Мария Жукова-Гладкова

Мумия для новобрачных

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами и событиями может оказаться лишь случайным.

© Жукова-Гладкова М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Мы делили в суде кота. То есть это я пришла делить кота. В иске фигурировал еще недостроенный особняк, в который мы собирались переезжать. Хотя, если подумать, я не хотела никуда переезжать из своей любимой квартиры. Меня устраивал гостевой брак. У меня не было имущественных претензий к Косте. Хотя кот тоже считается имуществом. Но это личность! И я его не отдам. Даже Косте. Я его никому не отдам. А уж чтобы Филя жил с какой-то неизвестной бабой… Нет, нет и нет.

И Филя – это память о Косте. О нашем знакомстве. Мы познакомились благодаря Филе. Он – это то единственное, что осталось у меня от Кости.

Я вообще не понимала, что с Костей, моим мужем случилось. То есть теперь уже бывшим мужем. И этого не понимал никто из нашего окружения – ни его друзья, ни музыканты его группы, ни мои подруги, ни его мать, ни его сын, ни его первая теща, ни моя дочь. Вообще-то вердикт был вынесен практически единогласно: «Эта тварь (гадина, хищница, возможны и другие варианты, включая непечатные) его приворожила». Хотя я человек сугубо прагматичный, но была вынуждена тоже склониться к этой версии. Возможно, гипнотизировала, что-то подмешивала, может, использовала какую-то технику, чтобы влиять на подсознание. Сейчас же столько всего изобретено, в частности доморощенными Кулибиными! И какая-нибудь «ведьма» вполне может использовать некий аппарат, воздействующий дистанционно. Я не знаю!

Костя вдруг изменился. Я не понимала, что происходит. Мы никогда не жили постоянно в одной квартире, все время перемещались – иногда ночевали у него, но гораздо чаще у меня. У меня несовершеннолетняя дочь, животные и цветы. Потом Костя решил строить загородный дом – в любом случае надо было куда-то вложить деньги. А зарабатывает он очень прилично – и в частности это (в дополнение к известности) всегда тянуло к нему женщин. И тянуло хищниц, одной из которых и оказалась Лиля.

Костя говорил, что в доме места должно хватить всем – и нам, и нашим родственникам, если пожелают жить с нами. По крайней мере, у каждого будет своя комната, если захотят переночевать. А у Кости будет своя студия звукозаписи. У меня – оранжерея. И мы сможем еще подобрать бездомных животных и дать им дом. Вон у одного из певцов вроде сорок кошек проживает в загородном особняке. Сорок – это, конечно, перебор, но пять мы точно сможем взять. Ведь их же не только накормить надо. Животным еще требуется внимание и общение с хозяевами. А если учесть, что у меня в квартире, кроме Фильки, живут еще две пушистые дамы (которых Филька гоняет в хвост и в гриву)…

Но это я отвлеклась. Не будет особняка. То есть наверняка будет и в нем будет хозяйничать Лилечка. Она будет оформлять его по своему вкусу. Пусть делает все, что хочет. Ведь это явно она накрутила Костю, чтобы делил со мной дом, а Костя вписал в иск кота. Или это Лилечка решила сделать мне больно? Еще одну маленькую пакость добавить? Мало ей, что она у меня мужика увела.

Костю материальное вообще всегда мало интересовало. Хотя он очень рано начал зарабатывать музыкой. Деньги легко приходили и легко уходили. Купил квартиру, потом другую, квартиру сыну от первого брака. Что-то было надо – покупал. Машины часто менял. Чтобы ездить на ней было удобно, чтобы по любым дорогам могла пройти, за престижем никогда не гнался. Его это не волновало! Ему просто должно быть комфортно. Во всем и везде – в одежде, которая на нем надета, на диване, на котором он лежит, в комнате, где этот диван стоит. Еда должна быть вкусной, сытной, но без изысков. На всю новомодную дрянь ему всегда было плевать. Фуа-гра ел, потому что вкусно, он вообще печень любит – куриную, говяжью, жареную, тушеную, домашний и даже покупной паштет из одного магазина рядом с моим домом. Но он всегда должен знать состав того, что ест. Он не станет есть никакую экзотику. Он мне рассказывал, как их с музыкантами в одном из крупных российских городов пригласили в очень модный в том городе фьюжн-ресторан. Вообще фьюжн-кухня – это кухня, сочетающая элементы различных кулинарных традиций. На Российской земле в таких ресторанах можно встретить очень странные «инновации». В таких местах, как Калифорния, фьюжн-кухня – это часть культуры. Вообще в любом месте, где много мигрантов, обязательно будет фьюжн-кухня и фьюжн-культура. Но у нас не надо ждать сочетания, например, узбекских и русских традиций в одном блюде. У нас во всем и всегда свой путь.

В том ресторане, про который мне рассказывал Костя, подавали каши. Но все каши были с какими-то морскими гадами. Пшенная с крабами, гречневая с креветками, рисовая с мидиями и так далее. Костя любит каши, он – единственный мой знакомый мужчина, который их любит. И я по вечерам варила пшенную или гречневую, закутывала кастрюлю в одеяло, чтобы каша дошла к утру. И дочь стала есть каши, глядя на Костю. До этого выпендривалась. Каша – фу… Костя вообще хорошо на нее влиял. Хотя раньше мужика у нас в доме не было.

И ест он, только когда захочет. Костя не понимает, что такое завтрак, обед и ужин. Он – творческая личность. Он может писать стихи и музыку до утра, потом в восемь утра поужинать и лечь спать. Встать в пять вечера или в шесть, позавтракать, поехать давать концерт, отыграть, побузить, потом снова писать музыку. Или просто гулять до утра. У него нет режима дня. Никакого. И никогда не было. За появлением на концертах вовремя следит помощник продюсера. Собирает всех музыкантов и привозит, куда нужно. И они мгновенно мобилизуются на сцене. Еще они могут два-три дня снимать клип… Это отдельная история, о ней как-нибудь в другой раз.

– Наталья Геннадьевна, вы претендуете на недостроенный дом планируемой площади одна тысяча двести… – вывела меня из размышлений судья.

– Нет, не претендую, – сказала я. – Мне не нужен дом. Мне нужен кот. Кота не отдам.

– Наташа, – вдруг каким-то робким голосом произнес Костя.

Я посмотрела на бывшего. И мне показалось, что у него словно что-то замелькало в глазах – будто быстро-быстро прокручиваются кадры.

– Я не отдам тебе кота, Костя. Твой особняк мне не нужен. У меня нет к тебе имущественных претензий. У меня вообще нет к тебе претензий. Я была с тобой очень счастлива. Это были самые счастливые два с половиной года моей жизни.

– Так и мне никакой особняк не нужен, – сказал Костя. – Мне ты нужна, Наташа.

– Господи, проснулся! – подала реплику свекровь. – Впервые нормальную женщину встретил, так нет, развелся с ней, а теперь еще имущество делит. Где твоя совесть? Не ожидала от тебя, сынок. Всем бабам все оставлял, а с Наташей решил имущество делить? Позор!

– Я делю имущество с Наташей? Я развелся с Наташей? – Удивление на Костином лице было искренним. – Наташа, что мы с тобой здесь делаем?! Мы сейчас где?!

Судья странно посмотрела на Костю. Зал был забит до предела. Пришли Костины музыканты, обслуживающий персонал и продюсер, его мать, его первая теща, его сын и моя дочь. И еще были полчища журналистов и Костиных поклонников и поклонниц. Поклонницы, возможно, хотели убедиться, что известный рокер опять становится свободным мужчиной. Правда, с Лилечкой им, думаю, ничего не светит.

Костя смотрел на всех этих людей и явно не понимал, где мы все находимся и с какой целью собрались. Хотя наличие такого количества публики и журналистов не являлось для него ничем из ряда вон выходящим. Это было нормальное рабочее явление.

– Константин Алексеевич, вы подали иск в суд, в котором изложили ваши имущественные претензии к вашей бывшей жене Наталье Геннадьевне Толстовцевой, – заговорила судья.

– У меня нет к Наташе никаких претензий, – объявил Костя. – И как это бывшей жене? У меня одна жена – Наташа. Вот она. – Он кивнул на меня.

– Вы официально развелись, – напомнила судья и назвала дату. – Вы готовы отдать особняк Наталье Геннадьевне?

– Конечно, – сказал Костя.

– Он мне не нужен, – одновременно сказала я.

– А кота готовы отдать? – продолжала задавать вопросы судья.

– Зачем его отдавать? – не понял Костя. – Филька наш общий кот. Мы его вместе спасли. Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

– Константин Алексеевич, вы делите имущество с вашей бывшей женой.

– Как бывшей? Я не разводился с Наташей!

Я на той процедуре не присутствовала. Не видела смысла. Я просто подписала все документы. И на момент развода имущественных претензий у Кости ко мне не было. Общих детей мы не нажили, про особняк я тогда вообще не думала. Да, ушел к другой женщине. Не он первый, не он последний. А уж рокеры и прочие творческие люди вообще могут жениться по пять-шесть раз, и это не предел. Я не стала бороться, хотя все мое окружение и его окружение убеждало меня это делать. Насильно мил не будешь. «Только ты можешь его спасти», – сказала мне рыдающая у меня на кухне свекровь.

Но я не стала унижаться. Я считаю унизительными попытки вернуть мужчину, который ушел. Не важно – к другой женщине или просто от тебя. Но мужики обычно уходят к другой женщине. Или возвращаются к маме. Костина мать ко мне очень хорошо относилась. Относится. Хотя ей есть с кем сравнивать… До меня Костя был женат один раз, в девятнадцать лет «по залету». Ему едва исполнилось двадцать, когда родился сын. К отцовству он тогда готов не был. В двадцать три он стал вдовцом. Я не знаю деталей, только что у жены развилась какая-то болезнь. Диагностировали поздно, лечения вроде нет нигде в мире, да и тогда денег точно не хватило бы, не уверена, что хватило бы на лечение и при нынешних его заработках. Костя ушел в запой, принимал, нюхал или колол какую-то дурь, но смог взять себя в руки. Как он мне рассказывал, ему приснилась умершая жена и сказала: «Что же ты делаешь со своей жизнью? А наш сын? А музыка? Я не могу отсюда на тебя смотреть».

И Костя завязал. Нет, выпить он, конечно, не дурак, но норму свою знает. Никаких наркотиков он больше не употреблял никогда. Сам, добровольно не употреблял.

Но что с ним творила Лиля?!

– Я не мог развестись с Наташей, – твердым голосом объявил Костя судье. – Она моя жена. Я ее люблю. Я хочу встретить с ней старость! Я хочу умереть с ней в один день.

– Прозрел наконец, а то мы все за головы хватаемся, я последние волосины выдернул, – произнес с неподражаемым еврейским акцентом продюсер Александр Моисеевич и провел рукой по абсолютно гладкому загорелому черепу, на котором волос не было уже в день нашего с ним знакомства.

– Наташа, когда и где мы развелись? – спросил Костя.

Я ответила, что на развод не ходила. Ко мне домой приехал адвокат, как я поняла – присланный Костей. За меня даже госпошлину оплатили. Потом какой-то молодой человек привез мне домой свидетельство о расторжении брака. Вроде нас развели в каком-то отделении ЗАГСа. Меня подобный вариант очень устроил. Хотя, конечно, я не хотела разводиться с Костей. А сегодня я лично пришла в суд, потому что кота Косте отдавать не собираюсь. С особняком он может делать все, что хочет. Квартира была у меня до заключения брака, как и машина. У Кости аналогичная ситуация.

Костя повернулся к адвокату, представлявшему его интересы.

– Вы подписали бумаги, Константин Алексеевич, – пожал тот плечами.

– Я не мог этого сделать!

– Мог, не глядя, – сказал Александр Моисеевич.

– Эта шалава тебе их подсунула, ты и подмахнул, – высказала свое мнение свекровь.

Все заговорили одновременно. Музыканты кричали, что видели, как с Костей происходило что-то не то. Продюсер заявил, что после расставания со мной Костя ничего даже просто приемлемого написать не смог. Свекровь повторяла, что все глаза выплакала и не знала, что делать, ее полностью поддержала первая Костина теща, которая, как оказалось, успела сходить к гадалке, и та ей однозначно заявила: приворожили мужика.

– Папа, снова женись на тете Наташе, – подал голос Родион. – А то вы тогда просто зашли в ЗАГС, расписались и дальше поехали по своим делам. Давайте все погуляем на свадьбе.

Эта идея была восприняла «на ура» всеми гражданами, собравшимися в зале суда. Журналисты уже явно собирались оповещать свои редакции о развитии событий при дележе имущества, которое, похоже, перерастет в свадьбу. Поклонники (из правоохранительных органов и простые граждане) что-то строчили в телефонах, вероятно, информировали знакомых, которые не смогли приехать на шоу или им просто не нашлось места в зале. Все происходящее народ снимал на телефоны, журналисты еще и на профессиональные камеры.

– Так, Наталья Геннадьевна, Константин Алексеевич, вы что-нибудь делить собираетесь из совместно нажитого имущества? – спросила судья. – Ваше совместно нажитое имущество – это недостроенный загородный дом и кот, так?

– Все, что у меня есть – Наташино, – сказал Костя. – Нам нечего делить.

– Ты свои лучшие песни написал, пока с Наташей жил, идиот, как можно было такую женщину упустить или почти упустить, променять на эту… прости господи, – выдал Александр Моисеевич.

– Да я думала, что наконец могу умереть спокойно, – вставила свекровь.

– Наталья Геннадьевна?

– Кот мой, остальное меня не волнует. Я не позволю, чтобы мой кот жил с твоей новой бабой.

– Кот наш общий, – поправил меня Костя, потом пораженно посмотрел на меня. – Какой новой бабой?

– Да той, которая тебе голову задурила, – заорала Костина мать. – Которая тебя накрутила в суд подать – с Наташей развестись и еще имущество делить. Все ей мало, ненасытной!

– Я не мог этого сделать, – повторил Костя, на этот раз очень тихо. Все это время он неотрывно смотрел на меня. Выражение его глаз менялось каждую секунду. Мне показалось, что он снова начинает смотреть на меня так, как раньше, – с любовью, идущей от самого сердца.

Потом Костя вдруг вышел вперед, развернулся и бухнулся передо мной на колени на радость всему честному народу. – Наташа, выходи за меня замуж, а? За дурака. Наташа, Родион правильно сказал. Отметим свадьбу. Все погуляем. Наташа, прости меня. Наташа, я люблю только тебя.

– Константин Алексеевич, встаньте! – закричала судья.

– Не встану, – ответил Костя.

– Я вас сейчас оштрафую!

– Штрафуй, – сказал Костя, даже не поворачивая головы (он стоял к ней спиной). – Только дай мне любимой женщине сказать, как я ее люблю.

Зал разразился аплодисментами. Никто явно не ожидал такого шоу. Судья рассмеялась и подперла щеку кулачком. Наверное, ей тоже хотелось, чтобы любимый мужчина (пусть и не рок-звезда) говорил ей то, что говорил мне Костя. В этом зале, занимаясь делами о разводах и разделе имущества, она обычно слышала совсем другие вещи. А у нас получалось приятное разнообразие.

– Давайте-ка вы прямо сегодня в ЗАГС проедете, – вдруг подала голос свекровь. – Вот прямо отсюда. Сейчас мальчики из милиции-полиции, из суда кто-нибудь позвонят и попросят, чтобы вас сразу расписали.

– Бабушка, что ты такое говоришь? – почти хором произнесли моя тринадцатилетняя дочь и Костин сын Родион.

Дети хотели настоящую свадьбу.

– А мы с Полиной Петровной сейчас возьмем ребят из милиции-полиции и еще вон Васю и поедем выселять эту шалаву из Костиной квартиры. Чтобы духу ее там не осталось. Погуляете потом. Или сегодня. А лучше и сегодня, и потом. Но с этим делом нужно закончить раз и навсегда! Сегодня! Чтобы духу этой Лильки в твоей жизни не осталось!

Вася – это барабанщик из Костиной группы, самый мощный внешне из музыкантов. Он мгновенно выразил готовность составить компанию Костиной матери в таком благородном деле. Сотрудники правоохранительных органов, присутствовавшие в зале (как я поняла, по велению души, а не профессиональной необходимости), как один согласились помочь в наведении порядка в личной жизни рок-звезды. Если в личной жизни каких-нибудь рок-звезд вообще возможно наведение порядка.

– Так, дамы, господа, секундочку, – послышался низкий хорошо поставленный мужской голос, который его обладатель вроде даже не повышал, но он разнесся по всему залу, дошел до всех уголков и каждого присутствовавшего человека.

Оказалось, что нас уже какое-то время слушает председатель суда, тоже большой поклонник Костиного таланта. Сколько у Кости поклонников! Я всегда этому поражалась. Мне самой медведь на ухо наступил. Но Костины песни – это в первую очередь тексты. И эти тексты берут людей за душу. Я сама рыдала, когда просто прочитала текст песни, которую он написал в двадцать три года после смерти жены. Крик души, одна сплошная боль, открытая рана, на которую сыпется и сыпется соль…

Его музыканты говорили мне, что самые радостные песни он написал после встречи со мной. В его текстах появился совсем другой дух. Было видно, что он счастлив. А после встречи с Лилькой эта радость ушла. Да и он вроде написал всего две песни, и народ их не принял. То есть они не звучали из каждого утюга, как предыдущие, я даже расстроилась, прочитав комментарии.

Еще он частенько высказывается на политические темы, на злобу дня – по любым вопросам, у него много стеба, он просто развлекается. Он сам говорил, что никогда не знает, что его может подвигнуть на написание текста. Вначале всегда текст, а потом он слышит музыку. Слова порождают музыку, соединяются, сливаются с ней – и получается нечто единое.

Тем временем председатель суда, которого звали Виталий Иванович, представился всем присутствующим (тем, кто его не знал) и объявил, что сделал вполне определенный вывод из услышанного: на Константина Алексеевича Мартьянова как-то воздействовали. Вероятнее всего, некие действия производились регулярно, от чего он был сам не свой, совершал нетипичные для себя поступки и сейчас не может поверить, что их совершил.

– Так?

Виталий Иванович посмотрел на Костину мать, потом на продюсера, музыкантов, сына. Все кивнули.

– И никому из вас не пришло в голову отвести Константина Алексеевича к врачу, чтобы хотя бы сдать кровь?

– А вы попробуйте его куда-нибудь отвести, – хмыкнула Костина мать.

– Не только попробую, а отведу прямо сейчас, – объявил Виталий Иванович. – Хотя, конечно, раньше надо было. Сейчас, как я понимаю, пелена спадать начала. Кровь надо сдать обязательно. И волосы на анализ. В волосах всякая дрянь дольше всего задерживается.

В качестве примера Виталий Иванович привел эксгумацию тела Елены Глинской, матери Ивана Грозного, через несколько столетий после смерти. Современные ученые смогли доказать то, что люди подозревали с момента ее смерти. Соли ртути все еще оставались в волосах.

– А завтра я лично отвезу Константина Алексеевича к очень хорошему гипнологу, – добавил председатель суда.

Костя, который так и стоял на коленях передо мной, попытался влезть с комментариями.

– Константин Алексеевич, вы – наше национальное достояние. И все присутствующие и не только присутствующие в здании подведомственного мне суда хотят, чтобы вы и дальше радовали нас своим творчеством. – Виталий Иванович посмотрел на меня. – Как я понимаю, вас он может послушать, если вообще кого-то послушает?

– Дайте мне сделать любимой женщине предложение! – заорал Костя.

– Делайте, и идем в лабораторию. Людочка, я тебя вроде тут где-то видел?

– Я здесь! – крикнула Людочка.

Виталий Иванович дал ей какие-то непонятные мне указания и велел результаты Костиных анализов завтра отдать ему лично в руки.

– Нас во Дворце ждут через два часа, – крикнул гитарист Юра от двери. Он вроде выходил?

Все собравшиеся посмотрели на него.

– Во Дворце бракосочетаний, – пояснил он. – У них там окно.

Народ разразился долгими продолжительными аплодисментами.

– А платье? – спросила моя тринадцатилетняя дочь Юля. – Опять без платья? Опять мы пошли за картошкой, зашли в ЗАГС и дальше пошли за картошкой?

Именно так она описывала наше первое бракосочетание. Возможно, услышала от кого-то из взрослых. Но суть передала правильно.

– Наташа, я куплю тебе любое платье, какое ты захочешь.

– Мне не нужно платье, Костя, – сказала я. – Мне ты нужен.

– Вот поэтому я и хочу на тебе жениться! – заорал Костя.

Грохнули аплодисменты.

Глава 2

Конечно, я сказала «да».

Опять последовали бурные продолжительные аплодисменты. Люди, похоже, решили, что попали на бесплатный концерт, и мы тут даем представление. Хотя я сама, признаться, ничего подобного не ожидала. Я думала, что мы расстались навсегда… Я знала, что мне будет больно видеть Костю, я поехала в суд, только чтобы не отдать ему Фильку. Но я и предположить не могла, что все так обернется!

Потом командование парадом взяли в свои руки Виталий Иванович и Костина мать, которые мгновенно поняли друг друга. Костина мать вместе с его первой тещей, с которой они дружили много лет, в сопровождении барабанщика Василия и внушительного количества сотрудников правоохранительных органов (не знаю, из каких ведомств и подразделений, хотя какая разница?) и части журналистов отправились выселять Лильку из Костиной квартиры. Виталий Иванович велел собрать в пакет все лекарства, которые только найдутся в доме, и сегодня же передать ему, потом рекомендовал квартиру запереть и в нее до его особых указаний не входить. Завтра он еще «специалистов» туда отправит.

– Константин Алексеевич, вы сейчас идете со мной сдавать кровь и волосы на анализ.

– А Наташа…

– А Наталья Геннадьевна едет покупать платье. Вы как раз успеете зайти в салон и купить себе костюм. Тут у нас неподалеку есть очень неплохое заведение, и все присутствующие помогут с выбором. А завтра, Наталья Геннадьевна, я жду вас вместе с Константином Алексеевичем у себя в кабинете. – Председатель суда вручил мне визитку, потом посмотрел на судью. – И вам еще документы нужно будет подписать. Подготовишь к завтрашнему дню?

Судья кивнула.

– Посмотрим, что анализы крови и волос покажут, а потом отвезем Константина Алексеевича к гипнологу, как я уже говорил.

– Я… – открыл рот Костя.

– Папа, не спорь, все правильно, – вставил Родион. – С тобой что-то было не так.

– Но почему вы все ничего не делали?! – воскликнул председатель суда.

– Он не ходил как под кайфом, – пояснил продюсер Александр Моисеевич. – Он даже как пьяный себя не вел. Он не смотрелся больным. Он просто… расстался с Наташей. Я решил, что Наташа его выгнала за какой-то косяк. Сам он от Наташи уйти не мог. А Наташа могла не простить… что-то. Грустный был какой-то. Мы вначале не знали, что они больше не вместе. Ну а потом решили, что он ходит как в воду опущенный из-за расставания с Наташей.

– Мы все были в шоке, – вставил гитарист Юра. – Они были так счастливы. Мы не понимали, что у них произошло, ну и не лезли. Зачем лезть к человеку в душу, если ему и так плохо?

