сравнять счет в матче. Разумеется, ядовитые СМИ не смогли удержаться и раскритиковали его за то, что он пошел на церемонию вручения дипломов.

В сухом остатке имеем: два вида спорта, в которых доминируют черные – баскетбол и американский футбол, – имеют дурную связь с NCAA. NBA не впустит тебя в лигу, если ты меньше года назад окончил старшую школу; NFL заставит тебя отучиться в колледже как минимум три года.

Малыш Стиви Уандер стал профессионалом в одиннадцать.

Арета Франклин стала про в восемнадцать.

Lil Wayne стал про в четырнадцать.

Талант есть талант. Гений есть гений. Америка вся построена на деньгах, и хотя баскет не похож на искусства, я чертовски хорошо знаю, что баскет – один из видов искусства. Баскетболисты – художники.

Препятствовать молодому таланту зарабатывать деньги преступно. А когда препятствование осуществляют преимущественно белые институции, а художники в основном чернокожие… ну, тут я не могу придумать ничего лучше, кроме как процитировать Марвина Гея, певшего: «Мне хочется закричать и поднять вверх руки».

Shaquille O’Neal / Шакил О’Нил

Он старше меня на четыре года. Когда он пришел в лигу, он казался богом. Выше 2,10 ростом. Полностью контролирует все. Площадка принадлежит ему. Игра принадлежит ему. Он пришел с новой суперсилой, какой мы не видели прежде. Я подражал его поведению. Его имя стало нарицательным, превратилось в бренд. Он никогда не попадал в неприятности. Образцово вел себя в бизнесе. На площадке он всегда выглядел для меня одинаково, всегда на два с половиной метра. Я всегда был благодарен за то, что он не злой человек. Если бы он был головорезом, ни у кого из нас не было бы ни единого шанса. Я благодарю его за то, что он хороший человек и пример для подражания. Он и Джордан, они оба.

Я впервые встретил Шака на съемках фильма 1994 года «Азартная игра». У меня была маленькая роль без упоминания в титрах: я играл в одном из матчей, который они снимали. Тогда мне не удалось провести много времени с Шаком или Пенни Хардаэуем, его партнером по команде и съемочной площадке, но, увидев его вблизи, я подумал: «Черт, да как кто-то вообще может защищаться против этого чувака?»

Затем наступает день, когда мне приходится самому попытаться это сделать. При всем моем убеждении, что «никому меня не запугать», мне приходится осечься. Приходится вспомнить то, чему меня учил Сэм Митчелл. Нужно отыскать свое злое «я», но пацан внутри меня, смотревший, как Шак доминирует в составе «Орландо Мэджик», ломая щиты своими данками, теперь собирался сойтись с этим гигантом на площадке «Форума», где он будет играть в униформе «Лейкерс».

Сглотнул.

Потом за считаные секунды до начала игры появляется он, Биг Дизель, Большой Аристотель, непререкаемый супермен NBA под 150 кг весом. Он приближается, а я думаю: «Что он скажет? Как будет нервировать меня?» Сильно стараться ему не придется.

Он смотрит мне прямо в глаза и, улыбаясь так, словно знает меня всю свою жизнь, спрашивает: «Как дела, братан? Как сам? Твоя мамуля в поряде? Все пучком? Вижу, что ты в форме. Вижу, что ты здесь задержишься».

И после этого быстрое рукопожатие, не дэп, а простое рукопожатие по старинке. Я польщен и взбудоражен, и как только игра начинается, я осознаю, что Шак своей уличной смекалкой нашел способ вывести меня из равновесия.

Всякий раз, когда я играл против него, был волшебным. Никакого трэш-тока, ни с моей стороны, ни с его. Он только смотрел на меня. Он очень многое транслировал глазами – удивление, презрение, восхищение. Шак был в «Кливленде», когда мы с «Бостоном» шли на чемпионство. Я чувствовал, что это мой шанс совершить маленькое возмездие за все те разы, когда он и Бин надирали зад «Ти-Вулвз». Во время одного из матчей против «Кэвс» Док сказал мне: «Мне нужно, чтобы ты опекал Шака пару минут». Перк, который обычно работал с ним, получил шанс отдышаться. Опекать Шака это все равно что держать руками дом. После тех двух минут я не мог поднять руки, чтобы отбить партнерам пять. Я не преувеличиваю. Настолько уставшими были мои руки. Если бы вы дали мне пощечину, я бы не смог поднять руки, чтобы защититься.

В следующем сезоне – последнем для него – он пришел в «Селтикс». Видеть его в бело-зеленом после стольких лет в пурпурно-золотом было непривычно – мне потребовалось время, чтобы привыкнуть. По Матчам Всех Звезд, которые мы проводили вместе, я знал, что он отличный партнер, и в «Бостоне» было так же. Он принес в команду такой хороший настрой. Думаю, что если бы команда не обменяла Перка в «ОКС», Шак мог бы достать себе пятый перстень. Шак нашел способ заниматься практически всем, чем он хотел: актерская карьера, телетрансляции, диджеинг, даже рэп читал. Фанаты баскета песочили его за рэп. Но не я. Я его поддерживал. Люблю обсуждать с ним музыку. Моим любимым треком Шака был «You Can’t Stop the Reign», где он читал с Бигги и где еще был семпл «You Can’t Stop the Rain» британской R&B-группы Loose Ends. Безумная мешанина из разных жанров и талантов. Шак водрузил свой парт поверх всего этого, сделав это с большим уважением и усердием. Более того, весь альбом, на котором были вообще все – от Jay-Z и Mobb Deep до Rakim и Бобби Брауна, был офигенным.

Onyx

DMX оказал самое большое влияние на мой игроцкий стиль и свэг, но хип-хоп-группа из Куинса Onyx тоже сильно повлияла на меня. Они были дерзкими – рэп-аналогом панк-рока. Их большой хит 1993 года «Slam» был одой танцевальным слэмам, но я также слышал в ней оду слэм-данкам. Я слушал этот трек, и мне казалось, будто они приказывают мне оторвать кольцо.

Также они ввели моду на лысины. В своей песне «Atak of Da BalHedz» они читали о мудром решении взять лезвие и избавиться от всех волос. В ней было много правды. В дебютный сезон я играл с волосами, небольшим аккуратным фэйдом, но осознал, что трачу на него слишком много времени. Я был слишком высокомерен – а будучи новичком в NBA, оставаться скромным и так было непросто. Тогда я решил побрить голову и сохранил этот имидж до конца карьеры.

Что подводит нас к худи. Многие люди спрашивают у меня, как мне удается удерживать капюшон худи на середине головы так, чтобы он не спадал. Некоторые даже утверждали, что я использую клейкую ленту. Нет, все дело в бритье. Когда бреешь против шерсти, текстура твоего скальпа приобретает свойство наждачки. Сродни шкурке на скейтборде. Ткань худи цепляется за нее.

P

Pain · Candace Parker · Partnership · Gary Payton · Peanut Butter and Jelly · Rosie Perez · Perfection · Kendrick Perkins · Paul Pierce · Scottie Pippen · Players First · Prejudice · Prince · Promenade · Kirby Puckett

Pain / Боль

Двадцать один сезон. В четырех из них я провел все 82 игры. Еще в четырех я пропустил всего один-два матча. В общей сложности 1462 игры. Седьмое место в истории лиги по количеству проведенных игр. И это без учета плей-офф: еще 143 игры. Плюс пятнадцать Матчей Всех Звезд. Плюс восемь игр на Олимпиадах. В десяти сезонах подряд я проводил на площадке в среднем тридцать восемь минут за игру. В семи плей-офф-кампаниях я отыгрывал свыше сорока минут в среднем. Я говорю это не для того, чтобы похвалиться. Я говорю это, чтобы подчеркнуть, какую нагрузку я давал своему организму. И как много физических страданий приходится выдерживать всем игрокам.

Чтобы вывихнуть лодыжку, сломать палец или получить разрыв сухожилия, многого не надо. Есть длинный список драматичных травм, к несчастью, обрубивших множество блестящих карьер. Я думаю о Гранте Хилле. О Пенни Хардауэе, Деррике Роузе, Эндрю Байнуме. Братьях, переживших тяжелые переломы. Мое сердце с ними.

Порой тебе везет, и ты избегаешь травм долгие периоды времени. А порой нет. Мне не повезло в феврале 2009-го. «Кельты» шли 44–11 и имели хорошие шансы вернуться в финал и защитить чемпионский титул. Потом, во второй четверти игры против «Юты», я выпрыгнул за навесом, но приземлился как-то странно, дернув правое колено. Следующие тринадцать игр я пропустил. Попытался вернуться в строй на несколько матчей, но лишь усугубил травму. То есть выбыл до конца сезона. Команде все равно удалось выдать чертовски мощный сезон – 62–20 в регулярке. Но в полуфинале конференции мы проиграли «Орландо». Я знаю, что мог бы принести пользу команде. Также я уверен, что мы бы вернулись в финал на реванш против «Лейкерс». С учетом следующего сезона это было бы три подряд финала «Селтикс» – «Лейкерс». Историческое событие.

А в том финале 2010 года нам снова не повезло. В шестой игре серии Перк травмировал колено и не смог выйти на седьмую игру. Считаю ли я, что будь у нас Перк, мы бы выиграли и ту игру, и титул? Без сомнений. Но я не собираюсь оправдываться или списывать на это наше поражение.

После сезона 2009 года мне сделали операцию на колене. Удалили костную шпору размером с большой палец руки. Вернулся с хорошими ощущениями, но от боли полностью не избавился. В NBA невозможно без боли. Можно залечить травму, но боль никуда не уйдет. Разобравшись со страхом – даже после того, как ты заткнул страх и стал играть как демон, ты вынужден иметь дело с болью.

Когда я пришел в лигу, то десять – двенадцать лет активной игровой карьеры считались хорошим достижением. За такую карьеру нужно было сказать спасибо. Считалось, что адаптивность и игровое долголетие – не про баскет. Потом на авансцену вышла современная медицина. Пей больше воды. Делай растяжку. Тягай веса. Но не слишком часто. Плайометрия ничуть не хуже. Эластичные ленты. Фитболы. Плавание. Велоаэробика. Спринты с парашютом. Тренировки в условиях высокогорья. Антигравитационные беговые дорожки. Продвинутый ультразвук. Холодные ванны. Комплекты пневматической терапии. Низкодозовая лазерная терапия. Сон. Столько сна, сколько только можно урвать. Восемь часов минимум. А еще подремать среди дня. Пить еще больше воды. Загружаться углеводами. Снизить углеводы до минимума. Убрать углеводы вообще. Никакого сахара. Глютена. Палеодиета. Кетодиета. Веганская. Сырая. Питание. Баланс. Гибкость. Выносливость.

Я рано усвоил эти премудрости. Даже в старшей школе, когда пацаны просто хватали мяч и начинали бросать, я двадцать минут делал растяжки, прежде чем приступить к чему-то еще. Когда я пару раз потянул свои лодыжки, я узнал о специальных упражнениях на вращение лодыжкой, которые укрепляют нужные мышцы. И выполнял их с религиозным рвением. Но никакие мои усилия не могли сдержать натиск боли. Правильное питание, упражнения с правильной техникой, выполнение всех предписаний экспертов – ничто из этого не может предотвратить боль.

Возьмем хотя бы мои стопы. У меня всегда были проблемы с большими волдырями на подушечках стоп. В период межсезонья, когда я не играл в баскет так интенсивно, мои стопы переживали трансформацию. Они опухали, и тогда я прикладывал к ним лед. Из-за этого подошвы становились чувствительными. Прежде чем надеть носки, мне приходилось намазывать их вазелином.

Затем настал тот летний день, когда Шот предложил мне сыграть с ним и его пацанами. Я забыл свои носки, но подумал: «Да и хер с ним». И все равно сыграл. Мы конкретно жестили. Посреди игры я снял свои кроссовки и увидел, что стопы утопают в крови.

«Вот дерьмо! – сказал Шот. – Надо везти тебя в больницу».

«Ничего нового, – сказал я. – Волдыри. Кровь. Все как обычно».

«Ты убьешь свои стопы, KG».

«Им и так хана. Давайте играть».

Как только я понял, что баскетбол будет моей жизнью – и моим источником заработка, – я разработал план, который должен был помочь мне справиться с эмоциональной и физической болью. Я мысленно вернулся к самой сильной боли, которую когда-либо испытывал. Мне было девять или десять, я делал сэндвич для младшей сестры. Я невнимательно смотрел за тем, что делал, и в результате порезал себе палец. Чуть не отрезал его с концами. Боль была невыносимой. В другой раз я подрался с пацаном, который пробил мне башку. Потом, спустя недолгое время, я влип в неприятности в школе. Мама разозлилась на меня и распустила руки. Еще больше боли. В тринадцать я гонял мяч на Кросби-Сёркл. На площадке было скользко из-за недавнего дождя. Когда я решил данкануть через одного парня, я поскользнулся и упал прямо на голову. Просто мать-ее-невообразимая боль.

Эти эпизоды боли были теми отправными точками, которые я держал в уме, став профессионалом. Ничего хуже этих инцидентов не будет. Если я мог вытерпеть то, что терпел ребенком, я смогу вытерпеть это и во взрослом возрасте. Я стал смотреть на боль как на зуд. Зуд раздражает, но если постараться, можно удержаться от расчесываний. Не чешись десять секунд. Потом еще десять. Потом тридцать. И вскоре ты вообще забудешь про зуд.

Я получаю удары в грудь и даже локти в шею. Боль незамедлительна. Боль остра. Боль буквально кричит, требуя реакции. Ты хочешь заорать, отомстить или упасть на пол. Но ты можешь и выйти из тела – хотя бы на секунду. Можешь взглянуть на произошедшее откуда-то извне, из-за пределов пространства и времени и сказать: «Ох, сейчас мне просто надо успокоиться».

Боль, вызванная износом, это одно. Боль, вызванная соперниками, – другое. Зак Рэндольф рассказывает историю о том, как он, играя за «Портленд», схлестнулся со мной в трэш-токе. Его достала моя болтовня, и он начал жестко фолить на мне. Тогда-то я и застиг его врасплох. Вместо того чтобы отвечать ему, я упал на пол и сделал пять отжиманий подряд. Это был эпичный вынос мозга. Зи-Бо не знал, как на это реагировать. Тебе тут вмазали по морде, а ты отвечаешь на это тем, что «упал-отжался»? После такого с тобой никто не захочет иметь дела. Они знают, что ты, должно быть, псих.

Хотел бы я сказать, что всегда реагировал на провокации именно так. Но когда я на площадке, я не привык подставлять другую щеку. Чтобы понять это, вам лишь надо зайти на YouTube и посмотреть, как я взрываюсь, когда думаю, что на меня пытаются наехать. Иногда я взрываюсь из-за боли, которую испытываю; а иногда я взрываюсь потому, что думаю, что очередной тип слишком, мать его, вольно трактует правила. Моя репутация бойца заслуженна, и здесь мне нечего стыдиться.

Как бы то ни было, тема боли никуда не уходит. Я обнаружил, что если метод «выхода из тела» не срабатывает, я могу прибегать к другим вариантам. Предположим, что я спешу на подбор и в этот момент ушатываю колено. Колено болит просто адски. Я могу поговорить с болью; могу поговорить с коленом; я могу сказать: «Колено, пошло ты в жопу. Хорош реветь. Хорош сопли размазывать. Хорош травить мне свою слезливую историю. Переживешь. Ты ведь просто колено. У меня миллион других частей тела, которые работают просто отлично. Так что давай выпрямляйся и дай мне заняться делом».

Если это не срабатывает, я пробую подышать. Просто вдыхаю боль и выдыхаю ее. Не кричу. Не нервничаю. Не думаю. Только вдыхаю и выдыхаю. Найди правильный ритм для дыхания и подыши.

А если и дыхание не помогает, всегда есть таблетки. Если я принимал «Вайоксс», я не мог принимать ничего больше. Однако без «Вайоксс» я мог закинуться парой таблеток «Адвила», или «Тайленола», или «Индоцина». Перед каждой игрой я проглатывал в среднем по пять таблеток.

У всех этих способов справиться с болью есть более глубокая цель: не обращай боль в ненависть. Думаю, мне лучше повторить эти слова еще раз: «Не обращай боль в ненависть». Они требуют повторения, потому что это, пожалуй, единственный для меня способ удержаться от ненависти.

У меня была масса причин ненавидеть. Мы все ненавидим. Мы все сталкивались с несправедливостью к себе. Говоря откровенно, у всех нас есть обоснованные поводы горевать. Нас всех обманывали – и это касается даже тех, кто еще не знает, что их н*****и. Можно сказать, что ненависть оправданна. Можно с умным видом рассуждать, что ненависть – искренняя реакция на жестокое и несправедливое обращение. Поэтому и хочется ненавидеть в ответ или причинять боль в ответ или мстить каким-то изощренным способом.

Но я кое-что усвоил – и это знание восходит еще к Книге Иова, – а именно: если хочешь добраться до Земли обетованной, ненависть не станет твоим билетом. Вот так все просто. Так или иначе мы должны следовать примеру могучих O’Jays, что призывают нас сесть в свой «Love Train» – «Поезд любви». «Это единственный поезд, что довезет нас туда, куда мы хотим».

Candace Parker / Кендис Паркер

см. WNBA

Partnership / Партнерство

Мной никто не сможет овладеть, просто дав мне пачку наличных. Я верю в партнерство, а не во владение. Считать игрока своей собственностью – возврат ко временам рабства. В моем представлении эта идея – за гранью разумного. Эту идею я не приму никогда.

Gary Payton / Гэри Пэйтон

Гэри был тем, кем я хотел быть сам, – как на площадке, так и за ее пределами.

Когда G был в одном помещении со мной, я затихал и впитывал все, что он говорил и делал.

Смотря на него на площадке, я вижу следующее:

G говорит с тренером.

G говорит с партнерами.

Теперь G что-то хочет сказать какой-то болельщик, и у G найдется что ему ответить.

А сейчас G базарит с рефери.

А теперь G базарит с ниггой, который его опекает.

А вот G слэшит и забивает.

Гэри Пэйтон – машина, мастер многоразговорности и многозадачности. Именно у него я перенял свою привычку горланить. Я втупую копировал его. G – настоящий чемпион трэш-тока. Он прибегал к нему не со зла, как это делают многие ребята. В его трэш-токе не было агрессии, как это было в случае с парнями вроде Чарльза Баркли или меня. G был скорее политиком. В его подходе к разговорам всегда были нюансы, зависящие от расклада. Он мог наехать на чувака, включив реальный gangsta shit, а мог положить свою руку чуваку на плечо и поговорить с ним спокойно и рационально. Он умел манипулировать всеми, стремясь получать от них то, что он хотел, – и при этом эти люди даже не знали, что ими играют. Он рано познал это искусство. G рос на площадках восточного Окленда, где всегда играл против местных OGs. Он хотел сделать себе имя и, как я в свое время в Чикаго, ходил из квартала в квартал, рубясь там с самыми лютыми боллерами. Все это время он включал трэш-ток, куда бы ни приходил, – чтобы его запомнили, чтобы его имя было на слуху. Поначалу многие хотели подраться с ним, поэтому ему приходилось быстро учиться, как подстраивать и адаптировать свой подход.

Если ты отправлялся вместе с G на вечеринку, там он вел себя так же. Общался с барменом, вышибалой, своими пацанами, девчонками в клубе. «Где напитки? Подать сюда шоты. С кем тусит эта шайка? Убрать их отсюда». Таким был G, так он жил.

В игре он подступал к тебе и начинал ором сбивать тебя с толку. «Ставим ловушку! Ловушку!» Итак, ты в посте и вдруг слышишь такое – а где будет ловушка, не знаешь. G пользовался этим смятением к своей выгоде. У него были самые разные стратегии, которые я применял в своей игре. Я очень многим обязан G и типам его поколения. Их хитрые приемы я потом отрабатывал на поколении игроков, пришедших после меня, зная, что они ни хрена не поймут.

У Гэри была и другая сторона. Как бы ни был силен его соревновательный дух, он все же очень щедро делился своими баскетбольными знаниями. На Матче Всех Звезд 2000 года, проходившем в Окленде – том самом, где Винс Картер эпично выступил на конкурсе слэм-данков, – GP отвел меня и Кобина в сторону после тренировки и прочитал нам получасовую лекцию о том, как он играет в защите. Повторюсь, это было после тренировки перед Матчем Всех Звезд. В уик-энд, в который мы, по идее, должны отдыхать и расслабляться. Но только не GP. Он учил нас уму-разуму. В 1996-м GP признали лучшим оборонительным игроком года в лиге, он шесть раз подряд попадал в первую Сборную всех звезд защиты NBA, так что общение с ним было сродни частному уроку рисования от Пикассо или уроку пения от Лютера Вэндросса. Он показал нам свои секретные приемы, например рассказал, как при попытке отбора достать мяч так, чтобы рефери не дал свисток. Он говорил, что, когда ты пытаешься вырвать у кого-то мяч из рук, тебе нужно нацеливаться на грудь соперника. Большинство людей просто смахивают мяч кистью. G же учил, что нужно сделать шаг вперед и выбросить свою руку прямо в брюшную полость соперника, как будто собираешься вырвать ему сердце. Так он не сможет поднять мяч над собой. Единственный способ избежать потери здесь – развернуться к защитнику спиной, что сильно ограничит тебе обзор площадки. Так что, даже если тебе не удастся оттяпать мяч, ты сильно усложнишь сопернику игру.

Когда я в следующий раз увидел Кобина по ТВ после того Матча Всех Звезд, я заметил, что он применяет те приемы, которым нас учил Гэри. В те времена не существовало текстовых сообщений, а нам с Бином еще долгое время не удавалось встретиться после Матча Всех Звезд. Когда же я его увидел снова, я сразу сказал: «Ты юзал то дерьмо, которое нам показал GP».

«Ты видел?» – сказал он.

«Да, черт возьми, видел, еще как».

В конце того года Бина впервые включили в состав первой Сборной всех звезд защиты NBA. G, разумеется, тоже – в седьмой раз подряд.

Peanut Butter and Jelly / Арахисовое масло с джемом

Я ужинал в пятизвездочных ресторанах. Мне нравятся пятизвездочные рестораны. И неважно, что я не могу выговорить названия блюд в меню. Я в курсе. Я могу быть в Париже или Риме, Берлине или Бангкоке, Сиднее или Гонолулу. Новые кулинарные приключения – это весело. Я всегда готов поехать в путешествие и съесть пару новых лакомств, которых никогда не ел прежде.

Я не знаток высокой кухни, но развил вкус к разного рода экзотической херне типа японской говядины вагю и супа из акульих плавников. Но в конце концов – и особенно перед играми – я все равно возвращаюсь к истокам: арахисовому маслу с джемом на белом хлебе.

Вернуться к истокам значит вернуться в детство. А вернуться в детство значит вернуться в комфорт. Вернуться во времена, когда еда была простой, а баскетбол был просто развлечением. Возможно, поэтому арахисовое масло с джемом были обязательны перед игрой. Они стали ритуалом, а ритуалы важны. Ритуалы – якорь для твоей задницы. Ритуалы помогают наполнить мир смыслом. На них можно рассчитывать.

В «Минни» сотрудники команды знали о моей одержимости АМсД и регулярно снабжали меня. Сэндвич всегда был под рукой. Но когда я перебрался в Бостон и упомянул, что такой сэндвич – часть моего распорядка дня, никакой реакции не последовало. Всем было пофиг. Ладно, козлы, а мне не пофиг. Мне было настолько не пофиг, что я стал заставлять боллбоев делать мне сэндвичи. Они хорошо справлялись с этим, скажу больше: настолько хорошо, что я оглянуться не успел, как полкоманды уже подсели на АМсД и уплетали бутеры перед каждой игрой. Возможно, масло стало тем волшебным ингредиентом, который помог нам сожрать всю лигу и выиграть титул. Не стоит недооценивать силу арахисового масла с джемом.

Rosie Perez / Роузи Перес

см. Questions

Perfection / Совершенствование

Я уже упоминал о своей большой любви к фильму «Из любви к игре», где Кевин Костнер пытается показать идеальную игру в своем последнем матче в старте. Но такого понятия, как «идеальная игра», не существует. Даже в идеальной игре сколько мячей влетит в перчатку кэтчера именно так, как задумывал подающий?

Представление об идеале было тем, с чем я боролся большую часть своей жизни. На одном турнире AAU в 1993 году я набрал двадцать четыре очка, сделал двадцать один подбор, десять блок-шотов и шесть данков. И все равно, уходя с площадки, я был зол, потому что не смог сделать простой блок в одном из эпизодов. Я нацеливался на идеальный результат. Но идеал недостижим в принципе. Нацеливание на идеал сведет вас с ума. Я и был сумасшедшим. Мне потребовалась целая жизнь на то, чтобы понять: идеал – это одно, а доведение до идеала – совсем другое. Идеал – это цель. Доведение до идеала – процесс.