– А сейчас оказывается, что он даже не помнит, что с Наташей развелся… – задумчиво произнес барабанщик Василий, потом посмотрел на председателя суда. – У нас не было оснований вести его сдавать кровь, подключать каких-то специалистов…

– Он просто прекратил к нам приезжать, а мама прекратила ездить к нему, – пояснила моя дочь. – А то сидели по вечерам на кухне и за ручки держались. – Она широко улыбнулась, потом стала серьезной. – А потом раз – и все. И вдруг бабушка приехала.

Юля очень быстро стала называть бабушкой Костину мать. Мои родители погибли еще до Юлькиного рождения. Я родила ее от женатого мужчины, с которым у меня случился мимолетный роман. Я забеременела и поняла, что если не рожу сейчас, то не рожу уже никогда. Его мать, вероятно, и не знает о существовании этой внучки. Он появляется у нас несколько раз в год – в районе Юлькиного дня рождения и моего, не факт, что в сами эти дни. Когда может вырваться. Еще поздравляет нас с Новым годом и Восьмым марта. Юлька это положение вещей воспринимает вполне нормально – все подружки живут с мамами, бабушками или отчимами. Вроде ни одна семья не сохранилась. Но у всех есть еще родственники, а не одна мама. У нас только дальние. И Юльке хотелось кого-то. Да и Костина мать не возражала. Ей тоже хотелось внучку, и она явно надеялась, что мы с Костей заведем общего ребенка.

– Бабушка рассказала, что в Костиной квартире это чудище поселилось. Бабушка начала Костю спасать. И нас пыталась подключить.

– Вы не вместе проживали? – посмотрел на меня Виталий Иванович.

Я покачала головой. Мы встретились уже взрослыми людьми. Мне было тридцать восемь, Косте – ровно сорок. За спиной был багаж прошлых отношений, дети, сложившаяся жизнь. Костя творил в своей квартире, а я – в своей. Я развожу кактусы и алоэ. У себя в квартире развожу. Мы с Юлькой живем в трехкомнатной квартире с двумя смежными и одной изолированной комнатами. В изолированной – Юлька. Ну а я со своей оранжереей – в двух смежных. На кактусы и алоэ больше спрос, они не требуют серьезного ухода. У меня есть свой сайт, через который я продаю свои растения и консультирую. Реклама дает дополнительный доход. Но я рекламирую только товары «в тему». Никаких памперсов и крема для лица вы у меня не увидите. Еще я продаю фотографии на стоках. Иногда за них можно получить очень хорошие деньги. Их покупают дизайнеры, редакторы, блогеры со всего мира. Некоторые уже пишут прямо мне, если требуется что-то из «моей» тематики. Еще я веду два аккаунта в Инстаграме от салонов цветов. Два-три раза в день нужно выкладывать фото с подписью, отвечать подписчикам и покупателям что-то типа: «Мы рады, что вам понравилось». Изображения для аккаунтов предоставляют сами салоны цветов. Они также реализуют мои алоэ и кактусы. Я не могу их все держать у себя дома, поэтому некоторые живут и размножаются в этих салонах, я туда регулярно наведываюсь, все проверяю, все осматриваю.

Я занимаюсь тем, чем хочу заниматься. И я в своей семье такая не первая. У многих моих предков были «зеленые руки». Благодаря им помещика – владельца оранжереи под Петроградом (которая принадлежала моим предкам на протяжении нескольких поколений) не расстреляли. В Петрограде был голод, а он знал, как даже зимой выращивать свежие овощи и фрукты. Да и к крестьянам своим всегда относился хорошо. Они все занимались одним делом и были им увлечены. В общем, красные комиссары тоже хотели есть. Хотя потом земли были национализированы, но колхоз работал и в советские времена и занимался тем же самым. А сейчас там фермерское хозяйство, которым заправляет мой дальний родственник. Мы с Юлькой ездим к нему иногда в гости.

У Кости же была квартира в старой части Санкт-Петербурга, в доме аж восемнадцатого века с толстенными стенами, с лепниной, работающими печами, каминами и изразцами. Он купил ее у вдовы недавно умершего бизнесмена. Тот скончался скоропостижно. Доказать злой умысел не удалось. Проблемы с сердцем у него уже были, но с такими проблемами можно прожить до глубокой старости при правильно подобранной терапии и внимательном отношении к своему здоровью. Он регулярно проходил медосмотры, принимал прописанные лекарства, витамины, БАДы. А тут раз – и остановка сердца. Жена оплатила какую-то очень дорогую экспертизу, чтобы хотя бы получить ответ: своей смертью умер или нет. Вроде своей. Случается такое у мужиков в его возрасте. И он, и жена были Костиными поклонниками, и она продала квартиру ему, хотя были еще претенденты. Толстые стены позволяют Косте спокойно музицировать, не опасаясь недовольства соседей.

Мы ночевали в основном у меня. Я уже вроде бы говорила. Но не только из-за дочери, котов и цветов. У Кости всегда такой бардак… От него уходили все домработницы. Его мама время от времени приглашала какую-то узбечку, которая приводила Костину квартиру в относительно приемлемое состояние (не прикасаясь к «музыкальной части» – это Костя запрещал категорически). Она вытирала пыль, мыла полы и окна, собирала и стирала все разбросанные по квартире вещи. Костю никогда не волновали ни пыль, ни бардак. Он вообще полный пофигист.

* * *

– Так, все будем обсуждать завтра, – объявил Виталий Иванович. – Наталья Геннадьевна, идите выбирать платье. Мы с Константином Алексеевичем к вам присоединимся после того, как он сдаст кровь и волосы. Тут все в пешей досягаемости.

И завертелась круговерть.

Я не хотела длинное платье, не хотела пышную юбку. Мне не восемнадцать и даже не тридцать. Мне сорок один, и я выхожу замуж в третий раз, второй – за Костю. Я помнила предыдущий раз… Свой первый брак вообще не хочу вспоминать. Ошибка молодости.

– Слушай, давай распишемся? – вдруг сказал Костя как-то вечером. На колени не падал, колец не дарил. Может, он что-то позже планировал, наверное, планировал, но на следующий день после нашего похода в ЗАГС трагически погиб звукоинженер из их группы, и ни о каком торжестве не могло быть и речи. Да и мне оно было не нужно.

Я взяла платье, которое в салоне предлагалось как «платье свидетельницы» – цвета «слоновая кость», до колена, простой крой, плотная ткань, названия которой я не знала, но гладкие строгие линии, которые я люблю. К нему еще прилагался пиджачок. То, что надо! Нашлись босоножки на маленьком каблучке.

– А прическа? А макияж? – слышалось со всех сторон.

У меня вьются волосы крупными локонами и особого ухода не требуют. На суд я завязывала их в хвост, тут просто распустила. Одна из сотрудниц салона немного поработала над ними щеткой.

– Давайте яркой помадой просто подчеркнем губы? – предложила еще одна. – И чуть-чуть румян? Садитесь. Пять минут! Вы все успеете!

Тут появился Костя, которому из соседнего магазина принесли костюм и ботинки. Нашу повседневную одежду мы сложили в пакеты и бросили в наши машины, а потом целой кавалькадой поехали к Дворцу бракосочетаний. Возглавляли процессию машины ГИБДД. Откуда-то еще появилась Росгвардия, несколько машин полиции и Следственного комитета. Вроде еще приставы были? Или они все поехали выселять Лильку? В общем, нам уступали дорогу. За рулем моей машины сидел Родион, мы с Юлькой сзади, дети постоянно хихикали. Кстати, они очень быстро начали вести себя как брат и сестра. Юлька всегда хотела старшего брата (но не хотела никого младшего), а Родион хотел младшую сестру. В общем, нашли друг друга.

– Как ты думаешь, Лильку посадят? – спросила моя дочь у Костиного сына.

– Смотря что у отца найдут, – ответил Родион. – Но народ из органов настроен серьезно, как я понял.

– А зачем тогда бабушки поехали ее выгонять? Ведь сбежит же. Потом не найти.

– Ты видела, с каким сопровождением туда поехали бабушки?! – воскликнул Родион. – Бабушки просто хотят ее выгнать. А все эти люди, которые регулярно занимаются расследованием преступлений, просто так ее на все четыре стороны не отпустят. Ты что? Может, уже сегодняшнюю ночку проведет в следственном изоляторе.

– Вроде бы для этого нужно постановление суда. Или прокуратуры? – квакнула я с заднего сиденья.

– Из суда там люди точно есть. И из Следственного комитета. Они лучше нас знают, что нужно и как все оформить. И они же присутствовали сегодня в зале суда, когда отец очнулся! Они же своими глазами видели, что с ним что-то не так. Я думаю, что будет очень серьезное расследование.

– Родион, а что ты видел? У него изменилось поведение?

– В том-то и дело, что нет. Люди в суде все правильно говорили. Александр Моисеевич, Юра, Вася. То есть он грустный был. Он с вами был радостный и счастливый, тетя Наташа. А потом… Ну зачем спрашивать у мужчины, которому и так плохо, почему он расстался с женщиной, с которой ему было хорошо? Никто и не спрашивал.

Родион звал меня тетей Наташей, хотя я говорила ему, чтобы звал просто Наташей. А Юлька с самого начала звала Костю просто Костей. Он не возражал.

– Мама, а тебе он что сказал?

– Что больше ко мне не приедет.

У меня на глаза навернулись слезы. Хорошо, что у меня не наложен профессиональный макияж! Вообще глаза не накрашены. Губы и скулы не потекут. Я же ехала делить кота в суде с Костей!

– Лично? – уточнил Родион.

– По телефону.

Костя не появлялся и не звонил два дня. Я забеспокоилась и позвонила сама. Он и раньше пропадал и просто забывал позвонить. Вначале он не брал трубку, а потом сказал, что все…

У меня тогда свет в глазах померк. Он на развод подал. Я ничего не понимала! Я не понимала, в чем провинилась, но, как уже говорила, отношения выяснять не поехала. Я пыталась себе говорить, что он творческая увлекающаяся личность…

Но Костина мать сразу поняла, что дело нечисто.

* * *

У Дворца бракосочетаний собралась немыслимая толпа. Где тут припарковаться?! Родион сказал, что найдет место «где-нибудь поблизости» и присоединится к нам уже в зале. Я думала, что «зайчика» словлю от такого количества вспышек.

К машине подошел Костя в сопровождении музыкантов и Александра Моисеевича, подал руки нам с Юлькой.

Все прошло как в тумане. Свидетелями выступали наши дети. Я не знала, можно ли Юльке быть свидетельницей, но оказалось, что можно, или для нас сделали исключение. Это вообще был день сплошных исключений, личных контактов, личных договоренностей. Столько людей хотели нам помочь! То есть, конечно, хотели помочь Косте…

Люди аплодировали, люди радостно кричали, смеялись, нас поздравляли, нам желали счастья и долгих-долгих лет совместной жизни.

А потом все резко оборвалось.

Я видела, как меняется выражение лица у Виталия Ивановича. Я не могла слышать, что ему говорили по телефону, но говорили что-то ужасное. Он слушал и смотрел на нас – на меня и на Костю, потом только на Костю.

Затем стал протискиваться к нам.

Костя тоже быстро понял, что что-то не так.

– Сейчас едем к вашему дому, Константин Алексеевич, – объявил Виталий Иванович. – Рассаживаемся по машинам и… Вы вдвоем лучше ко мне сядьте.

– Тетя Наташа, я привезу Юлю на вашей машине, – сказал Родион.

– Юлю лучше отвези домой, – велел ему Виталий Иванович. – И ждите тетю Наташу дома. У вас дома. – Он посмотрел на мою дочь.

– Мама, тебе переодеться нужно будет? Твои вещи, твоя сумка…

– Да, нужно, – кивнул Виталий Иванович. – Родион, где машина?

Мы пошли к моей машине, там Костин сын вручил мне пакет с вещами, в которых я приехала в суд делить имущество, усадил Юльку в машину и увез. Юлька велела позвонить, как только смогу. Она умненькая девочка. Она ни о чем не спрашивала Виталия Ивановича. Она понимала, что ей сейчас никто ничего объяснять не будет.

Мы же с Костей последовали за Виталием Ивановичем к его машине, в которой за рулем сидел шофер. Виталий Иванович устроился на переднем месте пассажира, мы с Костей – сзади. Народ, прибывший к Дворцу бракосочетания, по большей части не понимал, что происходит – только сотрудники правоохранительных органов и ушлые журналисты, которые внимательно следили за происходящим, не упустили изменения в выражении наших лиц. Александр Моисеевич тоже быстро сообразил, что планы меняются, успел спросить «Куда едем?», и они с членами Костиной группы расселись по машинам. Основная масса поклонников за нами не поехала. Все сделали фотографии, многие сняли ролики, а теперь, вероятно, решили, что мы едем отмечать радостное событие и просто не можем пригласить всех.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Я беременна. Все-таки это случилось. Я была очень осторожна. Я считала дни, но… Это не должно было случиться! И если бы я точно знала, от кого из них двоих…

Понятно, что не от мужа. Муж то ли в Англии, то ли во Франции. В общем, в Европе с какими-то секретными поручениями. Я точно не знаю, чем он занимается, но догадываюсь, что состоит он на секретной службе и отчитывается прямо перед нашим императором Александром Павловичем. Или, может, перед кем-то, наиболее приближенным к императору. Но во дворец он вхож. И мне с ним там доводилось бывать. Правда, вхож он как герой Нашествия двунадесяти языков[1] – это когда Наполеон вторгся на территорию России со своей многонациональной армией в 1812 году. То есть все его знают, как героя войны между нами и Францией. И мой любимый старший брат тоже герой этой войны. Он и познакомил меня с блестящим полковником Забелиным. Я влюбилась. До беспамятства. Брат потом говорил мне, что хотел бы, чтобы какая-то женщина смотрела на него так, как я смотрела на Забелина. Хотя женщин у брата была масса, они и довели его до…

Я пишу у него в кабинете и смотрю на него. На то, что от него осталось. Смотрю и плачу. Брата, можно считать, больше нет. Осталась одна оболочка. Лешенька… Алексей Алексеевич Свиридов, первенец и гордость наших родителей. Добрый, веселый, замечательный человек. Если бы Лешенька сейчас пребывал в добром здравии, он бы… Он бы помог мне решить мою проблему! Он всегда мне во всем помогал!

За что мне это? Неужели я такая грешница? Я просто… люблю мужчин. Да, а почему это постыдно для женщины? Вон Леша… Но ему можно. Всем его друзьям можно. Им всем можно! Хотя мои подруги говорят про «супружеский долг», про то, какая это пытка его исполнять. И маменька мне об этом говорила перед моим замужеством. Про то, что женщина получает радость от детей, от управления домашним хозяйством. Нужно гордиться тем, что ты жена и мать. Это высшее предназначение женщины. Муж должен обеспечивать семью, а женщина рожать ему детей. А то, что случается между мужчиной и женщиной в спальне, нужно просто терпеть.

Но я получаю радость как раз в спальне. Не обязательно в супружеской. Да, вот так! Я, конечно, не говорю об этом вслух, но сейчас-то я пишу дневник. Его не должен никто прочитать, кроме моих потомков. А потомки должны все знать. Знать свои корни. Знать, почему они получились такими, какими получились. У меня, к сожалению, нет той информации о моих предках, которую я хотела бы иметь.

Сыночек мой – это тоже, конечно, огромная радость и счастье. Свет очей моих. Но когда я была им беременная, другой радости не было. Как меня тошнило… И опять тошнит. Да я поняла, что беременна, когда у меня еще ни одной задержки не случилось! Я утром поняла, когда… И с тех пор спасаюсь только леденцами. Но и они не очень помогают. Хотя бывают хорошие дни, а бывают не очень. Нянюшка моя все давно поняла. Сразу поняла. Она всегда поможет. Она Леше всегда помогала и мне. Она всегда нас любила. Нас, но не Михаила.

И она мне все говорила правильно. Граф Никитин на мне не женится. Да даже если бы я не вышла замуж за Забелина, он на мне все равно никогда бы не женился. Не то происхождение.

Наверное, здесь стоит вкратце рассказать историю нашей семьи. Я прячу дневник. Я не хочу, чтобы его прочитал кто-то из моих родственников или слуг. Он не должен попасть в руки моих современников. Но надеюсь, что потом его прочитают мои потомки. Я уже говорила. Может, моя праправнучка? Вдруг она унаследует мою страстность, а мой дневник ей поможет строить отношения с мужчинами? Когда тетрадь закончится, я попрошу у дядьки Степана немного раствора, чтобы смазать те последние два кирпича… Сейчас их можно выдвинуть – и я убираю дневник в свой личный тайник. Я тогда попросила брата оставить место для тайника. Мало ли что еще придется спрятать…

Поэтому я пишу только в квартире брата. Я приезжаю сюда каждый день. Я смотрю на него, пишу и плачу… Стараюсь, чтобы слезы не падали на страницы и не размазывали чернила. Вот, платочек весь промок. Но я приезжаю с запасом платочков. Сейчас достану следующий – и он тоже быстро промокнет. Но что поделаешь?

У Лешеньки, моего любимого старшего брата, на лице маска. То есть это не совсем маска… Это накладной нос. Серебряный. Своего носа у Лешеньки больше нет. На его месте зияет черная дыра. Жуткая черная дыра. Он уже не узнает меня. Он никого не узнает. Он сидит в высоком кресле за столом, на котором выложены его любимые вещи – его карманные часы, перстень, большое распятие, которое он всегда носил на груди и которое во время войны спасло ему жизнь, потому что по нему пришелся вражеский удар… Еще здесь стоит его письменный прибор, лежат его чертежные инструменты, книги… В свое время доктор посоветовал сажать его каждый день за стол, на котором лежит то, что было важно для него при жизни. При активной жизни – он же еще жив! Я неправильно выразилась. Эти вещи могут помочь вернуть его «в сегодня». Но не помогают. Он вроде смотрит на них. Но не видит. Хотя если ему на лицо падает солнечный луч, он его чувствует и отворачивается. И от света отворачивается. Как я понимаю, ему больно, если свет падает ему на глаза. Но кажется, что он не понимает, когда рассветает, а когда темнеет. И это несмотря на большие окна в его комнате. И выходят они в парк. Дом стоит не у самого парка, а через улицу, по которой иногда грохочут экипажи. Наверное, вначале тут построили дома, а потом разбили парк. Я просто не знаю. Когда тепло, я открываю окно, чтобы в комнату ворвался свежий воздух, запах листвы, а отсюда выветрился запах болезни. Улица, отделяющая Лешенькин дом от парка, совсем неширокая. Деревья, можно сказать, растут рядом. Весной здесь пахнет сиренью. Но открывать окно можно, только когда тепло. Лешенька очень мерзнет. А когда в нашем Санкт-Петербурге тепло? Очень недолго… Но доживет ли Лешенька до зимы? А до весны, когда зацветет сирень? Лешенька – военный инженер. Он – умница. Сколько крепостей он построил и сколько перестроил, несмотря на свои относительно молодые годы. Он изучал крепости маркиза де Вобана до войны 1812 года вместе с молодыми французскими военными инженерами, а потом они оказались по разные стороны баррикад. Лешенька говорил, что маркиз де Вобан – самый выдающийся военный инженер всех времен и народов. Михаил, наш брат, с ним спорил. Откуда ты знаешь? Ты же не ездил по всему миру, только по Европе. А если вспомнить древнюю историю? Во все времена были выдающиеся военные инженеры, каждый старался для своей страны, для своих соотечественников. Лешенька хотел объездить весь мир, посмотреть крепости не только в Европе. Вобан участвовал в пятидесяти с лишним осадах и ста с лишним сражениях. Лешенька мечтал побить его рекорды, но… Его кумир Вобан прожил больше семидесяти лет, а Лешенька… Думаю, он не доживет до своего тридцать третьего дня рождения. И он уже, можно считать, мертв…

Мы живем в Санкт-Петербурге, но у нас есть три имения. Или уже больше? Мои предки – помещики, они никогда не были особо богатыми, но и не бедствовали. Богатым стал дед. Его дело продолжил отец. Теперь продолжает мой брат Михаил. Он вполне мог уже приобрести еще одно имение. Или не одно. Мне он не сообщает.

Наша семья изготовляет кирпичи. «СвiридовЪ» – вот это наши кирпичи. Дед это придумал: и первую, и последнюю букву сделать заглавными. Наша фамилия стоит на самих кирпичах, на заводских бумагах, над входом во все наши заводы – и везде так пишется. Чтобы все сразу понимали: это те самые Свиридовы. Правда, я теперь Забелина. И дело Свиридовых будет продолжать и уже продолжает наш брат Михаил и его дети. Не дети Алексея. Не мои дети. Не дети Степушки. Степушка – это наш самый младший брат. Хотя у Алексея детей нет и уже не будет. У Степушки еще нет, но надеюсь, что будут. А у меня есть сын от Забелина и… я беременна, как уже сказала. И еще неизвестно, сколько детей я рожу. И от кого.

Наша маменька родила одиннадцать детей. Алексей родился первым. Здоровый, крупный ребенок, никогда ничем не болел, пока… Проклятый сифилис! Вторым родился Михаил. Тоже здоровым и крепким. У них полтора года разницы, одни мать и отец, но они совсем не похожи друг на друга. Даже внешне не похожи! Алексей – красавец, в нашу маменьку. Михаил же пошел в отца. Во всем пошел в отца. Алексей – высокий, поджарый, как гончая, с военной выправкой. Михаил – плотного телосложения, каждый год прибавляет в весе, живот отрастил, как какой-нибудь купчина. А его жена… Господи, да она скоро ни в одну дверь войти не сможет! Алексей не успел жениться. Он то в одной войне участвовал, то в другой, Россия же все время с кем-то воюет, а если не воюет, то наши солдаты принимают участие в каких-то «кампаниях». Вот и Лешенька принимал – строил и перестраивал крепости, осады организовывал, кого-то обучал, учился сам. По Европе он много путешествовал. Правда, это были не традиционные путешествия, не такие, в которые хотелось бы отправиться мне – посмотреть тот же Париж, Рим, Афины. Я всегда любила мифы Древней Греции. Мне хотелось бы побывать на той земле, где жили греческие боги и герои… Смогу ли я куда-нибудь когда-нибудь поехать? Или меня запрут в нашем самом дальнем имении? Том самом, которое стало моим приданым? Вообще-то это мое имение. И доход с него получаю я. Забелин получает жалованье, оплачивает содержание городского дома (моего), слуг, лошадей, гувернантку нашему сыночку. Меня содержит. Многие наши слуги – крепостные, но мои родители всегда учили нас уважительно относиться к людям. Кое-кому они дали вольную, но и к тем, кому не дали, они всегда относились как к людям, а не рабам.

Нянюшка до сих пор крепостная. Алексей хотел дать ей вольную. Зачем мне вольная? – спросила она. Позвольте мне дожить рядом с вами свой век, деток ваших понянчить. Нянюшка переехала со мной в купленный отцом дом. Конюх там забелинский и кучер забелинский – это его бывшие солдаты, легко раненные, но способные выполнять возложенные на них обязанности. Они еще по дому много разных работ выполняют. Надо же дрова привозить, колоть. Воду возить. Может, я неправильно назвала их конюхом и кучером? Но я так привыкла. Оба женились на горничных, девках из моего имения, привезенных в город. Еще у нас есть повариха и дворецкий. Вы, надеюсь, поняли, что у меня довольно большой дом.