В частной жизни усвоить этот урок было еще труднее. Я до сих пор каждый день борюсь со своим перфекционизмом. Работаю над собой. Хочу быть лучше. Все должны хотеть. Саморазвитие – долг каждого. Но когда мы совершаем ошибки и начинаем казнить себя за то, что действовали неидеально, полезно помнить, что идеал лишь иллюзия.

Kendrick Perkins / Кендрик Перкинс

С Перком мы поладили не сразу. Он – техасский бычара, который блокирует броски так, словно отгоняет мух. Он был первым молодым пацаном из нового поколения, не чуравшимся трэш-тока. Он перешел в «Бостон» еще когда я был в ‘Соте. В первой же нашей игре друг с другом он сразу ополчился на меня.

«Слышь, чертила, – сказал он, – ты не настолько хорош. Видал я кино с тобой».

«Что ж, нигга, – сказал я, – тут тебе не кино. И потом, кем ты себя на хрен возомнил?»

«Ниггой, который надерет твой тощий зад, – вот кем».

Таков менталитет Перка. Я отреагировал жестко. Первые пару лет мы постоянно ввязывались в драки, нас выгоняли с площадки. Ни один из нас не собирался отступать. Все было предельно сурово.

Потом меня обменяли в «Бостон», где мне предстояло играть под стягом величия. Одним из первых моих шагов был разговор с Доком. Я отвел его в сторону и сказал: «Я не слишком хорошо знаком с этим Перком, но каждый раз, когда мы играем, все заканчивается тем, что мы вышибаем друг из друга все дерьмо. Мне не нужно, чтобы меня любили все вокруг, но этот братишка просто-напросто ненавидит меня до глубины души».

«KG, – сказал Док, – ты все не так понял. Перк любит тебя. Ты – его любимый игрок. Он нарадоваться не может, что ты здесь».

«Ты уверен в этом?»

«На все сто».

В тот же день Перк набрал мне.

«Тикет, – сказал он, – ну как оно, балбес? Ты не представляешь, насколько я рад, что ты теперь здесь. Я всю жизнь мечтал играть с тобой вместе, пес. Теперь эта мечта в натуре сбывается. С тобой на борту у нас есть все для победы. Могу я сказать тебе, что я чувствую на самом деле?»

«Ты уже сказал».

«Люблю тебя, бро. Мы перепишем историю».

Оказалось, что Перк был прав. Также оказалось, что он – один из самых душевных типов, каких я встречал в своей жизни.

В 2011-м, когда мы были в разъездах, Перк как-то зашел ко мне в номер и сказал: «Тикет, меня обменяли. Меня отправляют в «OKC» в обмен на Джеффа Грина». Перка никто ни о чем не предупредил заранее. Как и меня. В глазах у него стояли слезы. В моих тоже. Мы плакали без стыда. Плакали, потому что братские отношения между нами не были пустым звуком.

«Ничто не повлияет на наше братство», – сказал Перк.

И ничто не повлияло.

Если Перк с тобой заодно, это надолго.

Paul Pierce / Пол Пирс

Приезжайте в «Гарден» и почувствуете нечто совершенно иное. Эта команда не похожа ни на что из того, что я видел. В «Минни» я имел такую роскошь, как знания Кевина МакХэйла, и активно их впитывал. Но «Ти-Вулвз» были сравнительно новой командой. С тех пор, как «Лейкерс» покинули Миннесоту в 1960-м, в городе не было команды NBA вплоть до 1989 года. У этой новизны была своя жизненная сила. Я расцветал благодаря этой силе. Но у «Бостона» был тот олдскульный флер, который меня очаровал.

Я приезжал на игры пораньше, просто чтобы потрогать руками свою джерси. Посмотреть на букву «G». Посмотреть на «А». Провести по переплетению швов двух «Т». Я разглядывал «пятерку» на спине. В раздевалке был список всех игроков, носивших «5» до меня. Джон «Биг Эйс» Томпсон. Билл Уолтон. Джон Бэгли. Я чувствовал, что я в долгу перед ними. Чувствовал, что присоединился к их братству. Оно казалось священным.

Разумеется, чемпионство 2008 года стало кульминацией всего этого, но оно также было воплощением того отношения к делу, которое я перенял с приездом сюда. Уважение к историческим традициям «Селтикс» – это одно, но еще более важным моментом были мои взаимоотношения с Полом Пирсом. Перед моим переходом некоторые люди говорили, что наши эго схлестнутся друг с другом. Но эти люди не знали истории моих отношений с Пи и не знали меня.

А еще они не знали, что Пи был первым человеком, кому я позвонил после того, как мой обмен был устроен. Я не просто считал его своим братом, он был еще и одним из самых подготовленных игроков в истории баскета.

Он скрывал эту готовность до тех пор, пока не наступало время взрываться. Тогда берегись. Другим типом, наделенным такой же способностью быть всегда во всеоружии, был Сэм Касселл.

Перед тем как позвонить Пи, я вспомнил игру прошлого сезона, когда «Ти-Вулвз» играли против «Бостона». Обе команды переживали провальные сезоны. Пи рассказал мне, что в тот вечер крикнул владельцу «Селтикс» Вику Гросбеку: «Если ты всерьез хочешь выиграть чемпионство, тебе нужно заполучить этого парня». Пи указал на меня пальцем. По ходу той же игры он сказал мне: «KG, что будет дальше, братан? Либо ты приезжаешь сюда, либо я перебираюсь в Миннеаполис».

Пи предчувствовал это, поэтому, когда я наконец позвонил ему, я сперва должен был отдать ему дань уважения.

«Слушай, – сказал я, – я знаю, что это твоя команда. Я знаю, что я опоздал на вечеринку, но я также знаю, что ты – тот, кто уже творил здесь великие вещи. Так что не переживай насчет того, что я могу занять твое место под софитами. Я без проблем постою в твоей тени».

«Ты слишком большой, чтобы стоять в чьей-то тени».

«Ты понимаешь, о чем я».

«Я знаю, кто ты, Тикет. Ты здесь, чтобы побеждать. Остальное не важно».

«Факт».

Когда я думаю обо всех тех многочисленных приятных воспоминаниях о времени в «Селтикс», проведенном с Пи, то первым в памяти выскакивает момент, случившийся еще до выигрыша титула, – первая наша совместная игра в «Гарден». 2 ноября 2007 года, матч против «Вашингтон Уизардс». Мы победили 103:83. Пи набрал двадцать восемь очков. Я набрал двадцать два и сделал двадцать подборов. Хотя я должен признать, что мой первый бросок в качестве игрока «Селтикс» получился натуральным кирпичом. Как сказал репортерам после игры Док, «он сегодня был так заведен, что первым броском едва не сломал щит».

За две с половиной минуты до конца Док заменил нас. И хотя победа в матче далась нам легко, почти все болельщики на трибунах оставались до самого конца игры. Прошло много лет с того момента, как у фанов «Селтикс» был повод чему-то порадоваться. Нам устроили стоячую овацию – так же, как перед началом игры. Они знали, насколько особенная команда у нас собралась, и хотели насладиться каждым мгновением.

Пока мы с Пи шли к скамейке, я обхватил его рукой. Прошло больше пятнадцати лет с той игры McDonald’s All-American, и вот мы снова стали партнерами по команде. Мы были готовы показать Бостону и всему миру, на что мы способны. Мы оба подняли пальцы вверх, приветствуя ликующую толпу. Они еще ничего не видели.

Scottie Pippen / Скотти Пиппен

см. Hollywood; Invitation; Isiah; Kevin McHale

Players First / Игроки превыше всего

До моего приезда в «Бостон» в команде творился полный кавардак. Внятной структуры не было. Док Риверс, Пол, Рэй и я помогли ее выстроить. Мы построили культуру, в которой игроки занимали центральное положение.

Мы заправляли раздевалкой. Она была нашим маленьким убежищем.

Кто-то – мне все равно, кто это мог быть, – порой пытался вторгаться в наше пространство.

Один из нас – обычно это был я – быстро осаживал: «А ну-ка свалил н***й отсюда. Ты как вообще здесь оказался? Где охрана? Выведите его отсюда».

Если кто-то оказывал сопротивление, я всыпал ему по первое число. «Тут больше не прокатывает та херня, что раньше, это тебе не прошлый год. Теперь мы ведем дела вот так».

Мы вместе ходили на ужины, в кино, вместе давали интервью.

Док сыграл важнейшую роль во внедрении подхода «железный занавес». Сила занавеса защищала нас от любой негативной энергии извне. Позитивная энергия поддерживает сама себя, и к успеху нас привела именно эта позитивная энергия, невозможная без центральной роли игроков.

Prejudice / Предрассудки

В конце сезона 2013 года Джейсон Коллинз совершил каминг-аут, признавшись, что он гей. Событие было серьезное, учитывая, что он стал первым открытым геем, выступавшим в ведущих американских лигах баскетбола, бейсбола, футбола или хоккея. Позже он взял себе 98-й номер, потому что именно в этот год Мэттью Шепарда до смерти замучили за то, что он был геем. Джерси Коллинза с 98-м номером на спине стала бестселлером в официальных магазинах NBA. Джейсон подписывал каждую из них и отдавал все вырученные средства в Фонд Мэттью Шепарда.

Это греет мне душу. В конце карьеры я поиграл с Джейсоном за «Бруклин Нетс». Партнером он был отличным. Его сексуальная ориентация никогда не обсуждалась. Он был одним из нас. Ребенком я унаследовал множество предрассудков своего поколения. Будучи молодым спортсменом, я никогда не показывал на геев пальцем и не стыдил их. По правде говоря, я даже не догадывался об их существовании. Но по мере моего взросления гей-движение становилось более публичным, и со мной произошла трансформация. Я заглянул в себя и увидел, что глубоко во мне сидит предрассудок. Мне не нравился этот предрассудок. Мне вообще не нравятся никакие предрассудки. Так что мне пришлось вступить в конфликт с самим собой. В чем была причина этого предрассудка? Как и в случае с большинством предрассудков, в страхе перед неизведанным. Белые плохо знают черных. Белые боятся черных. Поскольку страх – такое неприятное ощущение, он быстро трансформируется в ненависть. С ненавистью проще сладить, чем со страхом. То же относится к гетеросексуалам и геям. Гетеро боятся геев, потому что боятся даже малейшего проявления гейства в самих себе. И вновь страх обращается в ненависть.

Большой респект таким типам, как Джейсон Коллинз, – тем, кому хватило смелости обличить эти страх и ненависть и, невзирая ни на что, твердо стоять на своем.

Prince

Мы устраивали домашние вечеринки – в доме Мамы и тетки, на которых музыка гремела вовсю. Пибо Брайсон. Кёртис Мэйфилд. Арета. Стиви. Облака дыма от шмали, виски Crown Royal, барбекю и печенье, все сидят за столом для игры в карты и режутся до глубокой ночи. Тем временем мы, детишки, тусовались во дворе, бегая и прыгая там до самого рассвета.

У мамы были свои пластинки: Сэм Кук, Глэдис Найт, Sam & Dave – все самое лучшее. Пока мы с сестрами убирали дом, она врубала эту музыку на полную и смеялась, когда я начинал отплясывать со шваброй в руках. Она видела, что я умею двигаться. Лишь когда появился Принс, она начала наседать на меня. Я вырос на Принсе. Любил его еще до того, как научился понимать его. Меня цепляли его ритмы, а не истории. «Darling Nikki» была моей любимой песней. Я крутил ее постоянно. Слова пролетали мимо моих ушей. Принс вещал о том, как мастурбирует на журнал, но я не слушал его слов; я просто танцевал.

Вдруг Мама обрывала мои танцы, выключала бумбокс и спрашивала: «Что ты знаешь про Никки?»

«Мне нравится песня».

«Прекращай петь эту песню».

«Почему?»

«Тебе не нужно знать почему. Тебе нужно лишь знать, что играть ее нельзя».

Естественно, это заставило меня полюбить «Darling Nikki» еще сильнее.

Впервые я встретил Принса на заре своей карьеры в «Ти-Вулвз». Я был в его клубе Quest. Два часа ночи. Там была приватная комната, достаточно просторная, чтобы уместить восемь-девять ниггас. Я попросился туда.

А там он. Костюм с блестками. Стильная федора. Обувь из кожи крокодила на большой платформе.

Он кивает мне.

«Хочешь поболтать?»

Конечно, я хочу поболтать с Принсом.

Его телохранитель, Биг Чик, белый человек-гора, который иногда носит Принса на плечах, держит ухо востро, следя за тем, чтобы нас никто не побеспокоил. Принс хочет обсудить баскет. Он шарит в баскете. Он играл в него в старшей школе Норт Коммьюнити. У него много вопросов, у меня много ответов. Но больше всего мне нравится его фраза: «Йоу, мы едем в Пэйсли-Парк. Давай за мной».

Сердце у меня начинает бешено колотиться. Прыгаю в тачку и следую за кортежем. В нем по меньшей мере десять машин. Еще одна мечта сбывается.

Пэйсли представляет собой гигантскую комбинацию из музея, спортзала, танцплощадки, офисного комплекса и концертного зала. Мы приехали в эту берлогу, и тут Принс куда-то пропал почти на целый час. Мы засели в той секции, что отведена под концертную площадку. Большая сцена, много пространства, никаких стульев или кресел. Все стоят. Все предвкушают. Все ликуют, когда группа музыкантов выходит на сцену, а за ними следом выходит Принс. Он переодел наряд. Теперь он в полностью черном с золотыми блестками одеянии и серебристых сапогах, доходящих ему до бедра. Кажется, будто он готов хоть сейчас выступать на СуперБоуле, хотя на самом деле его ждет зал в пятьдесят – шестьдесят человек. Долго ждать не приходится.

Бум! Дело пошло. Он исполняет старые вещи типа «Kiss» и «Let’s Go Crazy» и более новые типа «Cream», но также играет нам новое дерьмо, которое никто из нас еще не слышал. Он не рассылает свои новые песни почтой; он играет так, словно на кону стоит его жизнь. Гитары вопят, он поет своим запредельным фальцетом, падает на шпагат, стремительно переключается с одного качающего ритма на другой. Принс играет не час и даже не два, он выдает три-четыре часа шоу нон-стопом. Мы измождены сильнее, чем он сам. Мы никогда не видели и не слышали ничего подобного.

А этот чертила даже не устал.

«Дайте мне переодеться, и мы все пойдем завтракать», – говорит он.

Час спустя мы выходим из Пэйсли прямиком под палящее солнце. На часах 10 утра! Почтальоны развозят посылки. Новый день уже начался, а я под нереальным кайфом от его волшебной музыки, что до сих пор циркулирует по моим венам.

Отправляемся в близлежащую забегаловку на яичницу с беконом. Принс, еще трое братьев и я. Принс не ест мяса. Только томаты и немного салата. Я заказываю овсяных оладий и бекон. Он поддразнивает меня. Задает вопросы. Хочет еще поговорить про баскет. Клево. Будем говорить обо всем, о чем он хочет. Он дает мне расклад по Минни – рассказывает, как меняются районы и почему ему нравится держаться подальше от города.

«Мне нравится смотреть на происходящее со стороны, – говорит он. – На расстоянии тебе открывается иная перспектива».

Я разделяю его мнение и вспоминаю, как пацаном в Николтауне смотрел поверх деревьев на машины в отдалении.

Принс переключается с темы географии и углубляется в понятие чакр. Я никогда не слышал этого термина раньше. Я заворожен. Он рассуждает о йоге, визуализации, проявлениях мысли, что материализуется в реальности, дыхательных упражнениях. Он шарящий тип. У него глубокий звучный голос. Он говорит волнами. Так что эти волны можно буквально увидеть глазами. Так же, как пением он привлекает твое внимание каждой нотой, так же и в разговоре – привлекает тебя каждой фразой, затягивая все глубже. Каждое слово – правильное слово. Разговор становится тяжеловеснее, когда он узнает, что меня воспитывали в вере «Свидетелей Иеговы». Это было за несколько лет до того, как он официально примкнул к учению, но уже тогда было видно, что он погружался в веру. Братья из «Свидетелей» общаются друг с другом в определенной манере. Мы говорим истиной. Говорим словами из Писания. Я там не за тем, чтобы спорить с ним. Главное то, что я понимаю, откуда эти мысли в нем. Он нашел что-то, в чем нуждался. Я это понимаю. Он понимает меня. В моих глазах, в моем прошлом опыте он отчасти видит себя. Мы – забавный дуэт. Я почти на полметра выше него. Но он мой старший брат, он больше меня во всех смыслах. Я энергичен, но он еще более энергичен в своей уникальной чарующей манере. Он – живое доказательство того, что масштаб личности никак не связан с ростом человека. В каком-то смысле Принс был самым высоким типом из всех, кого я встречал. Он возвышался надо всеми.

Мне не приходится говорить ему, что его треки, сделавшие меня его ярым фанатом, были песнями про отлиз киски и дрочку. Я осознаю, что он давно вырос и возмужал, что теперь ему не нужно выпячивать все это дерьмо так, как он делал это раньше. Он вышел на сцену и захватил мировой рынок. Он не боялся распускать волосы. В буквальном смысле. Не стеснялся заплетать в волосы бигуди. Не стеснялся выглядеть менее мужественно. У него были мягкие черты, которые выделяли его. Он подчеркивал их. Он сделал метросексуальность модной, придал ей уверенности. Дамочки любили его. Типы копировали его. Он сотворил свой образ таким, каким хотел его видеть. На хер культуру. Он изменил ее целиком. Он всегда был на коне.

Те концерты экспромтом в 4 утра в Пэйсли были, конечно, крутыми, но еще круче было шоу под открытым небом, которое он закатил в Центре «Минни» у входа в знаменитый клуб из Purple Rain – First Avenue. Мне повезло посидеть на сцене. Я взглянул вокруг и увидел людской океан, тянувшийся до самого «Таргет-Центра». Казалось, что все население Миннеаполиса встало плечом к плечу, чтобы увидеть, как этот тип играет свои вещи.

Принс взошел с улицы прямиком на сцену. Динамики стояли повсюду. Толпа гудела громче роя из миллиона пчел.

Принс в одном из своих марсианских нарядов подошел к микрофону и позволил рою погудеть еще – так долго, что казалось, будто этот гул продолжался вечность, пока не поднял руку, чтобы он умолк. После воцарилась гробовая тишина. Такая тишина, что можно было бы услышать звон упавшей на пол булавки. Он взглянул на свой город, посмотрел на все те тысячи лиц, глядевшие на него. Он вдохнул. Он выдохнул. Он дал тишине повисеть еще – до момента, когда я почувствовал, что больше уже не могу. И тогда он поднес микрофон ко рту и пропел слова: «I knew a girl named Nikki…» И, поверь, брат, весь мир подпрыгнул. Толчок был как от землетрясения. «Минни» сошла с ума. Он заставил нас потерять рассудок. Принс любил писать, любил записываться, но не было ничего, что он любил бы сильнее, чем играть вживую, досуха выжимая своих фанатов на концертах. Когда шоу закончилось – а казалось, что оно будет длиться вечно, – он сделал все, что задумывал сделать. Он уделал нас. Порвал и растоптал. Он дал нам больше веселья, больше чистейшего удовольствия, больше себя и больше душевного бальзама от святого духа, чем мы могли переварить.

Я помню, как спустя много лет после того, как я прочно утвердился в «Минни», один журналист назвал Принса Главнокомандующим Культуры, а меня – Главнокомандующим Крутизны. Естественно, мне польстило то, что меня упомянули в одном предложении с ним. Всем нравятся, когда их называют крутыми, но я не чувствовал себя достойным этого титула. Принс был главнокомандующим в обеих категориях. Он был и Королем Культуры, и Королем Крутизны. Частичка его культуры и крутизны, что попала на меня, была даром свыше, привилегией человека, которому было дозволено узнать неузнаваемого. Его мистический ореол был волшебным. Если раскрыть секрет волшебства, волшебство умрет. И в этом смысле Принс, насколько я могу судить, до сих пор жив.

Promenade / Прогулка

В 2013-м я играл за «Бруклин Нетс». Меня очень будоражила перспектива пожить в Вест-Виллидж на Манхэттене. Сделать выбор в его пользу было легко. Я всегда хотел пожить в Нью-Йорке. Когда я наезжал в город в былые годы, я исследовал там некоторые районы. Вест-Виллидж нравился мне своей эксцентричностью и тишиной, он выглядел как район, сошедший со страниц книги сказок. Небоскребы Мидтауна были, конечно, крутыми, и знаю, что многим людям понравилось бы жить на девятнадцатом этаже, но я хотел, чтобы у меня был таунхаус максимум этажей в шесть, где нашлось бы много места для членов семьи.

Я на расслабоне. Вкушаю арт-атмосферу райончика. Вожу детей на набережную Гудзона смотреть на лодки, хожу по галереям и ресторанам, живу той городской жизнью, какой не жил никогда прежде. Все, что тебе нужно, – прямо тут, в районе, или буквально за соседним углом.

Все очень круто, кроме одного: я толком не осознавал, насколько глубоко в городе пустила корни культура «Никс». И хотя я больше не выступал за «Бостон», болельщики все равно подходили ко мне и говорили: «Идите на хер, “Селтикс”». Или «В жопу ваш Бруклин». Когда такое произошло впервые, я не обратил внимания. Но история повторялась, даже когда я гулял с детьми. Конечно, я не из тех братишек, что станут мочить очередного хамоватого дурачка, чтобы потом сесть за посягательство, но руки так и чешутся.

Летний тренировочный лагерь разбили на стороне Джерси. Тренировки изматывают, но я продолжаю выкладываться на полную. А потом, по каким-то совершенно необъяснимым причинам, я вдруг переживаю волшебный момент волшебного вечера.

После ужина с партнерами по команде в Хобокене я иду по променаду вдоль Гудзона. Я один. На ясном безоблачном небе мерцают звезды. Воды реки спокойны. Несколько чаек опускаются и ныряют в темную воду. Доносятся звуки наутофона. Вижу проплывающий буксир. На другом берегу реки сверкают очертания могучего Манхэттена. Небоскребы сияют, как бриллианты. В отдалении мелькают огни машин, едущих туда-сюда по шоссе Вест-Сайд. Я продолжаю идти и глазеть. Натыкаюсь на поле для европейского футбола. Нахожу скамейку. Присаживаюсь и гляжу на реку. Смотрю, как на воде тянется рябь лунного света. Поднимаю взгляд вверх, на реактивный самолет, летящий в сторону Ла-Гуардии или Кеннеди. Вспоминаю ту идеальную картину из Николтауна, когда я смотрел поверх деревьев на машины. Думаю о том, как прекрасно это чувство – как оно успокаивает, умиротворяет, – когда сидишь недвижно. Думаю о том, что находиться в эпицентре событий, конечно, весело, но порой гораздо веселее смотреть на него издалека. Представляю, что сейчас происходит по всей длине Манхэттена. Таксисты сигналят. Рестораны ломятся от наплыва людей. Суета на окраинах; суета в центре; миллиардеры из Трайбеки превращают вонючие старые лофты в настоящие дворцы; мелькают шлюхи; светские телки; толстожопые воротилы с Уолл-стрит на своих лимузинах; бездомные в парках; обдолбанные торчки; ребятки из колледжей с ясными глазами; младенцы, рождающиеся на свет в одном крыле госпиталя; люди, умирающие в другом крыле; мерцающие в небе звезды; я вдыхаю и выдыхаю. В такие моменты ты замираешь и только смотришь. Отключаешь разум и глядишь на реку. За пределы всех пределов, куда-то в космос, где вращаются планеты, вселенные раскрываются внутри вселенных, где пространство бесконечно, где время бесконечно, где Господь Иегова, источник, сила, создатель. Созидание, порождающее жизнь, никогда не прекратится, отныне и присно.

Kirby Puckett / Кирби Пакетт

см. Land Cruiser

Q

Questions

Questions / Вопросы

Какие слова начинаются на букву «Q»? Да это вопрос уровня чемпионата по скрэбблу. Хм-м-м, что ж, посмотрим…

Есть слово «quince» («айва») – фрукт, который Роузи Перес называет, отвечая на вопрос в викторине Jeopardy! в фильме «Белые люди не умеют прыгать». Но единственное, что есть примечательного в слове «айва», это то, что оно заставляет меня вспомнить сочный зад Роузи Перес. Я благодарен айве за это, но она не заслуживает иметь свою персональную букву в моей книге.