Именно у меня. Это все Лешенька. Я опять смотрю на него и плачу. Идея была Лешенькина, а отец сразу же согласился, поняв, что Леша прав. И Михаил в кои-то веки сразу же согласился. Но семья для Михаила – святое. Семья должна смыкать ряды, всегда стоять за своих и защищать свои интересы. Он считал, что у Забелина вообще только один плюс – графский титул. Да, еще герой войны, что очень высоко ценилось тогда, когда я выходила за него замуж. Блестящий офицер, получавший награды лично от государя-императора. Потом Михаил говорил, что и его «секретная служба» – это тоже плюс. Не сама служба, а приближенность к императору. Но вообще – голытьба. Это он, конечно, преувеличивал, но если сравнивать с нашей семьей… Да, голытьба. Но хоть долгов не было. Имелось небольшое имение. Совсем небольшое. Но Александр Андреевич Забелин происходит из семьи потомственных военных и не мыслит своей жизни без службы царю и Отечеству. Мой брат Алексей тоже хотел служить Отечеству, хотя профессиональных военных в нашем роду не было никогда. В Алексее, думаю, соединилось это желание с наследственной тягой к строительству.

Мой дед основал первый кирпичный заводик – на территории одного из наших имений. Самого старого имения на Новгородчине, которое принадлежало еще его прадеду. Или прапрадеду? То есть та земля находится во владении нашей семьи уже несколько веков. Представляете? Несколько веков! У нас древний род, пусть и не такой благородный, как у Забелина. Мои предки давно хотели выдать дочь за графа или женить сына на графской или княжеской дочке. Лучше, конечно, дочь выдать – чтобы стала графиней, и титул перешел к ее детям. Хотя фамилия будет другая, но все равно – графы в семье получаются. А остальные – родственники графов, им уже проще будет найти хорошую партию. В особенности с нашими деньгами. Почему-то так выходит, что многие титулованные господа весьма небогаты, а если получили хорошее наследство, то проиграли, пропили, спустили… на что-нибудь. А наши, помещики, наоборот, копят и копят денежки, прирастают землей, домами, лошадьми, борзыми, прочим имуществом. Хотя стараются найти для своих дочерей мужа с титулом. Конечно, смотрят, не гуляка ли, не пьяница ли, играет или не играет в карты или кости. В Санкт-Петербурге даже есть специальные брачные агенты. Они не организуют браки, как можно было бы подумать, судя по названию. Они выясняют истинное финансовое положение семьи, отца, за сына которого кто-то хочет выдать дочь. Если женят сына, обычно не привлекают агентов – там родители сразу сообщают о приданом. И семью-то сыну содержать. А вот в случае дочери выясняют. Такого агента нанимал мой отец.

И у меня получилось выйти за графа. Не семье выдать меня, а мне выйти за графа! Отец вначале был против моего замужества с Забелиным, пусть и графом. Потому что голытьба. А потом Лешенька подал идею – и отец согласился.

Они еще посоветовались с юристами и все оформили должным образом. С Забелиным разговаривал Алексей. Я не знаю, как это все переварил мой муж, тогда еще будущий муж. В английском языке есть такая пословица: бедные не выбирают. В русском ей соответствует «Бедному да вору всякая одежда впору». Про Александра Андреевича так, конечно, не скажешь, для него это было бы оскорблением. Он точно не вор. Он благородного происхождения. Но только в нашей истории сколько бедных или обедневших мужчин женились на девушках с хорошим приданым? Не он первый, не он последний. И он вообще не играет в карты, не транжирит то немногое, что получил в наследство. Да ведь и герой войны, а это в России много значит. И армия – это его жизнь. Как я уже говорила, он из потомственных военных. До генерала не дослужится, но… В случае развода он не получит ничего. Все останется за мной. Вообще мое – это мое. И «мое» перейдет моим детям – от Забелина и не от Забелина. Мне так объясняли. Когда девушка входит в семью мужа, ее приданое не становится собственностью мужа. И не становится их общей собственностью. Супруги в Российской империи владеют имуществом раздельно. Приданое замужней женщины принадлежит только ей и ее детям. Муж без согласия жены не может им распоряжаться. На имущество женщины наложено табу. Такой указ в свое время принял еще наш государь Петр Алексеевич. Еще в 1714 году! В соответствии с ним приданое женщины – это ее личная собственность. И с середины восемнадцатого века женщины в России могут продавать и закладывать свои имения. Еще собственностью женщины является наследство, полученное в дар и купленное ею самой.

Но это на бумаге. У нас прогрессивные законы, но патриархальное общество. На женщину у нас смотрят как на неполноценного человека. Мало кто признает, что женщина сама способна покупать, продавать, закладывать. И еще по нашим законам жена подчинена мужу.

И вот тут-то мои брат с отцом как раз и оформили всё выгодным для меня и для всей нашей семьи Свиридовых образом. Мое приданое осталось в управлении Свиридовых. Сейчас им управляет мой брат Михаил. То есть осуществляет общее руководство. Управляю я. Меня этому с детства обучали. Забелин не получает ничего с моего имения. С другой стороны, он знает, что наш сын Андрюшенька и другие дети, если родятся (теперь это под большим вопросом), унаследуют имущество Свиридовых, которое считается моим.

Хотя чаще приданым управляет муж, и неоднократно бывали случаи, когда мужья пускали подобные капиталы в оборот. А уж искушение это сделать испытывали все или почти все.

По закону, как я уже говорила, муж ни при каких обстоятельствах не имеет права воспользоваться имуществом жены без ее согласия. А в нашем случае – без согласия моего отца и братьев, которые следили и следят за нашим, свиридовским имуществом. Была составлена так называемая «роспись приданого».

И еще по российским законам муж должен содержать жену. Вот Забелин и содержит, а наше свиридовское богатство растет. Под моим управлением, под управлением Михаила. Эти деньги тратятся только на приобретение новых земель, новых имений. То есть пока я успела (по решению Михаила) приобрести небольшой кусок земли рядом с тем моим имением, которое стало моим приданым. И я была в Забелина влюблена. На самом деле влюблена. Да и он, пожалуй, тоже. Разве не приятно мужчине, когда на него так смотрит молодая красавица? Да еще из богатой семьи? Да еще и младшая сестра друга?

Хотя в последние годы жалованье Забелина постоянно растет. Может, он и пошел на эту секретную службы ради увеличения дохода? И может, это совсем не секретная служба, а он выполняет какие-то деликатные поручения богатых и высокопоставленных господ за высокие гонорары?

В Великобритании в январе скончался Георг III, престол перешел к его сыну Георгу IV. Александр Андреевич точно был в Англии зимой. Что он там делал? В какой роли он там появлялся? Какие поручения выполнял? Мне он привез творение Пола Сторра – невероятной красоты блюдо. Забелин сказал, что это самый знаменитый ювелир, который делает посуду для королей. На самом деле блюдо достойно королевского или императорского стола. У нас оно выставлено в стеклянном шкафу с другой посудой и превосходит все, что там есть. Еще привез мне ожерелье и браслет в неогреческом стиле. Ты же любишь мифы Древней Греции, Лиза? Они сейчас очень популярны в Англии, и древнегреческие мотивы используются в искусстве, ювелирном деле, строительстве. Например, портреты аристократов пишут не в мундирах и не в роскошных платьях, а в образе древнегреческих богов и богинь. В соответствующих одеяниях. Может, закажем твой портрет в образе Афродиты? Я удивилась, что он знает, кто такая Афродита. Или узнал в Англии? Хотя яблоко получила она. Я бы тоже выбрала для себя образ Афродиты, если бы пришлось выбирать из греческих богинь.

Значит, деньги у него теперь есть. В карты он не играет, как я уже говорила, не пьет, то есть, конечно, может выпить вина, но в хлам не напивается никогда. В общем, ни деньги, ни имущество не пропьет и не проиграет.

Но дом мой. И то маленькое имение мое. Хотя деньгами теперь управляет Михаил. А Михаил вполне может сослать меня из Санкт-Петербурга в это далекое имение…

Если только я не решу вопрос сама.

Господи, ну почему это случилось с Лешенькой?!

Глава 3

– Произошел взрыв, – сообщил Виталий Иванович, когда его шофер тронулся с места. – Деталей я пока не знаю. Всех, кого нужно, ребята вызвали. И сейчас к вашей квартире еще подъедут люди из Следственного комитета.

– Моя квартира взорвалась? – уточнил Костя без всякого трагизма в голосе. Как я уже говорила, он легко относится к материальному. Но в квартире лежат две ценные гитары и многочисленные записи, состояние которых Костю очень волновало.

– Взорвалась дверь.

– Входная дверь в мою квартиру? И все? Ну и плевать на нее. Новую поставлю. – Костя на мгновение задумался. – Дом восемнадцатого века. Не должен бы обрушиться. Вот если бы у Наташи дверь взорвалась…

Внезапно Костя замолчал.

– Пожар? – спросил он после непродолжительной паузы. – Мой архив? Господи, почему я не отвез его в гараж? Почему я не разделил его на несколько частей?

– Про пожар мне ничего не сказали. Мне сказали, что есть человеческие жертвы, – сообщил Виталий Иванович. – Давайте сами приедем на место и… посмотрим. Я не люблю сообщать людям не проверенную мной лично информацию, в особенности печальную информацию. В таких случаях, как я считаю, нужно знать точно.

Я была согласна с председателем суда.

– В квартире кто-то находился? – поинтересовалась я.

Виталий Иванович покачал головой.

– Ваша… знакомая, – он долго подбирал наиболее подходящее слово, – съехала. Это видели соседи. Их сейчас опрашивают. Она с ними даже попрощалась. Несла рюкзак и сумку. Похоже, что перед тем, как покинуть вас навсегда, она решила оставить вам «подарок». Кто же знал, что вместо вас туда поедут другие люди?

– Она хотела убить Костю?! – закричала я.

«Какая гадина», – добавила про себя. Просто гадина, и не только потому, что увела у меня мужа. Судя по уже имеющейся у меня информации – да. Он должен был открыть дверь – и…

Что нужно было этой дряни? И почему она решила именно сегодня подложить взрывное устройство?

Хотя мне в голову тут же пришел ответ. Убить, чтоб никому не достался, раз очнулся и захотел снова на мне жениться. Ведь кто-то явно вел репортажи прямо из зала суда – в режиме онлайн. Лилька прекрасно знала, что сегодня Костя должен был делить со мной имущество в суде. Сама она не решилась появиться. Ведь явно знала, как к ней относятся Костины друзья и родственники. А ведь ее, похоже, невзлюбили все. Надо будет потом поговорить со свекровью и музыкантами. Мне свекровь у меня дома пыталась рассказывать, какая Лилька дрянь, но я не хотела про нее ничего слушать. Вообще ничего – даже как ее помоями поливают. Я просто воздвигла экран – и теперь не знала про нее ничего.

Сегодня Лилька в режиме онлайн увидела, как Костя «прозрел». Поэтому ей потребовалось срочно съезжать.

– Костя, когда ты эту Лилю в последний раз видел? – спросила я.

– Вы во сколько сегодня уехали из дома, Константин Алексеевич?

Костя ответил, что сегодня не успел заехать домой вообще. Он приехал в суд прямо из аэропорта. Был на гастролях, даже пришлось один частный концерт перенести (Костя клятвенно обещал, что отработает). Вчера вечером позвонил помощник Александра Моисеевича и сказал, что на сегодня назначен суд, на котором Костя должен присутствовать лично. Костя даже не понял, что едет делить со мной имущество: он краем уха услышал, что какой-то имущественный спор – и вникать не стал. Для этого адвокаты имеются. Александр Моисеевич с помощником все обеспечат. Он только понял, что лично нужно прибыть. Вот они сегодня утром и загрузились всей честной компанией в самолет и прилетели в Питер. И прямо из аэропорта – в суд.

«Вот пелена и спала, – подумала я. – Лилька не успела ничего сегодня подмешать и никак воздействовать Косте на подсознание. А за время гастролей действие той дури, которую она использовала, ослабло. Она же явно имеет срок действия. Только бы все это в дальнейшем не сказалось на Костином здоровье!»

– Вас не удивило такое количество народа в суде и перед зданием? – уточнил Виталий Иванович.

– Обычное дело, – пожал плечами Костя.

– Вы еще участвовали в каких-то имущественных спорах?

– У Моисеича спросите. Или лучше у Гришки. Это его помощник. Они вам лучше меня все объяснят. И к адвокатам перенаправят, которые все наши дела ведут. Каждый должен заниматься своим делом. Я творчеством занимаюсь и в судебные дела не вникаю. Говорят: надо присутствовать – присутствую. Подписываю там, куда адвокат пальцем ткнет.

– И вы не помните, что подавали иск на раздел имущества с Натальей Геннадьевной?

– Я никогда не стал бы этого делать. Даже если бы мы на самом деле развелись. Ну… я имею в виду: если бы не сложилось или надоели друг другу. Костя взял мою руку в свою, поднес пальцы к губам и поцеловал.

– Но вы подписали документы.

– Не читая.

– Хорошо, вы доверяете адвокату. Но ведь кто-то должен был дать ему поручение такие бумаги подготовить. Он же не по собственной инициативе это сделал, – заметил Виталий Иванович.

– Эээ… – протянул Костя.

Я достала из сумки телефон, позвонила Александру Моисеевичу и объяснила, что мы сейчас обсуждаем.

– Уточню, – сказал он. – По своей инициативе не мог. Но ведь Костя же многого не помнит.

– Адвокат стал бы выполнять поручение этой Лили? – спросил Виталий Иванович.

Продюсер на мгновение задумался, потом ответил:

– Именно такое мог бы выполнить. Все же знали, что Костя расстался с Наташей, сейчас живет с Лилей, и надо урегулировать вопрос с особняком. Если не ошибаюсь, в течение трех лет после развода надо урегулировать имущественные споры. Не урегулировали – каждый остается с тем, что на него записано.

– Так земля на меня, – сказал Костя. – А дом еще не достроен. Моисеич, дом вроде еще не оформлен? Он же строится. Сейчас стройка заморожена. И почему кот оказался в иске?

– Не спрашивай меня сейчас больше ни о чем. Не знаю. Спрошу у адвоката.

Виталий Иванович попросил передать адвокату просьбу связаться с ним. Потом он его перенаправит к коллегам из Следственного комитета, которые будут заниматься этим делом. То есть несколькими делами.

– Как вы познакомились с этой Лилей? – спросил Виталий Иванович.

Костя задумался, потом ответил:

– Не помню.

– А как с Наташей познакомились, помните?

Костя повернулся ко мне, снова взял мою руку в свою, мы встретились глазами и улыбнулись друг другу.

– Как с Наташей – помню.

* * *

Я тогда вышла в ближайший сетевой магазин за продуктами. Взяла только кошелек с небольшой суммой наличных и джинсовый мешок – я его использую для таких походов. И внезапно стала свидетелем жуткой сцены – проезжую часть пытался перебежать кот. Масса водителей в таких случаях тормозит, а эта сволочь как будто специально задела его крылом. Кот с диким душераздирающим криком отлетел на газон, который отделяет проезжую часть от тротуара. Забыв про магазин, я бросилась к животному.

Кот был жив, но явно получил травмы. Я не могла с ходу определить какие. На бело-рыжей шубке выступила кровь. «Так, среда, – прикинула я. – Дежурит наш ветеринар». Я подвела под кота свой джинсовый мешок, подхватила его на руки, вернее, на одну руку, а второй стала голосовать. Бежать к моей машине было некогда.

Остановился Костя. Вообще он, как потом мне говорил, никогда никого не подвозит. Он же прекрасно знает, что так поклонницы пытаются пробиться в его машину. Но я не походила на одну из таких поклонниц, и у меня в руках был окровавленный бело-рыжий зверь.

– Ветеринарная клиника. – Я назвала адрес.

– Точно в эту? – спросил Костя.

– Точно. Телефон достаньте, пожалуйста, у меня из кармана.

Я позвонила нашему ветеринару, быстро описала ситуацию. К счастью, она прямо сейчас была свободна и сказала, что ждет нас.

Костя пошел вслед за мной в клинику.

– Я вам двери буду открывать, – сказал он.

Я предлагала деньги за то, что подвез. Он отказался. И тогда понял, что я не знаю, кто он. А я поняла, что мне не хватит денег, чтобы заплатить за операцию. Я же за продуктами шла. Карточку не взяла. За продукты обычно плачу наличными – так не наберешь лишнего, а то с карточки все спустить можно. Наличные же видишь и держишь в руках. Это останавливает от «эмоциональных» покупок. По крайней мере, меня.

Я сказала ветеринару, что мне нужно съездить домой за деньгами. Она меня знает много лет, лечила всех животных, которые у меня были и есть, и у нее не могло возникнуть сомнений, что я вернусь.

Костя слышал, о чем мы говорили, и объявил, что оплатит операцию.

– Я не могу вам этого позволить!

– Почему? – удивленно посмотрел он на меня. – Это же не ваш кот, но вы его спасаете. Считайте, что я принимаю участие в спасении бездомного животного. Я могу принять участие только деньгами – как если бы пожертвовал приюту. А вы ведь его потом будете выхаживать, оставите у себя или найдете ему семью. Так?

Я кивнула. И в тот момент впервые рассмотрела глаза этого мужика – цвета моря в ненастную погоду. Красивые и очень выразительные глаза. А вообще передо мной стоял совершенно обычный мужчина: роста где-то метр семьдесят пять или шесть. Сухощавый, но с крепкими мускулистыми руками. Одет был в потертые джинсы и свободный свитер, из-под которого виднелся расстегнутый ворот рубашки без галстука, на ногах – дорогие и очень удобные кроссовки. И машина дорогая. Вроде простой, но не простоватый. Так одеваются люди, которые знают, чего они стоят. Им не нужно себя «показывать» одеждой. Им нужно, чтобы им самим было в этой одежде удобно и комфортно. Но я с ходу не могла определить из какого он «социального слоя», да меня это и не интересовало.

Коту сделали операцию. Мы сидели в клинике (больше никого не было – время «не ходовое») и разговаривали. Мне сразу же стало легко общаться с Костей, а ему со мной. Нашлось столько общих тем…

Кота я забрала выхаживать домой. Костя проводил нас до квартиры, но в квартиру зайти отказался. Приехал через день проведать кота (он так сказал), привез много еды – и мне, и коту. Юльки тогда дома не было. Я тогда впервые увидела татуировки, но решила, что вроде не зековские. А если и зековские? По статистике, у нас в стране каждый третий мужчина сидел. На Костю произвела большое впечатление моя оранжерея. «Никогда не видел столько кактусов и столько алоэ одновременно», – признался он. Я ответила, что их у меня было бы больше, если бы позволяла площадь. Я рассказала, что еще «мои» растения стоят в двух салонах цветов. Костя просто сказал, что занимается музыкой – без уточнений. Хотя спросил, хожу ли я на какие-нибудь концерты. Я сказала, что не хожу, мне медведь на ухо наступил, в музыке я вообще ничего не понимаю. «Танец маленьких лебедей», конечно, узнаю, но этим, пожалуй, и заканчивается мое знакомство с классикой. Современная эстрада меня никогда ни привлекала, в общем, этот пласт культуры как-то выпал из моего образования. Мои предки растениеводством и плодоводством занимались, и я увлекаюсь растениями с детства.

Кот поправился. Он оказался молодым (ветеринар решила, что ему лет пять) и в общем здоровым. И явно домашним. Потом бабки в нашем дворе сказали мне, что в двух соседних домах умерли их знакомые. Коты были и у той, и у другой. Возможно, родственники одной из них выбросили на улицу ненужное им животное.

Претендентов на кота не нашлось, никто объявлений не вывешивал, да я и не собиралась его пристраивать. После того, как посидишь с животным ночами, прислушиваясь, дышит или нет, повозишь каждый день в клинику, оторвать его от себя невозможно. И к двум моим кошкам прибавился Филька. У нашего ветеринара таких уже четверо. Взяла выхаживать – и остались.

А у меня в жизни появился Костя. И остался в ней. На два с половиной года.

Потом…

Не будем вспоминать про «потом». Главное – сейчас. Мы снова вместе. Мы снова муж и жена.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Я обещала рассказать про нашу семью, но все время отвлекаюсь. Хотя я ведь про нее и рассказываю, правда? Вы поняли, что нас, Свиридовых, было четверо детей: Алексей, Михаил, я и Степушка. Остальные умерли. После Степушки доктор сказал маменьке, что рожать больше нельзя, и они с папенькой разъехались по разным комнатам. Я в детстве мало видела папеньку – он разъезжал по уже имевшимся кирпичным заводам и строил новые.

Это все дед придумал. В смысле, кирпичи делать. Строить заводы там, где люди начинают селиться. Вы по русским дорогам ездили? Ну, тогда понимаете, что кирпичи на дальние расстояния отвезти невозможно. И не только дальние. Они бьются. Не довезти. И как только люди ни изощрялись – бесполезно! Их прокладывали овчиной, каждый кирпич тряпкой оборачивали, но они все равно бились и трескались. А расходы? А время? И сколько подвод нужно? Пока они едут к месту, пока порожняком обратно… Лошадей кормить, кучеров кормить…

Гораздо дешевле построить небольшой заводик.

И наш дед построил. Потом еще один, и еще, и еще. В таких местах и появились три наших имения. Одно из них предназначалось Алексею, второе Михаилу, третье мне в приданое. Потом появился Степушка. Но Степушка родился уже в Санкт-Петербурге, в особняке, купленном отцом. Он курсирует между тем домом, где я жила девушкой и откуда с маменькой выезжала на балы, и этой квартирой, в которой я пишу дневник. Эта квартира Лешеньки. Он сам ее купил. Степушка тоже любит Лешеньку. И меня. И не ладит с Михаилом. Я не знаю, где будет жить Степушка, когда женится. Если вообще женится. Наверное, снимет квартиру, как вначале снимал Алексей. Потом отец дал ему денег на покупку вот этой. Имением Алексея управляет Михаил. Боюсь, что Степушке оно не перейдет… Хотя Алексей оформил его в дар Степушке. Но им продолжает управлять Михаил! Степушка не может и не хочет. И сколько денег ушло на докторов… Весь Лешенькин доход от того имения ушел на докторов. Все накопления. И я отдавала свой. У меня муж есть! Муж обязан содержать жену. Вот он меня и содержал. Забелин знал, что я свои деньги не на наряды трачу, а на брата, он же – его друг. После смерти родителей их особняк занял Михаил со своей женой и детьми. У них есть и имение под Петербургом, как я говорила, и дом, приобретенный Михаилом, который сейчас сдается внаем, разделенный на несколько квартир. Тесть у него – купец, на приданое за свою супругу Михаил очередной завод построил – с согласия и жены, и тестя. Она принесла в качестве приданого капитал, Михаил пустил его в дело. Значит, получается, что завод ее? В любом случае он потом перейдет кому-то из детей Михаила. Его жена опять беременна.

Михаил недавно куда-то на восток от Петербурга ездил. Про Сибирь говорит. И материком в южной части Земли интересуется. Может, Российская империя пошлет своих сынов в эти самые холодные земли селиться и осваивать? Никто же пока не знает, можно там жить или нельзя. А если можно, они же не повезут туда кирпичи из Санкт-Петербурга. В Сибири точно можно жить и хлеб сеять можно. И опять же кирпичи из Санкт-Петербурга туда не повезут. Не довезут! Ни морем на Южный полюс, ни на подводах в Сибирь. Сколько кораблей надо кирпичами нагрузить? Утонут еще. Или в шторм кирпичи разобьются. На наших дорогах точно разобьются. Они всегда бьются, даже на малых расстояниях. Поэтому наша семья и прирастает все новыми и новыми заводиками.

Сейчас все ждут возвращения господ Беллинсгаузена и Лазарева. Ну, не все, конечно… Наша семья ждет. Михаил ждет, я жду – по другим причинам. Михаил хочет поговорить с членами их экспедиции и тогда уже решать, где кирпичные заводы лучше строить – в Сибири или на Южном полюсе. Для меня все едино – и та земля, и другая далеко, и холодно там очень. Туда я не хочу. Я хочу в Европу. Надеюсь, что у Михаила не возникнет желания сослать меня в Сибирь или на Южный полюс, если я не решу свой вопрос, а Михаил решит там строить кирпичные заводы для того, чтобы другие в свою очередь строили дома? Хотя бы потому, что нам там пока ничего не принадлежит. Не успел он еще землю купить ни в Сибири, ни на этом неизведанном материке в южной части Земли. Или там и покупать не надо? Бери, хватай, что можешь и успеешь. Хотя вроде большого количества желающих нет. Вроде в Сибирь у нас добровольно не едут? Но Михаил мне сказал, что стоит потратить получаемые мною с имения доходы на приобретение новых земель и строительство новых заводов. Как он потратил капитал – приданое своей жены. Вообще-то в этом деле я Михаилу доверяю. Но я не люблю его. Я всегда любила Алексея и Степушку, но не Михаила.

К Южному полюсу, в отличие от Сибири, люди отправились добровольно. Я знаю, что наши моряки в 1819 году обратились к государю с подробным планом экспедиции. Хотя идея давно витала в воздухе. Александр Павлович идею одобрил. За дело взялись энергично – Александр Павлович увидел в этой экспедиции продолжение великих дел Петра Алексеевича, основавшего наш город Санкт-Петербург. К Южному полюсу отправились два шлюпа, специально укрепленных для схваток со льдами нашими инженерами – чтобы доказать или опровергнуть существование шестого материка, о котором столько говорят. Один – под командованием Беллинсгаузена, второй – Лазарева. Лазарев набирал команду. В нее вошел Владимир Владыкин, еще один мой любовник. Вот от него я все это и знаю. Мои подруги вообще ничего не слышали ни про Южный полюс, ни про споры о шестом материке, ни про экспедицию, которая сейчас там. И им это неинтересно.

А мне интересно! Володечка – морской инженер, тоже друг моего брата Лешеньки. Не помню, где они познакомились. Хотя оба инженеры и строители, они всегда занимались разными вещами. Володечка уже участвовал в нескольких морских походах, но не как боевой офицер (хотя и в боях участвовал, и отличился), а для того, чтобы понять, как надо усовершенствовать суда. Он какие-то предложения внес по «Востоку» и «Мирному», на которых наши моряки пошли к Южному полюсу. И отправился с ними в плавание, чтобы своими глазами посмотреть, как суда будут вести себя во льдах, что-то, может, в процессе доделать.

Где он сейчас, Володечка мой? Я получила письмо от него из далекой Бразилии. Я читала, смеялась, плакала. Сколько времени ко мне шло это письмо, какой путь проделало. Но дошло! Конечно, на Лешенькин адрес. Я читала про Рио-де-Жанейро, про кофейные плантации, которые посетили моряки, про встречу с генеральным консулом России. Я и не знала, что в Бразилии есть наш консул! Как бы мне хотелось туда съездить… Туда, в Европу… Это у нас общее с Лешенькой, но он хотя бы попутешествовал… У него была интересная жизнь. Может, если мой братец Михаил захочет меня куда-то сослать для рождения ребенка, подать ему идею о Бразилии? Он, конечно, посчитает меня сумасшедшей. Хотя и Володечка написал, что не все там хорошо и красиво. Не понравились ему «мерзостные лавки, в коих продаются негры»[2]. Но у нас ведь тоже продают людей, хотя, скорее, деревеньки с людьми, проигрывают имения с людьми. У нас нет лавок, где торгуют людьми. И у нас все белые. Я часто думаю про Володечку… Женился бы он на мне, если бы я забеременела от него? Не думаю, что они стали бы стреляться с Забелиным. В таком случае… Не знаю. Володечка мог бы все рассказать Забелину, повиниться и пустить себе пулю в лоб. А Забелин растил бы его ребенка как своего, дал бы ему свою фамилию. И со мной не стал бы разводиться. Все бы утряслось. Но я не хочу, чтобы Володечка пускал себе пулю в лоб! И он… Он решил отправиться в это опасное плавания во льдах.

Когда они вернутся? И вернутся ли вообще? Нет, так думать нельзя. Конечно, вернутся. Героями. Присоединят к Российской империи новые земли. Хотя далеко эти земли… Но ничего, построим крепости и…

Я смотрю на брата Лешеньку. Он бы точно рванул к Южному полюсу строить крепости. Ему бы это было интересно. Спроектировать что-то морозостойкое, чтобы нашим солдатам там комфортно было. Эх, Лешенька, как же ты умудрился заразиться сифилисом?

Я смотрю на него и опять плачу. Наверное, это произошло во время поездок по Европе. Он не мог долго обходиться без женщины. В Санкт-Петербурге у него постоянные женщины были. Дорогие шлюхи, как говорил Михаил. Он снимал им квартиры и посещал их по желанию. Я знаю, что были три одновременно. Актриса, балерина и еще одна, вроде чья-то гувернантка. У актрисы и балерины сейчас новые покровители. Я их видела с этими покровителями. Мне их Лешенька в свое время показывал. Актрису и балерину, не покровителей. Он тогда был их покровителем. Мы с ним в театры ходили – и он показывал. Вот на них и уходил доход с его имения. А сам он жил на жалованье. Но сколько он потратил на женщин…

Третью я не знала лично. Может, опять устроилась в какую-то семью, обучает чьих-то детей. Он вроде увидел ее у каких-то знакомых и… Если он хотел какую-то женщину, он хотел немедленно. Он мне объяснял, почему мужчины ходят к проституткам. Вот едет он в карете и… ему сейчас надо. Прямо сейчас. Заворачивает в публичный дом. А потом, опять же, чтобы не заразиться, он и решил содержать трех женщин, чтобы если не к одной, то ко второй или третьей. Хотя в молодости он и на улице девок подбирал и… Но тогда не заразился. В молодости Лешенька так гулял, так бузил… Папенька с маменькой за головы хватались. Но ведь и учиться успевал, и долгов не наделал.

Что видели стены этой квартиры? Я обвожу их взглядом. Но женщин Леша здесь никогда не селил. Мне он говорил, что он здесь отдыхает. Хотя друзья приходили сюда. И Забелин, и Володечка Владыкин, и граф Никитин. Но вроде гуляли они здесь мужскими компаниями. Хотя кто знает? Мало ли что они мне говорили… С другой стороны, брату-то что было от меня скрывать? Да, есть вещи, которые не говорят сестрам, но у нас с Лешенькой были такие близкие отношения… Именно с ним я делилась сокровенным, именно он объяснял мне, что нужно делать, чтобы привести мужчину в экстаз. Только запрещал это делать с Забелиным. С Забелиным я должна была быть паинькой… Но я же не могла скрыть радость от плотских удовольствий? И зачем скрывать? Пусть знает, что делает меня счастливой.

Он и делал, и радовался. А потом я впервые ему изменила. С Володечкой Владыкиным. Забелин так и не узнал. Он вообще не знал. Мужья обычно узнают последними или не узнают вообще.

И я поняла, что сравнение не в пользу Забелина. С ним-то я была невинной. Еще ничего не знала, не умела. А потом… Володечка Владыкин отправился к Южному полюсу, потому что его мучила совесть. Он же хорошо знал Забелина. Вместе гуляли у моего брата. Жениться на другой женщине он не может. Он любит только меня. Сказал на прощание, что уезжает во льды спасаться от наваждения. Может, там страсть его ко мне остынет. Он не может с собой бороться. А зачем бороться-то? Я была с ним счастлива. Я жду его возвращения.

Если бы я забеременела от него… Хм… Он бы на мне женился. Или застрелился. Я уже говорила. Но я беременна не от него… Если бы точно знать от кого из них двоих. И что сделает Забелин?

Дуэли я не допущу. В любом случае. Глупый способ борьбы за свою честь. Нет ничего дороже жизни! И лишаться ее из-за… Не надо лишаться жизни из-за меня. Хотя некоторым женщинам нравится, когда мужчины из-за них дерутся на дуэли. А когда друг друга убивают, тоже нравится? Один убит, второй калека, и с чем ты осталась? Идиотки. Если мужчины решили из-за тебя драться, встань между ними и скажи: нет, не позволю ни одному из вас умереть. Люблю обоих. Что угодно, но только не дуэль. Совсем недавно была война. Сколько русских мужчин с нее не вернулись?!

Я так Лешеньку спасла. Он собрался на дуэли драться. Его вызвал один рогатый муж. Я узнала место дуэли, мне дядька Степан сообщил – тот, который сейчас за Лешенькой ухаживает. Тот, который нас в детстве учил верхом ездить, который нас растил, как и нянюшка. Они – двоюродные брат и сестра. Они нами больше занимались, чем родители. Да фактически они и занимались. Потом были гувернантки, я‐то была только на домашнем обучении. Но со всеми своими проблемами я бегала к нянюшке, а Лешенька – к дядьке Степану. Михаил – к матери, а потом он оказался рядом с отцом и фактически унаследовал семейное дело.

Глава 4

Наконец мы подъехали к Костиному дому в старой части Петербурга. Там стояли две «скорые», одна пожарная машина, машины полиции и еще какие-то транспортные средства, явно принадлежащие официальным инстанциям из правоохранительной системы. И еще автомобили телевизионщиков. И частные, на которых, похоже, приехали журналисты из печатных изданий. Машины стояли везде!

Нас мгновенно окружили журналисты, но Виталий Иванович тараном пробивал толпу, повторяя:

– Все комментарии потом.

Костина квартира располагалась на предпоследнем, пятом этаже, в советские времена в доме установили лифт. Но Виталий Иванович сказал, что лучше пройтись пешком. На всякий случай.

Медики уже оказали помощь Васе, который сидел на лестнице на широком подоконнике этажом ниже с забинтованной головой и рукой. Еще пострадали двое сотрудников правоохранительных органов – в смысле, легко пострадали. Как нам сказали, трех человек уже повезли в больницу.

На лестничном пролете между четвертым и пятым этажами, на лестничной площадке пятого этажа и следующем пролете собралось много людей. В форме и в штатском. Сюда журналистов не пускали. Перед нами расступились, то есть перед Виталием Ивановичем.

Вместо двери в Костину квартиру зиял проем. У него дежурили два человека и никого не пускали внутрь. Остатки двери валялись на лестничной площадке. Я и подумать не могла, что толстую металлическую дверь может так скрутить. Стекла из двух окон на площадке вылетели и хрустели под ногами. Но стены выстояли. Вот ведь строили наши предки!

На площадке лежали два трупа. Очень сильно пострадавших трупа. Хотя им-то уже все равно…

Это были не целые тела. Это были…

Я узнала свекровь по юбке из шотландки. Она вообще любила вещи из шотландки – пальто, юбки, пиджаки. У нее даже лоферы такие имелись и кепи «для комплекта». Я всегда в мыслях представляла свекровь в шотландке. И сейчас узнать можно было только юбку. Верхней части тела… не было. Простыня прикрывала то, что осталось. Нижнюю часть тела – и пол. Вроде под простыней еще что-то лежало. Полиция пыталась соединить части тела? Я отвернулась. Я не могла на это смотреть даже под простыней.

Вместе с ней погиб какой-то мужчина. Судя по брюкам и обуви – мужчина.

Костя в ужасе смотрел на мать. На то, что осталось от матери. Он тоже узнал юбку. И он же знал, что она поехала сюда. Я взяла его за руку и сжала ладонь.

Но его ладонь выпала из моей руки, и он рухнул на колени. Второй раз за день. Но в первый он делал мне предложение руки и сердца, а сейчас…

– Константин Алексеевич, здесь ничего нельзя трогать!

К Косте подскочили два мужика и подняли на ноги, потом отвели в сторону. Заставили отвернуться от матери.

– Как?.. – произнес он не своим голосом и обвел осоловевшим взглядом собравшихся.

– Она погибла сразу же, – ответил какой-то мужик в штатском. – Не мучилась. Не успела ничего почувствовать и понять.

Один из мужчин в форме, который, как я поняла, поехал вместе с Костиной матерью сюда изгонять Лильку из квартиры, пояснил, что мать открывала ключом дверь в квартиру. Рядом с ней стоял второй погибший. Она повернула ключ, замок щелкнул, они вдвоем с погибшим мужчиной стали открывать дверь – и рвануло.

Костина мать и один сотрудник правоохранительных органов погибли сразу, Полину Петровну, первую Костину тещу, и еще двоих мужчин из правоохранительной системы увезли в больницу. Остальные пострадавшие получили легкие травмы, и им медики оказали помощь на месте. Они сами отказались от госпитализации, да в этом и не было необходимости.

После того как трупы были сфотографированы там, где упали, их оттащили подальше на лестничную площадку, чтобы освободить проход в квартиру. Но сколько крови осталось на стенах… Хорошо хоть части тел не валялись на лестничной площадке. Все, что осталось, прикрыли двумя простынями. Я предполагала, что верхние части тел свекрови и неизвестного мне мужчины разорвало… в клочья? Или как правильно выразиться? Взрывное устройство было привязано к ручке двери? Хотя нет, люди бы заметили. Значит, сверху? И тела от талии и выше разорвало? Или это взрывная волна пошла вверх? Хотя какая теперь разница?! Людей-то больше нет! Нет!

Внезапно внутри Костиной квартиры послышался шум, и оттуда вышли двое мужчин в костюмах космонавтов – или я так подумала.

– Это взрывотехники, – пояснил Виталий Иванович тихим голосом.

– Можно заходить, – объявил один из появившихся «космонавтов». – Все чисто.

Значит, взрывное устройство было только на двери. Эта гадина хотела убить Костю.

А ведь теперь ее «подвиги» тянут на несколько статей Уголовного кодекса. Убийство двух человек. Нанесение тяжких телесных повреждений троим. И еще нетяжелых травм какому-то количеству людей. Порча чужого имущества. Взрыв в жилом доме!

Думаю, что теперь правоохранительные органы возьмутся за поиски Лильки. Серьезно возьмутся. Только удастся ли им ее найти?

Первыми в квартиру пошли представители Следственного комитета – по крайней мере, я так поняла. Потом Виталий Иванович проводил нас на кухню и велел никуда не выходить. Я быстро переоделась в те вещи, в которых сегодня приезжала в суд. Как давно это было! Свой свадебный наряд аккуратно сложила в тот же пакет. Не удаются в моей жизни свадьбы! Каждый раз что-то мешает отпраздновать.

– Наташ, достань водку из холодильника, – попросил Костя.

Я уже протянула руку к дверце, но вдруг замерла.

– А если отравлена?

Костя поднял на меня глаза.

– Где стоят полные бутылки? В баре в гостиной?

– Вроде да.

Я вышла в коридор, поймала пробегавшего мимо полицейского, изложила проблему.

– Сейчас принесу, – сказал он.

Вернулись они с Виталием Ивановичем, который принес пузатую бутылку коньяка, сам распечатал, сам сделал пробный глоток, потом налил Косте. За спиной Виталия Ивановича маячил еще один мужик в штатском, как оказалось – из Следственного комитета.

– Наташ, огурцы какие-нибудь или… Поищи чего-нибудь. Ну, не могла же она все отравить?

– Как знать? – задумчиво произнес Виталий Иванович, хотя склонялся к мысли, что еда и питье в доме, скорее всего, не отравлены. Хотя бы потому, что на это у Лильки не было времени. Похоже, она съезжала очень поспешно.

Но, значит, у нее заранее было припасено взрывное устройство? Она держала его в квартире? Разве нормальный человек будет держать в квартире взрывное устройство «про запас»? Она не исключала, что придется быстро сбегать? Зачем ей вообще был нужен Костя?!

– Константин Алексеевич, ваша сожительница занималась перепланировкой квартиры? – спросил председатель суда.

Костя оторвался от бутылки коньяка и посмотрел на него.

– Что-то она говорила про перепланировку, – кивнул Костя. – Я не вникал. Мне было все равно. Но чего-то она тут с рулеткой бегала, измеряла… – Она начала перепланировку при вас?

– В смысле?

– Разбирала стены…

Костя покачал головой, потом вскинул голову.

– А стены разобраны?

– То есть перед тем, как вы уехали на гастроли, никакие ремонтные работы в квартире не проводились? – уточнил мужчина из Следственного комитета.

Костя опять покачал головой.

– При вас ваша сожительница привозила в квартиру какие-то материалы, инструменты…

– Не знаю, – сказал Костя. – Если по мелочи. Никаких мешков со строительными смесями, никаких рулонов обоев я не видел. То есть знаете, как бывает, когда к большому ремонту готовятся? Нет, такого не было.

– А ты бы обратил внимание? – спросила я.

– Ну, если бы куча мешков лежала – обратил бы. Хотя если в кладовке… Но там, где я хожу… Нет, ничего не было. А что она сделала-то?

– Пойдемте со мной, – предложил мужчина из Следственного комитета.

Мы с Костей встали и отправились за ним в комнату, где работали несколько человек – что-то фотографировали, что-то записывали. Костя то и дело прихлебывал коньяк из горла.

Эту комнату Костя использовал как гостевую спальню. В ней, как он мне рассказывал, обычно оставался ночевать «кто-то из ребят». Они с музыкантами из группы часто засиживались допоздна, принимали на грудь – и его друзья оставались. В этой комнате было два спальных места.

Вообще в квартире имелась большая гостиная, хозяйская спальня, главная творческая (как ее называл сам Костя), где лежали инструменты и Костя писал стихи и музыку, музыкальный склад, где стояли коробки с дисками, старыми кассетами, старыми пластинками, а также всяческая проигрывающая и звукозаписывающая аппаратура, старая и новая, уже упомянутая гостевая спальня, комната-свалка, где я даже не знаю, что стояло и лежало и откуда взялось (может, какой-то антиквар, побывав тут, пришел бы в экстаз), и пустая комната, которая тоже начала заполняться (свалка номер два). То есть я знаю, что в комнате-свалке стояли большие черные мешки. Когда я впервые оказалась в этой квартире, Костя сказал, что это его «архив». Он открыл один, показал мне пачку старых фотографий. Но там лежали еще какие-то старые бумаги, ноты, листки со стихами, написанными от руки, с зачеркнутыми строчками, с многочисленными исправлениями. Он сказал, что если кто-то захочет после его смерти написать его биографию, то пусть разбирается со всем этим. Он ничего не выбрасывает, все складывает в мешки «для потомков». Сам он ничего писать и публиковать не собирается, а после него, как говорится, «хоть потоп». В общем, он обеспечивал потомков материалами о своей жизни. Я в эти мешки никогда не заглядывала.

Еще была большая кухня с примыкавшей к ней комнатой, в которой до революции явно жила прислуга. Там хранилась еда, которую Костя закупал мешками – чтобы не заморачиваться, как говорил он сам. Раз в месяц закупился – и можно об этом не думать. Он покупал мешками рис (он любит плов), сахар, картофель, крупы (я уже говорила, что он любит каши), и все эти «оптовые партии» хранились в этой комнате. В кухне стояло два больших холодильника, тоже со стратегическими запасами и мяса, и пельменей. Вообще Костя прекрасно готовит, когда на него находит соответствующее настроение. Ну и мама иногда приезжала подкормить великовозрастного сыночка. Я сюда готовить не приезжала. Костя явно мог бы нанять повара, но не хотел. И после скандалов с несколькими домработницами, которые посмели дотронуться до того, до чего не должны были, никого не нанимал. Кто теперь будет приглашать узбечку, которая работала под наблюдением Костиной мамы и на которую (единственную) соглашался Костя? Не потому, что может что-то украсть, а потому, что сыночек, устроивший свинарник, слетает с катушек, если кто-то переложил стихи, ноты, переставил гитару. К ним посторонним людям прикасаться строго воспрещается! Вероятно, руководить уборкой теперь предстоит мне.

Еще везде стояли и лежали подарки поклонников. Львиную долю времени узбечка стирала с них со всех пыль. Мама неоднократно предлагала убрать их в комнату-свалку (хотя там тоже что-то стояло и лежало) или кладовку, Костя отказывался, заявляя, что они его вдохновляют. Подарки были самые разные, включая статую в полный рост, которая стояла на кухне, но, по-моему, лучше подошла бы для надгробия. Множество разнообразных ваз (с изображением Кости, с его музыкантами и без них), блюд, сервизы в коробках, ковры и коврики (некоторые с вытканными изображениями), аист с гитарой вместо ребенка (вроде как сбросил гитару Косте – как он объяснил мне, а автор скульптуры ему), медведь с гитарой вместо балалайки, два дубовых полена с цепью между ними (по-моему, медной) и котом, опять же, с гитарой. В «творческой» круглогодично стояла искусственная елка, украшенная шарами с изображением музыкантов. Воображение у Костиных поклонников работало прекрасно.

Бардак был везде. Всегда. Костя даже у меня в квартире за одну ночь успевал нарушить мой порядок. И это была одна из причин, по которой я не могла жить вместе с ним в одном доме. Я люблю чистоту и порядок. Каждая вещь должна стоять на своем месте. Хотя моя дочь не унаследовала мою страсть к порядку. У нее в комнате на полу всегда лежит большая куча одежды, в которой обожают валяться коты. Я в это не лезу. Это ее комната. Может в ней делать все, что хочет. Я туда не захожу и уж тем более не копаюсь в ее вещах. У каждого человека должно быть свое личное пространство и свои тайны. Но я требую, чтобы дочь не устраивала бардак в кухне и коридоре – и она выполняет мои требования. Все кастрюли и сковородки ставит на место. И даже по собственной инициативе иногда моет пол в кухне и коридоре. Я всегда ее за это очень хвалю.

А мне приходилось убираться после каждой Костиной ночевки у меня. Зубная паста вываливалась в раковину всегда, хоть один «плевок» – и Косте не приходило в голову ее смыть. У Кости в квартире таких следов ежедневно набирался добрый десяток. Еще всегда оставались следы крема для бритья. В ванной всегда лежала расческа с волосами. По всей квартире стояли пепельницы с окурками (у себя я отправляла его курить на балкон). И Костя мог что угодно превратить в пепельницу. Еще стояли грязные стаканы и чашки, которые Костя вызывал мыть узбечку, когда они заканчивались. Круглые следы можно было обнаружить в самых неожиданных местах. Как и одежду.