Есть еще Q*bert, та олдскульная аркадная игра, в которую я играл в детстве. В ней был милый оранжевый чувачок с выпученными глазами и носом трубкой, который постоянно ругался, что я считал тогда уморительным, а теперь думаю, что, возможно, это немного влияло на меня подсознательно и объясняет, почему я тоже так много ругался. Но эту игру едва ли можно назвать одной из моих любимых, а до них мы доберемся, когда приступим к букве «V».

Конечно же, есть Q-Tip и Questlove – большой респект этим типам. Люблю все, что вы делаете.

Впрочем, обдумав все, я нашел лишь одно подходящее слово на букву «Q». И это большое слово – одно из самых важных в этой книге.

«Questions» – Вопросы.

Вопросы – ключ к познанию.

Если вы – молодой человек, я призываю вас задавать вопросы старшим.

Если вы – взрослый, я призываю вас поощрять детей задавать вопросы.

Любой, кто читает эту книгу, должен знать, что я весь состою из вопросов.

У меня нет ответов, но есть вопросы – вопросы, не дающие мне покоя с детских лет. Став взрослым, я осознал, что задавать вопросы хорошо. Я вырос в Зале Царства, и во многих отношениях это принесло мне добро. Но Зал Царства был больше заинтересован в том, чтобы давать ответы, нежели в том, чтобы поощрять вопросы.

Я не хочу сказать ничего плохого о какой-либо религии. Откуда бы ни брали свои убеждения хорошие добрые люди, да благословит их Господь. В то же время если быть до конца честным, то я должен задать те вопросы, что раз за разом возникают в моем мозгу.

Библия – прекрасная книга. Возможно, самая прекрасная из всех написанных. Я не знаю. Я прочел не так уж много книг. Но один вопрос касательно Библии доставал меня много лет:

Почему же Иисус не писал?

Единственное, что, как гласит Библия, он написал, остается нам неизвестным. Об этом говорится в истории о женщине, совершившей прелюбодейство и призванной за это к суду Божьему. Представители закона сказали, что, по заветам Моисея, ее следует забить камнями. Иисус же сказал: «Тот, кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». Никто ничего не бросил, и тогда Иисус начертал что-то на песке, прежде чем отпустить женщину с миром со словами: «Я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши».

Мне нравится история, но мне до сих пор интересно, что же он написал. А еще интересно вот что: если Иисус хотел быть понятым – вместо того чтобы быть пересказанным, – почему он просто не записывал в точности то, что думал и чувствовал, и как распоряжался? Зачем поручать своим последователям записывать эти истории? Почему бы не записать их самому? Он был Богом Иеговой, а Бог Иегова может делать все что пожелает. Предполагаю, что Бог Иегова хотел, чтобы мы продолжали задавать вопросы.

А вот другой вопрос. Он на тему зла.

Почему Бог Иегова просто не прикончил зло? Почему позволил типам вроде Гитлера творить то дерьмо, которое они творили? Вы можете возразить, что Господь задумал для нас битву, чтобы мы смогли отыскать добро перед лицом зла. Но тогда можно также спросить, почему эта битва бесконечна? Вернитесь в прошлое человечества, а потом промотайте до сегодняшнего дня и увидите, что битва еще в разгаре. Почему она не может просто прекратиться? Почему Господь не может положить конец войнам, которые приносят больше боли, чем может представить себе любой из нас?

Дети умирают от рака. Почему?

Города смывает с лица земли цунами. Почему?

Болезни уничтожают миллионы людей по всему миру. Почему?

Появляется технология, и она выглядит как сила добра, способная нести пользу, но потом контроль над технологией получают плохие ребята и начинают использовать ее как платформу для трансляции ненависти и вражды. Почему?

Почему люди не могут перестать ненавидеть и убивать друг друга во имя религии?

Почему мир не может воцариться раз и навсегда?

Почему Бог Иегова не может поспешить к нам – сейчас, сегодня, прямо в эту минуту – и обратить наши человеческие несчастья в радость?

Записывая все эти вопросы, я не хочу сказать тем самым, что не верю. Я верю в Высшего создателя и Высшую силу. Я всегда буду верить. Но то, что я верую, и то, что я – мыслящее человеческое существо, не означает, что, при всех этих убеждениях меня не преследуют вопросы. Они преследуют.

Вера – то, что заставляет меня верить дальше. И на мой взгляд, вера говорит: «Твои вопросы верны и обоснованны. Ты можешь задавать какие угодно вопросы. Но если ты веруешь, если проживаешь жизнь в любви, ты будешь источать дух любви, который омоет собой и других. Ты можешь продолжать делать это, даже задавая вопросы. Ты можешь делать это, даже не получая на них ответы».

R

Referees · Retirement · Pat Riley · Dennis Rodman · Rajon Rondo · Routine · Rubber Band · Bill Russell

Referees / Рефери

см. Rasheed Wallace

Retirement / Пенсия

Не для меня. Не нравится мне это слово. Особенно не нравится ассоциация со словом «tired» – «уставший».

Фанаты спрашивают: «А что баскет? Скучаешь по нему?»

Я отвечаю: «Нет». Я не всегда нравился себе самому, когда играл. Я был другим человеком. Я трансформировался. Я не был Кевином. Я не просто гонял мяч, я хотел быть везде и всюду и хотел, чтобы вы запомнили меня. Я хотел, чтобы вы помнили тот опыт, который пережили там со мной. И именно так я играл. Я играл на полную. Тренировался на полную. И всегда хотел сказать: «Когда я закончу, я никогда больше не буду думать про мяч. Потому что все оставлю там».

Я совсем не скучаю по игре, вообще. Я не хватаю мяч, не страдаю ерундой на корте. Вы можете подумать, что на самом деле я иногда хожу поиграть. Мое тело неимоверно болит, стоит мне поиграть. Настолько, что я выбываю из строя на два дня. Мне пришлось найти новый распорядок для себя, который, оставаясь предельно дисциплинированным, больше подходит моему пост-карьерному состоянию.

Теперь, когда я встаю утром, я иду на пробежку и гуляю по пляжу. Возвращаясь домой, я сорок пять минут работаю с весами. Потом сижу в инфракрасной сауне. А после отправляюсь поплавать полчаса, прежде чем начать свой день в одиннадцать. Много деловых вопросов решается во второй половине дня, поэтому эти утренние часы я приберегаю для себя.

Нет, я отдал баскету все, что у меня было. И еще кое-что сверху. Я не ною там и сям о том, что больше не играю. Я смотрю игры NBA по ТВ с удовольствием, не с сожалением. Не фантазирую о том, как был бы там. Я счастлив там, где я сейчас. Я по-прежнему гиперактивен, во многих отношениях даже больше, чем когда-либо. Для меня гиперактивность и счастье идут рука об руку.

Pat Riley / Пэт Райли

см. LeBron James; June 28, 1995

Dennis Rodman / Деннис Родман

Говорите что хотите про Червя – одного из самых крутейших мастеров подбора и самых эпатажных братьев, когда-либо игравших в спорте, – но больше всего в нем меня восхищает его выносливость. Я видел ее своими глазами.

Деннис Родман, 1998 год.

«Ти-Вулзв» и «Буллз» только что закончили кровавую битву в «Таргет-Центре». Жестко, грязно, кость в кость. Ушли в овертайм. Овертайм оказался еще хлеще основного. Наконец мы их дожали. Наверное, первый раз, когда «Минни» обыграли «Чикаго» в своей истории. Мы праздновали, как чемпионы мира. Конфетти и вся херня.

После игры я пошел в зал с весами, но не чтобы поработать, а на декомпрессию. Сижу там, и вдруг козырем заходит сам Родман, в таких здоровенных армейских ботинках, доходящих ему до колена. На нем треники и армейские ботинки! Вместе с ним его тренер. Он мельком смотрит на меня и говорит: «Хороший матч, юноша. Нравится твоя энергия». Потом он залезает на беговую дорожку и бежит так, будто только что ограбил банк и удирает от ментов, и все это время базарит со мной.

«Завтра играем с тем пацанчиком из Джерси. Говорят, он лучший в подборах. Да ну н***й! Я сделаю 45 подборов. Следи за мной».

И я слежу. Он не сбавляет оборотов. Он весь промок от пота.

Я такой думаю: «Чел, пора домой идти!»

Но нет, мой кореш только разгоняется. Он предвкушает следующий вызов и пашет с удвоенной силой, чтобы ответить на него достойно. Он псих. Он рассказывает мне все о своих прошлых травмах и том, как силовые тренировки раскачали его тело и развили выносливость. Он бежит в армейских ботинках со скоростью миля в минуту и даже не запыхался.

Я думаю: «Вот таким психом мне надо быть».

Rajon Rondo / Рэджон Рондо

Когда Дэнни Эйндж, глава баскетбольных операций «Селтикс», отправил за мной самолет, чтобы привезти в Бостон на встречу с ним перед переходом в команду, он рисовал мне свое видение будущего. Пока он расписывал его, он сам растворился, а передо мной предстала картина, я буквально видел ее, как галлюцинацию или голограмму. В этом величие Дэнни Эйнджа. Он знает, как завлечь людей. А я даже не осознавал этого. Вот насколько он хорош в этом дерьме. Он заставляет тебя убедиться в том, что это все была твоя идея.

«А чего там с тем мелким африканским гардом, которого вы, ребята, взяли?» – спросил я у него.

Готовясь к встрече, я просматривал записи с играми «Селтикс». И одна игра запомнилась особенно – против «Никс» в «МСГ». Этот маленький разыгрывающий-новичок сначала забил, потом украл мяч после вбрасывания и забил еще раз с фолом. Мне понравилась его энергичность. Но из-за своей дислексии я не знал, как там, блин, правильно произносить его имя. Я думал, он какой-то африканец или еще кто.

Дэнни странно на меня посмотрел.

«Африканским?»

Черт, подумал я. Дэнни теперь заставит меня попытаться произнести его имя.

«Ага, – сказал я. – Рэ-джуном».

«А, так ты говоришь про Раджона. Ты про Рондо. Он из Кентукки».

«Ага, – сказал я. – Рондо. Вам надо его сохранить, йоу. Я приду в “Бостон”, но вам надо сохранить его».

Дэнни на секунду замешкался. Они собирались включить До в пакет предложения по мне.

«Не-а, – сказал я. – Тогда ничего не получится».

И тогда Рондо остался в Бинтауне. Я называю его До. Еще я называю его своим младшим братом. Когда Пи, Рэй и я собрались в «Бостоне», нас окрестили Большой Тройкой. Но До был такой же важной частью победного уравнения, как любой из нас.

Мы с ходу поладили с До. Наверное, потому что я видел в нем молодую версию себя – и потому что он видел меня старшей версией себя. Он чуть выше 1,83 и на десять лет меня младше, но уровень интенсивности его игры сравним с моим. Порой он, как и я, творил непредсказуемую херню. Его причуды были дикими, но и мои были такими же. Он мыслил нестандартно, как и я. Мы двигались параллельно.

Как в тот вечер, когда мы были в Го, где играли с «Буллз». Была пятница. На улице дубак, снег валит просто люто. Фанаты закидывают наш командный автобус снежками. «Чикаго» чувствовали себя хозяевами. У них был молодой игрок, Деррик Роуз, по которому все пускали слюни. Они вышли с тонной энергии и с ходу придавили нас. Мы смотрелись плохо. Постоянно теряли мяч. Были совсем не сосредоточены. В одной из атак До протащил мяч по корту, чтобы разыграть мяч. Но вместо того чтобы просто отдать пас и начать атаку, он начинает фристайл с мячом, заводит его за спину, пробрасывает между ног, а потом пасует прямо в аут. Никто слова не говорит. В следующий раз на розыгрыше он повторяет то же самое. Так же разводит мяч, так же колотит понты и опять швыряет мяч за пределы площадки. Теперь мы все взбешены, особенно я.

«Хорош, До! – ору я. – Ты что делаешь? Просто дай пас. Не надо усложнять».

Он огрызается на меня. Я огрызаюсь на него. Проходит еще пара владений, и Док наконец берет тайм-аут.

«Что, думаете, что для победы надо просто сюда заявиться? – говорит он в круге игроков. Он рвет и мечет. – Думаете, эта команда напугана, потому что вы – всемогущие “Селтикс”?»

Один из боллбоев протягивает мне стакан воды. Я передаю его До, чтобы боллбою не пришлось тянуться к нам. До просто игнорирует меня. Притворяется, что не видит воду и весь такой типа сосредоточен на том, что говорит Док в кружке. Ну вот теперь я реально в бешенстве. Я приканчиваю воду одним глотком, затем сминаю бумажный стакан о висок. До встает и тянет руку мимо меня за своей водой, а потом пьет ее словно джентльмен, чтобы показать, что мне его не смутить. Но водичка течет не в ту трубу. Он начинает кашлять, но пытается остановиться, поворачивается ко всем спиной, чтобы никто не увидел. Ведь теперь он в замешательстве. Я смотрю на него и говорю: «Не, пацан. Давись. Давись».

Я сгребаю остальных ребят в круг.

«Аккуратней, Перк. Дай ему немного места. Давись! Убейся! Сдохни! Сдохни!»

Пока я ору, игроки еще стоят в круге. Все смотрят на нас, как на поехавших.

«И теперь, когда кто-то говорит тебе: “Пасуй мяч, – ору я, – ты пасуешь мяч!”»

Он наконец откашлялся и продышался, слезы текут у него из глаз. Он реально давился.

«Все руки в круг», – говорит Док.

Мы сцепляем руки и разрываем круг. А потом выкидываем «Буллз» на мороз.

Вот такие отношения были у меня с До. Мы питались друг другом. Если есть кто-то более упрямый, чем я, то это До. Если есть кто-то более упрямый, чем До, то это я. У него были схожие отношения с Доком. Чел, они реально сцеплялись. Порой казалось, что они готовы пойти друг на друга в рукопашную. Но все это было от большой любви и уважения, потому что оба они отчаянно жаждали побеждать.

Некоторые типы ломаются в больших играх. До – их полная противоположность. В больших матчах он расцветает. Я никогда не беспокоился – ни разу, – что он может не проявить себя в большом матче.

Если что-то беспокоило До, мы с ним могли обсуждать это часами. Нам нравилось разбирать все досконально. Углубляться. Вертеть проблему и рассматривать ее со всех углов. Нам нравилось анализировать.

До – мыслитель. Он один из умнейших баскетболистов. Зашкаливающий баскетбольный IQ. Он станет отличным тренером. Я бы никогда не стал, потому что мне не хватает терпения. Я плохо лажу с людьми, которые наделены громадным потенциалом, но не рвут жилы ради успеха. Если тебе не привита высокая трудовая этика, мне будет трудно находиться рядом. До, с другой стороны, обладает терпением мотивировать кого угодно.

Routine / Распорядок

Одной из первых вещей, которые мне пришлось усвоить как молодому игроку, было серьезное отношение к распорядку дня. Когда ты приходишь в лигу, тебе отводят время на отработку бросков, время на работу в тренажерном зале, время на прием пищи – целое расписание, которому ты должен следовать. Мне поначалу было очень трудно, особенно с учетом моего СДВ. Но спустя какое-то время я втянулся.

Примерно в начале третьего моего сезона в лиге я зафиксировал свой распорядок. У меня были проблемы с ногами, и друг посоветовал мне бегать по пляжу. Отличная идея. Люблю пляж. Особенно люблю бегать по пляжу в Малибу летом.

4 утра. Срабатывает будильник.

4.20 утра. Я одет и выхожу за дверь.

4.30 утра. Я паркую машину на пляже и бегу две мили вперед и две мили назад. Все по мягкому песку. Чувствую себя вдвойне заряженным, потому что знаю, что игроки с Восточного побережья уже проснулись и работают, ведь там 7.30 утра. Нужно поспевать за этими ребятками.

Во время второго двухмильного отрезка я делаю подскоки. Они помогают мне, когда на подборе надо прыгать дважды. Помогают точнее рассчитывать время. Я делаю пятьдесят подскоков, потом отдыхаю. Еще пятьдесят, еще отдыхаю. И так на всем протяжении двухмильного отрезка. Далее – скользящий шаг. Потом переключаюсь между бегом трусцой и ходьбой.

Пение – ключ к успеху. Преподаватель Бейонсе научил меня, что пение расширяет легкие. Поэтому я громко пою: «Шаг влево, шаг вправо». Я пою: «Тебе нужна любовь, любовь, любовь». Я пою все, что взбредет мне в голову, пою пустынному пляжу, пустому небу, переходящему из серого в синий, пою бледному утреннему свету, пою, чтобы убедиться, что солнце встает из воды и сияет над моей головой.

Потом я двигаю в спортзал на баскетбольную тренировку. Десять минут разминаюсь. Начинаю с джамп-шотов с двух метров. Обхожу кругом семь разных точек, потом делаю десять штрафных бросков и возвращаюсь тем же кругом обратно. Подкрепляю это бросками из пределов дуги, «студенческими трешками». Бросаю пятнадцать раз с семи разных мест. Так же кругом возвращаюсь обратно. Еще штрафные броски. Еще трешки. В перерывах работа над зигзагами. Оборонительными зигзагами. Добегаю до середины корта. Потом возвращаюсь назад. Бросаю в другую корзину. Потом с расстояния в десять шагов, на оба щита. Потом прыжок. Броски из квадрата для штрафных. Движения с поднятой головой, проход к корзине в одно ведение. Работа локтями. Работа на щите. Around the world[15]. Пять точек. Потом опять к штрафным броскам.

Следом работа с весами. Нельзя этим пренебрегать. Я не пренебрегаю. День рук. День ног. Пресс. Скручивания. Пять дней подряд. Два десятилетия подряд.

Будучи активным игроком, я жажду следовать своему распорядку. Если что-либо вмешивается в него, я выбит из колеи до конца дня.

Но что-то всегда будет вмешиваться. В жизни нас каждый день окружает столько внешнего шума, и столько всего неожиданного может произойти. В NBA прикладывают все силы к тому, чтобы держать тебя в пузыре, и следят за тем, чтобы ты был огражден от отвлекающих факторов. Но реальная жизнь так не работает. Чел, да реальная жизнь из этого и состоит: из отвлекающих факторов. Распорядок помогает справиться с ними. Дает тебе прочный фундамент, на который ты можешь опереться, даже если все летит под откос. Это могут быть крошечные детали. Например, дыхание. Включение в свой день нескольких минут, на протяжении которых ты будешь просто сидеть и дышать. Это даже не обязательно называть медитацией. Ни к чему так углубляться. Это может быть что угодно. Даже обычай первым делом заправлять кровать с утра. Маленький ритуал, который поможет структурировать хаотичный бардак человеческого существования.

Без распорядка я разобран. С ним я готов действовать.

Любимые места для игры в мяч летом:

1. ЛА

2. Вегас

3. Чикаго

4. Атланта в Peachtree

5. Нью-Йорк

Rubber Band / Резинка

Когда я только пришел в лигу, я часто брал волшебный маркер и писал на своих кроссовках: «Молдин», «Бассвуд Драйв» и «Спрингфилд Парк». Я хотел напоминать себе, откуда я пришел. Я никогда не хотел забыть этого. В схожем, но все-таки несколько ином стиле я следовал ритуалу ношения резинки на левой руке.

На самом деле я начал носить ее, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать. Я перенял эту идею у Дон Стэйли, она была одним из моих кумиров детства. Дон была очень резкой, невысокой и энергичной разыгрывающей, игравшей за Университет Вирджинии. Мне нравилось смотреть на нее. Она носила резинку, которую оттягивала и шлепала себя всякий раз, когда промахивалась или совершала потерю. Я увидел в этом признак крепкой дисциплины и способ призвать себя к ответственности.

Поэтому, если я забывал сделать домашнее задание, я шлепал себя резинкой. Если не делал работу по дому, которую просила сделать Мама, шлепал резинкой. То же самое и в спорте. Ошибся в передаче, запорол простой лэй-ап, шлепай резинкой. Это не было наказанием, лишь способом напомнить себе, что в следующий раз нужно сыграть лучше.

Респект Дон за то, что показала мне как. Дон сделала блестящую профессиональную карьеру и выиграла чемпионат WNBA с «Шарлотт Стинг» в 2001-м. После того как я попал в лигу, мы встретились на Матче Всех Звезд, и я был взбудоражен этим знакомством. Я был в таком восторге от ее таланта, что повел себя суперскромно и даже не поздоровался. Но благодаря Шерил Свупс, другой блестящей баскетболистке, которая представила нас друг другу, знакомство прошло гладко, и Дон даже обняла меня. Я встречался со слишком многими знаменитостями, чтобы упоминать всех, но те объятия останутся для меня очень памятными.

Bill Russell / Билл Расселл

см. Johnny Joe; «King Kunta»; John Thompson; Zero Fucks

S

Arvydas Sabonis · Craig Sager · Adam Sandler · Flip Saunders · Screens · Malik Sealy · Shadowing · Shoes · Showdown · Silence · Skateboarding · Snoop Dogg · Sports Illustrated · Latrell Spreewell · Springfield, Massachusetts · Dawn Staley · Suits · Sheryl Swoopes

Arvydas Sabonis / Арвидас Сабонис

см. Euros; «King Kunta»; Zero Fucks

Craig Sager / Крэйг Сэйгер

Большой респект Крэйгу.

Покойся с миром, дорогой брат.

Я должен сказать, как сильно по тебе скучаю. Должен засвидетельствовать, как все мы по тебе скучаем. Должен сказать это, потому что очень важно отделять неискренних журналистов-фальшивок от типов, заслуживающих уважения.

СМИ способны любого превратить в безумца. СМИ – это машина, бездушный монстр, который сожрет твою родную мать на завтрак, твою жену на обед, а твоих детей на ужин. СМИ хотят построить тебя, чтобы потом разрушить. У СМИ нет моральных принципов. СМИ живут за счет рейтингов. А рейтинги растут, когда ты раскапываешь всякую грязь. Факты не считаются. Если выдумка привлечет читателей или зрителей, выдумывай. Если это привлечет внимание к твоему интервью, спровоцируй игрока, чтобы он сказал что-то, чего говорить не следует. Наноси сокрушительный удар. Пренебрегай уважением к частной жизни. Делай все, что в твоих силах, чтобы раздуть скандал.

Но ты так не делал, Крэйг. Ты держался особняком и вырубил себе собственную нишу. Ты знал игру и старался задавать вопросы об игре. Ты дергал за правильные ниточки. Ты поднимал правильные темы.

Первый раз ты взял у меня интервью на драфте, сразу после того как я пожал руку комиссару и ушел со сцены в бейсболке «Ти-Вулвз» пятым пиком на драфте. Мой мозг все еще кипел, я даже толком не понимал, какие слова слетают у меня с языка, но ты, кажется, уловил это. В твоей манере разговора было что-то такое вкрадчивое и успокаивающее, что я раскрепостился. Ты не относился ко мне как к столбцу в статистической выкладке, как это делали другие репортеры. Ты отнесся ко мне как к девятнадцатилетнему пацану, который был одновременно в экстазе и ужасе. Ты расспрашивал о моих интересах помимо баскетбола, а когда я говорил, ты слушал.

Ты с гордостью делал свою работу, но никогда не относился к самому себе чересчур серьезно. Ты мог пошутить и мог принять шутку в свой адрес. И конечно, ты был свеж. У твоей свежести, впрочем, был свой неповторимый флер. Братьям это нравилось.

Твои сумасшедшие шмотки были твоим собственным изобретением. Твои клетчатые спортивные пиджаки конфликтовали с твоими брюками в тонкую полоску, а фиолетовые носки в горошек ненавидели твои краги кремового цвета. Я всегда высмеивал эти костюмы. Помню один вечер в Бостоне по ходу моего первого сезона в «Селтикс», когда ты брал у меня интервью после матча, в котором мы устроили «Никс» настоящую порку: 104:59.

«Говорю как есть, – сказал я, – нельзя просто взять какую-то вещь из 1970-х и попытаться вернуть ее в моду. Ретро – это образ».

«Ну, ты ведь пытаешься вернуть “Селтикс” былую славу», – сказал ты.

«И ты видишь, что это работает. А вот это, – говорю я, показывая на твой костюм, – нет».

Мое любимое интервью с тобой – черт, да они все были любимыми, но это занимает особое место, – случилось, когда я выходил из раздевалки после Матча Всех Звезд-2008 в Новом Орлеане. Я шел к своей тачке. Ты поймал меня и спросил, не уделю ли я тебе несколько секунд. На тебе был этот стремный розовато-красный костюм в клетку с таким же носовым платком, а еще красные туфли и красная рубашка в полоску. Камера была рядом, видео уже писалось. Я сразу перешел к делу.