Однажды я прочитала в одном женском журнале, что чем богаче становится мужчина, тем более чистым становится окружающее его пространство. Конечно, в этом обычно участвуют домработницы или жены, но богатого мужчину, как говорилось в журнале, начинает раздражать беспорядок – разбросанные вещи, следы помады, зубной пасты, пусть даже он сам в молодости жил в подобии портовой ночлежки. Костю бардак не раздражал никогда, и чистота окружающего пространства не входила в список его жизненных целей. Хотя сам он обожал плескаться в душе, с друзьями пару раз в неделю ходил в баню, одежду носил чистую. Он мог бы договориться с той же узбечкой, чтобы приходила каждый день, мыла посуду каждый день, а не когда чистая заканчивается, но не хотел. Он может себе позволить десять домработниц, но его раздражает, когда кто-то прикасается к его вещам, которые участвуют в процессе творчества. Посуда не участвует! – говорила я. Костя объяснил мне, что я не права. Вот стоял он с сигаретой у открытого окна, стряхивал пепел в подаренный на Урале малахитовый кубок, вдыхал запах сирени, и у него в голове звучала музыка. Потом его что-то отвлекло. Чтобы снова услышать ту же музыку, ему нужно вернуться в то же место, в то же окружение. Ничего не должно быть сдвинуто, ничего не должно быть вымыто. Я закатывала глаза.

И еще я вспомнила, как в первый раз оказалась в этой квартире.

Мы с Костей не ходили по ресторанам. Он всегда приезжал ко мне в гости с едой. С таким количеством еды, что нам с Юлькой хватало до его следующего приезда. Я решила, что он женат. Потом, узнав, что Костя – знаменитость, я поняла, что он не хотел, чтобы его узнавали. Он хотел получше узнать меня, и чтобы я узнала его как человека, мужчину, а не медийную персону. На сцене и во время интервью он совсем другой.

– Ты, наверное, задумываешься, почему я не приглашаю тебя к себе, – как-то сказал Костя, пока я еще не узнала, кто он.

– Я не задумываюсь, – ответила я (хотя еще как задумывалась). – Я просто наслаждаюсь каждым часом с тобой. Я не строю воздушных замков, я просто живу здесь и сейчас и радуюсь тому, что есть. Жизнь преподнесла мне много уроков, чтобы понять правильность поговорки: не стройте планов – не смешите Бога.

– Моя квартира тебя шокирует, – сказал Костя.

– Я не претендую на твою квартиру. Мне есть где жить. И я люблю свою квартиру. Здесь все сделано моими руками – так, как хотелось мне. И вообще у меня ребенок, животные и цветы. Я стараюсь их не оставлять на ночь.

– Поехали на экскурсию? – предложил Костя. – Захочешь остаться – останешься. Нет – вернемся к тебе.

И мы поехали.

Я на самом деле была в шоке. Но следов никакой бабы не заметила. Я спросила, зачем ему такая большая квартира. Костя планировал большую семью? Он ответил, что просто вложил деньги. Эта вовремя подвернулась. Плюс звукоизоляция. Никого не слышно, и его никто не слышит.

Потом, когда я уже знала, чем занимается Костя, он спросил, не хочу ли я выступить в роли дизайнера. Я не хотела. Не хотела никаких ремонтов, не хотела бегать в поисках материалов, ругаться с рабочими и сама делать ничего не хотела. Я вообще считаю, что все нужно делать самой – если хочешь, чтобы все получилось, как было задумано, и было сделано хорошо. И еще я объяснила Косте, что в этой квартире моим цветам будет плохо: мало естественного света, не говоря про солнце.

– Это ты мне так предложение пытался сделать? – спросила я.

– Ага, – ответил Костя. – Слушай, давай распишемся?

Я ответила, что, по моему мнению, нам больше всего подходит гостевой брак.

– Приезжай ко мне в любой день. Я всегда рада тебя видеть. Но я не хочу взваливать на себя дополнительные проблемы. А ремонт – это масса проблем.

В ЗАГС мы сходили. А потом Костя решил строить особняк.

* * *

Мы с Костей застыли у входа в гостевую спальню и уставились на открывшуюся нам картину.

Из увиденного можно было понять, что изначально эта комната была больше, но вдоль дальней от входа стены установили еще одну (от пола до потолка) – и сейчас в ней зиял проем. Там была потайная комната.

Не заглянув внутрь, оценить ее площадь не представлялось возможным.

– Это что? – тупо спросил Костя.

– Вероятно, это причина интереса вашей временной сожительницы к вам, – высказал свое мнение представитель Следственного комитета.

– Там хранился клад? – поинтересовалась я из чисто женского любопытства. Хотя и все присутствующие мужчины, наверное, мальчишками мечтали найти клад.

– Хранился, – подтвердил еще один сотрудник правоохранительной системы, появляясь из проема. – Но вам оставлены только два покореженных серебряных блюда. Вероятно, стояли рядом с местом взрыва и пострадали. Хотя и они могут оказаться весьма дорогими по меркам простого человека.

Блюда уже упаковали как вещественные доказательства, но нам продемонстрировали.

– Это старинная посуда? – спросила я.

– И очень даже. Похоже, восемнадцатый век. Может, и семнадцатый, и шестнадцатый. Специалисты определят.

– И эта комната?..

Нам с Костей объяснили, что вскоре сюда приедут еще какие-то эксперты, срочно вызванные представителями Следственного комитета. Дом – конца восемнадцатого века, дополнительную стену строили позднее, но не меньше века назад. И ее явно строили, чтобы спрятать там клад и труп. И эту позднее построенную стену попытались проломить. Явно не хотели взрывать всю стену, проема было достаточно. Пробить его не получилось. Но потом его увеличили кувалдой или каким-то другим подобным инструментом. Просто разбить эту стену кувалдой, похоже, было невозможно – только с помощью взрывного устройства. Строили ее надежно. Использовались большие кирпичи, которые теперь не делают.

– Там еще и труп?! – воскликнули мы с Костей и посмотрели друг на друга.

– Мумия, – пояснили нам. – Женская – судя по истлевшей одежде.

– Строительная жертва? – спросила я.

Но потом я поняла, что в этом месте женщина не могла ею быть. Это не фундамент. Да и стена появилась позднее, чем строилось здание. И если дом конца восемнадцатого века, человеческой строительной жертвы на Руси просто быть не могло!

Это древний обычай, который существовал и в Западной Европе, и в Америке, и в Азии, и на Руси (хотя был менее распространен), и, наверное, по всему миру. В Европе он практиковался до позднего Средневековья. Самый последний документально зафиксированный случай произошел в 1885 году в Индокитае, где под воротами и угловыми башнями одного из городов замуровали живых людей.

Считалось, что для того чтобы здание получилось прочным и долго стояло, в стену или фундамент нужно замуровать живого человека, причем желательно или ребенка, или молодую девушку. Хотя в Грузии есть легенда о замурованном юноше. В жертву приносили рабов и пленных. В Японии – молодую мать с младенцем. В ряде европейских стран считалось, что строительная жертва обязательно должна быть принесена при возведении городских стен. Если не замуровать в них живого человека – город не устоит под натиском врагов. И до сих пор в разных странах при ремонтных и восстановительных работах строители натыкаются на скелеты. Позы, сломанные пальцы рук, которыми несчастные царапали стены, пытаясь выбраться, свидетельствуют о том, что их замуровывали живыми. При реконструкции европейских замков почти всегда находят детские скелеты – или в фундаментах, или подвалах, или в крепостных стенах.

Могли и не замуровывать в стену, а закапывать заживо в землю. Например, существует легенда, что при постройке Нижегородского кремля в землю закопали некую Алену, купеческую жену. Целью этого жестокого ритуала было оградить город от бед. Пусть лучше погибнет одна, тогда другие жители окажутся в безопасности от врагов за крепкой стеной. И нижегородцы молились за эту Алену (чего не делали в Западной Европе, принося жертвы). Конечно, это был период раннего христианства, когда христианские верования еще тесно переплетались с языческими обычаями. И до сих пор во время раскопок в Нижегородском кремле археологи ожидают найти труп женщины с коромыслом и ведрами – так ее закопали по легенде.

Почему приносили такие жертвы? Считалось, что душа замурованного станет хранителем или хранительницей здания, а то и целого города, и будет оберегать жителей на протяжении многих поколений. Жертва должна была и задобрить местных духов, потревоженных строительством. Им требовался выкуп за то, что люди берут у них землю в пользование. И еще она обеспечивала долговечность постройки. К счастью, в жертву не всегда приносили людей, это могли быть и животные. И этому имеются доказательства. Например, при ремонте городских ворот в городе Аахене в Германии нашли мумифицированную кошку. По всей вероятности, ее замуровали в башне в 1637 году при ее закладке. В фундаменте одного из берлинских домов шестнадцатого века нашли скелет зайца и яйцо. В России на местах поселений древних славян археологи находят черепа быков и лошадей.

Христианская Европа давала этой явно языческой традиции свои объяснения – Католическая Церковь проводила параллель с Сыном Божьим, который своими муками на кресте заложил фундамент здания всего христианского мира. Хотя, конечно, Церковь была против человеческих жертвоприношений, но… Если никак не пресечь, нужно объяснить. Например, необходимостью остановить натиск адских сил смертью невинного.

Современные отголоски ритуала в России – это традиция первой в новый дом запускать кошку. Это связано с тем, что на Руси в ряде областей считалось, что новый дом строится «на чью-то голову», то есть кто-то из новых жильцов должен умереть в первый год после заселения. Поэтому на пороге рубили голову курице, но мясо не ели. В отличие от Западной Европы, человеческие строительные жертвоприношения на Руси были редкостью. На Руси под звенья сруба клали ячменные зерна, мед, кусок хлеба, щепоть соли.

– Это человеческая жертва для охраны клада? – спросила я. – И такие были? Я слышала про строительные жертвы. Но про охрану кладов таким образом – нет.

– Сомневаюсь, – высказал свое мнение представитель Следственного комитета. – У нее проломлена височная кость. Ее могли здесь просто спрятать, потому что деть было некуда. Может, хотела украсть часть клада? Владельцы что-то не поделили? Подрались – и вот результат.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

– Лучше не заходи к нему сегодня, – сказал дядька Степан, когда я в очередной раз приехала навестить Лешеньку.

Я вопросительно посмотрела на верного слугу.

– Сегодня плохой день.

«Плохой день» означает, что Лешенька сегодня буйный. У него случаются необъяснимые приступы ярости. Он всегда был очень мягким и очень добрым человеком. Это все болезнь. Это чудовище, которое сжирает его изнутри, иногда выплескивает свою злость наружу. Лешенька крушит мебель, потом дядька Степан все чинит. Хотя теперь в его комнате стоит очень крепкая мебель, и дядька Степан вторую дверь поставил – Лешеньке отсюда не вырваться. Дядьке Степану в таких случаях помогает слуга Толстовцевых, у которых точно такая же квартира, но этажом выше. Но после того, как дядька Степан вторую дверь поставил, он обычно просто запирает ее снаружи. Окно закрыто плотными ставнями. Лешеньке их не выбить. Открываем их, только когда кто-то еще находится в комнате. Тогда пускаем дневной свет и воздух. Я уже говорила про воздух. Первое мое желание, когда я сюда вхожу, – это распахнуть окно пошире. Я даже про сирень редко вспоминаю, которая весной пышно цветет в парке напротив. Не до сирени, не до цветов – просто нормально дышать хочется. Здесь такой спертый воздух, такой запах… Но обычно Лешенька сидит даже без лампы. Свет режет ему глаза. Ему лучше в темноте. Но когда я здесь и пишу, я открываю ставни, иногда окно или включаю лампу, но в стороне. А дядька Степан выкладывает перед Лешенькой его любимые вещицы, как нам доктор советовал. И я про эти вещи напоминаю Лешеньке – про то, что каждая значила для него при жизни. То есть, конечно, не при… Он жив! Он еще жив! Когда он вел активную жизнь – вот так будет правильно. Я уже писала об этом. Но как не написать снова? Я же все это вижу в каждый свой приезд сюда.

И вообще я не понимаю, как он сейчас может буйствовать? Он же давно не может ходить. Или может в эти моменты, когда в нем просыпается зверь? Я видела только результаты этого буйства. Но он сейчас даже с палкой своей передвигаться не может. Эта палка появилась год назад. Не трость, а именно палка. Ее тоже дядька Степан вырезал. Специально ездил в лес у родительского дома, где мы все родились, выросли и жили много лет, нашел там подходящую. Это нам так доктор посоветовал. Сказал, что нужна очень толстая, очень крепкая, чтобы по-настоящему опираться на нее. Не красивая, но абсолютно ненужная трость – «для вида». Я не понимаю, зачем мужчинам эти трости «для вида»?

Господи, за что это Лешеньке? Хорошо, что сейчас он ничего не понимает. А когда он видел, как болезнь пожирала его тело? Мы перепробовали все – и припарки всякие разные, окуривание, ртуть и мышьяк. А толку-то? Только волосы вылезли. Все эти средства не только не остановили, они даже не замедлили течение болезни. И еще хуже стало, в особенности от ртути. Нет от этой болезни лечения! Может, когда-нибудь его найдут наши потомки.

В частности поэтому наш младший брат Степушка решил учиться на доктора. То есть он давно решил, а тут только утвердился в своих намерениях. Молодец Степушка! Михаил про желание Степушки давно знал, мы все знали, хотя Михаил сказал, что у него были другие планы для Степушки, он надеялся, что брат передумает, но свой доктор в семье – это тоже неплохо. Еще Михаил сказал, что оплата его обучения будет с родительского имения, которое отец завещал Лешеньке, а Лешенька передал в дар Степушке – пока еще был в состоянии оформлять документы, но уже знал про болезнь. Больше-то мы на лечение Лешеньки почти не тратим денег. Прекратился этот поток докторов и знахарей. Да я готова была продать свое имение, только бы Лешенька был жив и здоров! Но… С нас тянули деньги. Ничего не жалко, если бы помогло, но так… Я смотрю на Лешеньку и плачу. Опять плачу… Все происходило у меня перед глазами. Я же помню, как язв становилось все больше и больше, потом нос провалился… Стало трудно ходить, как я уже говорила. А как он похудел! И не помогало ничего. Вообще ничего. Мы все хватались за соломинку.

Но сама себе я помочь могу. Беременность – не болезнь. Это…

Как я уже говорила, у нас была любовь с Володечкой Владыкиным, который сейчас отправился к Южному полюсу, подтверждать или опровергать существование шестого материка. Этим, конечно, в экспедиции заниматься будет не он, а другие ее члены, а Володечка будет смотреть, как корабли ведут себя во льдах, заниматься (или руководить) их ремонтом и укреплением. Володечка сбежал от нашего с ним «наваждения». Желание боролось с честью, – мой муж Забелин же его друг. Честь победила.

Его место занял Николай Никитин, которому я давно нравилась. Понятие чести у Никитина не такое, как у Володечки, то есть для него нормально иметь связь с замужней женщиной. С юными девушками он не связывается, но на всех балах на него с восхищением (или вожделением?) смотрят юные наследницы. Его папаша был известным гулякой, волочился за каждой юбкой, причем ему было без разницы, надета она на даме с голубой кровью или на крепостной крестьянке. Насколько мне известно, у Николая Никитина много братьев и сестер по отцу в его имении. Да там вся деревня теперь, наверное, в родственных отношениях с графской семьей, только граф Никитин и его матушка это родство не признают. Матушка у него всегда была болезненной, смогла родить одного сына, но до сих пор жива и до сих пор «умирает». Здоровяк-папаша помер на фрейлине. Какой был скандал… Но герой многочисленных походов, обвешанный орденами. Похоронили с подобающими почестями, про смерть на фрейлине все знали, хихикали, но говорили шепотом. Николай Никитин унаследовал от папочки любовь к женскому полу. Я не смогла устоять. Я страдала по Володечке… Забелин уехал в Европу. Мне было скучно, и мне требовался мужчина. Никитину требовалась постоянная дама сердца – замужняя женщина. Мы с ним тогда встретились в этой квартире. Пример моего брата очень хорошо показал ему, да и всем друзьям брата, что случайные связи опасны. И кто знает, чем тебя наградит шлюха в борделе, пусть и самом дорогом. Она может сама не знать, что больна. Брат мне говорил, что всегда осматривал тела женщин на предмет… И что? Я смотрю на него и плачу. На его гниющее тело.

Моя любимая нянюшка была против моей связи с Никитиным. Он ей никогда не нравился.

– Ты считаешь, что он меня опорочит? Будет распространять слухи в обществе?

– Нет, этого не будет, – покачала головой нянюшка. – Тогда он свою репутацию испортит. Прыгнул на жену друга, пока того нет в городе. Другим офицерам это совсем не понравится.

– Ты считаешь, что другие офицеры…

– Если все делается тихо, то все молчат. Приличия надо соблюдать! И дуэли он боится. Вообще многого боится. Он трус. И он никогда тебя не поддержит, если обрюхатит. Открестится, сбежит. Если для того, чтобы шкуру свою спасти, надо будет тебя опорочить – опорочит. Но, опять же, тут тебе поможет его трусость.

– Да что он может сказать-то? Что я его совратила? С его-то репутацией ловеласа? С его-то отцом?

– Ты женщина, Лизонька, – со вздохом напомнила нянюшка.

Я прекрасно понимала, что она имеет в виду: двойные стандарты. Хотя нянюшка такого выражения, конечно, не знает. То, что можно мужчинам, нельзя женщинам. Хотя все… Нет, конечно, не все. Но многие. И все сходит с рук, если муж не застает с любовником прямо в постели, и женщине удается избежать беременности. Или она беременеет тогда, когда теоретически могла забеременеть от мужа.

– Сразу прыгай в постель к Забелину, если поймешь, что кто-то из моих друзей сделал тебе подарок, – говорил мой брат Лешенька.

– А если не из твоих друзей?

– А где ты будешь с ними встречаться – с любовниками не из моих друзей? И где ты с ними вообще сойдешься?

Он был прав. Я со всеми встречалась в этой квартире. И сходилась здесь.

Мужчины бы, конечно, нашли место. И они у них были – и у Владыкина, и у Никитина. Но моя репутация! Я не могла приехать на квартиру к холостому мужчине, пусть и другу брата. То есть один раз, конечно, могла бы, например, с письмом, с… Повод можно найти, в особенности раз все в обществе знают, что это друг брата. Но я не смогла бы приезжать к ним регулярно. А здесь…

Глава 5

– Посмотреть можно? – спросила я.

– Посмотрите, – пожали плечами мужчины. – Вы на самом деле не догадывались о существовании потайной комнаты?

Я повторила, что постоянно здесь не жила, а когда бывала, квартиру не обследовала. Да, конечно, я бывала во всех комнатах. Я каждый раз приходила в ужас от Костиного бардака, от захламленности квартиры. В частности, поэтому у меня и мысли не появлялось сюда переехать, да и возможность совместного проживания в загородном доме тоже вызывала сомнения. Я считала, что для нас идеальный вариант – гостевой брак. И в любом случае я не собиралась искать потайные комнаты, тайники, клады – здесь или где-либо еще. У Кости таких мыслей тоже не было. У каждого из нас есть свое дело, которым мы увлечены. На другое нет времени. И желания искать клады ни у него, ни у меня не появлялось даже в детстве. Он как-то спросил меня об этом. То есть мы говорили о детстве. Я сказала, что меня всегда интересовала ботаника, а Костю – музыка. У Кости были два одноклассника, которые несколько раз сбегали из дома – искать клады. Теперь один из них – известный изобретатель. Как раз изобретает аппаратуру для кладоискателей. Я подумала, что, наверное, надо будет с ним связаться в ближайшее время. Но он вроде бы не в старых домах ищет, а, так сказать, на природе.

Хотя, конечно, можно было предположить, что в старом петербургском доме, возведенном еще в восемнадцатом веке, имеется какой-то тайник. Но сколько здесь жило людей? Отдельной квартира была до революции, но я понятия не имела, кто в ней жил. В советские времена ее превратили в коммуналку. В девяностые ее выкупил какой-то бандит, а в начале этого века – бизнесмен. У его вдовы квартиру купил Костя. Он мне рассказывал, что имелись еще претенденты, но и вдова, и сам бизнесмен были его давними поклонниками – и он сюда переехал.

И эту потайную комнату за все годы никто не нашел. Ни в советские времена, ни в более поздние. Стены здесь не ломали. В доме восемнадцатого века, если не ошибаюсь, вообще почти невозможно получить разрешение на перепланировку. Конечно, мы живем в России… Но зачем? Как я понимаю, и бандита, и бизнесмена, и Костю планировка устраивала. Все комнаты были отдельные, разных размеров, печи и камины работали (по крайней мере, ко времени въезда Кости в квартиру). Костя вообще никакой ремонт не делал. Ему это не требовалось, да и после бизнесмена состояние квартиры явно было хорошим. Насколько я поняла, Костя искал квартиру, в которую можно въехать сразу – и жить в ней, и творить, не мешая соседям. Здесь соседи его не слышали. Он специально выяснял этот вопрос еще до переезда.

И соседи явно не слышали, как Лилька проводила «ремонтные работы». Интересно, а взрыв этой стены услышали этажом выше и этажом ниже? Поняли, что это взрыв, или решили, что у Кости что-то упало? Кому придет в голову, что тут, в квартире, взрывали стену?!

Я также подумала о том, что мне будет интересно пообщаться с жильцами коммуналки, которые обитали здесь в советские времена. Может, им бабушки и дедушки рассказывали, кто тут жил после революции? Может, здесь оставили кого-то из «бывших», уплотнили, как тогда обычно делали – то есть семью «бывших» заставили поселиться в одной комнате, а остальные заняли революционные солдаты и матросы или приехавшие из деревень крестьяне. В общем, всегда находились те, кто занимал комнаты. Не уплотняли только тех, кто требовался новой власти, например, врачей, ученых, хотя, конечно, не всех.

Мы с Костей зашли в проем в стене и оказались в небольшом помещении, которое странным образом напомнило мне колодец – возникло ощущение, будто я вдруг оказалась на дне колодца. Все дело было в высоте потолков. Комната получилась узкой, но кирпичи выложили до самого верха – четыре метра. Или четыре двадцать? Я точно не помнила. Следственная бригада установила тут лампу, которую, похоже, криминалисты привезли сами. Вроде у Кости такой не было. Я точно не знала, но предполагала, что оперативно-следственная группа вполне может выезжать на места преступлений со своим освещением. Ведь, например, в подвале его может не быть. И на улице у нас в городе не круглогодично белые ночи.

Окно в этой части отсутствовало, то есть естественного освещения здесь не было ни в какое время суток. В проем из комнаты, даже при включенной люстре, попадало недостаточно света. Но лампа оперативно-следственной бригады позволяла все осмотреть. К изначальной стене дома кто-то приделал многочисленные полки из толстых кусков дерева, теперь пустые. Но по своеобразным следам пыли сразу же становилось понятно, что на них совсем недавно что-то стояло. Много чего стояло. И на полу тоже стояло или лежало. В дальнем углу («в глубине квартиры») стояли какие-то строительные материалы – серые каменные блоки длиной сантиметров шестьдесят, шириной тридцать, толщину я определить со своего места не могла. Это старинные материалы? Хотя в месте взрыва торчали большие кирпичи – я кирпичей такого размера никогда не видела. Эти оставляли про запас, но не использовали? Хотя они не были покрыты слоем пыли. Может, из-за того, что все тут было герметично закрыто? Хотя в других местах пыль скопилась. Или они были закрыты другими вещами?