«Послушай сюда, – сказал я, – я знаю, что трансляция заканчивается, но мне нужно десять-пятнадцать секунд, чтобы кое-что тебе сказать… доношу до тебя…»

Я хватаю пальцами один из лацканов этого убогого пиджака. Материал был качественный на ощупь. Искусная работа итальянских мастеров. От твоего наряда кровь текла из глаз, но дешевым он не был. Это, впрочем, не имело значения. Я должен был хорошенько тебя отделать.

«Послушай, Крэйг, я знаю, что ты никогда не надеваешь один костюм дважды. Я никогда не видел тебя в одном и том же наряде два раза. Везешь этот костюм домой и сжигаешь его…»

Я схватил лацкан еще крепче.

«Мне плевать, если это Versace…»

«Isaia», – ответил Крэйг.

«Плевать, – сказал я. – Берешь костюм и сжигаешь его, чтобы только зола осталась».

«И что, нельзя оставить вообще ничего?»

«Не-а. Ничего вообще. Чтобы, когда ты закончил, ты остался с голой жопой».

Когда мы там были, ты вел интервью профессионально. Ты понимал, что я был в ударе. Ты знал, что мы с тобой готовим особое блюдо для зрителей, что мы творим настоящее золото телевидения. Ты знал, что нужно подыгрывать и не перебивать. Но «голая жопа» тебя добила. Ты не смог удержаться от смешка.

«И ботинки тоже, – сказал я. – Сожги их. Не задавай вопросов. Просто сожги. И красные носки, которые люди не видят по телику. Возьми все это. Платок. Ремешок цвета лайма. И спали. Идет? Бензином. Керосином. Чем угодно».

Ты рассмеялся, Крэйг. Ты смеялся до слез. А позже я узнал, что ты действительно провел обряд сожжения.

Все это сказано с тем, чтобы напомнить: твой дух горит все так же ярко. Культура СМИ – настоящая выгребная яма. Но тебе каким-то образом удалось выйти из нее чистым, как санитарная служба.

Любовь, которую ты дарил нам, и любовь, которую мы возвращали тебе, никуда не денутся.

Adam Sandler / Адам Сэндлер

см. Uncut Gems

Flip Saunders / Флип Сондерс

Кевин МакХэйл уволил Флипа в феврале 2005-го. В тот момент мы шли 12–20. Лично я не видел в этом смысла. Флип был отличным тренером. Шестью годами ранее именно стратегические ходы Флипа помогли нам перевернуть команду и выдать два подряд сезона с 50 победами.

Разочаровывающие годы, последовавшие вслед за этим, переживались тяжело, но я не виню в этом Флипа. Но Кевин, судя по всему, счел, что справится с работой лучше, и сделал главным тренером самого себя. Атмосфера была очень странной, поскольку Кевин и Флип были лучшими друзьями – как мы с Багом. Я смотрел на все это со стороны. Кевин ни разу не завел со мной разговор о том, что происходит. Хватило уже того, что Сэм Митчелл ушел, но потом «Ти-Вулвз» сделали Латреллу Спрюэллу пониженное предложение о контракте и в мгновение ока потеряли и Спри. Я счел это большой ошибкой. Сэм Касселл тоже был одним из самых близких моих братьев. Сэму, который сильнее, чем я, противился увольнению Флипа, не стали предлагать продление контракта. Сухой итог: мы не пробились в плей-офф впервые за девять лет. И вскоре я отчалил в Бинтаун.

Впоследствии я получил шанс воссоединиться с Флипом. Он был тем, кто привел меня в ‘Соту в первый раз. И тем, кто вернул меня туда в последний.

В сезоне 2013/14 «Селтикс» заключили сделку, по итогам которой я отправился в Бруклин. Годом ранее «Нетс» переехали из Джерси в новый «Барклайс-Центр», арену, ставшую настоящим произведением искусства. Мне нравилось то, что в числе владельцев команды значился Jay-Z, нравилось, что Пол Пирс тоже был задействован в сделке – так мы с ним остались партнерами. Джейсон Кидд, полноправная суперзвезда, должен был быть нашим тренером, а Брук Лопес, центровой, уже тогда подбирался к показателям в двадцать очков и десять подборов за игру в среднем. Лопес блестяще играл в посте, но у него были проблемы с травмами. Как бы то ни было, перспективы были хорошими. Пи, Джейсон и я выигрывали чемпионства не так давно – так что их дух жил в нас. Но Джейсон ждал увидеть бостонского Биг Тикета и бостонского Пола Пирса. А эти ребята постарели. Мы уже были не в том состоянии, чтобы каждый вечер тащить на себе команду. Это раздосадовало всех.

Старт сезона у нас вышел тяжелым, мы шли 10–21. Но у нас была слишком талантливая команда, чтобы сливать так бездарно. Пи, Джо Джонсон, Дерон Уильямс и я – и все под началом тренера Кидда. Мы начали сыгрываться и завершили сезон с процентом побед чуть выше пятидесяти. Стали шестыми сеяными на Востоке. Сошлись с «Торонто» в первом раунде. Отыграли семь матчей и одержали победу в последнем розыгрыше, когда Пи заблокировал бросок Кайла Лоури на последней секунде и принес нам победу 104:103. В следующем раунде нам выпал «Майами» – они убрали нас за пять матчей.

Следующий сезон получился еще более трудным. Пи перешел в «Вашингтон» свободным агентом, а Кидд уехал тренировать «Бакс». Полгода спустя мне позвонил Флип. Проработав главным тренером в «Пистонс» и «Уизардс», в 2014-м он вновь получил должность главного тренера ‘Соты и привел с собой моего старшего брата Сэма Митчелла в качестве ассистента. Сэма уволили с поста главного тренера «Рэпторс» спустя всего несколько матчей сезона 2008 года. Полная хрень. В сезоне 2006/07 Сэма признали тренером года. А в следующем сезоне он обошел великого Ленни Уилкенса, став тренером-рекордсменом «Рэпторс» по числу побед. Он не заслуживал такого грязного обращения с собой. То, что Флип пригласил Сэма в свой штаб, многое говорит о его мозгах. О мозгах и верности. Я любил Флипа, я хотел играть за него на заключительном этапе своей карьеры в лиге. Поэтому я и вернулся в ‘Соту.

Колено доставляло мне много проблем, поэтому в том сезоне я сыграл за «Ти-Вулвз» всего пять игр. Однако следующий год отметился рядом моих крупных карьерных достижений. Я стал пятым игроком в истории лиги, проведшим на площадке по меньшей мере пятьдесят тысяч игровых минут. Я перешагнул через отметку в 26 тысяч набранных очков – став всего лишь пятнадцатым игроком, которому удалось это сделать. И что самое важное, я обошел Карла Мэлоуна, став лидером в истории лиги по количеству подборов в защите. Но все эти достижения омрачило то, что произошло с Флипом.

Какое-то время он жаловался по поводу уплотнения, появившегося у него за ухом, но никак не хотел идти к врачам, чтобы провериться. Когда же он сходил на осмотр в августе, его сразу же госпитализировали, и больше он из больницы не вышел. Сэм стал главным тренером, а Флип скончался от лимфомы Ходжкина 15 октября 2015 года. Ему было шестьдесят. Я больше не был прежним с той поры.

Трудно ожидать, что такой дядька, как Флип, может умереть таким молодым. Потому что он был наделен неистребимой энергией и неистребимым оптимизмом. По части баскетбольных знаний он был одним из выдающихся учителей. По части понимания игроков, любви к ним он был одним из выдающихся тренеров.

Спустя пару дней после новостей о его смерти я поехал на машине в «Таргет-Центр» и спустился там в подземный гараж. Сел на пол напротив пустого парковочного места Флипа, на стене у которого было начертано его имя. Я не мог поверить, что его больше нет. Мне до сих пор трудно с этим смириться. Он был в Чикаго на том воркауте перед драфтом, когда я еще только учился в старшей школе. Он увидел то, что мало кто мог разглядеть. Он рискнул со мной. Он поверил в меня. Я никогда не забуду Флипа. Я дорожу памятью о нем.

Screens[16]

Вот что не нравится мне в современной игре, так это то, как игроки теперь автоматически переключаются при заслонах. Хотя я бы даже заслонами это не назвал. Все, что делает теперь игрок, ставящий заслон, – смещается к защитнику, и тут же происходит размен. Ставящему заслон даже не нужно крепко стоять на ногах.

Нахер такое говно.

Если бы там, откуда я родом, чувак попытался поставить мне заслон, ему нужно было бы врасти в землю так крепко, как врастают дубы, потому что я буду активно пытаться прорваться сквозь него. (То же касается ситуаций, когда я ставлю пик. Пробрался сквозь заслон от Тикета? Чел, да я лично поздравляю тебя с этим достижением, на месте.)

Я не позволю игроку, владеющему мячом, так просто от меня избавиться. Я не отдам его это преимущество, не дав ему бой. Мои партнеры всегда знали об этом моем качестве. Они знали, что я буду держать своего игрока до конца, а в их ответственности – точно так же пробиваться через заслоны и держать своих игроков. Преодолевать заслоны непросто. Это тяжелый труд. Но он стоит того.

Те же самые чувства я испытываю и за пределами площадки. Я говорю сейчас об экранах телефонов. О социальных сетях.

Я осознаю их силу, силу творить добро и силу сломать тебя пополам. Я понимаю, что дороги назад уже нет. Это зависимость из зависимостей. Вся планета подсела. Сегодня многие используют социальные сети для благих целей, но лично я должен контролировать свое пользование телефоном. Должен установить какие-то рамки. Иначе телефонная реальность заменит подлинную.

Когда появился Instagram, я подумал, что это крутое изобретение. Тогда там не сидели все подряд. Поэтому в отпуске я мог выложить в Gram кое-какие фотки. Поделиться с друзьями красивыми видами. Но потом Gram превратился в коммерцию в чистом виде, его стали использовать все подряд, даже мамашки, и все стали там что-то продавать, чем-то барыжить, что-то продвигать или раскручивать.

Если сегодня я нахожусь в одной комнате со своими пацанами, я не хочу, чтобы они весь вечер пялились в свои телефоны. Если я еду на деловую встречу, я не хочу, чтобы человек, с которым я встречаюсь, каждые десять секунд проверял свою почту или сообщения. И что еще важнее, если я в отпуске и вижу остров, какого не видел никогда раньше, я хочу поразглядывать его глазами, а не попытаться найти способ снять самое крутое видео о том, что вижу.

Я хочу присутствовать в моменте, быть здесь и сейчас.

Ковыряясь в своих телефонах и iPad’ах, мы упускаем настоящую жизнь. Не проживаем жизненный опыт; вместо этого мы проживаем опыт записи этого опыта. Как по мне, это очень тупая херня.

На жизнь нужно смотреть своими глазами. Людей нужно слушать своими ушами. Эмоции проживать своим сердцем.

У телефонов сердца нет. Они могут измерить ваш пульс – и это круто – но они не способны заменить человеческую способность дышать настоящим воздухом.

На днях один очень уважаемый мною брат сказал, что заплатил большие деньги за то, чтобы урвать билет на хорошие места на игру NBA. Типа его утомило смотреть эту хрень по ТВ.

«Но будь я проклят, – говорил он, – если скажу, что большую часть матча я не пялился в здоровенный экран над площадкой. Я не мог отвести глаз от этого экрана».

Экраны захватили мир. Они теперь повсюду, куда ни посмотри. Но глядя в экран, ты не смотришь на жизнь. Ты смотришь лишь на ее отражение.

Я устал от отражений. Устал от того, что все, как наркоманы, торчат в этих волшебных девайсах. Волшебство не в девайсах. Волшебство – это сама жизнь. А жизнь со всеми ее болями и радостями – это то, чего я не хочу упускать.

Malik Sealy / Малик Сили

см. «Anything Is Possible!»; Derrick Coleman; Escort; Learning; May 19, 2000; Kevin McHale; Showdown; Tattoos

Shadowing / Дублирование

Я тренировался, чтобы подготовиться к играм. Когда я лажал на тренировках, я вносил правки в свою игру и применял их в матчах. Невозможно добиться этого, если не тренируешься с высоким – игровым – уровнем интенсивности. По ходу одной из тренировок Док разозлился на меня за излишнюю интенсивность. Сказал, что это уже перебор. Он хотел, чтобы я пропустил пару подходов. Он хотел заменить меня на Леона Поу. Но я не хотел уходить с площадки. Я не был доволен своей игрой. Эдди Хаус уделывал меня только так. Уйдя на скамейку, я бы лишился возможности преодолеть трудности и получить более приятные эмоции от своей игры.

«Леон, выходишь вместо KG», – сказал Док.

«Б***ь!» – крикнул я и пнул мяч. Я не позволю Леону заменять меня.

«Выходи вместо кого-нибудь другого», – сказал я ему. И, стремясь остаться мудаком до конца, я сел на пол – просто чтобы сорвать тренировку. Типа «Вам придется силком оттаскивать меня отсюда».

Это был не первый раз, когда я закатил такую истерику. Док и остальные знали, что им нужно просто переждать минуту-другую, пока меня отпустит, а потом я сам встану и уйду с площадки. Что я и сделал. Но в тот день у меня родилась идея. Я все еще хотел отработать кое-какие моменты, поэтому, уйдя за боковую, притворился, будто продолжаю играть, будто я там, на месте Леона. До разводил мяч, а Леон ставил заслон. В это время я делал те же шаги и так же ставил воображаемый заслон. А когда Леон атаковал корзину, я делал то же самое следом.

Я назвал это «дублированием». Поначалу все смотрели на меня как бы говоря: «Что он такое творит, мать его?» На меня часто так поглядывали. Но Док увидел в этом прелесть и проявление интеллекта. Поэтому после этой истории мы все начали это делать. Если бы вы глянули за боковую линию во время наших разминок с мячом, вы бы увидели там двух-трех парней – не участвовавших в игре, – занятых воображаемыми поединками. Человеку со стороны, не знавшему, что происходит, это могло показаться глупым, но это было серьезное дело. Дублирование вынуждало нас концентрироваться и с пользой проводить каждую минуту тренировок.

Shoes / Кроссовки

Когда я был ребенком, я поначалу мог позволить себе только одни кроссовки – фейковые Jordan’ы из магазина Payless. Когда я надел эти педали в школу, детишки меня чуть не засмеяли. «Ох, блин, вы только гляньте на эти отстойные кроссы на Кевине».

Любимые кроссовки

1. Nike Garnett 3

2. Adidas Garnett 1

3. Jordan 11 Concord

4. Jordan 1

5. Air Force 1 (полностью белые)

6. Timberlands (цвета пшеницы)

«Они не так уж и плохи, – говорил Баг. Баг всегда меня поддерживал. – Я даже считаю их довольно стильными».

Они не были стильными. Они были реально убогими.

Когда ты молод, статус очень важен. С возрастом он приобретает еще большее значение. Друг рассказал мне об одном топ-менеджере звукозаписывающего лейбла, который заказывал себе ботинки ручной работы в Англии – по 1200 баксов за пару. Его гардероб был уставлен 125 парами. Другой тип с ума сходит по ковбойским сапогам. Из кожи аллигатора, страуса, буйвола, из телячьей кожи, из воловьей, из слоновьей – какой угодно. Предположу, что его коллекция стоит семизначную сумму. Вся его идентичность – вся самооценка – зиждется на этих ботинках. Когда обретаешь мудрость – а на это уходит целая вечность, – осознаешь, что статус не значит ни хрена. Но вполне возможно, что сказать это ты сможешь только обзаведясь каким-то статусом. Мне потребовалась целая вечность на то, чтобы попасть туда, где я мог гонять в кроссовках, не роняя свой статус.

Первыми брендовыми кроссовками, которые у меня были, стали кроссы от British Knights, хотя на самом деле они были не сильно круче тех убогих из Payless. Скажу больше, они были совсем не крутыми; они вешали на меня ярлык бедняка. А я ненавидел, когда на меня навешивали ярлыки. Со временем, когда я стал достаточно хорош, чтобы пробиться в команды, этот ярлык исчез. А возможно, и нет. Возможно, этот ярлык не исчезает никогда – настолько глубоко он сидит. Возможно, мы просто маскируем его, прикрывая сверху.

Я должен верить, что крутые кроссовки действительно отчасти маскировали мою боль. Или по крайней мере заставляли меня чувствовать себя лучше. Еще я должен верить в то, что то же самое чувствуют миллионы детей. Любопытно то, что этот феномен мировой кроссовочной культуры строится исключительно вокруг баскетбольной обуви. Беговые кроссовки занимают большую нишу, как и простые кэжуал-кроссы, но движущая сила всей индустрии – баскетбол. Причины этого так же очевидны вам, как и мне. Баскетбольные кроссовки придают походке упругость. Придают кач. Приподнимают тебя повыше, делая круче. Также баскетбольные кроссовки несут в себе стиль. Лучшие образцы отражают стиль игры баскетболиста, чьим именем они названы.

Это кристаллизовалось в 1989-м, когда мне было тринадцать. Слухи пронеслись по району, как торнадо. Пацана убили за пару Air Jordans. Красно-черных Air Jordans.

Это был переломный момент. Тогда и прозвучал сигнал. Сигнал о том, что один мир умер, а другой родился. Те кроссовки оказались самыми продаваемыми во всем мире – в любом виде спорта, в сравнении с любыми другими именными кроссовками спортсменов. Было продано свыше миллиона гребаных пар.

Послушайте меня внимательно: будучи взрослым лбом, я с ужасом думаю о насилии. С ужасом вспоминаю новость о том, что ребенок лишился жизни из-за пары кроссовок. Но это я вам говорю сейчас. А теперь позвольте мне переключиться на тот настрой, который был у меня тогда, когда я ребенком узнал эти новости. Мне нужно поделиться с вами этой реальностью.

Чего?! Что это за такие крутые кроссы, за которые убивают?

Тогда мы с моими пацанами помчали в магазин и – вот они, стоят на витрине Foot Locker, на пьедестале из плексигласа, под светом софитов.

Это был Святой Грааль.

Потом мы задаем вопрос, который задают все дети: «Сколько они стоят?»

Сто двадцать долларов!

Я никогда не слышал, чтобы кроссовки стояли $120.

В те времена кроссовки стоили по 30, 40, ну, может, 50 долларов. Высокий ценник лишь добавил им притягательности и легендарности.

Помните моего кореша Элдрика Лиамона, погибшего в юном возрасте? Так вот, когда он как-то поднял на улице большие бабки, он купил всем пацанам в районе по паре Air Jordans. Мы все расхаживали в этих кроссах, сердца у нас так и выпрыгивали из груди, мы смотрели на сучек свысока, ходили в них сначала неспешно, потом чуть быстрее, потом бежали, но нет, не играли в них, никогда – никто не хотел даже немного ушатать эти тапки. Air Jordan’ы были чем-то гораздо большим, чем просто кроссовками; они стали предметом вожделения, вокруг них началась настоящая мания. Что интересно – и очень важно, – в этих кроссовках не было белых элементов. Они были черно-красными. После того как сообщение об убийстве стало новостью общенационального масштаба, Nike заартачился и начал выпускать другие вариации кроссовок. Белую пару, красную пару, черную. Но эти версии сразу идут на хер. Ничто не заменит оригинальную. Святой Грааль был священным, священным, потому что за него пролилась кровь, священным, потому что он вдохновил миллионы «паломников».

То были времена, когда Nike выезжал на Джордане и делал на это главную ставку. Они, как одержимые, запрыгнули Джордану на спину и уже не слезали. Возили его в Париж. Превращали нарезки лучших моментов с ним в рекламные ролики. Приводили его в съемочные павильоны и говорили: «Надевай эти кроссы и данкай. Надевай эти кроссы и бросай трешки. Надевай эти кроссы и просто прыгай».

Кто так же данкал, как Джордан, еще до Джордана? Доктор Джей, вот кто. Но Джордан был круче Доктора Джея. У Доктора Джея был хорошо поставленный джамп-шот, но они не шел ни в какое сравнение с джамп-шотом Джордана. Джордан был примером, которому мы все должны были следовать. Он был аватаром. Имя «Майк» было мантрой. А Nike был тем корпоративным монстром, который воплощал все это в жизнь.

Когда я пришел в лигу девятнадцатилетним игроком, я выбрал Nike. Я бы хотел сказать, что прибежал к Nike бегом, но на самом деле это Nike прибежали ко мне. Естественно, мне это очень понравилось. Вскоре я стал гонять в самых разных моделях Nike.

Моя первая встреча с Nike была на подписании контракта. Но на второй встрече, состоявшейся во второй мой сезон в NBA, когда «Ти-Вулвз» приехали на игру в Портленде, мы уже обсуждали дизайн. Рик Уилсон, четкий братан, был моим корпоративным связным. Я любил Рика. Он сам остановился в шаге от лиги и работал под началом двух других чуваков: Стива Риггинса и Говарда Уайта. Говард был тем, кто привел Джордана в компанию. Все эти мужчины творили Черное превосходство в бизнесе.

Они устроили мне экскурсию по кампусу Nike. Прекрасный пейзаж со зданиями. Потом они сделали заявление, от которого мне сорвало крышу:

«Мы выпустим твои именные кроссовки. Назовем их Garnett 1».

На той встрече со мной был Баг. Никогда не забуду выражения его лица. Оно буквально говорило: «Твою ж мать!»

Помните, все это произошло меньше двух лет спустя после моего исключения из старшей школы Молдина.

Перед этим я первым презентовал модель Nike Jumpman. Но Jumpman были частью бренда Jordan. Эту модель продвигали под эгидой бренда MJ, это был своего рода второй эшелон, возможность проверить, могут ли другие игроки продвигать на рынке кроссы. Я был первым, но потом то же самое делали Эдди Джонс, Джим Джексон, Джейсон Кидд и Джамал Мэшбёрн. Мне полюбились Jumpman, и я играл в этих тапках очень долгое время. В то же время, как и всякий братишка, когда-либо игравший в мяч, я мечтал об именных кроссовках. И насколько могу судить, Garnett 1 стали большим достижением.

Вот что еще делает кроссовки такими привлекательными: они дарят веселье. Как только ты зашнуруешься – и не важно, сорок тебе лет или четыре года от роду ты готов выдвигаться на поиски веселья и радости. Что подводит меня к еще одной причине, объясняющей мою любовь к Nike. Они внедрили меня в Fun Police (Полицию веселья). Fun Police называлась серия рекламных роликов, которая помогла запустить мой персональный бренд, хотя кроссовки там даже не упоминались. Fun Police помогла представить меня людям в роли телевизионной знаменитости и, в какой-то степени, актера.

Пожалуй, я был главным членом Fun Police, но точно не единственным. Мои пацаны Тим Хардауэй, Гэри Пэйтон, Джейсон Кидд и Алонзо Моурнинг тоже служили в этом органе. По задумке в Fun Police баскетболисты играли роль копов под прикрытием, следивших за тем, чтобы народ от души веселился и не скучал. Но в сюжете всегда был неожиданный поворот. В одном из роликов, к примеру, Fun Police в составе меня, Зо и Хардауэя помогала людям находить свои места на трибунах на матче NBA. Когда дорого одетая чета богатеев показала нам свои билеты на места в первом ряду, мы их отправили на галерку. А когда к нам подошли трое чернокожих пацанов с билетами на галерку, мы их отправили в первый ряд. Справедливость восторжествовала.

Эти мини-драмы стали частью поп-культуры. Баскетболисты представали в роли фантазийных «хороших полицейских», которые от души развлекались; баскетболисты представали героями, даже не прикасаясь к баскетбольному мячу.

Погружение в культуру Nike стало для меня откровением. Я увидел, как они пускают в оборот свои педали. Примерь эти кроссы от Бо Джексона. Примерь эти именные от Диона Сандерса. Зашнуруйся в тапки от Агасси. Все постоянно в движении, постоянно работает: машина по раскрутке товара пашет 24/7, индустрия мировых масштабов продвигает бренды, и мне удалось своими глазами увидеть, как это происходит.

Возьмем Винса Картера. Винс рассчитывал выйти из своей сделки с Puma. Это все происходило в 2000 году, пока мы с ним оба добывали золото для сборной на Олимпиаде. После нашей победы над Францией Nike закатил вечеринку на яхте. Винс был там вместе со своим агентом. Я видел, что они решают какие-то деловые вопросы. Позже я осознал, что Винс кое-чего не понял: будучи первым топ-спортсменом на контракте с Puma, он мог стать для них глобальной фигурой, лицом компании. Но Винс хотел в Nike. Винс получил Nike, но вот Nike не очень-то оценил Винса. Они не стали снимать бесчисленное множество рекламных роликов с ним. Не стали раскручивать его бренд так, как могли бы.

Я смотрел на все это и размышлял. Я понял, что в деле обувных контрактов нужно очень осторожно выбирать сторону.

Я особенно любил две модели от Nike: Garnett Air Flightposite 2, для которой я написал послание с благодарностями Южной Каролине и Чикаго – его разместили на подошве кросс. Это многое для меня значило. А еще я сходил с ума от прозрачной пузырчатой подошвы радужного оттенка и контрастного сочетания черного с сиренево-синим. Air 3 Garnett тоже были крутыми, особенно в цветах «Минни»: зеленом с белоснежными вкраплениями.

Но с Nike было не только веселье и развлекухи. Помню, как они презентовали Shox, свою новую технологию. Я не оценил Shox. Мне не нравились ощущения от них на площадке. А еще мне не нравилось, как выглядели эти кроссовки. Образец модели, который я увидел, выглядел донельзя тупо. Разногласия достигли апогея на Матче Всех Звезд в Атланте в 2003-м. Nike организовал большую вечеринку в раздевалке. Повсюду были камеры. Журналисты бесновались. Там-то Nike и рассчитывал представить модель Garnett 4 Shox. Но когда мне ее показали, я не смог изобразить восторг. Кроссовки меня совсем не впечатлили. Тогда директора Nike начали наседать на моего агента, чтобы он заставил меня сделать вид, будто мне нравится это дерьмо, хотя на самом деле это было не так.

Когда журналистов выгнали, началась заваруха с участием Nike и моего агента. Пиджаки из Nike орали о том, что я должен демонстрировать любовь к продукту, мой агент мочил их сарказмом, говоря: «Да, конечно, мой клиент скажет, что ему нравятся самые отвратительно выглядящие кроссовки, которые вы когда-либо выпускали, ага».

На кону стояло много бабок, и я мог бы притвориться. Но для меня кроссовки сродни полотнам живописи. Ты начинаешь с пустого холста. А потом вкладываешь в работу всю душу. Она должна отражать твои внутренний ритм и чувство стиля. Garnett 4 были неуклюжими.

А еще кроссовки похожи на рэп. Им нужен свой флоу. У самых крутых рэперов свой неповторимый флоу. То же касается и самых крутых кросс. Поначалу Nike привлекал меня к процессу создания моделей. Но со временем они стали думать, что хорошо изучили мой вкус, и с ходу выдали модель, которая близко не соответствовала мне по духу. Поэтому я заспешил прочь.

Я покинул Nike, сохранив огромное уважение к их инженерным достижениям. Инженерия у них просто космос. Не могу сказать, что они всегда использовали только лучшие материалы, но они многому научили меня по части этих материалов. И это помогло мне сделать следующий шаг.

Я подписал контракт с AND1. Это шокировало многих. Я сделал это по трем причинам. AND1 была открыта к моим креативным замыслам. Это главный аргумент. Также AND1 была готова предложить мне контракт, который я счел более справедливым в плане отчислений. В те времена даже Джордан получал с продаж не более 2 % прибыли. Я считал такую формулу очень хреновой. AND1 согласилась со мной в этом. Мне они платили 20 %. Поскольку AND1 только выстраивал свой бренд, там прислушивались к моим настоятельным просьбам использовать только высококачественные материалы.

Я взял все, чему научился у Nike, и применил это в работе с AND1. Продукция Nike, может, и не лучшая на рынке, но их маркетинговая работа – это что-то с чем-то. За редкими исключениями, каким были модели Shox например, они выпускают эстетически прекрасные продукты, почти как Apple с их гладким, футуристичным дизайном любой херни. Касательно кроссовок футуризм – наше все.

Океан кроссовок полон голодных акул. Но в AND1 царила другая атмосфера. Там меня услышали. Поначалу они немного колебались. Креативная команда AND1 была составлена из гарвардских мальчиков, мечтавших быть суровыми ниггас. И хотя меня раздражало такое отношение, я не могу жаловаться, потому что такое же отношение помогло привлечь безумные деньги и в баскет, и в хип-хоп. Белые пацаны, уловившие креативную энергетику братьев. Белые позитивно реагируют на эту энергетику и хотят урвать ее кусочек для себя. Типично американский замес: берем черный продукт, будь то музыка или спорт, и запускаем его на массовый рынок.

Порой встречи с AND1 проходили на повышенных тонах.

Они говорили: «Мы занимаемся стритболом».

«Я вышел из стритбола, – говорил я. – Я знаю стритбол, но теперь я в лиге, и вам надо делать обувь для лиги».

Они прислушивались. Следовали моим рекомендациям добавлять воздушные подушки, улучшить ощущения при маневрах зигзагом, сделать акцент в виде застежки-молнии, все то дерьмо, о котором я узнал в лаборатории Nike и которое теперь мог миксовать, добиваясь того, чтобы обувь отражала мою личность.

В то же время, когда я нахожусь в одной комнате с типами, которые пытаются быть теми, кем не являются, я ощущаю дискомфорт. Когда белые ребята всячески пытаются доказать, что они типа заодно с черными, я сливаюсь. И спустя пару лет я слился с AND1.

Следующая остановка – Adidas. Я влюбился в Adidas. Они виделись мне Средиземным морем. Ты подбегаешь, прыгаешь в теплую воду, и тебе приятно. Об акулах я не беспокоился. У Adidas была своя крутизна, но им не хватало элегантности Nike. Adidas хотел создавать то, что уже было многократно проверено. Их не интересовал выход за рамки. А меня – да. Я хотел прорывного дерьма, некстгена. Но Adidas умел крутить дела. Nike тем временем топтал всех подряд и всех подряд покупал. Nike был Римской империей. Они не успокоились бы, пока не завоевали бы весь мир.

В Adidas игра в «тяни-толкай» началась по новой. И так же, как Рик Уилсон был моим человеком в Nike, в Adidas моим связным был Крис Персингер. Мне приходилось пинать Криса, чтобы он проявлял больше изобретательности, был смелее, и он наконец поддался. Я приписываю себе в заслуги то, что проторил дорожку, которая в итоге привела к выходу Yeezy. Мне потребовалось время, но я также смог убедить Криса свести вместе спортсменов из разных видов спорта. Тимми Данкан и Трэйси МакГрэйди присоединилсь ко мне в самом начале моего приключения с Adidas. Мне нравилось то, что в одной рекламе снимались Тимми, Трэйси, Чонс, Джош Смит, Деррик Роуз, Дуайт Ховард и я. Мне понравилось, как Adidas ухватился за идею снять банду суперзвезд, отжигающих вместе. Но меня по-прежнему не отпускала мысль о том, чтобы смешать разные течения культуры.

Наконец Adidas услышал меня и собрал меня, Джеймса Хардена, футболиста Лионеля Месси, Pusha T и кое-кого еще за здоровенным столом, где мы стали обсуждать идеи. Меня определили в ролик с Дэвидом Бекхэмом, где еще появлялись Кейт Мосс и Young Jeezy. Под слоганом «Celebrate Originality» мы мочим по полной.

Когда наш контракт истек в 2010-м, в лицо мне подул ледяной ветер. На переговорах Adidas вел себя вызывающе и нахально. А еще они представили мне кое-как слепленные промоматериалы. Реклама со мной выглядела не свежо, а вторично. Я это не оценил. Я-то думал, что помог им переосмыслить свою культуру. Я знал себе цену. Они пытались принизить мою ценность, ставя разные мелкие препоны, которые бесили меня. Прежде я замечал, что рекламные ролики со мной деградируют. Теперь я увидел, что они делали это специально, чтобы улучшить свою позицию на переговорах. Все это выбесило меня. Я покончил с Adidas.

Я двинулся дальше. Нашел себе азиатскую компанию. Они скупили множество заводов Nike в Китае, выкинули Nike оттуда и начали выпускать кроссовки для потребителей в этой части света. То есть в основном маленького размера. Они никогда не подписывали контрактов с игроками, даже не-статусными, что дало мне большое преимущество. У меня были ноу-хау и искушенность, которые помогли им проектировать и производить обувь для профессиональных спортсменов. В плане эстетики мы сразу поймали одну волну. У меня были клевые задумки, которые они сумели воплотить в жизнь. Проблема была в материалах. Они не соответствовали уровню. Они наняли больше спецов, чтобы повысить качество. Кроссовки стали лучше. И мне было приятно, что теперь меня слышат. Но даже несмотря на эти улучшения, их кроссовки просто убивали мои стопы. Бегая по площадке туда-сюда, я не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. И даже притом что эта фирма творила чудеса с моим брендом в Азии, я вновь был вынужден свалить. Я не мог продавать то, во что не верил сам.

Финальная глава в истории о кроссовках наступила лишь несколько лет назад, после моего ухода из лиги – я вернулся в AND1. Я подписал контракт в качестве креативного директора и амбассадора бренда. Спустя несколько месяцев, после того как AND1 отдали мне должность, Puma сделала креативным директором Jay-Z. Мне нравится думать, что я создал прецедент.

AND1 собирались выкатить свои модели Attack 2.0, Tai Chi и Tai Chi Mixtape. Я стал их представителем на высочайшем уровне. Отчасти моя работа состояла в том, чтобы «огламурить» их кроссы, а еще следить за тем, чтобы инженерия не хромала. К тому времени я накопил огромные знания о всем процессе производства кроссовок – от задумки и конепции до производства, брендирования и продвижения на рынке. Также мне поручили привлечение новых игроков в ряды AND1.

Это непростой процесс. Порой я приходил к игроку и спрашивал: «Для тебя важно качество кроссовок?»

«Мне насрать. Я просто хочу именные кроссы».

Кто-то другой на тот же вопрос мог ответить: «Я просто хочу много бабок».

Но некоторым игрокам в продукте была важна честность, и они бы не согласились на второсортные кроссы.

Поскольку ситуация менялась стремительно, мне приходилось быстро адаптироваться. Это было нелегко, потому что в то же время у меня выходило телешоу на TNT, Area 21, где я интервьюировал всех подряд от баскетболисток WNBA Сью Бёрд и Кэндис Паркер до Ludacris’а и Ди-Уэйда. AND1 стали путать берега, стали говорить мне, что я могу, а что не могу надевать на съемки шоу. В один день я мог услышать: «Мы хотим видеть тебя в серой худи, Тикет». А на следующий день мог услышать: «Надень белую худи, Тикет». Поскольку это было мое шоу и мой спонсорский контракт, никаким боком не связанный с AND1, я сказал руководству обувной компании: «Поверить не могу, что мы вообще ведем этот разговор». Я двинулся дальше.

Но в любом случае это был уже конец моей обувной карьеры. В то же время я вижу ее возобновление в ближайшее время. Я никогда не терял и не потеряю своей страсти к кроссовкам. Хреновина, что отделяет тебя от улицы, из кожи ли, резины ли, латекса или чего угодно еще, что позволяет тебе ступать по холодному бетону, жесткому дереву, мокрой траве, грязи или кирпичу, – это нечто большее, чем просто обувь. Это заявление.

Showdown / Дуэль

29 мая 2004 года – памятный день. Мой двадцать восьмой день рождения и четвертая годовщина со дня смерти Малика.

«Ти-Вулвз» обыграли «Денвер» в первом раунде – наша первая победа в плей-офф в истории – и теперь противостояли «Сакраменто» в 7-й игре полуфинальной серии. Малик не выходил у меня из головы, как это бывает в каждый мой день рождения. Я хотел, чтобы этот день стал особенным. Я хотел выиграть для него. И чтобы это сделать, мне нужно было обыграть Криса Уэббера.

Я сижу в нашей раздевалке в «Таргет-Центре» и в тишине готовлюсь к матчу. Остудить мой пыл? Без шансов. Сегодня мне нужно будет найти баланс. Войти в «зону».

Атмосфера на арене наэлектризована; толпа рокочет. Я немного беспокоюсь за Сэма Касселла, который уже давно не в порядке – еще с первой игры серии, когда он набрал сорок очков. Спина и бедро у него адски болят. Я вижу боль на его лице всякий раз, когда он бежит по площадке. Но оставаясь верным своей природе, Сэм бежит через боль. Он крепко стиснул зубы и терпит.

Люблю своих партнеров. Спри и Сэм, Трентон и Фред, Уолли и Марк, Эрвин и Гэри, Даррик и Майкл. Я всегда люблю своих партнеров. Всегда рассчитываю на них. Всегда подбадриваю. Всегда нуждаюсь в них. Но я также знаю, что в сегодняшней игре все зависит от меня.

С самого начала игры я чувствую себя несколько иначе. Первые броски выходят отменными. В защите я наперед вижу то, что должно произойти. Безукоризненно выбираю время для маневра. Чувствую себя словно боксер. Как это часто бывает, я не слышу ни голосов с трибун, ни собственного тренера. Вижу только то, что делаю. Вижу кольцо. Вижу бросок. Чувствую спокойствие в запястьях, спокойствие в плечах. Замедляю свое сердцебиение так, чтобы дышать ровно и размеренно.

В перерыве мы ведем плюс девять. В третьей четверти «Кингс» отыгрывают восемь из этих девяти очков. Наступают заключительные двенадцать минут. Я бросаю, блокирую и подбираю как одержимый, но о статистике не думаю. Только об итоговом счете.

Мы ведем в три очка за 2,2 секунды до конца. «Таргет-Центр» сходит с ума. «Кингс» владеют мячом – на своей половине площадки. Все на ногах. Каждый болельщик. Каждый игрок. Для «Кингс» это ситуация пан или пропал. Наша команда знает, что они хотят доставить мяч Педже Стояковичу, своему главному мастеру по «трешкам». Я думаю: будет ли у меня шанс сфолить и позволить им забить два с линии, чтобы потом мяч вернулся нам? Никакого овертайма не будет. У «Кингс» не осталось тайм-аутов, поэтому они обязаны ввести мяч в игру в течение пяти секунд. Легендарный рефери Дик Баветта отдает мяч разыгрывающему «Кингс» Дагу Кристи, чтобы тот ввел мяч в пределы площадки. Начинается обратный отсчет пяти секунд. Пытаясь запутать наше защитное построение, вся команда «Кингс» перемещается: они разбегаются, как разбегаются тараканы, когда ты включаешь свет.

Кристи точно навешивает мяч через всю площадку. Я прыгаю, но кирпич пролетает в сантиметрах от кончиков моих пальцев и падает точно в руки Крису Уэбберу. Вот дерьмо! Я быстро возвращаюсь. Уэбб делает легкий показ на бросок, и я ведусь на эту уловку, выпрыгивая так высоко, как только могу в попытке заблокировать его бросок по неприкрытой корзине. Я промахиваюсь. Но, к счастью, мне удается выпрыгнуть достаточно высоко, чтобы мои вытянутые руки и торс не привели к фолу на нем. Если я сфолю, а он забьет трехочковый, мы проиграем.

Точно попадая в темп, Си-Уэбб запускает мяч красивым броском: идеальный прицел, идеальная дуга траектории. Мяч падает в цилиндр… и… невероятно, невообразимо… отскакивает обратно. Си-Уэбб немного перекрутил мяч.

Все кончено. Я набираю тридцать два очка при двадцати одном подборе – игровой номер Малика! – и пяти блок-шотах.

Я дрожу от радости и посылаю эту радость духу Малика. А потом обязательно подхожу к Си-Уэббу, чтобы крепко, по-медвежьи, обнять его. Люблю этого чела. Он вдохновил меня стать тем, кем я в итоге стал. Я должен сообщить ему об этом.

Я запрыгиваю на судейский стол и поднимаю руки вверх, приветствуя всех фанатов. Но победа оказывается с горьким привкусом. После проигрыша «Лейкерс» в следующем раунде мой двенадцатилетний отрезок в «Ти-Вулвз» завершится. Я оставлю город, который так полюбил.

Silence / Тишина

Я ненавидел проигрывать, но за все прошедшие годы научился видеть в проигрышах нечто гораздо большее. Я мог смириться с поражением. Я проиграл сотни игр в своей жизни. Меня задевали не столько поражения, сколько те чувства, которые я из-за них испытывал. Из-за поражений я чувствовал себя никчемным. Чувствовал себя безнадежным. Поражения заставляли меня вновь переживать те эмоции, которые переживал маленький мальчик, запертый в доме своей матери в Молдине. Те же эмоции, которые я испытал, когда мои пацаны заложили меня и меня исключили из школы.

Поражения возвращали меня в тот день, когда Мама оставила Эшли и меня у ленты выдачи багажа в аэропорту Мидуэй. Поражения вгоняли меня в депрессию. А депрессия – сидящая глубоко внутри, густая, как туман, кажущаяся безвыходной депрессия-мразь, – это то, чего никто не захочет признать.

И вместо того чтобы признать ее существование, я ничего не говорю. Проигрывая игру или серию игр, я просто закрываюсь ото всех. Не задавайте мне вопросов. Не разговаривайте со мной. Даже не приближайтесь. Дайте мне спрятаться в темном углу, потому что я не знаю, как нужно выражать эти эмоции. А даже если бы знал, не захотел бы их демонстрировать. Не хочу анализировать и подвергаться анализу. Просто оставьте меня в покое, наконец, и дайте переварить.

Я слышал, как депрессию называют яростью, обращенной внутрь. В этом есть смысл. Источником ярости могло быть что-то, что случилось со мной в детстве, или что-то, что случилось буквально вчера. Это не важно. На площадке я могу выразить эту ярость своей энергичной игрой. Могу играть, как одержимый демонами. Но куда направлена ярость, когда я за пределами площадки? Она направлена внутрь. Тогда я возвожу стену и отталкиваю мир прочь. Я затихаю.

Очевидно, едкие ремарки способны ранить сердца тех, кто тебе дорог. Но порой молчание может ранить эти сердца еще сильнее. Пассивная агрессия – тоже агрессия. Единственное, что может помочь здесь, – присутствие рядом человека, которому можно выговориться. Брата. Сестры. Друга. Профессионала в этой области. Держать свою ярость внутри головы – значит делать себе только хуже. Выпустив ее наружу, ты поможешь своему психическому здоровью. И этот брат, сестра или друг – если они по-настоящему близки тебе – поймут, что их задача – лишь выслушать тебя, дать тебе выпустить пар, а потом вкрадчиво напомнить, что нужно посмотреть на все иначе. Небеса не рухнули. Жизнь не кончена. И это пройдет.

Позже я узнал, что поражения испытывают твой характер на прочность. Что из каждого поражения можно извлечь урок. Если ты не сможешь усвоить этот урок, поражение станет еще большим провалом. Но если ты все же усвоишь урок, в будущем у тебя будет меньше поражений. Так или иначе умение проигрывать играет важнейшую роль.

Skateboarding / Скейтборд

см. Breakdancing; The Great Kabuki

Snoop Dogg

Я знаю, что раньше говорил, что не желаю больше прикасаться к баскетбольному мячу. Единственное исключение я делаю для Снупа. Если Снуп звонит и приглашает меня в свой особняк погонять мяч и выкурить пару косяков, я еду. Снуп не просто музыкальный гений во плоти, он еще и фанат спорта – любит и играть, и смотреть – и один из моих самых любимых ниггас. Но эти матчи будут лишь развлечением для двух OG, не более. Никаких локтей в лицо. Никто не сходит с ума. По правде говоря, на данном этапе жизни нас больше интересует курево, чем баскет.

Sports Illustrated

Мне придется преподать урок истории молодым, читающим эту книгу и не знающим о том, что такое SI. В те годы не было ничего круче попадания на обложку этого журнала.

Меня они ставили на обложку как минимум десять раз. Я упоминал тот первый раз, когда я оказался на драфте. Мне было восемнадцать. Я поверить глазам не мог, когда увидел ее на стойке газетного киоска. «Готов или нет…» гласил заголовок. Я знаю, что они имели в виду Готов ли он для лиги? Но я видел в нем другой смысл. Для меня заголовок гласил Готова ли лига ко мне? Не-а, думал я. Они понятия не имели, что их ждет.

Latrell Spreewell / Лэтрелл Спрюэлл

см. MV3

Springfield, Massachusetts / Спрингфилд, штат Массачусетс

Дом Зала Славы баскетбола.

Я вхожу туда. Чувствую, что должен быть взволнован сильнее, чем есть на самом деле. Не то что бы я отношусь к этому месту без уважения. Не то что бы не осознаю, сколь малому числу игроков выпадает такая честь. Не то что бы я против чествования моих заслуг.

Но «выпуск» 2021 года другой, не такой, как остальные. В Зал Славы вводят троих, но присутствуют на церемонии лишь двое. Тимми Данкан и я там. Коба нет. Отсутствие Бина меняет все. Испытывать радость или счастье на церемонии будет трудно. Часть меня вообще хочет пропустить ее.

О том, что нас введут в Зал Славы, было объявлено в апреле, спустя четыре месяца после смерти Коба. К тому моменту все это казалось бессмысленным. Я пытался смотреть на ситуацию в позитивном ключе. Бина чествовали заслуженно. Тимми, стержню могучей династии «Сан-Антонио», тоже воздавали должное. Кобина 18 раз включали в состав Команды Всех звезд, меня с Тимми по 15 раз. Список достижений внушителен.

Мне все же приходится произносить речь. Речь, которую я бы хотел произнести, сводится к простому: «Я люблю Бина, люблю Тимми, люблю баскет, всем спасибо и до свидания». Возможно, придется что-то приукрасить. Придумать, какую еще херню прогнать.

Но на самом деле я бы хотел, чтобы вся эта церемония была утоплена в продолжительной звенящей тишине, в которой нам бы оставалось лишь вспоминать величие Коби Брайанта и все то хорошее, что он отдал миру.

Dawn Staley / Дон Стэйли

см. Rubber Band; WNBA

Suits / Костюмы

Тем летом, когда я подписал контракт с «Селтикс», мы тренировались в Риме. Это натолкнуло меня на мысль о фирменных итальянских костюмах на заказ. Поэтому я вызвал портного и попросил его снять мерки со всех своих партнеров по команде, чтобы пошить им костюмы. И не только с игроков, но и с тренеров, сотрудников, стажеров, всех. Даже с тех типов, у которых не было шансов пробиться в команду. Я делал это не ради рекламы. Я делал это для того, чтобы выразить благодарность (за то, что попал в эту команду) и свое волнение в связи с предстоящим сезоном.

Когда я стал ветераном «Ти-Вулвз», я купил новые костюмы всем новичкам команды. Я сделал это для того, чтобы напомнить им, что они теперь вообще-то взрослые мужики, которые должны выглядеть безупречно и преподносить себя как настоящих победителей. Я хотел показать им, что костюмы – один из атрибутов профессионала. Для некоторых новичков, не получивших первые номера на драфте и не имевших возможности одеться с иголочки, эти костюмы стали первыми в жизни.

В нашей культуре, где все привыкли одеваться неформально, решение облачиться в костюм – в нужное время и в нужном месте – может стать удачным ходом.

Sheryl Swoopes / Шерил Свупс

см. Rubber Band; WNBA

T

Tattoos · Technical Foul · John Thompson · Tough Guys · Trash Talk

Tattoos / Татуировки

Мне нравится забиваться. Процесс кастомизации своего тела с помощью искусства и слов мне кажется очень привлекательным.

Уважуха AI за то, что начал эту манию. Он был тем, кто стремился выразить свою индивидуальность всеми способами. И к черту то, что там подумает мир. Деннис Родман был еще одним пионером. Червяк пошел гораздо дальше. Помимо татух, он был проколот всюду: от носа и губ до пупка. Чертила красил свои волосы во все цвета радуги и любил ходить на вечеринки в платьях и топиках. Красавчик. Вперед, ломайте стереотипы.

Для меня татухи символизируют то, что нами никто не владеет. Наши тела принадлежат нам. Это наша кожа, и мы будем красить ее так, как захотим. Респект типам вроде Криса Андерсена, которые конкретно жестили. У него на шее здоровая цветная татуха с надписью «Free Bird». Он говорит, что это название песни Lynyrd Skynyrd, но я вижу в ней метафору того, что все мы вольные птицы.

Мои чернила пропитались глубокими смыслами для меня:

«Rest in Peace MS2», разумеется, обращено к Малику Сили и его номеру.

«21» – это номер Малика, под которым он играл за «Сент-Джонс», мой номер в Молдине и число лет, проведенных мной в лиге.

Другие говорят сами за себя: «Only God can judge me» – «Только Бог может судить меня».

«Blood Sweat and Tears» – «Кровь, Пот и Слезы».

«Sky’s the Limit» – «Нет предела возможностям».

«Ashley» – в честь сестренки.

Дракон.

Скорпион.

Трофей Ларри О’Брауна, который я выиграл с «Бостоном».

Расписывание своего тела – продолжительный арт-проект. Возможно, и больше сделаю. Я позволю течению жизни решать, что я захочу почтить в памяти.