В углу у стены, на которой в комнате располагалось окно, на стуле сидел скелет в почти истлевшем женском платье – длинном, какого-то странного сизого цвета. Или это пыль? Руки лежали на коленях, ноги в кожаных ботинках стояли на полу. Я такой обуви никогда в жизни не видела. На ботиночках была деталь, которую я назвала бы «запа́хом» – как бывает на халате. И эта деталь застегивалась – я насчитала аж пятнадцать маленьких застежек. Сколько ж времени тратила женщина на то, чтобы обуться? Каблучок рюмочкой, стоптанный, вообще вся кожа потрескалась. Хотя сколько лет этим ботиночкам? Может, женщина обувала и относительно новые, но тут за сто с лишним лет ботинки не могли не потерять товарный вид. Обращали на себя внимание темные, почти черные волосы, покрытые густым слоем пыли. Волосы сохранились прекрасно – даже высокая прическа не рассыпалась.

Женщина явно не пыталась отсюда выбраться, не царапала стену. Она спокойно сидела на стуле с ровной спиной.

– На левый висок посмотрите, – предложил один из мужчин из следственной бригады. – Видите: кость вдавлена, осколочек даже внутрь пошел.

Даже мне, не имеющей никакого отношения к криминалистике, было понятно, что женщину чем-то ударили по височной кости.

Здесь? На стуле? Она сидела в этом углу на стуле, когда еще не выстроили закрывшую ее стену, кто-то подошел и врезал ей по голове? Молотком или чем-то подобным?

– Это мог быть удар кулаком? – спросил Костя.

Мужчины из оперативно-следственной группы покачали головами. Ее преднамеренно ударили по голове, или она сама могла удариться о какой-то предмет мебели, если упала по какой-то причине. Например, ее могли толкнуть, она отлетела от толкавшего и ударилась височной костью.

– Она умерла сразу? – спросила я.

– Похоже, что быстро. После такого удара она должна была потерять сознание, а потом… По прошествии такого количества лет сложно восстановить картину.

– А как получилась мумия? – уточнила я. – Почему не голый скелет?

Признаться, я ожидала скелет, но не то, что видела сейчас.

– Мягкие ткани сохранились из-за отсутствия воздуха. Похоже, что здесь все было герметично заложено. Вы на стену посмотрите. В таких условиях тело может сохраняться без разложения очень долгое время. Хотя традиционно мумиями называют специально забальзамированные тела. Здесь правильнее будет сказать: естественно мумифицированное тело.

Представитель Следственного комитета пояснил, что тела умерших мумифицируются естественным образом, если оказываются во вполне определенной окружающей среде – на морозе, например, погибшие в ледниках, в почве, где содержится много солей, в торфяных болотах и любых других условиях, препятствующих гниению. Известен случай мумификации в квартире, когда у человека работала электроплитка и была открыта форточка – получился своеобразный микроклимат, способствовавший мумификации.

Да, в наши дни мумии находят и в обычных квартирах. Тела умерших одиноких людей (если никто не претендует на квартиру) могут лежать в них годами. В России прогремело обнаружение в 2009 году в маленьком городке Нижняя Тура Свердловской области мумии мужчины, который умер в своей квартире за тринадцать лет до этого. Тринадцать! Нижняя Тура – не Санкт-Петербург, жителей меньше двадцати тысяч, на квартиру никто не претендовал. Коммунальные службы просто отключили электричество за неуплату. Родственников не было, с соседями не общался. Хотя мумифицированные тела находили и в Санкт-Петербурге, и в Москве.

По правилам следственные органы в таких случаях должны провести проверку для выяснения причин смерти. Обычно она оказывается естественной. Никакого криминала. Если соседей не беспокоит трупный запах, если человек не имел родственников, не общался с соседями, его очень долго никто не хватится. Плотно закрытые окна и двери могут способствовать созданию нужного микроклимата. Иногда помешавшиеся на религиозной почве дети не хоронят родителей. Или не хоронят, чтобы продолжать получать пенсию.

Появился даже музей таких мумий – вернее, это часть экспозиции Музея судебной медицины в Санкт-Петербурге. Он расположен на территории Медицинской академии имени Мечникова. Раньше туда пускали только специалистов и студентов, теперь попасть в него могут и обычные граждане. В музее выставлены мумии из квартир и лесов. Самая старая – из блокадного Ленинграда, найденная через двадцать лет после окончания войны во время капитального ремонта. Возможно, они выставляются и в других городах. Мумия из Костиной квартиры, как нам сказали, вероятнее всего, тоже отправится туда – и даже с платьем.

– Это дореволюционный труп? – уточнила я.

– Да, конечно. Но возраст скелета еще предстоит определить – сколько лет прошло с момента смерти. Современные технологии это позволяют. И ее возраст, – следователь кивнул на мумию.

Он пояснил нам, что возраст детей и подростков, независимо от возраста скелета, определяют с точностью до года. Но, конечно, существуют и определенные параметры, помогающие определить возраст в периоды возмужалости, зрелости и старости. Например, возраст возмужалости (это официальный термин) определяется по начальной степени стертости коренных зубов и зарастанию черепных швов. Возможно, женщина, которую нашли в этой потайной комнате, как раз относилась к этому возрасту. Вообще биологический возраст женщины можно будет определить с точностью до пяти лет. Со взрослыми людьми точнее не получается.

Хотя что это даст? Какая разница, было этой женщине двадцать или двадцать пять лет? Или сорок? Почему-то мне казалось, что она умерла молодой. Может, из-за прямой спины? Ведь вроде бы девочек и девушек из определенных социальных кругов в царской России учили прямо держать спину. Осанке уделялось очень большое внимание. Читала я в каком-то романе, как классные дамы даже били девушек линейками по спине, чтобы спина всегда оставалась прямой. И в волосах еще не появилось седины. Сто лет назад старели раньше, чем сейчас, не использовались и просто не существовали процедуры и средства омоложения, доступные современным женщинам.

Волосы в XIX веке уже красили. Я недавно читала про это интересную статью. В 1867 году парижский парикмахер Леон Пого впервые применил для окрашивания волос перекись водорода. Ее как раз недавно изобрели и называлась она пергидроль. И стоила баснословных денег! Краски для волос существовали и до этого. Спрос всегда рождает предложение. Женщины хотели кардинально менять свою внешность, скрывать седину, а в эпоху Ренессанса модным стал белый цвет волос. Бедные черноволосые итальянки часами сидели на солнце, мечтая, чтобы волосы выгорели. Обычно дело заканчивалось солнечным ударом. Первые предложенные химиками краски для волос сильно сжигали кожу головы, портили волосы, превращая их в паклю.

Перекись водорода стала дешеветь, и вскоре все желающие могли стать блондинками. Краска для волос в современном понимании появилась в 1907 году. Французский химик Эжен Шуэллер изобрел краситель, который позволял сразу получить нужный оттенок волос. Он смог предложить семь – от черного до светло-рыжего – и основал компанию «Л’Ореаль», которая существует до сих пор и известна по всему миру. Но эта женщина, похоже, волосы не красила (и мы не в Париже, а в Петербурге, и дело вполне могло происходить до 1907 года). Значит, молодая.

Мужчины из оперативно-следственной группы пояснили нам, что при необходимости также можно определить, найден ли труп мужчины или женщины – хотя в нашем случае такой вопрос вообще не стоял. Я раньше не задумывалась про половые различия в строении черепа, но, оказывается, их очень много! Одного черепа достаточно для определения пола. Это делается по надбровным дугам, переносице, лобовым и теменным костям и многому другому. Даже корни зубов у женщин короче и уже. Хотя в истории криминалистики есть очень интересные случаи, когда черепа разных эпох находили рядом. Например, женский череп из эпохи неолита будет массивнее мужского из Средневековья. И это может осложнить и запутать расследование. Но это был не наш случай. Если не по черепу, то определяют по тазу (женский шире и ниже) и длинным трубчатым костям. Современные технологии и накопленные знания позволяют это сделать без особых проблем.

Если женщина оказалась в этой квартире, то она или здесь жила, или к кому-то пришла. Может, она была любовницей хозяина и их застала хозяйка? Хозяйка ее толкнула и… Они с мужем не могли вызвать полицию или кого там было положено вызывать до революции. Например, чтобы карьера мужа не пошла под откос. Что ждало убийцу? Наверное, в лучшем случае Сибирь. Ни муж, ни жена не желали туда отправляться, а уж на виселицу – так тем более. И они решили заложить часть комнаты кирпичами, чтобы скрыть труп.

Или, может, хозяин убил проститутку, которая… что-то сделала не так. И тоже не хотел отправляться ни в Сибирь, ни на виселицу.

Или отца разозлила непутевая дочь.

Или мужа молодая жена.

Судя по тому, что она была в ботиночках, она недавно пришла или собиралась уходить. В таких ботиночках по квартире не ходили. Это явно уличная обувь, причем, похоже, осенне-весенняя. Хотя она в платье, а не в пальто. Но она могла уже снять пальто или плащ. Или не успеть надеть. Она решила уйти от мужа (любовника, клиента), а тот не хотел ее отпускать? И врезал ей кулаком в висок? Или толкнул так, что она обо что-то этим виском ударилась?

Но почему вместе с ней спрятали сокровища? Или в этот момент как раз прятали сокровища, она это увидела – и оказалась вместе с ними?

– Как вы думаете, что здесь произошло? – спросила я, обводя взглядом мужчин из оперативно-следственной группы.

Отвечал мне председатель суда Виталий Иванович.

По его мнению, владельцы этой квартиры собирались покинуть Россию в связи с предреволюционной ситуацией. Может, за год до революции 1917 года, может, за два, может, даже после октября, но дело вполне могло происходить и в районе 1905 года, когда обстановка тоже была неспокойной. Тогда много знатных людей уехало из России, но подавляющее большинство собиралось вернуться. И они просто физически не могли вывезти все добро, которое у них имелось.

Поэтому и появилась потайная комната.

Это не первая подобная комната, которую нашли в Петербурге.

Самой крупной находкой считается клад, обнаруженный в конце марта 2012 года во время реконструкции особняка Трубецких-Нарышкиных на улице Чайковского. Тот дом тоже постройки XVIII века, как и Костин. Точные годы постройки неизвестны. Изначально он строился для Абрама Ганнибала – арапа Петра Великого и прадеда Пушкина. Потом в нем жили его дети, затем его купили князья Трубецкие и несколько перестроили, последние дореволюционные владельцы – семья Нарышкиных. Василий Нарышкин купил его во второй половине XIX века, в 1875–1876 годах особняк для его семьи перестроил архитектор Роберт Гедике – расширил и перепланировал. Сад был уничтожен, интерьеры и частично фасады изменены. На протяжении большей части своей истории дом был жилым, но потом инвестор выкупил все жилые квартиры для размещения Санкт-Петербургского международного центра сохранения культурного наследия. Клад нашли во время перепланировки под этот центр. И нашли не в самом особняке, а в дворовом флигеле.

Рабочие вскрыли полы на третьем этаже и обнаружили «каменный мешок» – наглухо замурованную комнатку площадью четыре квадратных метра между вторым и третьим этажами, которая не значилась ни на одном плане. Вещи были тщательно упакованы в деревянные коробы, где проложены льняной тканью, и матерчатые тюки (сорок мешков). Столовое серебро оказалось частично обернуто газетами за август и сентябрь 1917 года, поэтому специалисты легко смогли почти точно определить время сокрытия богатств Нарышкиных, которые покинули Россию после революции.

Тот клад состоял из 2168 предметов, в частности пяти старинных сервизов в почти полной комплектации. Самый впечатляющий – парадный столовый сервиз в русском стиле, где есть все, от ситечек до пятикилограммового серебряного самовара! На многих вещах стоит герб Нарышкиных, клейма лучших отечественных ювелиров второй половины XIX века и начала ХХ века. Большинство этих ювелиров являлись и поставщиками императорского двора. С клеймом Фаберже только солонка и кубок, размерами напоминающий рюмочку. В отдельной коробке лежали ювелирные украшения, ордена и медали. Также нашлись массивные серебряные подсвечники и два дорожных несессера – мужской и женский. Наручные часы, небольшие настольные часы, два настольных зеркала в серебряных рамах, французские ножи с перламутровыми и расписными ручками. Вес – четыреста двенадцать килограммов, стоимость около четырех миллионов евро.

Специалисты объяснили, почему клад фактически состоял из серебряных предметов и в нем почти нет фарфора, только чашка и блюдце (хотя он бьется, везти труднее!): фарфор было легче перевезти через границу. С точки зрения новой власти, фарфоровая посуда ценности не представляла, а серебро представляло.

Но открывшаяся нашим взорам потайная комната была гораздо больше благодаря высоким потолкам. Нарышкинская – полтора на два метра, про потолки ничего не говорилось, только что она была «втиснута» между вторым и третьим этажами. Там просто не могло быть таких потолков, как в этом «колодце». Здесь короткая стена, у которой сидела женщина, тоже составляла примерно полтора метра, а длинная тянулась на всю ширину комнаты, то есть метра четыре или даже пять. И, как я уже говорила, к изначальной стене дома были прибиты многочисленные полки. Хотя полки могли прибить и использовать задолго до идеи воздвижения кирпичной стены. Мы же не знаем, как тут все было оформлено! Остался только камин и лепнина на потолке. А на полках изначально вполне могла стоять посуда – и их вместе с посудой решили заложить.

Может, тут и не прятали клад специально! Может, прятали труп женщины, который из дома вынести не могли.

Но на полках остались следы, заметные невооруженным глазом. И Лилька не просто так решила сделать «перепланировку» и все тут измеряла. И не просто так она присосалась к Косте, как пиявка. Она знала про клад. Не труп же ей был нужен?

– По-моему, клады всегда кто-то охраняет. Наталья Геннадьевна правильно сказала, – вдруг заговорил один из мужчин из опергруппы. – Не строительная жертва, а охранник клада. То есть люди на протяжении веков верили, что обязательно нужен кладенец или кладовик. Вроде их еще как-то называли, я просто не помню.

И это положило начало весьма интересному обсуждению.

Неизвестную женщину могли убить для того, чтобы до клада никто не добрался. Многие народы верят, что именно это делают духи убитых или просто похороненных рядом людей. На протяжении истории рядом с кладами многократно находили скелеты. Стерегущие сокровища духи встречаются в легендах многих народов. Это может быть и хозяин клада, для обращения к нему нужно знать особый заговор. Или нужно знать особые слова, чтобы попросить хозяина отдать клад. Иногда клады охраняют проклятые люди, к которым «обратился» тот, кто его закапывал.

Легенд масса, главное – во что верил тот, кто обустраивал эту потайную комнату.

– Будем выяснять, кто тут жил до революции, – сказал представитель Следственного комитета.

Насколько я поняла, сотрудники следственных органов все равно обязаны разобраться с найденной мумией – несмотря на то, что она тут просидела на стуле больше сотни лет, хотя никто не будет их ругать, если они про нее не выяснят ничего. Причину смерти определили, патологоанатом напишет заключение. Обвинение предъявлять некому. Все давно мертвы.

Но двое погибших сегодня – это совсем другое дело. И еще ведь несколько человек получили ранения, Полина Петровна, первая теща Кости, в больнице, и мы не знаем, в каком состоянии.

И клад. Нам с Костей объяснили, что, если в кладе содержатся вещи, относящиеся к памятникам истории или культуры, они подлежат передаче в государственную собственность. Судя по двум покореженным серебряным блюдам, клад из потайной комнаты в Костиной квартире состоял как раз из таких вещей. Человек, нашедший такой клад, получает пятьдесят процентов от их стоимости. На часть клада (если предметы не являются памятниками истории или культуры) или вознаграждение имеют права лица, нашедшие клад, и собственники земельного участка или строения, в котором он был обнаружен.

Я поинтересовалась, а получил ли кто-нибудь что-то после обнаружения клада Нарышкиных. О его нахождении сообщали все СМИ, потом новость ушла на задний план, ну а про выплату премии точно нигде не трубили. И неужели у нашего государства нашлись два миллиона евро? Наверняка власти попытались сделать все, чтобы не платить.

И я оказалась права.

Клад Нарышкиных нашли гастарбайтеры из Таджикистана во время проведения ремонтных работ в особняке (не все реставрационные работы даже на объектах культурного наследия выполняют высококвалифицированные реставраторы). И гости нашего города, натолкнувшиеся на клад при вскрытии пола, конечно, решили сохранить эту находку в тайне ото всех, кроме соотечественников, которые могли им помочь обогатиться.

Вначале они решили проверить, дорогие ли вещи нашли. Понятно, что простые работяги из Таджикистана в посуде XIX века не разбирались и оценить ее не могли. И они взяли несколько предметов наугад и отправились в скупку (до орденов они не добрались). В скупке быстро смекнули, что таджики явно продают не свое, да и на потомков Нарышкиных, чей герб красовался на столовом серебре, они явно не походили. Оценщики подали сигнал в правоохранительные органы. Расследование продолжалось недолго – в тот же вечер поступил второй сигнал, на этот раз от охранников ЧОПа, которые увидели, как двое задержавшихся на работе гастарбайтеров грузят мешки со строительным мусором поздно вечером, да не в грузовик, которым его обычно вывозили, а в «Газель». Охранники решили проверить, что за мусор гастарбайтеры так срочно вывозят с объекта, – и обалдели. Они позвонили своему начальству, таджиков арестовали. И тут возникла очень любопытная юридическая коллизия: факт попытки хищения налицо, но собственники имущества заявления в полицию не писали, и государству на тот момент клад не принадлежал. В результате таджики отделались высылкой из России на солнечную родину, да и то за просроченную регистрацию.

Потомки Нарышкиных предъявить права на наследство не смогли. Предметы были спрятаны поручиком лейб-гвардии Гусарского полка Сергеем Сергеевичем Сомовым (среди спрятанных предметов нашлись именно его ордена и были еще и документы на его имя) и его супругой Натальей Васильевной, урожденной Нарышкиной, дочерью владельца этого особняка на улице Чайковского. Они, как и вся семья, эмигрировали во Францию. Сергей Сомов прожил на чужбине почти шестьдесят лет, умер в 1976 году, Наталья Васильевна пережила мужа на два года. В Россию они вернуться так и не смогли, хотя, судя по тщательности упаковки клада, собирались. Наследников у них не осталось. Некому предъявлять права на клад!

Да и другие Нарышкины тоже не могли бы претендовать на клад – в соответствии с известным декретом «О земле», который принял II Всероссийский Съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов практически сразу же после революции 1917 года. Все имения и земли «со всеми принадлежностями» обращались во «всенародное достояние», то есть переходили в собственность государства. В 1922 году был принят Гражданский кодекс РСФСР. В соответствии с ним бывшие собственники, имущество которых было экспроприировано или перешло во владение трудящихся, не могут требовать возвращения этого имущества. Это означает, что все наследники Нарышкиных, которые могли бы претендовать на найденный клад, утратили свое право на владение им с момента экспроприации. Ведь особняк «со всеми принадлежностями» был экспроприирован и перешел во всенародное достояние.

Но юридические вопросы утрясали семь лет! Как уже говорилось, лица, нашедшие клад, отправились на родину. Но ведь были еще и собственники земли и здания. По закону половина стоимости делится между теми, кто нашел клад, и тем, кому принадлежит место, где его нашли. И нашлись три претендента – правительство Санкт-Петербурга, если точнее – Комитет по управлению городским имуществом, неизвестное частное лицо, фамилия которого не разглашалась, и компания, которая вела ремонтные работы и являлась совладельцем здания. Кстати, эта компания каким-то образом получала очень лакомые госконтракты на реставрацию, и не только в Петербурге – храм Христа Спасителя, Московский Кремль, Константиновский дворец и ряд других. Но владельцу и генеральному директору получить ничего не удалось, более того – его объявили в международный розыск по делу о мошенничестве и присвоении свыше семисот миллионов рублей. Он успел уехать из России и проживает в Великобритании, как и многие другие наши граждане, вовремя сделавшие ноги.

И вопрос с компенсацией был тихо спущен на тормозах. В бюджете Петербурга просто не было и нет лишних двух миллионов евро.

Из всего услышанного я сделала интересный вывод. Косте, как владельцу квартиры, полагается половина стоимости клада – если хранившиеся здесь вещи представляют историческую и культурную ценность. А судя по двум найденным покореженным серебряным блюдам, представляют. После революции дом перешел в собственность трудящихся – или государства. Потомки тех, кто прятал клад, претендовать на него не могут – как и в случае Нарышкиных. Клад выставят в каком-то музее (если найдут), Лиля отправится в места не столь отдаленные, Косте, думаю, какую-то компенсацию выплатят. Все-таки он известный человек. И тут продюсер Александр Моисеевич подсуетится – это же такой пиар. А Александр Моисеевич умеет использовать любые предоставляющиеся возможности. И юристы будут отрабатывать свои гонорары, в особенности тот, который готовил документы для иска о разделе имущества со мной – чувствуя себя виноватым. Или Костя получит какие-то преференции – например, бесплатные площадки для выступлений. Тут можно не сомневаться – договорятся.

Но клад еще нужно найти. И никто из нас, включая представителей правоохранительной системы, даже примерно не знал, что здесь хранилось.

И где находится сейчас.

И где находится Лилька. А ведь у нее, наверное, были помощники. Или хотя бы один помощник.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Да, я беременна. И Забелин уже не вернется так, чтобы обществу (и самому Забелину) можно было представить, что ребенок его. Дети, конечно, рождаются раньше срока и выживают. Нянюшка знает, как их в капусте выхаживать и в печке. Вон Степушку в печке выходила одна бабка из нашей деревни. Он же болезненный родился. А решив стать врачом, Степушка ездил к этой бабке, совсем старой уже, и дочке ее, которая от матери мастерство переняла, и учился еще и у них. Степушка молодец. Он и официальной медицине учится, и народной. Вот ему и рассказали, и показали, как недоношенных и болезненных детей привязывали к деревянной лопате и засовывали в печь. Конечно, когда там нет никакого огня. Время выжидали, до определенной температуры. А потом засовывали тоже на определенное время. Степушка по часам засекал. А у бабок никаких часов в деревнях нет, некоторые их вообще никогда в жизни не видели. Но есть частушка или какая-то особая считалка. Засунула – начала читать считалку или петь частушку, спела – вынула младенца – подождала – снова засунула. Можно, конечно, ошибиться. Ребенок не сгорит, но задохнется. Но Степушку так спасли и, говорят, так спасли нашего поэта и государственного деятеля Гавриила Державина.

А в моем случае… Можно было бы представить, что ребенок недоношенный. Если возможно родить на соответствующем сроке, то общество закроет глаза. Приличия соблюдены. Но Забелин не вернется вовремя. Он вообще может вернуться к самым родам. Хотя если бы я точно знала, что он вернется после того, как я рожу… Я бы уехала в свое имение. Время года, конечно, не то, зима приближается. В имение летом наведываются или просто все лето там живут. Зимой все в Санкт-Петербурге по балам ездят. Что скажет общество, если я не буду ездить по балам? Если я уеду в имение?