Это прекрасный ритуал. Боль – его часть. Если ты веришь во что-то достаточно глубоко, ты стерпишь боль, чтобы отпечатать это на своем теле. Это акт аффирмации. Новые татуировки придают мне новых сил. Они также подтверждают тот факт, что, пока идет эволюция моих разума и души, я могу отражать эту эволюцию на своей коже. Ничто не статично. Все растет. Все меняется и перестраивается. Изменения и перестройки придают жизни свежее прочтение.

Technical Foul / Технический фол

см. Rasheed Wallace

John Thompson / Джон Томпсон

После увольнения Флипа, когда «Ти-Вулвз» были в низшей точке падения, Джон Томпсон поймал меня после игры, чтобы взять телеинтервью. Поймите вот что: я любил Джона. Как практически каждый брат, игравший в баскет, я смотрел на него, как на отца. Его тренерские успехи в «Джорджтауне»; пестование таких игроков, как Аллен Айверсон, Патрик Юинг, Алонзо Моурнинг и Дикембе Мутомбо; он стал первым черным главным тренером, выигравшим титул NCAA; то, как он подменял Билла Расселла в «Селтикс» 1960-х, будучи игроком NBA, – все в пути Биг Эйса источало успех.

Джон был крупным человеком – 2,08, 120 кило – внушительная личность от макушки до пят. И хотя интервью было последним, чего я желал в тот момент – особенно в свете ухода Флипа, – Джону Томпсону я бы никогда не смог отказать. Вот насколько сильно я его уважал.

Он начал со слов о том, что не ждет от меня политкорректности. Без проблем. Я знаменит не политкорректностью. Джон сказал, что хочет прямых ответов. Что я чувствую по поводу Флипа? Я сказал, что Флип из тех тренеров, что близки с игроками. Я не мог ничего плохого сказать о Флипе. Правда в том, что мои партнеры и я стену бы прошибли ради Флипа. Флипу нравилось то, как я бунтовал против правил, касавшихся скаутских отчетов. Команда штрафовала тебя, если ты не возвращал отчеты. Я платил штрафы вперед, потому что никогда не возвращал отчеты; я никогда не переставал их изучать. У Флипа был такой же менталитет. А еще он был ярым фанатом видео. Когда мы начинали смотреть записи игр с Флипом, мы могли просидеть часами, отсматривая каждое движение. У Флипа был глаз тренера, поэтому он видел то, чего не видел я. Флип был своим мужиком, но Флипа больше не было, и прямо сейчас мне просто нужно сосредоточиться на том, кто сидит напротив.

«Насколько ты потрепан, Кевин?» – спросил он.

«Потрепан, Джон».

«Тебя опекают вдвоем, втроем. Тебя хватают. Тебя удерживают. Дай мне честную оценку. Каково состояние твоего здоровья сейчас?»

«Я там, – сказал я. – Забинтованный каждую игру. Побит, больно…»

«Ты играешь жестко. Ты всегда играешь жестко. Что движет тобой?»

«То, что я проигрываю. Я проигрываю…»

Я пытался сдержать слезы, но без толку.

«Это слезы боли», – сказал я.

«Слезы гордости», – сказал Джон.

«Много гордости. И она съедает меня».

«Кевин, лично я считаю, что ты играешь так же хорошо, как и в прошлом году».

«Это не гольф. Это не теннис. Дело не во мне. Дело в нас. Дело не в том, что делаю я. Очевидно, что этого недостаточно. Мне неприятно, что я в таком виде перед тобой сейчас, мужик».

Слезы все текли.

«Нет, – сказал Биг Эйс. – Я уважаю тебя за то, что ты показываешь эти эмоции. Я не стану меньше уважать тебя, ни вот на столько… ты взвалил груз этой команды на свои плечи, не так ли? Ты берешь на себя всю ответственность за это?»

«У меня нет выбора… Мне не нравится показывать эмоции, мужик, потому что это делает тебя уязвимым. Врубаешься?»

«Кевин, ты думаешь, что то, что ты показываешь сейчас, – признак слабости?»

У меня слишком сперло глотку, чтобы я мог ответить.

«Это сила, – сказал Джон. – Ты и я сейчас могли бы в драку ввязаться. Ты показываешь силу. Она и делает тебя таким живительным, как по мне».

«Я не хочу выглядеть так, Джон. Я сильный чувак. Люди, которые это смотрят… я не хочу, чтобы они считали меня слабым. Но я много отдаю. И не потому, что мне приходится. Посмотри на меня. Я вышел таким из утробы матери. Такой я человек. В баскетбол не играют, потому что приходится. Не бегают спринты, потому что приходится. Мне не нужно делать дополнительные броски, потому что приходится. Ничего из этого мне не приходится делать. Это я и есть. Так я скроен».

Джон переключился на вопрос о том, сожалею ли я том, что все эти годы оставался в «Минни». Я сказал, что нет. Я сказал то, что думал. Джон продолжил наседать.

«Ты уверен, что тебя так сильно беспокоит не это? Возможно, ты чувствуешь себя частью команды и хочешь, чтобы она изменилась?»

«Нет, Биг Джон. Я просто не хочу, чтобы она проигрывала, мужик. Что бы мы ни делали, я ненавижу проигрывать. Ненавижу проигрывать. Это моя самая большая проблема. Я не умею принимать поражения. Я никогда не приму поражения. Никто и никогда не назовет меня лузером в лицо».

Когда интервью закончилось и камеры выключили, Джон обнял меня.

«Ты замечательно справился, сынок», – сказал он.

Биг Джон утешил мою беспокойную душу.

Когда я ушел в «Бостон», я занял его шкафчик в раздевалке и взял его 5-й номер.

Теперь его нет, но его дух с нами. Его дух живет во мне.

Tough Guys / Тафгаи

Существует большая разница между тафгаем и жестким игроком. Я играл жестко, но тафгаем себя не считаю. Тот факт, что я не испугаюсь драки, не делает меня тафгаем. Каждый игрок в лиге должен быть готов к драке. Вся лига только и занимается, что устранением слабых. Ты не выживешь в культуре NBA, если дашь хотя бы намек на свою слабость. Лига составлена из ребят, вышедших из своих кварталов супергероями. Квартал может быть как университетским кампусом, так и многоэтажкой в гетто. Неважно. Эти братья приходят в лигу очень крутыми. Они приходят с гонором. Приходят с поддержкой всего своего района. Как только они прибудут в лигу, их начнут проверять на прочность, и не только оппоненты, но и партнеры по команде, переживающие, что они могут занять их место. Конкуренция океанской глубины, конкуренция выше гор. Надо играть жестко или не играть вообще.

Тафгаи, впрочем, находятся в отдельной категории. Вот лучший способ дать им определение.

Представьте, что вы оказались в странном, охваченном преступностью городе. Пустые парковки. Гниющий мусор на улицах. Стаи крыс. Звуки сирен. Вы потерялись. Вы знаете только одно: ниггеры могут атаковать вас в самый неожиданный момент. Вы оказываетесь в темном переулке. Чтобы попасть туда, куда вам нужно, придется пройти по этой суке. Черный котяра перебегает дорогу прямо перед вами. Пройдя полпути по переулку, вы видите пятерых-шестерых братьев, которые, кажется, вас поджидают. Так вот мой вопрос: входя в такой переулок, кого бы вы хотели взять с собой?

Ответ на вопрос – тафгая.

Я пошел бы с Чарльзом Оукли.

Я бы взял Кеньона Мартина, одного из крутейших людей, которых только можно встретить в жизни.

Я рассчитывал бы на Хавьера МакДэниела.

Я бы попросил Ларри Джонсона.

Я бы двинул с Отисом, мать его, Торпом.

Я бы нуждался в Чарльзе Баркли.

Я бы ждал Дуайта Ховарда.

Я бы захватил с собой Сэма Митчелла.

Я бы вошел туда с Карлом Мэлоуном.

Я бы вызвал Энтони Мэйсона.

Я был бы с Заком Рэндольфом.

Ну и, конечно, никуда без Биг Бэйби.

Эти братья делают дело. Эти братья – настоящие убийцы. Они не дадут тебе спуску. И не покажут страха. Они – из траншей.

Но просто заявить о своей жесткости недостаточно. Тафгай также должен наслаждаться ею как минимум на корте.

Каждый мой раз против Зака Рэндольфа, например, напоминал больше медвежью схватку. То же касается Кеньона Мартина.

На контрасте моя игра с Рашидом Уоллесом или Тимми Данканом скорее шахматный поединок. Это разные классы игровых навыков. Их нападение столкнется с моей защитой, и наоборот. В пылу битвы мы разгадаем друг друга.

Других игроков же разгадать невозможно. Баркли, к примеру, был Майклом Джорданом в игре в посте. Он и Оладжьювон. Они оба неудержимы. В «краске» ты не сладишь ни с одним из них.

Однако других схваток я ждал с нетерпением. Возьмем Антонио МакДайесса. Всегда ждал возможности сыграть против него. Знал, что меня ждет настоящая битва. Знал, что он вытащит из меня все лучшее, и наоборот.

Я был благословен получить партнеров, игравших так же. Мне нравилось иметь в команде Бобби Джексона. Трой Хадсон был крут. У нас с Хадди было отличное взаимопонимание. Трент Хасселл. Брук Лопес. Зак ЛаВайн. Эндрю Уиггинс. Рик Рубио. Леон Поу. Террелл Брэндон. До. Нет ничего, что я любил бы сильнее, чем играть с разыгрывающими, полагаться на них, учиться у них. Так много игроков с яркими качествами и четким пониманием того, как победить в бульдожьей схватке.

Если собираешься играть в баскетбол на высочайшем уровне, то рано или поздно ты отмахнешься локтем и нарушишь правила. Такова подлинная культура NBA. Попытайся изменить культуру, и она порубит тебя на куски, а потом скормит собакам. Адаптируйся к культуре, и она выведет тебя на новый уровень превосходства.

Сухой факт как есть: здесь невозможно избежать физических повреждений. Здоровые сильные мужики бегают по паркетному полу, по сути, в одном нижнем белье. Никакой защиты у них нет. Братан заехал тебе от души, и вот ты падаешь навзничь. Такое нельзя спускать просто так. Тебе придется что-то сделать, чтобы поквитаться с ним. Кость в кость.

Trash Talk / Трэш-ток

Большой привет Маме. Хорошо подвешенный язык достался мне в наследство от нее. Она учила меня, что словарь, при мудром его использовании, способен обеспечивать тебе непреходящее преимущество. А поскольку я получил от Мамы этот дар и рос в доме, полном женщин, у меня выработалось чувствительное отношение к проблемам женщин, вот почему я всегда следовал правилу трэш-тока № 1: никогда не трогать маму или девушку типа. Никогда не поминал их. Ни единожды. Это вопрос уважения. Можно балаболить, используя это как элемент своего сурового образа – часть твоей стратегии по контролю над площадкой, но я никогда не ощущал нужды оскорблять любимых людей. У меня свои рамки. У каждого они есть или, по крайней мере, должны быть.

Любимые трэш-токеры:

1. Гэри Пэйтон

2. Чарльз Баркли

3. Майкл Джордан

4. Вернон Максвелл

5. Пол Пирс

6. Антуан Уокер

Правило трэш-тока № 2: ты должен уметь подкрепить базар делом. Большинство типов, прибегающих к трэш-току, никчемные игроки. Самый легкий способ заткнуть их – просто играть. Показать, что доминируешь. А как только такие затыкаются, я сразу понимаю, что они у меня в кармане.

Правило № 3: если начал трэш-ток, не останавливайся. Никогда. Это худшее, что можно сделать. Нужно постоянно говорить. Умолкнуть – значит отступить. Как только это происходит, все кончено.

И на этом все. Всего три простых правила. В пределах этих правил подойдет все что угодно.

Трэш-ток важен, потому что в каждом игроке живет сомнение. Я видел своей миссией усугубление сомнений своего оппонента. Если я смогу это сделать, я получу преимущество. А если хочешь победить, нужно заполучить все возможные преимущества.

В большинстве своем истории в прессе о том, что именно я сказал игроку в трэш-токе, лживы. Журналисты не могли слышать того, что я сказал, поэтому они просто придумали за меня.

Одна правдивая история, впрочем, есть – о том, как я впервые сошелся со Стивеном Адамсом из «OKC». Я знал этого чувака из-за границы. Просто не помнил, откуда именно. И он знал, что я не помню. Так что когда я начал доставать его, он сказал: «Нет английский. Прости». Я засмеялся. Мужик, позже я узнал, что Стивен Адамс родом из англоговорящей Новой Зеландии. Молодец, Стив.

Большинство людей не понимают, что в своем трэш-токе я так же часто говорю с самим собой, как и с другими игроками. Критикую себя или мотивирую, корректирую. Всю игру я веду продолжительный разговор с самим собой. Ключевой момент здесь – удостовериться, что эти разговоры конструктивны, а не деструктивны. Смысл их в том, чтобы раззадорить себя, а не треснуть по швам от перенапряжения.

Вот что мне нравится в баскете. Он позволяет тебе и даже подначивает тебя добираться до самых твоих глубин, до первобытного нутра. Поговори с самим собой в любых других ситуациях, и люди сочтут тебя сумасшедшим. Но баскет позволяет тебе выразить все чувства и эмоции так, как ты никогда не смог бы этого сделать в реальном мире. Задумайтесь: в какой еще профессии трэш-ток в адрес своих коллег не только считается приемлемым, но и уважается? Можете представить себе, как заходите в свой офис и говорите: «Йоу, Боб, что за херня была на твоей презентации? Это ж говно собачье, чел. Ну полная шняга. Тебе надо подтянуть свой уровень, сынок». Да вас бы сразу уволили.

U

Ubuntu · Uncomfortable · Uncut Gems · Understanding · United States Olympic Team · The University of KG

Ubuntu / Убунту

Док был очень изобретателен по части мотивации. И по части языка. Какие слова использовать. А какие слова использовать нельзя. Возьмем выражение «бостонская культура». В народе постоянно ходили разговоры о том, что Бостон, по сути, расистский город. Разумеется, Док это знал, но у Дока был свой подход к этой проблеме. Когда начался чемпионский сезон, он не стал вспоминать бостонскую культуру или расизм. Он использовал одно слово, слово, которое захватило наше воображение: «Убунту». Он представил его как концепцию, пришедшую из южноафриканского языка и имевшую множество значений, но для Дока главным из них было это: «Я не смогу стать всем, чем могу, если вы не будете всем, чем можете».

«У каждого из вас, – говорил он, – будет своя версия Убунту. И это нормально. Пусть она живет в ваших сердцах. Пусть растет и крепнет в вашем духе».

Перед каждой тренировкой он обходил раздевалку, прося каждого из нас объяснить, что такое Убунту.

Я мог ответить: «Я есть, потому что вы есть».

Пол Пирс мог сказать: «Командная работа».

До мог сказать: «Жертвовать собой ради блага остальных».

Доку нравились наши определения. Ему понравился тот факт, что Убунту заставила нас думать в правильную сторону. Он видел в ней фундамент нашего братства. Своего рода круг, в котором мы все были равны. Тебе нужен защитник, вот тебе защитник. Нужен снайпер, вот тебе снайпер. Док мог назвать это «кельтской гордостью», и он действительно напоминал нам, что наша работа – вернуть былую славу легендарной франшизе. Но, сгребая все под зонтик Убунту, он заново придумал нашу миссию. Она не звучала как «Мы должны сделать это ради города Бостона, или народа Массачусетса, или населения Новой Англии». Убунту выходила за рамки географии и расы. Убунту была универсальной мудростью. И хотя это была древняя мудрость, для нас она была новой, свежей и мотивирующей. Это было слово Дока. И оно стало нашим словом. И когда сезон начался, мы все были едины – команда, семья, друзья и болельщики.

Uncomfortable / Дискомфорт

Когда я выходил на площадку, я всегда стремился сделать так, чтобы моим соперникам было максимально некомфортно. Так гоняли в баскетбол олдскульные типы из 1980-х и 1990-х. Они старались как можно быстрее доставить тебе дискомфорт. Трэш-ток. Локти туда-сюда. Делали все, чтобы только твоей жопе было неудобно.

Я научился этому у них. И видел задачу максимально усложнить жизнь оппонентам одной из главных своих задач. Эта работа также предполагала выход из зоны комфорта и для меня. Чтобы добиться прогресса, нужно преодолеть дискомфорт. То, что ты усвоишь благодаря дискомфорту, и есть то, что тебе нужно, чтобы выйти на новый уровень. Это применимо ко всему в жизни.

Перейдя в «Бостон», я провел встречу с владельцем «Селтикс» Виком Грусбеком. Я хотел, чтобы мы с Виком сразу были на одной волне. Если между нами есть дискомфорт, я не хочу, чтобы он шел мне во вред. У нас обоих сильные характеры, но, к счастью, он с самого начала обращался со мной уважительно. Я делал то же самое. Позже мы узнали друг друга еще лучше.

В той группе владельцев моим главным контактом был Джим Паллотта. Мы были чертовски близки к тому, чтобы стать лучшими друганами. Джим был решительным итальянским пацаном, которому удалось вырваться из Норт-Энда.

Его очень любили там за то, что он не забывал свой район и помогал его жителям. Наконец ему удалось приобрести долю в «Селтикс», что было мечтой всей его жизни. Он видел меня своим партнером в сделке по покупке итальянской футбольной команды «Рома», но по причинам, которые так и остались мне неясны, Дэвид Стерн заблокировал мое участие. Это не помешало Джиму взять меня в партнеры, когда он запускал собственный бренд текилы.

Некоторые владельцы не заслуживают даже упоминания о себе. Другие, такие как Джим, заслуживают похвалы.

Uncut Gems / «Неограненные алмазы»

Помимо роли в фильме «Азартная игра», где я не указан в титрах, я уже снимался в кино прежде – в фильме «Возвращение: Легенда Эрла “Козла” Маниго». Дон Чидл играл главного персонажа, легендарного гарлемского уличного боллера. В фильме, который снимался в Торонто в мой дебютный сезон в лиге, я играл молодого Уилта Чемберлена. Маленькая роль, но персонаж – один из моих кумиров. Я был в восторге от съемочного процесса.

За годы карьеры я снялся в херовой тонне рекламных роликов. Механика их производства всегда меня интересовала и давала мне возможность проявить себя перед камерой. Ролик Fun Police служит отличным примером.

Но настоящее веселье случилось лишь пару лет назад, когда братья Сэфди, Джош и Бенни, взяли меня в каст фильма «Неограненные алмазы», где Адам Сэндлер играет безумного еврейского ювелира/хастлера/бабника, плотно подсевшего на баскетбол и ставки. Играющий Говарда Ратнера Адам достает редкий камень, который собирается отдать мне – KG здесь играет KG, – в качестве дополнительной мотивации, которая мне нужна перед матчем «Селтикс» с «Филли» в полуфинале Восточной конференции 2012 года. Я с радостью согласился на эту роль. В конце концов, как сильно можно облажаться, играя самого себя?

Съемки проходили там, где еще никто никогда не снимал кино, – в нью-йоркском бриллиантовом квартале в районе 47-й улицы. Это стало возможным благодаря тому, что отец Сэфди работал там. Энергия этого квартала меня поразила. Типы с косматыми бородами и длинными черными плащами толкали по улице тележки с бриллиантами стоимостью в энное количество миллионов, словно в этих тележках была картошка.

Фильм стал бенефисом Адама, который играл, как Пачино на стероидах. Он просто порвал всех этой ролью. Мне нравилось то, что сценарий нисколько не приукрашивал персонажей. Сэфди рассказали историю такой, какой она есть, и позволили Говарду Ратнеру быть нереально крутым.

Над фильмом я работал в той же манере, в какой работал над своим баскетболом. Тотальная сосредоточенность. Долгие часы репетиций, во время которых я терял счет времени. Я оставался на площадке, потому что вся съемочная группа была максимально привержена делу. Я хотел соответствовать их приверженности. Я учился у всех. Адам влез в голову Хоуи Ратнеру и больше из нее не вылезал. ЛаКит Стэнфилд, которого я знал по «Атланте», телесериале Дональда Гловера, был виртуозом с огромным диапазоном эмоций. Джулия Фокс, игравшая любовницу Ратнера, была очень органична в своей роли.

Не уверен, что органично смотрелся я, но я испытывал ощущение гармонии между членами съемочной группы – как чувствовал это в наш чемпионский сезон с «Бостоном». Помимо того, что мне удалось сдружиться с актерами и почувствовать себя частью чего-то большего, чем я сам, мне также удалось изучить кинопроизводство, узнать о правильной расстановке камер и добиться синергии с продюсерами и сценаристами. Съемки фильма стали для меня откровением в плане эстетики.

Сэфди мыслили нестандартно. Они позволили своей истории развиваться так, как это было нужно. Она получилась смешной, отвратительной, непринужденной, тяжеловесной, комической и трагической одновременно.

Этот опыт подтолкнул меня к созданию Content Cartel, продакшн-компании, в которой мы с партнерами создаем и контролируем производство бескомпромиссных историй о Черной жизни. Голливуд – такая же машина, как NBA. А еще там так же, как в NBA, новички могут жестко обделаться. Крепче держи свой бумажник. Крепче держи член. Кто-то хочет пнуть тебя по яйцам и украсть твой сюжет. Я узнал, что историю NBA можно переписать. То же касается и Города Мишуры. Правила нужно переписывать, а иначе нас так и будут кормить одними и теми же мыльными операми до бесконечности.

Пришло время для новых, правдивых историй, которые жаждут быть рассказаными.

Любимые рекламные ролики с моим участием

1. Fun Police (Nike)

2. He’s Go the Whole World in His Hands (Adidas)

3. 20, 10 & 5 (AND1)

4. The Revolution Will Not Be Televised (Nike)

5. Edge Shave Gel с участием Карима.

Understanding / Понимание

Слово «операция» – из тех слов, которые мы, спортсмены, не хотим слышать в своей жизни никогда. В 2009-м, спустя год после того как «Селтикс» победили всех, это слово всплыло. Впервые в своей карьере я столкнулся с серьезной проблемой физического характера: у меня начался чрезмерный рост кальция в тыльной стороне правой икры.

Я не хотел об этом думать, потому что мы блестяще начали сезон. Стартовали с 17 побед при двух поражениях. К тому моменту мы выиграли девятнадцать игр подряд. Били рекорды. Все это время я был всерьез настроен преодолеть проблемы с кальцием, используя те методы, о которых я упоминал выше. Вот мои способы преодоления боли.

Во-первых, нужно рассматривать ее через внетелесный опыт. Дистанцироваться от боли. Она там, а я здесь. Она не я. Это просто боль, которую я могу увидеть издалека.

Этот подход провалился. Как бы я ни пытался, я не мог согнуть ногу. Не мог прыгать с нее. Не мог выйти за пределы боли. По правде говоря, я ни хрена не мог.

Следующий подход: делать вдохи и выдохи. Вдохнул. Выдохнул. Жду, что она покинет мое тело. Вот только этого не случилось. Она осталась. И даже усилилась.

Ладно, пора принять все как есть. Поговорить с ней.

«Пошла ты, – сказал я боли от кальция. – Все прочие части меня работают нормально. Я не буду переживать из-за тебя».

«Будешь, еще как, – ответила боль. – Будешь, потому что выбора у тебя нет. Я никуда не уйду. И пока я здесь, ты не сможешь нормально играть. Я буду портить тебе жизнь и дальше».

«Тогда я тебя отрежу».

«Ты сейчас про операцию?»

«Ага, про операцию».

«Ты говорил, что никогда не ляжешь под нож».

«Я много всякой херни говорил. Но что бы я там ни говорил раньше, твоей жопе место на свалке истории».

Я решился. Мне было так больно, что в феврале пришлось прекратить играть. Мне пришлось изучить информацию по нужной мне хирургической процедуре. Встретиться с докторами. Выслушать их мнения. Оценить варианты. А потом дерзнуть.

В мае я был госпитализирован. Лег под наркоз. Операция прошла хорошо. Пока я восстанавливался, я наблюдал, как моя команда проигрывает «Орландо» в полуфинале конференции.

Тем летом я вернулся в строй – осторожно, но настроен был оптимистично. Удвоил свою решимость.

Некоторые из OG в лиге говорили: «Можешь быть сколько угодно решительным, Тикет, но прежним не будешь никогда».

Они говорили это не со зла. Они говорили откровенно. Не пытались напугать меня. Просто хотели подготовить к грядущему. Я благодарен им за прямоту.

Я никогда не был прежним – не был так же хорош, как до операции, – но должен сказать, что удвоенная решимость обеспечила меня еще семью годами активной игры. Эта игра была местами великолепна, местами неплоха, но грустной она не была. Я оставался довольным бойцом.