Мы скрываем Лешенькину болезнь от общества. Для всех он в Европе, изучает строительство крепостей, осматривает объекты. Мы планируем потом сказать, что… произошел трагический несчастный случай. Или проклятые французы. В самом крайнем случае, если мне не удастся решить мою проблему так, как мне хочется, я скажу, что ухаживала за любимым братом. И плевать на Михаила. Ему-то какой позор? А он считает сифилис у Лешеньки позором всей семьи. Будто общество не знает, как Лешенька гулял. Общество предполагает, что он сейчас не только учится, но и гуляет в Европе. Вот и…

Все знают, что Лешенька – мой любимый брат. Можно же не говорить, чем он болен. Можно говорить, что вернулся очень больным. Ничего не уточнять. А я отказалась от светской жизни, бросила все развлечения ради ухода за братом. Все поймут. Главное – соблюсти приличия. Но это только в том случае, если Забелин не вернется до того, как я рожу ребенка и немного восстановлюсь после родов. Узнать невозможно. Никто не может мне этого сообщить. Писем от Забелина нет. От Володечки Владыкина письмо пришло аж из Бразилии, как я говорила, а от Забелина из Европы ничего нет. Почему?

А если он мертв?

Нет, я ни в коем случае не желаю ему смерти. Он – хороший человек, он предан нашему Отечеству, герой войны. Но почему он не пишет?!

Если бы он погиб, мне бы сообщили. У него есть начальники, которые знают, что у него семья. Или начальники тоже ничего не знают? Новости-то идут долго.

Если… Тогда сразу в имение.

В имение уедем с нянюшкой, заберем Лешеньку и дядьку Степана. Михаилу скажем – чтобы Лешенька умирал там. Может, на свежем воздухе ему станет лучше. Хотя это раньше надо было говорить. Летом. Но летом-то я не была беременна! То есть я забеременела в самом конце лета. Хотя как его сейчас перевезти? Уезжать надо срочно. Или сейчас, или уже когда снег выпадет, чтобы на санях. В межсезонье туда не доехать. Да туда в любое время сложно доехать, вон кирпичи возить нельзя – бьются. Если Лешеньки не станет… Я могу сказать Михаилу, что не хочу никого видеть. Хочу уехать. Кто может донести Михаилу о моем положении? Наверное, никто. А вот Забелину… Если я запрусь беременная в доме в Санкт-Петербурге (пусть и моем доме), то его бывшие солдаты. Хотя они хорошо ко мне относятся, как и я к ним. Они же знают, кто в этой семье с деньгами. Они знают, кому принадлежит дом. Слуги всегда все знают. И моя горничная вскоре поймет, что я беременна. А нянюшка и дядька Степан меня никому не сдадут. Вот и поедем с ними.

Но это если Забелин не вернется… пока. Расстались мы вполне приемлемо. Да, любовь прошла, но мы нашли какой-то компромисс. У нас разные спальни. У нас давно не было супружеских отношений. Но если бы Забелин вернулся сегодня, я бы прыгнула к нему в постель – вроде как на радостях. И я на самом деле была бы рада – только не его видеть, а получить возможность «оправдать» свою беременность. Могу же я сразу забеременеть? У нас давно не было отношений, а тут раз и…

Но он явно не вернется сегодня. И моя беременность от другого мужчины – это уже нарушение всех правил и всех договоренностей. Его честь потребует развода. Эх, если бы Лешенька не был болен… Я смотрю на него и плачу. Он всегда меня поддерживал, всегда помогал, всегда стоял горой. Он бы поговорил с Забелиным. Не было бы развода, а я… Забелин, например, снова отправился бы в Европу (попросился бы в командировку), а я вроде бы поехала с ним. Для общества. А на самом деле в то далекое имение. Кто меня там увидит? Ребенок…

Вообще этот вариант можно представить Забелину. Если родится похожая на меня девочка, то, наверное, он ее примет. Мы вместе вернемся в Санкт-Петербург. Кто будет знать ее дату рождения? Решат, что я родила от мужа во время путешествия. А когда девочка вырастет, вся эта история уже забудется. Приданое она получит из моих денег.

Если родится мальчик… Забелин не захочет чужого сына. Мне придется отдать его в чью-то крестьянскую семью? Но я хочу растить своего ребенка, независимо от того, кто его отец. Он мой! Я что, одна такая? Давайте вспомним хотя бы нашу императрицу Екатерину Алексеевну. Хотя она была императрица… Но ведь внебрачные дети часто делают блестящую карьеру.

В большинстве случаев ребенок, рожденный в результате греховной связи, обречен на несчастья и страдания. Но в чем виноват ребенок? Почему страдают невинные дети? Нет их вины в грехах родителей. Никакой! Поэтому я и хочу позаботиться о ребенке, которого ношу. Чтобы он не платил за мой грех.

Что ждет мальчика, если родить в городе? Если, например, от господина рожает прислуга, скорее всего – армия. Девочки или идут в монастырь, или выбирают противоположное направление, то есть становятся женщинами легкого поведения. Я не хочу такой судьбы своему ребенку. Если дети рождаются при дворе… Они бывают «частично признаны». Странное выражение. Но некоторые отцы о них заботятся, даже пристраивают на службу. Это возможно. И еще такие дети оказываются мастерами ухищренных дворцовых интриг. Хотя я отвлеклась. Это ведь если незаконного ребенка мужчина сделал… кому-то. А у меня несколько другая ситуация.

Почти у всех мужчин, которых я знаю, было и есть множество любовниц – и множество детей. Взять того же Никитина! Сколько детей оставил его папаша? Да никто их не считал. Но это дети от простолюдинок (в их имении), которых никто не берет в расчет, а если от него рожали светские дамы, то дети сейчас носят фамилии их мужей. Дети крепостных крестьянок от помещика – это дополнительные рабочие руки, на этих женщинах женятся крепостные мужчины. Что поделаешь? Барин приказал – легла в постель. Это не от любовника нагуляла.

Дамы из высшего общества представляют, что ребенок от мужа. Если это возможно. Иногда они просто не знают! Но в моем случае невозможно представить! В таком случае надо уезжать и отдавать ребенка на воспитание в крестьянскую семью. Ребенка не ждет ничего хорошего. У него не будет жизни, как у моего сына от Забелина. Потом, конечно, его можно будет отправить за границу учиться. Я буду посылать преподавателей в то имение. Хотя придется много платить, чтобы кто-то согласился там жить и молчал. Какая-нибудь опозоренная гувернантка со своим ребенком? Вполне. Мы с ней поймем друг друга.

Слава Богу, у меня есть деньги. Ими, конечно, управляет Михаил. Я не могу сама ничего продать из недвижимости, то есть я имею право по законам Российской империи распоряжаться своим приданым, своим наследством, тем, что получила в дар. Я это уже объясняла. Но на практике…

Мне каждый месяц выделяются деньги из «моего» капитала. Папенька мне ничего не оставил. Знаете, как говорят? Сестры при братьях не наследницы. То есть если у женщины есть брат или братья, наследуют они. И это касается и тети, и дяди, и всех других родственников. Если есть братья, наследуют они. Женщина может стать наследницей, только если у нее нет братьев. Но Алексей оформил квартиру в дар. В дар – это совсем другое. Я опять смотрю на него и плачу. Когда он понял, что с ним, он занялся оформлением бумаг. Часть – мне, часть – Степушке. Женщина также может получить имущество и капитал по завещанию. Мне он передал квартиру, а Степушке имение. Имением, как я говорила, сейчас управляет наш брат Михаил. Там, конечно, есть управляющий, но общее руководство осуществляет Михаил. Но, скорее, я уеду в свое имение, а Степушка будет жить здесь. Со Степушки Алексей взял слово, что он будет помогать мне. Он будет управлять этими деньгами, советуясь со мной, а не Михаил. Хотя Степушка, похоже, все будет тратить на свою любимую медицину.

Но есть еще ценные вещи, драгоценности, о которых не знает никто… Я смотрю на эту стену и вспоминаю. Алексей уже никому не сможет сказать ничего. Дядька Степан вообще почти ни с кем не разговаривает. Об этом знаю я. Можно считать, что только я. Это мое наследство. На самый крайний случай. Самый-самый крайний. Все, что скрыто за этой стеной…

Для меня. Для ребенка. Для нянюшки и дядьки Степана. Их я не оставлю.

Это если не удастся все решить так, как я задумала.

Глава 6

Косте предложили забрать из квартиры вещи, которые ему потребуются в ближайшее время, потому что квартиру придется сегодня опечатать. Работы в ней будут продолжаться еще несколько дней, и каждый вечер ее будут опечатывать. Виталий Иванович сказал, что его шофер отвезет Костю с вещами по любому указанному адресу. Адрес, естественно, был мой.

– А дверь? – спросила я.

Мне ответили, что поставят временную – чтобы можно было опечатать квартиру. А после окончания всех следственных действий Константин Алексеевич уже сможет заказать постоянную. Но не стоит беспокоиться – дверь в подъезд запирается, у подъезда явно будут дежурить журналисты и любопытные, и маловероятно, что кто-то попытается в квартиру проникнуть.

Сотрудники следственных органов не сказали вслух, но явно подумали, что «традиционных» воров в Костиной квартире ничто заинтересовать не может, если только фанатов. Костя особо попросил не ворошить «архив», пояснив, что находится в больших черных мешках. Он открыл пару в присутствии оперативно-следственной группы – и все убедились, что там бумаги и фотографии, которые Лильку не интересовали. И не стала бы она ничего оставлять в квартире. Костя пояснил, что у него тут все «по годам», и очень важно ничего не перепутать.

Работавшие в квартире мужчины надеялись найти хоть какие-то отпечатки пальцев Лили – пока во всех местах, которые проверили, все было тщательно стерто. И Костя не знал ее фамилию! Ничего не знал! Даже номер телефона. Он ей не звонил, и она ему не звонила. Конечно, сотрудники Следственного комитета еще просмотрят записи с камер видеонаблюдения – благо сейчас их в городе полно – и дадут ориентировку во все средства массовой информации. У нашей правоохранительной системы теперь есть компьютерные программы для распознавания лиц. Не могла современная молодая женщина не засветиться нигде в Интернете, пусть и удалила свои аккаунты в социальных сетях (если удалила). Следы в Интернете все равно остаются. Соответствующая программа использует записи с камер видеонаблюдения и что-то обязательно обнаружит.

– Ваши вещи здесь есть, Наталья Геннадьевна? – спросили у меня.

Я покачала головой. Моих вещей в Костиной квартире не было никогда.

– Значит, любые женские вещи, которые мы здесь найдем, будут вещами этой Лили? – посмотрел на Костю следователь и пояснил: – Нас образцы ДНК интересуют.

Костя пожал плечами.

– Кто здесь у тебя бывал в последнее время, кроме Лили? – спросила я.

Костя задумался, потом выдал:

– Никто. Как-то она всех разогнала. Брат ее бывал.

– Брат? – заинтересовались члены оперативно-следственной группы.

Но Костя даже не помнил, как зовут этого брата. А я подумала, что мои догадки оказались правильными: не могла одна женщина устроить взрывы, да и выносить серебряную посуду (и что еще тут было) лучше с помощником мужского пола. Клад в доме Нарышкиных весил более четырехсот килограммов. А здесь потайная комната оказалась гораздо большей площади, чем в том особняке. Сколько ж тут всего лежало?

И неужели соседи не видели, как Лилька с братом отсюда выносили… Что?

Соседи видели, как она съезжала. Это нам сказал Виталий Иванович. Но если бы было слишком много вещей и звенела посуда, они бы об этом сообщили. Уж после взрыва-то точно. Но ничего такого они явно не видели. Значит, все вывезли ночью? Здесь есть черный ход. Он обычно закрыт. Но у каждого жильца (вернее, квартиры) есть от него ключ. Ночью вполне можно было подогнать во двор машину и все погрузить. Если легковая – несколько раз подогнать. Ведь Костя не один день был на гастролях. Костя забрал гитару, пару каких-то папок, всех еще несколько раз предупредил о том, чтобы его мешки с архивом не трогали, так как Лилькиных следов ДНК там точно не может быть, я собрала для него одежду и нижнее белье в спортивную сумку. Прихватила пакет со своим свадебным нарядом, Костя так и оставался в «парадном» костюме. Я предложила ему переодеться еще в самом начале, он только махнул рукой. Это мне было жалко только сегодня купленное красивое платье, а ему плевать. Как обычно.

Мы спустились вниз, где дежурили журналисты. Трупы уже увезли. Костин внедорожник остался стоять во дворе. Он так там и стоял с момента отъезда моего мужа на гастроли. Костя же поехал в суд прямо из аэропорта. Насколько я понимаю, транспорт организовывал Александр Моисеевич или, скорее, его помощник Гриша. Но Костя был просто не в состоянии сесть за руль, да и выпил он немало. У меня тоже не было желания вести машину. Спасибо Виталию Ивановичу за транспорт и шофера.

Виталий Иванович сказал, что ждет завтра Костю в двенадцать дня, чтобы везти его к гипнологу, и просил меня проследить, чтобы Костя прибыл к зданию суда. Тогда же будут готовы результаты анализа крови и волос. Следователь попросил позвонить ему после гипнолога и договориться о встрече. Ему будет интересно послушать, что скажет гипнолог.

«А какая разница?» – подумала я, но вслух этого произносить не стала. Ясно, что Лильке с братом требовалось найти эту потайную комнату и для этих целей она (или они) «отключала» Костю. Какое значение теперь имеет способ? Медикаментозный, гипнотический, аппаратный. Что это теперь изменит? Больше она на Костю воздействовать не будет. Для меня это было самым главным. Ей требовался клад, а не Костя. Ей требовалось проникнуть в его квартиру, а не стать его женой. Она получила то, что хотела.

– Мне нечего сказать, – объявил Костя журналистам, которые сразу же бросились к нам, как только мы вышли из подъезда.

– Что вы будете делать? – спросили у него.

– Жить дальше, – ответил он.

Как мы поняли, никто из этой братии еще не знал про взорванную в квартире стену, мумию женщины и украденный клад. Они знали про взрыв входной двери в Костину квартиру, в результате которого погибли и пострадали люди, но не про все остальное. Они видели, как увозили трупы и живых людей в больницы. Может, и из журналистов кто-то пострадал. Я знала, что не погиб. Уже хорошо. Ведь кто-то из журналистов тогда поднимался наверх вместе с Костиной мамой и сотрудниками правоохранительных органов. Но внутрь квартиры журналистов не пускали! Даже из подъезда сразу выгнали, ведь люди из правоохранительной системы, которые там присутствовали, знают, как действовать в подобных случаях. Те, кто поднимался наверх, успели заснять последствия взрыва – и все. Может, даже сам взрыв. Наверное, кто-то снимал, как Костина мама открывала дверь. Может, это как-то поможет следствию.

Я предположила, что информация о кладе и мумии пока будет придерживаться.

Но кто же такая эта Лиля? И откуда она знала про потайную комнату?

* * *

Моя дочь и Костин сын еще не спали, хотя Родион уже надул для себя матрас. У меня в квартире нет лишней кровати, для остающихся гостей имеется надувное ложе, которое в спущенном виде не занимает много места, а после надувания прекрасно устанавливается «в саду», как выразился сам Родион. Он слегка раздвинул мои алоэ и вынес часть в коридор. Надутый матрас также можно положить и в коридоре, но Родион предпочел комнату и обещал завтра все поставить на место. Мы с Костей спали в дальней от входа комнате с балконом, хотя и смежной с той, в которой собирался ночевать Родион. Но сегодня нам явно будет не до секса.

Хотя ведь это получается первая брачная ночь – пусть и после второго вступления в брак. Неужели мы только сегодня поженились? Неужели я сегодня в белом платье поднималась по ступеням Дворца бракосочетания? И сегодня же мы в суде собирались делить недостроенный особняк и Фильку?

Филька, кстати, встретил Костю шипением и по привычке запрыгнул мне на плечи. У меня вся домашняя одежда рваная на плечах, как, впрочем, у многих котовладельцев, на которых любят кататься их питомцы.

Дочь объявила, что они с Родионом приготовили ленивые голубцы, потому что нам всем нужно поесть. Они уже поели, но большая часть оставлена нам. Моя дочь периодически выискивает рецепты в Интернете – попроще и побыстрее. Ее ленивые голубцы относились как раз к таким – эта смесь фарша, риса, капусты, моркови и лука готовится в противне с высокими бортиками в духовке. Я назвала бы это блюдо запеканкой, но пусть будут ленивые голубцы.

Я поняла, что страшно проголодалась, Костя тоже. Дети сидели с нами, пили чай и слушали наш рассказ.

Родион заплакал, узнав про смерть бабушки. Про то, кто погиб, пока нигде не сообщалось – только что есть человеческие жертвы, несколько человек отправлены в больницы, нескольким помощь была оказана на месте. От детей мы узнали, что легко ранены два журналиста.

– Надо позвонить в больницу и узнать, как там бабушка Полина, – объявил Родион.

– Сейчас тебе никто ничего не скажет, – заметила я. – Справочное не круглосуточное. И она явно спит, так что ей на мобильный – если он вообще при ней – ты позвонить не сможешь. Да и в такое время людям в больницу не звонят, даже выздоравливающим. Я сама позвоню следователю, он мне дал визитку. Он должен официально допросить ее под протокол. Или он сам, или кто-то из группы. Насколько я поняла, этим делом будет заниматься целая группа, то есть несколькими делами. Наворотила Лиля…

– Мама, рассказывайте дальше, что там еще было, – попросила Юлька. Слушая про потайную комнату, Родион прекратил плакать, в глазах зажегся интерес.

– Об этом в Сети пока ничего нет, – сообщил он. – Но про ваш суд, вашу свадьбу, взрыв… – Костин сын закатил глаза.

– Главные новости дня. Затмили все остальное. И дико смотрится: суд – покупка платья – Дворец бракосочетаний – взрыв на лестничной площадке.

– Мама, ты мумию сфотографировала? – спросила дочь.

Мне это даже в голову не пришло. Юлька же начала строить версии – кем могла быть та женщина и как она там оказалась. Родион объявил, что завтра начнет искать информацию о бывших владельцах здания, в котором находилась квартира его отца.

– Нужны не владельцы здания, а владельцы квартиры, – заметила я. – В том районе особняки не принадлежали одной семье, как в случае дома Трубецких-Нарышкиных на Чайковского. Да, у дома мог быть один владелец, который сдавал квартиры внаем. Но скорее квартиры принадлежали отдельным людям. Врачам, адвокатам, чиновникам, военным. На втором этаже вполне мог жить купец и держать две лавки на первом – они располагались по обеим сторонам парадного входа, как теперь магазины. – Где-то в архивах эта информация должна быть, – высказал свое мнение Родион.

Я сказала, что неплохо было бы найти какого-то историка, только какой специализации?

– Может, историка архитектуры? – подала голос моя дочь.

Я покачала головой. Дом, в котором купил квартиру Костя, не перестраивался так, как особняк Трубецких-Нарышкиных на Чайковского. Иногда в Петербурге перестраивали особняки для новых владельцев – если продавали и покупали особняк целиком и в нем планировала жить одна семья. Особняк с потайной комнатой на Чайковского перестраивали в первый раз для князей Трубецких, а во второй раз уже для князей Нарышкиных. Следующая реставрация была уже в нашем веке – именно тогда и нашли клад. Костин дом и все стоящие рядом могли ремонтировать в советские времена. Естественно, там провели электричество, газ, центральное отопление. Все это делалось организованно. После революции подавляющее большинство квартир (если не все) стали коммунальными. После Великой Отечественной войны мог проводиться капитальный ремонт – а мог и не проводиться. В девяностые годы расселившие коммуналки граждане уже сами старались все внутри переоборудовать по своему вкусу, иногда в стиле, который относительно недавно стал называться «стилем ставропольских гаишников», но получил широкое распространение в нашей стране уже в рядах обезумевшей от свалившихся с неба денег братвы. Но некоторые квартиры оформлялись очень стильно. Например, в купленной Костей не было никаких золотых унитазов и вообще какой-либо позолоты. До революции дома, в которых сдавались квартиры или они принадлежали разным собственникам, крайне редко подвергались серьезной перестройке. Что-то ремонтировалось в случае необходимости. Но в этих домах не проживали представители высшего общества. Лишних денег на перестройку даже своих квартир у жильцов не было. Как правило, работал один отец, детей рожали много. Требовалось содержать жену, детей и прислугу – в таких квартирах ее нанимали и специально для нее рядом с кухней строили комнату.

Дом шестиэтажный, квартир – пять. Лифт установили в советские времена, хотя ступени очень удобные – по ним легко подниматься. В каждой квартире семь хозяйских комнат, кухня и комната для прислуги. На первом этаже всегда располагались лавки или магазины. Еще есть чердак, теперь переоборудованный в мастерскую какого-то художника. Костя с ним знаком, они иногда ходят друг к другу в гости. Может, художник и постоянно проживает в мастерской – я точно не знала. В советские времена граждане сушили на этом чердаке белье. Вероятно, его также использовали как склад старых вещей.

Есть парадный вход с улицы, есть черный во двор. Раньше во дворе находился каретник – отдельно стоящее одноэтажное здание. Каретники обычно состояли из так называемого экипажного сарая (и мог быть не один экипажный сарай), конюшни с несколькими стойлами, еще каких-то помещений. Также в Санкт-Петербурге именно в каретниках оборудовали ледник. К сожалению, они не сохранились до наших времен. Вроде бы на территории нашего города есть только один в Петропавловской крепости. Если они не были снесены и перестроены до девяностых годов, внезапно разбогатевшие граждане перестраивали их под гаражи, например, именно так сделали на Петроградской стороне. Во дворе у Кости каретник, похоже, был большой, с несколькими экипажными сараями. Может, он предназначался для пяти карет владельцев квартир, может, кареты имелись и не у всех. Его снесли в советские времена и на его месте построили еще один жилой дом. Хорошо хоть стиль более или менее выдержали. Но он все равно заметно отличается от Костиного дома. Косте о строительстве этого дома в советские времена рассказала женщина, у которой он покупал квартиру. А он соответственно сказал мне, когда я спросила, что это за строение во дворе. Но там роскошных дореволюционных квартир не было никогда. Дома до революции не было в принципе!

Я отметила про себя, что надо будет встретиться с этой вдовой. Пусть расскажет все, что помнит. Может, она и историей квартиры интересовалась?

Костин дом с двух сторон примыкает стенами к другим практически таким же домам. Фасады немного различаются. Вдоль следующей улицы, параллельной Костиной, тоже стоит подобный ряд домов. Уже позднее, вероятно, в девятнадцатом веке, с двух сторон каретников построили дома, стоящие перпендикулярно Костиному и другим, воздвигнутым вдоль улиц. Получились жуткие колодцы. Можно заглянуть к соседям в окна. Не то что солнце, а дневной свет на нижние этажи там не попадал никогда. Но у Кости пятый этаж, и часть окон выходит на оживленную улицу, а не смотрит в другие окна. А через улицу находится парк. К счастью, не уничтоженный и не застроенный. Возможно, потому, что с начала девяностых в этих домах поселилось много богатых людей, включая чиновников и депутатов. И им требовался парк. А как тут пахнет сиренью весной… Окна даже на пятом этаже лучше не открывать из-за шума и пыли, но я, ночуя у Кости, открывала их ночью в мае – и вдыхала этот восхитительный запах сирени.

Я предложила детям и Косте укладываться спать – у нас всех был тяжелый, насыщенный событиями день, и все следующие ожидались не самыми легкими. Будут похороны Костиной матери, явно в закрытом гробу. Мы все решили сами поучаствовать в расследовании. Было просто интересно! И если Костю в первую очередь волновало, кто такая Лилька и что она с ним сделала, то нас троих – что за женщина была замурована в потайной комнате, чей там хранился клад и что случилось с его владельцами.