Когда я говорю, что решимость принесла мне больше времени, я должен объяснить, что имею в виду. Решимость – это больше чем просто выйди и бейся так, чтоб яйца лопнули. Я был полон решимости изучить природу икры. Отпечатать в памяти ее мускулатуру. Посмотреть, как операция изменила ее структуру. Узнать, как работать с этой реструктурированной частью тела. Взять паузу. Постепенно возвращаться, дюйм за дюймом. Действовать с умом. Изучать науку и анатомию. Слушать тренеров и только потом выбегать на площадку.

Я также научился контролировать свои движения. Я использовал знания о лиге, чтобы обходить свои ограничения. Я видел, что знание – это одно, а понимание – совсем другое. Знание не всегда будет приносить тебе то, что ты хочешь. Понимание – всегда.

United States Olympic Team / Олимпийская сборная США

см. Dunk; Euros; Shoes

The University of KG / Университет KG

Он просуществовал всего пару лет, и там было лишь несколько студентов. Никакого здания или базы не было. Только спортзал. А преподаватель был только один – я. Но, так или иначе, мне очень понравилось. Понравилось стать тренером/учителем.

Я ушел из игры, потому что моим коленям пришла хана. Мне пришлось уйти, иначе я рисковал заработать хроническую травму. У меня была долгая карьера, но я часто думал, что она могла бы быть на шесть-семь лет дольше, если бы я играл в теплом климате Калифорнии, а не в морозных зимах Минни, Бостона и Бруклина. Я ненавижу холод и то, что он делает с общим состоянием моего тела.

Как бы то ни было, к 2016-му, к сорока годам, я закончил с баскетом. Я не особо задумывался по поводу преподавания, пока Док Риверс, тогда работавший с «Клипперс», спросил меня, не хочу ли я отработать игру один в один с его игроком. Док из тех людей, кому я никогда не смогу отказать.

Моими студентами были суперзвезды Блейк Гриффин и ДеАндре Джордан. Док считал, что Блейк порой слишком много думал – чрезмерно увлекался анализом оппонента вместо того, чтобы реагировать в реальном времени. Я дал ему рецепт, которым пользовался сам. Когда я пришел в игру, я изучил всех, кто теоретически мог бы опекать меня.

Я знал, что у каждого защитника есть свои плюсы и минусы. Я знал, как избегать их сильных сторон и атаковать слабые. Знал настолько досконально, что мне даже не приходилось задумываться; я делал это на автомате.

Мой рецепт также включал провоцирование оппонента. Я большой адепт подхода «оторви гребаное кольцо». А когда ты играешь до отрыва кольца, рви его так, как никто оторвать не может. Чтобы никто не мог с тобой играть. И никто не мог угнаться за тобой.

BG впитал мои взгляды на то, как атаковать кольцо. BG впитал все это и применил должным образом. Его трудовая этика была крепка. Работать с ним было удовольствием.

ДеАндре Джордан при всем своем титаническом таланте не слишком верил в свои атакующие навыки. Поэтому мы работали и над этими навыками, и над его уверенностью в себе. Нет в мире человека, который не нуждался бы в ободрении, даже такой большой, как ДеАндре. Мне нравится надрать кому-нибудь зад в пылу борьбы. Но еще больше я люблю поддерживать братьев. У ДеАндре замечательный дух как на площадке, так и за ее пределами, и я до сих пор черпаю громадное удовлетворение в том, как он год за годом улучшает свою игру.

Пошел слух, что я готов тренировать, и ко мне стали приходить другие игроки вроде Джарена Джексона-мл. из «Гриззлис» и Янниса Адетокунбо из «Бакс», пожалуй, самого опасного пацана со времен Брона. Я не уверен, много ли дал игроку такого огромного таланта. На некоторых наших тренировках мы уделяли психологической стратегии так же много внимания, как движениям. Круто было видеть, что спустя недолгое время после наших тренировок он выиграл титул MVP. Заслуга Янниса, не моя.

В годы карьеры я персонально работал со своими пацанами Биг Бэйби, Перком и Леоном Поу. Выходил, чтобы побросать с ними и поделиться задумками.

Прожив в баскетболе целую жизнь, я утратил всякую ложную скромность в том, что касается моих знаний. Я много знал. Но я также знал достаточно, чтобы понимать, что каждый игрок уникален. У меня не было никаких предопределенных понятий о том, как сделать игрока сильнее, кроме как внимательно его изучить и увидеть, смогу ли я сделать для него то, что делали для меня тренеры, – найти те элементы его игры, которые он может не считать сильными, и превратить эти старые пассивы в новые активы.

В целом эти два года, когда я нанимался тренером, обернулись прекрасным переходом.

V

Vibrations · Video Games · Vulnerable

Vibrations / Вибрации

Ранее я говорил о Большой Тройке и о том, насколько важно для команды, чтобы мы не вели себя эгоистично, но вы вряд ли захотите, чтобы ваши плеймейкеры были лишены эгоизма вообще. Не существует такого понятия, как «не-эгоистичный плеймейкер». Бывают матчи, когда у кого-то игра идет так хорошо, что ты хочешь только одного – чтобы этот игрок продолжал бросать мяч, и неважно, скольких защитников на него набрасывается. А есть матчи, когда все решается последним броском, – тогда ты захочешь, чтобы твой плеймейкер уложил команду соперника на лопатки. Даже если у тебя достаточно времени для броска, ты все равно захочешь отдать мяч в руки плеймейкеру. Когда на кону будет стоять победа, ты все равно захочешь идти с ним до конца.

В составе «Селтикс» такую роль иногда брал на себя Пи, иногда Рэй, а иногда я. И каким-то образом в любой вечер мы как-то с ходу понимали, кто это будет, – без лишних дискуссий и дебатов. Когда ты играешь в игру так много лет, у тебя вырабатывается телепатическая связь с партнерами. В каждой игре свои вибрации, они почти как звуковые волны. Ход игры подскажет тебе, кто должен получить шанс на последний бросок. Игра всегда знает это лучше всех.

Video Games / Видеоигры

Я люблю свои игры. И всегда любил. В детстве большинство моих друзей не могли позволить себе игровую приставку. Мы всегда тусовались в доме одного-двух ребят, у кого были Sega или Nintendo. Когда я подписал контракт с «Минни» и переехал в свой особняк, первое, что я сделал, – скупил все игровые консоли и в придачу здоровенный телик. Никогда не забуду, как мы играли в Madden 97 и один из моих пацанов выдал «Хейл Мэри» в самой концовке игры. Я опережал его на один филд гол и расставил свою защиту в схеме Cover 4. Один из его ресиверов падает вместе с мячом, и я – вот ведь дурак – подпрыгиваю, швыряю свой контроллер в телик, и на экране появляется трещина. Я пережил много тяжелейших поражений в спорте, но это под первым номером в списке. А, кстати, о первых номерах: одним из самых памятных моментов моей карьеры было попадание на обложку игры NBA 2K9.

Я до сих пор геймер. Я играю во все подряд – спортивные симуляторы, шутеры, стелс-игры. Что поразительно, так это то, что теперь ты можешь играть с каким-то случайным челом с другого конца планеты. Здорово, как игры объединяют людей.

Но часами торчать взаперти, не выбираясь на свет и не открываясь миру – со всеми его опасностями и увлекательными открытиями, – нездоровая практика. Особенно для детей. Знаешь, кто ждет тебя на улице? Детишки постарше, готовые надрать тебе зад. Но угадай, кто еще там есть? Потенциальные подружки и парни. Новые друзья. Люди. Мир.

Внутри безопасно. Сидеть перед экраном безопасно. Но безопасность может быть скучной. Мне нравятся мои игры. Но я не играл в игры увлекательнее реальной жизни.

Vulnerable / Уязвимость

Я вынужден был познать это слово на собственной шкуре.

В детстве сама мысль о том, чтобы быть легкоранимым, была последним, чего я желал. Я не хотел, чтобы мне разбили сердце. Я не хотел, чтобы мои чувства топтали ногами. Я хотел быть крепким. Хотел отрастить трехслойную кожу. Хотел оказаться там, где ты не мог бы до меня добраться. Хотел быть жестким, а не мягким; несокрушимым, неуязвимым. Каким угодно, только не уязвимым.

Один из самых значимых уроков моей жизни стало осознание того, какое же это благо – быть уязвимым. Это был единственным способ усвоить то, что мне нужно было усвоить. Меня могли поиметь так же, как любого другого человека. Одно то, что я был хорош в умении заколотить данк, не означало, что у меня не было никаких слепых зон. Слепые зоны есть у всех. А самыми слепыми оказываются типы, которые мнят себя неуязвимыми.

Будучи элитным спортсменом, легко поддаться высокомерию. Друзья и фанаты подстегивают тебя. Женщины любят тебя. Ты получаешь деньги, известность, тебя начинают боготворить маленькие дети. Когда все это дерьмо доводит тебя до того, что ты начинаешь чувствовать себя богом, берегись. Никакой ты не бог. Ты просто еще один упрямый нигга, ищущий приключений на свою голову. Редкий брат не найдет их. Но поверь мне, когда твои шишки и синяки заживут, ты будешь гораздо сильнее и умнее, чем был до этого.

W

Antoine Walker · Rasheed Wallace · Way to Do Things Right · Chris Webber · Weed · Kanye West · Whistling · The Wiggle · Bill Willoughby · Ben Wilson · Wilt · WNBA · Wu-Tang Clan

Antoine Walker / Антуан Уокер

см. Hot Dog; Kobe; Tyronn Lue

Rasheed Wallace / Рашид Уоллес

Трэш-ток – это один способ сбить оппонента с толку. Технические фолы – другой. Конечно, для большинства игроков технические фолы – случайность. В разгар битвы типы, бывает, увлекаются и позволяют эмоциям взять над собой верх. Но есть каста избранных, работающих методично и понимающих, что точно выверенный технический фол может изменить ход и в конечном счете итоговый результат игры. Шид в этом деле лучший из всех, кого я видел. В свое время он довольно сурово обходился со мной из-за того, что я вместо колледжа пошел сразу в лигу. Он и Джи Трент постоянно отпускали шутки в мой адрес, но я понимал их юмор. Он был четким. Оба они в итоге стали моими лучшими друзьями. (Оказалось, что и наши с Шидом мамы стали лучшими подругами.)

За свою карьеру Шид набрал 317 фолов, уступив здесь лишь Карлу Мэлоуну и Сэру Чарльзу. Я на седьмом месте в списке всех времен со 176 фолами. Мой кореш Шид также установил рекорд по количеству технических фолов в сезоне, набрав сорок один – иными словами, он совершал фол в каждом втором матче. Разумеется, не все фолы Шида были намеренными. На заре наших карьер арбитры вели себя более отстраненно. Если им казалось, что ты пересек линию, они подзовут тебя к себе и потребуют прекратить страдать херней. С глазу на глаз. И только если ты продолжишь, несмотря на предупреждение, тебе дадут технический. Однако на более поздних этапах наших карьер рефери стали активнее вмешиваться. Стали быстрее давать свистки. Особенно актуально это стало после «Malice at the Palace», массовой драки между «Пистонс» и «Пэйсерс» в 2004-м, продолжившейся на трибунах. После нее лига всерьез взялась за поведение игроков. С нами стали обращаться как с детьми.

Шид был в самом эпицентре той заварухи. Он сразу же прибежал и попытался разнять драку. Люди всегда называли его горячим парнем, но в тот вечер он пытался всех утихомирить. Шид лучше кого бы то ни было чувствовал градус игры. Он контролировал термостат. И делал это посредством технических фолов или даже удалений. (Его результат в двадцать девять удалений за карьеру будет одним из самых устойчивых рекордов NBA. Это вдвое больше, чем у ближайшего к нему игрока.) Если команда играла недостаточно энергично, он получал технический, чтобы ее раззадорить. Если другая команда мощно давила, он получал технический, чтобы притормозить игру. Он был таким талантливым игроком, но его умение пользоваться судейским свистком, чтобы манипулировать игрой, было в числе сильнейших его сторон. Я считаю Шида своим братом-близнецом, но все же он лучше, потому что имеет преимущество в виде колледжа.

Как братья, мы с ним разделяем многие интересы и увлечения. Когда мне пришло время выходить на TNT со своей Arena 21, Шид присоединился ко мне в качестве соведущего. А еще братишка заядлый фанат музыки. Может диджеить до упаду. Каждый день я благодарю Господа Иегову за человека, которого называю Ра-Бугер.

Way to Do Things Right / Способ сделать все правильно

Я собираюсь хвастаться, так что лучше мне бы притормозить и быть осторожнее. Твое эго – твой лучший друг, который к тому же хочет тебя убить. Тебе нужно, чтобы твое эго соперничало с другими, преуспевало и выполняло гребаные задачи. Но, если не будешь присматривать за ним, твое эго сожрет тебя с потрохами на ланч.

Мне нравится, что у меня сильное эго, и нравится то, что мое эго хочет вам сообщить: моей самой большой карьерной победой были не Матчи Всех Звезд, не титул MVP и не звание лучшего оборонительного игрока года в лиге. Самой большой моей победой было то, что я держал нос в чистоте и, опустив голову, сосредоточенно занимался своей профессией. Ничего, кроме баскетбола: выходил на площадку, чтобы рвать жилы и показывать лучший баскетбол, какой только мог. Не буду говорить, что у меня не случалось некрасивых ситуаций и конфликтов как на корте, так и за его пределами. Я изрядно грешил трэш-током. Но я никогда не держал обиды. Я сосредотачивался на игре и выискивал способ сделать все правильно.

Chris Webber / Крис Уэббер

см. Duke vs. Michigan; Learning; Showdown

Weed / Травка

Я слышал запах травы с тех пор, как ребенком играл по субботним вечерам во дворе дома, пока мои тетки и дядья сидели внутри, слушая Эла Грина.

Меня, впрочем, травка никогда не интересовала. Моим всегдашним интересом было оставаться в форме. Я не хотел ничего, что могло бы замедлить меня или как-то притормозить мой рост – во всех смыслах. Когда я влип в неприятности в старшей школе и получил условку, я очень строго избегал любых наркотиков как в Молдине, так и в Чикаго. Если я ехал в твоей машине, а у тебя в руке появлялся косяк, я тут же выпрыгивал. Попав в лигу, я ни разу не завалил ни одного теста на наркотики. Так получилось, потому что свой первый в жизни косяк я выкурил в 2004 году и лишь из-за того, что очень нервничал по поводу предстоящей свадьбы. Друг сказал, что немного травки может успокоить меня. После этого я позволял себе покуривать лишь в межсезонье. Я ничему не позволил бы мешать мне поддерживать хорошую форму.

В мои ранние годы в NBA в лиге было много кокса. Типы регулярно нюхали, и лига это знала. Лига увидела, что культура игры начинает разваливаться, и наложила запрет. Это пошло на пользу, поскольку кокс, на мой взгляд, отделяет от тебя твою душу. Кокс – мерзкое дерьмо. Я никогда его не пробовал.

Я знаю игроков в лиге, которые прибегали к травке, чтобы стать лучше. Одних типов, отличавшихся слишком буйным нравом, она успокаивала, а другим давала возможность иначе взглянуть на вещи – как бы то ни было, правильный косяк может задать тебе правильный настрой. Только соблюдайте осторожность. Тут все неоднозначно. Но исследовать эту территорию стоит.

Я начал исследовать каннабис много лет назад. Видел в нем возможность для инвестиций. Я рано примкнул к новому течению и рад, что сделал это. Я узнал, что компонент каннабидиол – КБД – составляет 40 % растения. Его массово применяют в медицинских целях. Мировой рынок КБД, включающий в себя все, от масел до конфет, развивается взрывными темпами. КБД не дает кайфа. Кайф дает ТГК, другой компонент. Если не хотите заигрывать со своей психикой, потребляйте продукты с КБД. Если любите эксперименты с разумом, найдите косяк с таким сочетанием КБД/ТГК, которое позволит вам направлять свое настроение в то русло, в которое вы хотите. КБД мне подходит. Он лечит и успокаивает. А еще помогает мне с дислексией. Из-за того, что я вижу написанные слова задом наперед, в голове у меня тоже иногда спутываются слова, которые я хочу произнести. Травка помогает устранить это говно.

Наша культура наконец начинает признавать положительные свойства правильно культивируемого каннабиса.

Времена изменились, и спорт должен измениться вместе с этими временами.

Было время, когда бейсболисты напивались в хлам, и MLB закрывала на это глаза. Было время, когда курение сигарет считалось крутым. Голливуд рекламировал эти раковые палочки практически в каждом своем фильме. Актеры – особенно в любовных сценах – дымили как паровозы.

Типам нравился кокс, потому что кокс подстегивал их эго. Но потом кокс приводил их к трубке и крэку, а крэк нанес больше ущерба, чем, пожалуй, любой другой наркотик в истории человечества. Из-за крэка у наркотиков сложилась дурная репутация. Но когда правительство слило воедино кокс и траву, оно показало свое невежество. Травка не просто выживала в войне против наркотиков. Травка одержала победу, потому что доказала свою полезность не только на вечеринках. Она нужна для того, чтобы унять боль, – и это лишь один из ее плюсов.

Я слышал о типах, которым теперь далеко за семьдесят, в чьих биографиях были тюремные сроки за хранение одного косяка в 1950-е.

У преследования потребителей шмали долгая и некрасивая история. Мы должны радоваться тому, что живем в эпоху, когда подобное недальновидное мышление стало – по крайней мере, среди людей широких взглядов – пережитком прошлого.

Последнее слово о травке: мои знакомые типы, которые ценят траву, знают, как ее выращивать. Выращивание требует не только знаний, но и нежной, любящей заботы. Процесс ничем не отличается от пестования спортсмена. Я сразу вспоминаю Делла Карри, вырастившего из своих одаренных сыновей Стефа и Сета элитных баскетболистов, Ричарда Уильямса, вырастившего из своих талантливых дочерей Серены и Винус элитных теннисисток. Ты уделяешь должное внимание. Ты заботишься как подобает. Выискиваешь правильный баланс. Делаешь это своим приоритетом. Ни на секунду не перестаешь отслеживать прогресс. А затем позволяешь природе взять свое.

Когда я был ребенком, Стиви Уандер выпустил альбом под названием «Journey Through the Secret Life of Plants». Там он говорил о том, что растения могут чувствовать. Он говорил, что семя – это звезда. Семя способно вознести нас в рай. Когда мы культивируем семена правильным образом, жизнь цветет пышным цветом. Любовь цветет и пахнет. Мир становится более приятным местом.

Kanye West / Канье Вест

см. Japan; Kenny G; «King Kunta»

Whistling / Свист

см. Illmatic

The Wiggle

Еще один термин, означающий «адаптацию» и «подстраивание». Wiggle – один из секретов успешного выживания в жизни.

Bill Willoughby / Билл Уиллоуби

см. Isolation; One-and-Done

Ben Wilson / Бен Уилсон

Бена Уилсона застрелили в Го за двенадцать лет до того, как я переехал в город, но легенда о нем по-прежнему жила. На улицах его слава нисколько не померкла. Он был легендой, в смерти обретшей больше величия, чем при жизни.

Он вырос на южной стороне Чикаго. Ходил в старшую школу Симеон. На второй год учебы пробился в сборную школы. К третьему году ESPN называла его лучшим в стране. Все сравнивали его с Мэджиком. Все говорили, что он может стать еще большим магом, чем Мэджик.

Никто никогда не видел такого внушительного набора умений у игрового дирижера.

Словить пулю в семнадцать лет во время уличной драки в Чикаго в задыхавшиеся от крэка 1980-е – тоже мне новость. Одному Господу известно число братьев и сестер, мамочек и папочек, бабуль и дедуль, лишившихся жизни стараниями копов-убийц, наркотиков-убийц и демонов смерти, что терзали – и терзают до сих пор – эту страну. Мы замираем, чтобы выдохнуть и помолиться за миллионы трагедий, о которых мы даже не знаем.

А когда мы знаем о них – особенно если жертвой становится, возможно, величайший баскетболист своего поколения, – боль становится личной. Я тоже мог быть Беном Уилсоном. Я мог оказаться на месте любого из павших братьев, чье будущее было полно надежд. Я не могу приписать себе в заслуги то, что мне удалось воплотить свою мечту. Поверни не на ту улицу, выбери не тот поворот, решись на поступок слишком рано или слишком поздно – я мог оступиться где угодно. То, что этого не случилось, не повод для самовосхваления. Я был осторожен, но можно быть осторожным в край и все равно попасть под каток.

Wilt / Уилт

Было так, словно сам Господь пришел на игру.

Был Матч Всех Звезд в Кливленде, тот самый, на котором я позже познакомился с Бигги. Во время субботних конкурсов умений я как-то глянул на трибуны и – вот он сидит, во плоти.

Мужик был громадным. Его тело было достаточно широким, чтобы занять три стула. Он сутулился, ноги его были скрещены, а сам он был расслаблен, но полностью контролировал ситуацию. Он подсвечивал арену своим сиянием. Все глаза были устремлены на Уилта. Одет во все черное: черная повязка на голове, черная безрукавка, чтобы все видели его массивные руки, черные джинсы, черные дизайнерские слипоны, четыре-пять золотых цепей. Он был настоящим магнитом: женщины с противоположных концов площадки перебегали поближе к тому месту, где сидел он, а он махал руками, улыбался и отдавал распоряжения разносчикам еды и болельщикам, чтобы те принесли ему то и это. Он раздавал автографы. Общался с прессой. Дирижировал всем. Заправлял. Руководил.

Я не мог удержаться. Я должен был подойти и пожать руку богу.

Я подошел к нему, как молодая фанатка.

«Извините, мистер Чемберлен, – сказал я. – Просто хотел вам сказать, что я ваш большой фанат».

«Что ж, спасибо вам, молодой человек. Вы откуда?»

«Южная Каролина».

«О, я думал, ты чикагский паренек».

«Ходил в старшую школу в Чикаго».

«Ну, мне нравится твоя игра. Продолжай работать. Становись сильней. Прокачивай навыки. Никому не позволяй говорить, что ты ничего не умеешь. Понял меня?»

«Да, сэр. Это много значит для меня, мистер Чемберлен».

«Приглядывай за новичками. Заботься о подрастающем поколении. Это правильная тема».

«Я услышал вас».

«Продолжай отдавать».

«Я отдаю дань уважения вам, мистер Чемберлен, потому что без вас не было бы меня».

«Наслаждайся уик-эндом. В будущем тебя ждет еще много таких».

И на этих словах он протянул свою руку, чтобы пожать мою. Его кисти доходили до моих предплечий. Это были самые большие руки, которые я только видел.

«Не хочу больше отнимать у вас время», – сказал я.

Он улыбнулся и переключил свое внимание на очередную группку красоток, направлявшихся в его сторону. Узнаю, что в своей книге он утверждал, что затащил в постель тысячи женщин. Тот вечер убедил меня, что это правда. Он генерировал вокруг себя электричество, духа и харизмы таких масштабов я никогда прежде не видел.

Уилт был гигантом. Королем площадки.

WNBA

В Минни я плотно подсел на WNBA. Покупал сезонные абонементы в «Линкс» и обожал ходить на игры. Женщины-спортсмены вдохновляют не меньше мужчин. Быть может, даже сильнее, потому что им приходится буквально ломать на своем пути металлические барьеры. Слом этих барьеров невозможен без исключительной трудовой этики. Эта трудовая этика позволила им в совершенстве овладеть игрой. Они не получают ни того восхищения, ни тех денег, ни того уважения, которых заслуживают.

Я смотрел, как Синтия Купер-Дайк разрывает за «Кометс» в Хьюстоне: четыре чемпионских титула, трижды лучший снайпер лиги. Мне нравилось смотреть, как Куп покоряет кольца. Шамик Холдсклоу. Доун Стэйли вообще мой идол. Моя дорогая подруга Кэндис Паркер. Великая Шерил Свупс. Список можно продолжать. Ряды из Зала Славы.

Обладательницы золотых олимпийских медалей. Женщины, показавшие нам, что, сколько бы мы ни почитали Брата Джеймса Брауна, вполне возможно, что JB ошибся, сказав в своей песне, что «мир принадлежит мужчине».

Еще четыре года назад, опережая события, «Миннесота Линкс» начали гонять в шортах с надписью: «Перемены начинаются с нас: справедливость и ответственность». Они пролили свет на те мрачные смерти, что участились по всей стране. «Нью-Йорк Либерти» запустили ежегодный День единения, чтобы обратить внимание на социальную несправедливость. Они одними из первых примкнули к Black Lives Matter и сделали это убедительно и беззастенчиво.

Я слежу за женщинами не только в баскетболе, но во всех видах спорта. За Мией Хэмм в европейском футболе. Винус и Сереной в теннисе. Даникой Патрик в автогонках. Может, все из-за того, что у меня сильная волевая мать. А может, потому, что меня вырастили в доме, полном женщин. Я знаю, что сила женщины – сила, работающая во благо. Я также знаю, что женщин принижали, ограничивали и что они страдали от пренебрежительного отношения общества, контролируемого мужчинами.

Мой вопрос прост: какого хрена мы, мужики, добиваемся, третируя женщин в какой-либо сфере жизни?

Wu-Tang Clan

Ain’t Nuthing ta Fuck Wit[17].

X

Malcolm X · X’s and O’s

Malcolm X / Малкольм Икс

Когда мы были детьми, мамины связи со «Свидетелями Иеговы» вынуждали нас свести на нет вечеринки в дни рождения. Быть может, поэтому я так долго не знал, что родился в один день с Малкольмом Иксом.

Осознание пришло ко мне – очень к месту – в Гарлеме. Это случилось спустя уже какое-то время выступлений в лиге. Мы с пацанами шопились в Dr. Jay’s. Менеджер оказался достаточно любезным, чтобы закрыть для нас магазин и дать нам спокойно делать покупки. Там была одна женщина с тремя детьми, и она считала каждый пенни, покупая им одежду, так что я с большим удовольствием взял оплату ее счета на себя. Подобные вещи всегда украшают человеку день. Она была очень благодарна мне. Потом мы купили кое-какие вещи для себя. К тому времени, как мы вышли из магазина, слух уже разошелся, и улица была запружена людьми. Казалось, тысяча человек ждала меня, чтобы поприветствовать. Все было хорошо, все выражали только любовь.

«Тебе всегда рады в Гарлеме, KG».

«Здорово видеть тебя здесь, Тикет».

Я благодарил братьев и сестер слева и справа от меня, как вдруг ко мне подошел тип явно старой школы и сказал: «А ты знаешь, что у тебя и Малкольма день рождения в один день?»

«Какого Малкольма?» – спросил я.

«Малкольма Икса».

Я замер на месте. «В натуре?»

«Ага, пес, – сказал он. – Ты творишь вещи, ведомый духом Малкольма. Сознательно распоряжайся своей силой, мужик».

«Ого», – это все, что я смог сказать.

«Да пребудет с тобой мир», – сказал он, прежде чем уйти. На нем не было никаких колец, никаких лейблов. Просто братишка из толпы таких же людей на улице.

Он оказал огромное воздействие на меня. Мысленно я вернулся ко временам, когда в Чикаго встревал во всякие рамсы банд, перестреливался трэш-током и умел говорить с такой твердостью, благодаря которой мы с пацанами всегда выходили сухими из воды.

Откуда взялись мои скорость и прямолинейность? Я думал о том, что порой говорю в определенном тоне, который изумляет даже меня самого. О моментах, когда я говорил за своих друзей, партнеров по команде или близких. Сама мысль о том, что я мог транслировать хотя бы крошечную частичку духа столь отважного революционера, как Малкольм Икс, способна сбить спесь. 19 мая стало более важной датой.

Дело тут не в религии или политике, для меня важно то, что отстаивал Малкольм Икс, как чернокожий мужчина – и настоящая человеческая глыба. Он говорил правду без страха. Никто не мог его заткнуть. Он говорил правду бескомпромиссно. Никто не мог исказить его слова. Его слова сияли ясностью. Его слова выражали всю глубину его гордости. Его слова отражали его чувство собственного достоинства. Он говорил от лица угнетенных в своей уникальной и веской манере.

Он был тем, кто произнес однажды: «Спотыкаться не значит упасть».

Тем, кто сказал: «Нет ничего лучше невзгод. Каждое поражение, каждое разбитое сердце, каждая потеря заключают в себе семя, урок о том, как улучшить результаты в следующий раз».

Другая жемчужина: «Я рано в жизни узнал, что, если ты хочешь чего-нибудь, тебе лучше хорошенько пошуметь».

Вот еще жемчужина: «Нельзя отделять мир от свободы, потому что никто не может жить в мире с собой, не имея свободы».

А вот, пожалуй, самая яркая жемчужина из всех: «Если ты не готов ради нее умереть, выброси слово “свобода” из своего словаря».

Слова человека, пробудившего дух Черной Америки, который уже никогда больше не уснет.

X’s and O’s / Крестики-нолики

Строить планы увлекательно и весело. Продумывать стратегию. Изучать науку. Расчерчивать розыгрыши. Предугадывать, что случится дальше.

Провести ликбез о возможных ловушках. Продумать все наперед. Во время тайм-аутов изучать эти расчеты, потому что эти расчеты базируются на прошлом опыте и глубинных знаниях. Но в ту минуту, когда ты выходишь на площадку и все эти крестики-нолики циркулируют в мозгу, твоему мозгу лучше начать поскорее реагировать на окружающую реальность. Эта реальность может сделать все крестики-нолики бесполезными. Эта реальность может означать, что тебе придется выбросить свой блокнот с записями и позволить инстинктам взять над тобой верх. Эти инстинкты способны не просто выиграть баскетбольный матч, в определенных ситуациях в реальном мире, где опасность таится повсюду, они могут спасти тебе жизнь.

Y

Yoga · Youth

Yoga / Йога

Мне потребовалось какое-то время. Я видел, как народ лежит, свернувшись в кренделя, и думал: «Какой смысл?» Я рос на кулачных боях, на схватках и борьбе, учась укладывать братишек на землю. Потом, когда я перебрался из Минни в Бостон, я стал искать новые точки зрения на мир. Решил, что настало время измениться.

Вся суть йоги в дыхании. Осознанности дыхания. Смысл в гармоничном объединении всех частей твоего тела. Соединению элементов, которые некогда находились в конфликте. Обрели ли мои внутренние враждующие элементы мир и покой? Я не уверен.

Но я уверен, что есть и другие способы привести тело в тонус и дать разрядку разуму, помимо жима лежа на 130 килограммов. Не то что бы я против силовых упражнений. Работа с весами сделала меня сильнее. Мне нравится заниматься преодолением боли. Нравится чувство соприкосновения плотью с металлом. Я люблю бегать и плавать. Я поддерживаю себя в форме разными способами.

В детстве я знал только один способ. Вперед в замес. Дерись. Хватай. Души. Потом дерись, хватай и души еще сильнее. Я никогда не задумывался о дыхании. Мне потребовалось много времени, чтобы шире взглянуть на мир и увидеть его местом, где ты уважаешь свое прошлое, ни о чем не жалеешь и все так же ясно осознаешь, что твое прошлое происходило в глубинке. В Гринвилле была своя культура. Мечтой тогда называлось жениться на любви детства, переехать в Шарлотт, Чарльстон или, если повезет, в Атланту. Поступить в колледж. Стабильно работать с девяти до пяти. Завести детей. Жить прошлым. Подцепить рак или диабет. И умереть. Мрачная такая мечта.

Бывало, пробивались и лучи надежды, вроде Орландо Джонса, поступившего в старшую школу Молдина на десять лет раньше меня и ставшего комиком в Голливуде, а позже попавшего в состав актеров шоу MADtv и писавшего для сериала «Другой мир». Мы знали, что некоторым братьям и сестрам удалось найти выход. Но каким был выход для нас? Нашим выходом было пытаться, пытаться и еще раз пытаться. Никаких перерывов на подышать.

Возвращаемся к моей тираде во время того телеинтервью с Тренером Джоном Томпсоном – о том, как сильно я ненавидел проигрывать. Я считал поражение проклятием. Снять его можно было только победами. Побеждать здорово, а в этой нашей западной культуре необходимость побеждать имплантируется нам в мозги с рождения. Но стремление к победе, какой бы урожай плодов оно ни приносило, имеет и обратную сторону. Оно может стать больной одержимостью, настолько, что ничто другое больше не будет котироваться. Эта больная одержимость способна уничтожить душу. А когда такое происходит, победы оборачиваются поражениями.

Йога донесла до меня мысль о том, что разум нуждается в отдыхе, а тело в постоянной подстройке. Она открыла меня и удивила меня, потому что, говоря откровенно, я даже не догадывался, что я закрыт.

Youth / Молодость

У меня нет поколенческих предрассудков. Разные времена – разные культуры – разные баскетболисты. Звезды, игравшие до меня, навсегда останутся легендами. Так же, как и те, кто играл со мной. Быть может, среди тех, кто пришел после нас, легенд будет еще больше. MJ был Доктором Джеем 2,0. ЛеБрон был MJ 2,0. Яннис может оказаться ЛеБроном 2,0. Зайон Уильямсон может оказаться Яннисом 2.0. А какой-нибудь пацан, которой только родился на свет, может однажды вырасти в Зайона 2,0.

И так далее. Мы узнаем больше, мы лучше тренируемся, лучше питаемся, изобретаем новые приемы, находим способы продлить свою карьеру. Я ценю этих молодых и дерзких ребят. Чувствую их голод. Свежая кровь. Свежая энергетика. Лига процветает благодаря обновлению и преобразованию.

Это вид искусства, а виды искусства полагаются на оригинальность. Мне понравилось наблюдать за тем, как мой вид искусства трансформировался на моих глазах теми игроками, которые находятся в других эпохах и в других обстоятельствах.

Z

Zero Fucks · Zero Tolerance

Zero Fucks

Мне класть на все, что не является правдой.

Мне класть на людей, которые не любят меня.

Мне класть, если вам не нравится моя музыка или мой плейлист.

Мне класть, если вам не нравятся мои кроссовки.

Мне класть, если я перенимаю, копирую и ищу способы улучшить фирменные приемы других – от Билла Уолтона, Патрика Юинга и Криса Уэббера до Арвидаса Сабониса, Роберта Хорри и чутья Билла Рассела по части блок-шотов. Я имел дело с каждым «большим» в лиге, перенял что-то у каждого из них, а потом постарался улучшить это. Я поступал так, потому что в этом суть креативности. Я делал это с благодарностью ко всем этим великолепным спортсменам, чьи карьерные пути вдохновили мой собственный. Но я делал это, кладя на все с прибором.

Мне класть, если вы начнете осуждать меня. Единственный, кто должен судить, – Господь Иегова. Все остальные – мы всего лишь люди, и нам следует учиться открывать сердца и углублять души.

Zero Tolerance / Непримиримость

К ненависти.

Расизму.

Сексизму.

Эйджизму.

Дискриминации любого рода.

Нытикам, охалам и жалобщикам.

Отсутствию стараний.

Игре в перекладывание вины на других.

Отсутствию характера.

Любому, кто ограничивает креативность.

Недавно мне приснился сон, в котором я приезжал в какой-то из городов Америки, где меня поселили в номер. Там был Малкольм Икс – он говорил с Хьюи Ньютоном. Мартин Лютер Кинг-младший разговаривал с Маркусом Гарви. В комнате были только самые четкие. Все обменивались идеями. Все говорили одно и то же: нам нужно взять наши суперспособности OG и распространить их по земле. Нам нужно занять твердую позицию, защищать народ и продвигать тех, кто позарез хочет быть живым, хочет жить, учиться, отдавать и получать за это справедливую награду.

Нам нужно продолжать работать в этом направлении, поднимать всех, особенно тех, кто потерян в этой жизни и ищет возможности спасти свою жизнь. Нам нужно кормить этот народ. Нужно снабжать их пищей, которая будет питать их разум, тело и дух.

И нам нужно начать сегодня.

Благодарности

Дэвид Ритц благодарит Кевина за его большое сердце и позитивный настрой; Шона Мэннинга за блестящую редакторскую работу; Дэвида Вильяно, первоклассного агента; Дэниэла Волла, большого друга; Майка Марангу, отличного партнера по команде; мою жену Роберту; семью, друзей и Господа за неиссякаемый источник креативной энергии и безграничную любовь.

Примечания

1

Сокращение от Original Gangster – изначально так называли авторитетных представителей криминального мира в чернокожих гетто; в 1990-е благодаря влиянию хип-хоп культуры термин распространился, приобретя более широкое значение: «опытный, уважаемый ветеран». (Прим. пер.)

2

ADD и ADHD в английском варианте. (Прим. пер.)

3

Капризный, изменчивый, легкомысленный. (Прим. пер.)

4

Предназначенный только для хорошей погоды, т. е. поддерживающий только в периоды успехов. (Прим. пер.)

5

«Нужно сохранять ясный взгляд, ведь только трус живет в страхе» – цитата Nas из трека «Friends». (Прим. пер.)

6

Прозвище части южной стороны Чикаго, в особенности квартала Роузленд, находящегося в пределах 91-й – 114-й улиц Чикаго. (Прим. пер.)

7

Колледж в восточной части города. (Прим. пер.)

8

Прозвище той части района Лондейл, где находится много улиц на букву «К»: Килер-роуд, Кедвейл-авеню, Карлов-авеню и т. д. (Прим. пер.)

9

От handshake – рукопожатие. (Прим. пер.)

10

«Чей это мир? Он мой, он мой, он мой» – строчка из трека Nas The World Is Yours с альбома Illmatic. (Прим. пер.)

11

От Southeastern Conference (Юго-Восточная конференция) – спортивная студенческая конференция в США, чьи члены в основном расположены в юго-восточном регионе США. (Прим. пер.)

12

«Джип, где между сидений я держу Mack 10». (Прим. пер.)

13

Слово, которое может означать «больной, дурной, скверный», употребляется в значении «крутой, четкий, лучший».

14

Человек, необоснованно претендующий на то, чтобы принадлежать к высшему слою общества.

15

Упражнение на отработку бросков с пяти точек по периметру трехсекундной зоны. (Прим. пер.)

16

В баскетбольном контексте означает «заслон»; вне контекста означает «экран», «дисплей». (Прим. пер.)

17

Строчка из одноименного трека группы Wu-Tang Clan. (Прим. пер.)

Content

Дэвид Ритц
Кевин Гарнетт. Азбука самого безбашенного игрока в истории НБА

A «Anything is possible!» · Arm Wrestling · Arrival · Atlanta · Red Auerbach

«Anything is possible!» / «Все возможно!»

Arm-wrestling / Армрестлинг

Arrival / Прибытие

Atlanta / Атланта

Red Auerbach / Рэд Ауэрбах

B Ball Boys · Charles Barkley · Beauty · Chauncey B-B-B-B-Billups · Larry Bird · Black and Proud · Block · Blue Chips · The Bold and the Beautiful · The Book of Job · Booray · Breakdancing · British Knights · James Brown · Brown Paper Bag · Bug · Bye

Ball Boys / Боллбои

Charles Barkley / Чарльз Баркли

Beauty / Красота

Chauncey B-B-B-B-Billups / Чонси Би-Би-Би-Би-Биллапс

Larry Bird / Ларри Бёрд

Black and Proud / Черный и горд этим

Block / Блок

Blue Chips / «Азартная игра»

The Bold and the Beautiful / «Дерзкие и красивые»

The Book of Job / Книга Иова

Booray / Бурэй

Breakdancing / Брейкданс

British Knights

James Brown / Джеймс Браун

Brown Paper Bag / Коричневый бумажный пакет

Bug / Баг

Bye / Бай

С Carnation Evaporated Milk · Vince Carter · Sam Cassell · Chalk · Mark “Super Duper” Clayton · Derrick Coleman · Cynthia Cooper-Dyke · Cosmetology · Kevin Costner · The Courts · Crews · Mark Cuban

Carnation Evaporated Milk / Сгущенное молоко Carnation

Vince Carter / Винс Картер

Sam Cassell / Сэм Касселл

Chalk / Мел

Mark «Super Duper» Clayton / Марк «Супер-Дупер» Клэйтон

Derrick Coleman / Деррик Коулмэн

Cynthia Cooper-Dyke / Синтия Купер-Дайк

Cosmetology / Косметология

Kevin Costner / Кевин Костнер

The Courts / Площадки

Crews / Шайки

Mark Cuban / Марк Кьюбан

D Glen Davis · Depression · Dissecting · DMX · Doc · Double Team · Dr. J · Dr. Jekyll and Mr. Hyde · Duke vs. Michigan · Tim Duncan · Dunk · Kevin Durant

Glen Davis / Глен Дэвис

Depression / Депрессия

Dissecting

DMX

Doc / Док

Double Team / Сдваивание (дабл-тим)

Dr. J / Доктор Джей

Dr. Jekyll and Mr. Hyde / Доктор Джекилл и Мистер Хайд

Duke vs. Michigan / «Дьюк» против «Мичигана»

Tim Duncan / Тим Данкан

Dunk / Данк

Kevin Durant / Кевин Дюрэнт

Е Education · Ego · Ejection · Eminem · Escort · Euros · «Everything Is Everything» · Patrick Ewing

Education / Образование

Ego / Эго

Ejection / Удаление

Eminem

Escort

Euros / Европейцы

«Everything Is Everything»

Patrick Ewing / Патрик Юинг

F Facts · Family Guy · Family Matters · Fans · Father Figures · Ronnie Fields · Steve Fisher · Fists · Aretha Franklin · The Fun Police

Facts / Факты

Family Guy / «Гриффины»

Family Matters / Дела семейные

Fans / Фанаты

Father Figures / Отцовские фигуры

Ronnie Fields / Ронни Филдс

Steve Fisher / Стив Фишер

Fists / Кулаки

Aretha Franklin / Арета Франклин

The Fun Police / Полиция веселья

G Kenny G · Gatorade and Coffee · Getaway · The Go · The Great Kabuki · Growing Up

Kenny G

Gatorade and Coffee / Gatorade и кофе

Getaway / Бегство

The Go / Го

The Great Kabuki / Великий Кабуки

Growing Up / Взросление

H Happiness · Headphones · Heart · Chamique Holdsclaw · Hollywood · Home Run Inn Pizza · Homework · Hot Dog · Hyperbaric Chamber

Happiness / Счастье

Headphones / Наушники

Heart / Сердце

Chamique Holdsclaw / Шамик Холдсклоу

Hollywood / Голливуд

Home Run Inn Pizza

Homework / Домашка

Hot Dog / Хот-Дог

Hyperbaric Chamber / Барокамера

I Illmatic · Insomnia · Invitation · Isiah · Isolation · Allen Iverson

Illmatic

Insomnia / Бессоница

Invitation / Приглашение

Isiah

Isolation / Изоляция

Allen Iverson / Аллен Айверсон

J Janet Jackson · Jimmy Jam and Terry Lewis · LeBron James · Japan · Jay-Z · Jealousy · Johnny Joe · Magic Johnson · Michael Jordan · June 28, 1995

Janet Jackson / Джанет Джексон

Jimmy Jam and Terry Lewis / Джимми Джем и Терри Льюис

LeBron James / ЛеБрон Джеймс

Japan / Япония

Jay-Z

Jealousy / Зависть

Johnny Joe / Джонни Джо

Magic Johnson / Мэджик Джонсон

Michael Jordan / Майкл Джордан

June 28, 1995 / 28 июня 1995-го

K Kareem · Martin Luther King Jr. · «King Kunta» · Kingdom Hall · Kobe

Kareem / Карим

Martin Luther King Jr. / Мартин Лютер Кинг-мл.

«King Kunta»

Kingdom Hall / Зал Царства

Kobe / Коби

L Land Cruiser · Lawyers · Leadership · Eldrick Leamon · Learning · Bruce Lee · Lil Wayne · Loyalty · Tyronn Lue · Lynching

Land Cruiser

Lawyers / Юристы

Leadership / Лидерство

Eldrick Leamon / Элдрик Лиамон

Learning / Обучение

Bruce Lee / Брюс Ли

Lil Wayne

Loyalty / Преданность

Tyronn Lue / Тайрон Лью

Lynching / Линчевание

M Karl Malone · Gucci Mane · May 19, 2000 · Kevin McHale · Sam Mitchell · Alonzo Mourning · MV3

Karl Malone / Карл Мэлоун

Gucci Mane

May 19, 2000 / 19 мая 2000-го

Kevin McHale / Кевин МакХэйл

Sam Mitchell / Сэм Митчелл

Alonzo Mourning / Алонзо Моурнинг

MV3

N Nas · The National Anthem · Negotiating · Nicknames · Nike · The Notorious B. I.G. · The N-Word

Nas

The National Anthem / Национальный гимн

Negotiating / Переговоры

Nicknames / Прозвища

Nike

The Notorious B. I.G.

The N-Word / Слово на букву «н»

O Barack Obama · OGs · Official Block Family · Hakeem Olajuwon · One-and-Done · Shaquille O’Neal · Onyx

Barack Obama / Барак Обама

OGs

Official Block Family

Hakeem Olajuwon / Хаким Оладжьювон

One-and-Done

Shaquille O’Neal / Шакил О’Нил

Onyx

P Pain · Candace Parker · Partnership · Gary Payton · Peanut Butter and Jelly · Rosie Perez · Perfection · Kendrick Perkins · Paul Pierce · Scottie Pippen · Players First · Prejudice · Prince · Promenade · Kirby Puckett

Pain / Боль

Candace Parker / Кендис Паркер

Partnership / Партнерство

Gary Payton / Гэри Пэйтон

Peanut Butter and Jelly / Арахисовое масло с джемом

Rosie Perez / Роузи Перес

Perfection / Совершенствование

Kendrick Perkins / Кендрик Перкинс

Paul Pierce / Пол Пирс

Scottie Pippen / Скотти Пиппен

Players First / Игроки превыше всего

Prejudice / Предрассудки

Prince

Promenade / Прогулка

Kirby Puckett / Кирби Пакетт

Q Questions

Questions / Вопросы

R Referees · Retirement · Pat Riley · Dennis Rodman · Rajon Rondo · Routine · Rubber Band · Bill Russell

Referees / Рефери

Retirement / Пенсия

Pat Riley / Пэт Райли

Dennis Rodman / Деннис Родман

Rajon Rondo / Рэджон Рондо

Routine / Распорядок

Rubber Band / Резинка

Bill Russell / Билл Расселл

S Arvydas Sabonis · Craig Sager · Adam Sandler · Flip Saunders · Screens · Malik Sealy · Shadowing · Shoes · Showdown · Silence · Skateboarding · Snoop Dogg · Sports Illustrated · Latrell Spreewell · Springfield, Massachusetts · Dawn Staley · Suits · Sheryl Swoopes

Arvydas Sabonis / Арвидас Сабонис

Craig Sager / Крэйг Сэйгер

Adam Sandler / Адам Сэндлер

Flip Saunders / Флип Сондерс

Screens

Malik Sealy / Малик Сили

Shadowing / Дублирование

Shoes / Кроссовки

Showdown / Дуэль

Silence / Тишина

Skateboarding / Скейтборд

Snoop Dogg

Sports Illustrated

Latrell Spreewell / Лэтрелл Спрюэлл

Springfield, Massachusetts / Спрингфилд, штат Массачусетс

Dawn Staley / Дон Стэйли

Suits / Костюмы

Sheryl Swoopes / Шерил Свупс

T Tattoos · Technical Foul · John Thompson · Tough Guys · Trash Talk

Tattoos / Татуировки

Technical Foul / Технический фол

John Thompson / Джон Томпсон

Tough Guys / Тафгаи

Trash Talk / Трэш-ток

U Ubuntu · Uncomfortable · Uncut Gems · Understanding · United States Olympic Team · The University of KG

Ubuntu / Убунту

Uncomfortable / Дискомфорт

Uncut Gems / «Неограненные алмазы»

Understanding / Понимание

United States Olympic Team / Олимпийская сборная США

The University of KG / Университет KG

V Vibrations · Video Games · Vulnerable

Vibrations / Вибрации

Video Games / Видеоигры

Vulnerable / Уязвимость

W Antoine Walker · Rasheed Wallace · Way to Do Things Right · Chris Webber · Weed · Kanye West · Whistling · The Wiggle · Bill Willoughby · Ben Wilson · Wilt · WNBA · Wu-Tang Clan

Antoine Walker / Антуан Уокер

Rasheed Wallace / Рашид Уоллес

Way to Do Things Right / Способ сделать все правильно

Chris Webber / Крис Уэббер

Weed / Травка

Kanye West / Канье Вест

Whistling / Свист

The Wiggle

Bill Willoughby / Билл Уиллоуби

Ben Wilson / Бен Уилсон

Wilt / Уилт

WNBA

Wu-Tang Clan

X Malcolm X · X’s and O’s

Malcolm X / Малкольм Икс

X’s and O’s / Крестики-нолики

Y Yoga · Youth

Yoga / Йога

Youth / Молодость

Z Zero Fucks · Zero Tolerance

Zero Fucks

Zero Tolerance / Непримиримость

Благодарности

Примечания