– Так, дети, слушайте меня, – объявил Костя перед тем, как отправиться спать. – Если когда-то еще в моей жизни случится подобная ситуация… В общем, вы должны знать: я люблю твою мать, Юля, и хочу вместе с ней встретить старость. Сразу же тащите меня к врачу или к этому Виталию Ивановичу из суда. Родион, почему ты ничего не сделал?

– И я еще и виноват? – воскликнул Костин сын.

– Костя, клад из твоей квартиры уже забрали, – заметила моя дочь. – Ты больше никому не нужен.

– Мне нужен, – вставила я.

– Тебе он без клада нужен и без квартиры. А таким, как эта хищница, Костя был нужен как приложение к кладу. Как мостик к кладу. До клада можно было добраться, только поселившись в Костиной квартире. Вот она и поселилась.

Как я уже говорила, Костя не знал ни фамилии, ни отчества, ни даты рождения Лильки, чем уже поразил следственную бригаду, хотя не поразил меня. И я помнила, что его мать говорила про его прошлых баб – он даже имен их не запоминал, даже тех, которые задерживались на несколько месяцев. Правда, мое запомнил сразу же. И Юлькино. И клички кошек, не говоря про Фильку.

Но как он познакомился с Лилькой? Может, он просто не хотел говорить Виталию Ивановичу, когда тот про это спросил.

Теперь спросила я. Костя на самом деле не помнил. Я предложила завтра попросить гипнолога попробовать выяснить этот вопрос – может, получится вытянуть из Костиной памяти эту информацию. Я считала, что дело тут не в воздействии (медикаментозном, гипнотическом, аппаратном), а в Костином отношении. Для него это не было ничем необычным.

– Родион, ты Лильку видел? – спросил Костя у сына.

– Один раз. И она сделала все возможное, чтобы побыстрее выставить меня за порог. Попросила без предупреждения не приезжать. Сказала что-то типа: «Ты же большой мальчик. Должен понимать, что мы тут можем голые в кровати лежать».

– Вообще-то приезжать нужно, предварительно позвонив, – заметила я. – У хозяев на самом деле могут быть какие-то планы.

– Тетя Наташа, вы бы меня выставили, если бы я приехал без предупреждения?

– Нет, конечно, – рассмеялась я. – Но ты все равно звони.

– Почему ты тогда приехал ко мне? – спросил Костя.

– Потому что ты как-то странно отвечал на телефон. Я позвонил дяде Васе. Он сказал, что ты расстался с тетей Наташей. Я поехал тебя поддержать. Ну и выяснить… Я думал, что ты надолго с тетей Наташей. Все думали. Обе бабушки. Дверь открыла Лилька.

– Родион, ты рисовать умеешь? – спросила я.

– Мысль уловил. Не умею. Но ведь теперь везде камеры видеонаблюдения. Найдут. В крайнем случае фоторобот составим. Ведь ее видели все из папиной группы, бабушки. – Родион осекся, помолчал и добавил: – А ведь бабушка сразу поняла, что с ней что-то не так.

– Что именно? – спросил Костя. – Моей матери не нравились все мои женщины. Кроме Наташи. – Он взял мою руку в свою и улыбнулся. – Поэтому ей после Наташи не понравилась бы любая женщина.

– Знаешь, материнское сердце… – открыла рот я.

– Бабушка сказала, что она хитрая и фальшивая.

– Ну… – протянул Костя.

– Вообще-то, ты – рок-звезда, – заметила я. – А известные и обеспеченные мужчины всегда привлекают женщин. Хотя эту Лилю явно интересовал клад, а не ты. Но откуда она про него узнала?!

– От предков, – хором объявили наши дети, которые успели обсудить этот вопрос в наше отсутствие.

Значит, нам предстояло выяснить, кто эти предки, – и плясать уже оттуда.

Кстати, Лилькиного брата Родион не видел. Костина мать в разговорах с внуком никакого брата не упоминала. Значит, тоже не видела. И ведь это мог быть не брат, а муж, любовник, просто сообщник. Мало ли что она говорила Косте.

Юлька сказала, что после того, как Косте разрешат вернуться в его квартиру, нам самим нужно ее обследовать.

– Зачем? – спросили мы хором с Костей.

– Там может быть еще один клад, – объявила Юлька.

– Ну, знаешь…

– А почему нет? – завелась моя дочь. – Одни жильцы оставили, другие. Эта Лилька знала про один клад. И может, она успела утащить только главный, то есть самый большой. А есть еще. Надо все проверить. Измерить все в квартирах сверху и снизу. Сравнить с Костиной. Лилька это не могла делать, а мы можем. Костя, ты знаком с соседями сверху и снизу?

– Ну… с соседкой и соседом снизу здороваюсь. Узнаю, если встречу. Взрослых. Там еще дети есть. Сверху не знаю. Из мансарды художника знаю.

– Поговоришь с ними, объяснишь ситуацию.

– Да они-то «ситуацию» и так уже знают, – влезла я. – Соседи в курсе. Это в СМИ все пока не попало. Соседка снизу слышала взрыв в комнате. У нее люстра закачалась. Я слышала, как она это говорила.

– И что она сделала?

– Ничего. Люстра покачалась и перестала. Она успокоилась. Мало ли что там у рок-звезды происходит. Она и вспомнила не сразу, когда с ней следователи говорили. Это было, наверное, на следующий день после твоего отъезда на гастроли. Но она не знала, что ты на гастролях. Ну, упало что-то громоздкое. Ей не пришло в голову, что в квартире сверху стену взрывают!

– Заряд явно был слабый, – заметил Родион.

Конечно, слабый. Лилька с братом, или кто он ей, не могли рисковать. Они не могли допустить, чтобы провалился пол. Они не могли привлекать лишнее внимание! Я же видела место взрыва, я заходила в потайную комнату – приходилось высоко поднимать ногу и переступать через «порог». То есть взрывали стену не у пола, а на расстоянии примерно метра от него. Я не знаю, как это делалось технически. Но взрывотехники, работавшие в квартире, явно с этим разобрались. И какая мне разница, тротил там использовался или не тротил? Хотя, может, по материалу можно отследить его происхождение? Кто и где покупал?

После того, как образовалась дыра, Лилька с сообщником поняли, что добрались до потайной комнаты, которую искали. И тогда они, возможно, снимали уже кирпичи по одному. Наверное, били молотком (сверления соседка не слышала или не помнила) – им требовалось расширить проем, чтобы в него можно было заходить и выносить через него ценности.

Они и вынесли.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Мы собрались в нашей квартире впятером. Это если считать моего брата Лешеньку, который уже ничего не понимает, и не считать нянюшку и дядьку Степана, которые при разговоре не присутствовали.

Собрались мы с моим младшим братом Степушкой, его другом Николенькой Толстовцевым и старшим братом Николеньки Елисеем Петровичем Толстовцевым, которому принадлежит квартира этажом выше. Помните, как я говорила, что слуга Толстовцевых иногда помогает дядьке Степану справиться с Лешенькой, когда тот буйствует? То есть Толстовцевы знают, что Лешенька ни в какой не Европе, а здесь. Николенька учится вместе со Степушкой на доктора в Императорской медико-хирургической академии, созданной в конце восемнадцатого века по указу нашего императора Павла I. Степушка с Николенькой уже именуются студентам. Курс обучения длится четыре года, первый и второй год будущих врачей называют учениками, а третий и четвертый – студентами. Я не понимаю, почему так. Но для меня это не имеет значения. Я люблю и Степушку, и Николеньку, независимо от того, как они называются и чем занимаются.

Да, вы поняли правильно. Я люблю Николеньку. И он любит меня. Он любит сильнее, а я…

Он давно смотрел на меня влюбленными глазами. Так влюбиться может только молодой человек, никогда не знавший женщину. И влюбляются так не в юную девушку, а в женщину старше по возрасту. И… На какое-то время такие отношения могут стать счастливыми. Женщина получает молодого горячего любовника. Да никто из моих любовников не был таким страстным, как Николенька! Молодой человек в таких отношениях обучается всем премудростям любви, что в дальнейшем ему может пойти только на пользу. Ведь это же кошмар, если в постели в первую брачную ночь оказываются двое девственников. Бедные девочки, которым достаются неопытные мужчины… А еще жестокие мужчины. Или думающие только о своем удовольствии мужчины.

Но такие отношения опытной женщины и юноши не могут продлиться долго, и это нужно понимать с самого начала. Я и понимала. Я вообще не планировала заводить эти отношения с Николенькой.

Но мне это посоветовала нянюшка. Она очень умная женщина – я говорю про ее практичный ум. Она не про страстность думала, а про возможную случайную беременность.

– Ты становишься неосторожной, Лизонька, – несколько раз повторила мне она.

Она, конечно, была права. Она всегда была права. Только задним умом мы все сильны. Сколько раз я не слушала нянюшку, а потом готова была рвать на себе волосы. Она, кстати, была против моего брака с Забелиным. А я только потом поняла, что нужно было дождаться Володечку Владыкина. Но с Володечкой я тогда еще не была знакома… Да и ведь отношения с Володечкой строились совсем по-другому. Я была уже опытной женщиной, я… могла сравнивать.

Раньше я очень тщательно высчитывала опасные дни и никогда не встречалась в эти дни с любовниками, а потом… Мужчинам не нравятся свиные кишки, которые используются для предохранения от беременности и болезни. Мне их впервые Лешенька показал – завязанные ленточкой. Говорил, что с проститутками пользуется только ими. Но когда-то не воспользовался. Один раз со мной воспользовался Володечка Владыкин, потому что у меня были «опасные дни». Но это был первый и последний раз. Нет, нет, нет, больше никаких свиных кишок! Лучше воздержание.

Но воздерживаться я не могла. И граф Никитин никаких свиных кишок никогда не упоминал. Не знаю, пользовался ли он ими когда-нибудь и с кем-нибудь. Но последним моим любовником был граф Никитин – после отправления Володечки Владыкина к Южному полюсу. И нянюшка сказала, что я могу забеременеть, а Никитин меня не поддержит никогда. Неизвестно, когда вернется мой муж. Неизвестно, получится ли выдать ребенка за ребенка моего мужа. Потравить дите – грех, да и неизвестно, сработают ли народные средства. Срабатывают не всегда, и это в любом случае опасно для моего здоровья.

– Так что делать? – спросила я у нянюшки. – Я не могу без мужчины. Разорвать отношения с Никитиным? А где я возьму другого любовника? Раньше-то меня Лешенька знакомил со своими друзьями, я в этой квартире с ними знакомилась и встречалась, а до нее – в той, которую он снимал.

Нянюшка предложила обратить внимание на Николеньку Толстовцева.

– Да он совсем ребенок!

– Ровесник Степушки.

– Так и Степушка ребенок. И ты же говорила про то, что граф Никитин меня не поддержит, если я забеременею. Николенька Толстовцев поддержит? Ты о чем? Да у Николеньки еще ничего нет! Граф Никитин – единственный законный сын своего отца, унаследовал…

– И вот как раз поэтому он на тебе никогда не женится. Ему другая жена нужна. С родословной, как породистая кобыла, а не разведенная женщина из помещичьей семьи. У тебя нет титулованных предков. Ты Никитину не подходила даже до замужества с Забелиным, когда была невинна. Его не могли привлечь даже свиридовские заводы. Он на другое метит!

– А Николенька Толстовцев…

– Забеременеешь от Николеньки или от Никитина, если одновременно будешь спать и с Николенькой, и обратишься к его брату.

– К Елисею Петровичу? – ошарашено спросила я.

– К нему, к нему, – кивнула нянюшка.

Елисей Петрович тоже был участником войны – этого Нашествия двунадесяти языков, но в боевых действиях, насколько мне известно, не участвовал, а занимался снабжением. С обозами вошел во Францию и много чего оттуда привез в Россию. Главное – разобрал во Франции несколько теплиц (конечно, не своими руками, а руками своих крепостных, которые на войне были у него в подчинении) и привез эти теплицы и нескольких французов в Россию. Не простых французов, а садоводов, то есть плодоводов. Они так называются, как мне объяснял Николенька, который восхищался своим старшим братом.

И Елисей Петрович, уйдя с военной службы, занялся разведением заморских фруктов в этих заново собранных в окрестностях Санкт-Петербурга теплицах. Их, правда, пришлось значительно утеплить – у нас не Франция, и во время Нашествия двунадесяти языков одержать победу в войне нашим войскам помог и генерал Мороз. В теплицах каким-то особым образом расставили печки. Пока я в них не бывала, хотя Николенька приглашал. Но как я могу туда поехать? Вот если выйду замуж за Елисея Петровича…

Он, кстати, не первый, кто в окрестностях Санкт-Петербурга стал выращивать диковинные фрукты и овощи. Первым был прадед нашего поэта Александра Сергеевича Пушкина, чернокожий генерал Абрам Ганнибал. Тот вышел на пенсию и купил имение Суйда под Санкт-Петербургом. Растил апельсины, орхидеи и тогда еще невиданный в России овощ картофель. Это теперь картофель у нас крестьяне на полях высаживают, а в те годы… В одном ряду стоял с апельсинами и орхидеями. Хотя царь наш Петр Алексеевич, которому мы обязаны картофелем, к тому времени уже умер. Но дело его живет, и дело Абрама Ганнибала живет. Нет, Толстовцевы им не родственники. Просто Елисея Петровича посетила такая же или похожая мысль. Говорят, что Абрама Ганнибала она посетила в Эстляндии[3], где он прослужил более двадцати лет. Петр Алексеевич купил Прибалтику у Швеции, заплатив за нее пятьдесят шесть тонн серебром. А прадед нашего поэта Александра Пушкина занимался там охраной царского имущества, а также строил крепости. Почему-то говорят, что идею с теплицами он подсмотрел там. Не знаю.

Я многого не знаю и не понимаю. Мне нравится читать Пушкина, а все общество читает Бестужева-Марлинского[4]. Я люблю мужчин, а все мои знакомые женщины считают то, что происходит между мужчиной и женщиной в спальне, мукой, тяжким испытанием, долгом. Чем угодно, но только не удовольствием. Но это я отвлеклась. Хотя я постоянно думаю о мужчинах. В этом плане…

Елисей Петрович идею подсмотрел во Франции и воплотил в окрестностях Санкт-Петербурга. С помощью привезенных из Франции французов, теплиц и своих крепостных крестьян. И стал очень богатым человеком. Живет в своем имении почти безвылазно, выращивает апельсины, ананасы, а также и более привычные нам овощи и фрукты. Мне говорили, что у него невиданной красоты яблоневый сад. И в период цветения яблонь, и когда яблони увешаны плодами.

Про Елисея Петровича я, конечно, и раньше много слышала, о нем, то есть о его фруктах постоянно говорят в обществе, а апельсины и ананасы у него покупают на званых обедах и ужинах. И часто покупают не для того, чтобы есть, а для того, чтобы украсить стол! Ананас у Елисея Петровича можно взять в аренду. Именно для украшения стола. Но если его повредишь, придется заплатить полную стоимость. Заключается соответствующий контракт. И гости обычно знают, что ананас арендован. Хозяева говорят: резать не будем – и все понятно. Ну а если режут… Всем достается по маленькому кусочку. Я пробовала их дважды. Один раз ананас купил мой любимый брат Лешенька – и мы его попробовали вчетвером: сам Лешенька, Степушка, Забелин и я. А потом меня им угощал Николенька, специально для меня привез. Тот ананас несколько раз брали в аренду, он портиться начал с одного боку. Не могу сказать, что этот заморский фрукт произвел на меня большое впечатление. А вот апельсины мне нравятся. Правда, оказалось, что сыночек мой их есть не может – сразу прыщиками покрывается.

Но мне нужно было получить про Елисея Петровича такую информацию, которая широким кругам неизвестна. Он вдовец. Женился на богатой невесте, правда, некрасивой. Там родители уже отчаялись девку замуж выдать – а тут Елисей Петрович. Все, конечно, не так просто. Семье невесты по соседству имение принадлежало, а Елисей Петрович захотел расширяться. Это не наша семья с кирпичными заводиками, которые мой брат Михаил строит все дальше и дальше от дома. Елисею Петровичу нужно было расширяться как раз поблизости от дома. А тут у хозяев имения дочка, которую замуж никак не выдать.

Я ее совсем не помню, но наши матери дружили. Вроде бы теща Елисея Петровича является какой-то очень дальней моей родственницей. Маменька когда-то что-то такое говорила, но точно я не помню, да и не важно это. Важно, что они дружили.

И я поехала к подруге маменьки и матери этой бывшей жены Елисея Петровича.

Никто в обществе не знал точно, почему она умерла. Говорили, что выпала из лодки в озеро. Плавать не умела. А на лодке плыла вместе с крепостным парнем. Он греб. И то ли рыбина крупная снизу в лодку ударила, то ли еще на какое-то препятствие натолкнулись, лодка перевернулась, и они не смогли спастись. Про озеро в обществе сразу много говорить стали. Оно на территории имения Елисея Петровича. Вроде очень красивое, но есть опасные места. А он оттуда воду берет для полива своих садов и огородов. Французы, привезенные из Франции, очень обрадовались этому озеру и провели трубы прямо к садам и теплицам. То есть физически, конечно, крепостные крестьяне проводили, а французы руководили. Но вроде там и русалки живут. И такое говорили. Я сама озеро пока не видела. Николенька говорил, что красоты необыкновенной. Про жену старшего брата ничего не говорил. Мне сказал, чтобы даже не спрашивала.

Но я уже многое знала от тещи Елисея Петровича, которая ненавидит его смертной ненавистью. Я просто хотела услышать от Николеньки подтверждение и узнать еще кое-какие детали.

Для маменькиной подруги у меня была заготовлена своя версия. Толстовцев купил квартиру над квартирой моего старшего брата. Младший вместе учится с Николенькой Толстовцевым и плотно общается. Что на самом деле представляет собой эта семья? После смерти жены у Елисея Петровича был траур, он вообще перестал появляться в обществе. Но траур не может продолжаться третий год! Тем более у мужчины. Тем более у мужчины, пока не имеющего наследников. А жена не успела родить ему ребенка. Владелец такого имения, владелец такого прибыльного дела должен жениться и передать его наследникам! Вырастить, обучить их – чтобы умирать спокойно. Единственный наследник Елисея Петровича на сегодняшний день – это Николенька, но Николеньку выращивание фруктов и овощей не интересовало никогда. Он врачом хочет стать, как и мой младший брат Степушка. Они в этом очень похожи. Говорят одинаковыми словами! Не нужны Николеньке апельсины с ананасами. Конечно, всегда можно нанять управляющего, да и у Елисея Петровича не может не быть помощников, но… Нужен наследник. Лучше несколько. Мало ли что с единственным сыном может случиться. Хотя много наследников тоже плохо. Передерутся, погубят дело, если не один будет единолично управлять. Но у Елисея Петровича жены нет и детей нет. А если есть от крепостных крестьянок, то они не считаются. Я же вроде бы это уже объясняла. Конечно, толкового сына можно привлечь к делу, но…

– Ты правильно боишься за Степушку, – ошарашила меня маменькина подруга. Я постаралась «держать лицо».

– Ты заподозрила, да? – продолжала говорить женщина, разливая чай. Рука у нее слегка подрагивала, на глаза навернулись слезы, и она достала кружевной платочек. – Вы, молодежь, более современные, чем мы, старухи. Я и не знала таких вещей, пока моя Катенька мне все не объяснила…

Катенькой звали погибшую дочь.

Я выдавала в нужных местах нужные междометия, которые от меня ждала маменькина подруга, но говорить мне ничего не требовалось. Она говорила сама. Наверное, ей давно хотелось выговориться, но было не перед кем. Не та тема. А тут я – дочь старой подруги, которая беспокоится за младшего брата…

Маменькина подруга сообщила мне, что Елисей Петрович Толстовцев любит исключительно мужчин.

Глава 7

Утром я сама отвезла Костю к зданию суда и сдала с рук на руки Виталию Ивановичу. Мы подписали какие-то бумаги, специально подготовленные к нашему приезду. Председатель суда сообщил нам, что в крови у Кости ничего подозрительного не найдено – вообще никаких следов. Волосы тоже «чистые». Конечно, препараты могли уже вывестись из организма, но в волосах бы что-то осталось, значит, похоже, никакого медикаментозного воздействия не проводилось. Хотя Виталий Иванович посоветовал Косте сходить с результатами анализа крови к терапевту – не из-за этой истории, а из-за показателей. Так рекомендовали в лаборатории.

Я поехала по салонам цветов, с которыми сотрудничаю, а Костю шофер Виталия Ивановича повез к гипнологу.

Все мои знакомые в салонах цветов задали по тысяче вопросов. Многие даже не знали, что я и раньше была замужем за рок-звездой и что мы вообще знакомы с Костей.

– Но ты же живешь с дочерью! – воскликнула директор салона, которая неоднократно бывала у меня дома. – Я у тебя следов мужика не видела.

Я объяснила, что после каждого посещения мужика следы убираю. И вообще у нас и был, и будет гостевой брак. В одном доме мы жить не можем. Мы очень разные, у нас совершенно разный образ жизни, разные сферы деятельности. Для нас оптимальный вариант – периодически встречаться и получать удовольствие от общения. Я вспомнила, что долго не знала, кто такой Костя. Его узнала моя дочь, причем не лично, а во время просмотра «крутого» клипа: Мартьянов опять разделывал городское правительство за плохую уборку города. Результаты этой уборки (то есть ее отсутствия) демонстрировались в клипе. Еще у него были песни про сосульки, мусор, загрязненные водоемы и пляжи. Костю слушали и смотрели во всех городах России. Не только в Питере нельзя купаться там, где мы купались в детстве, не только у нас мусорно-свалочные проблемы, и зима приходит каждый год неожиданно для чиновников.

– Мама, мама, срочно иди сюда! – закричала тогда Юлька из своей комнаты.

Я пришла, она снова включила клип, набравший уж несколько миллионов просмотров.

– Это он сегодня утром у нас на кухне кашу ел и кофе пил? – спросила дочь.

Я просмотрела клипы, которые нашла в Сети. При следующей встрече задала вопрос.

– Это я, – усмехнулся Костя. – И я очень рад, что ты меня долго не узнавала. Мы с тобой могли нормально общаться.

– А теперь не сможем? – удивилась я.

– На ток-шоу пойдешь?

– Можно без этого обойтись? Можно не демонстрировать меня журналистам? Не водить с собой туда, куда ты ходишь как рок-звезда? Можно с тобой общаться как с мужчиной, об истинном роде занятий которого я не знаю?

Костя рассмеялся.

– Значит, и теперь сможем, – сказал он.

* * *

Первым в тот день ко мне домой приехал следователь. Цокал языком, рассматривая мои алоэ и кактусы. Устроились мы на кухне. Я была очень рада, что он приехал сам, а не мне пришлось тащиться в какой-то казенный дом. Он позвонил и спросил – я пригласила.

– Вы, как я понимаю, с этой Лилей никогда не встречались? – уточнил он. – Она не приходила к вам выяснять отношения? Ничего такого не было?

Я покачала головой.

– Приемлемых для опознания записей с камер видеонаблюдения нет, – сообщил он.

Я моргнула. Как такое может быть?

Оказалось – может. Если заранее выяснить, где находятся эти самые камеры видеонаблюдения и специально прилагать усилия, чтобы не попасть в их поле охвата. То есть полностью не попадать под их «глаза» невозможно, но в это время можно наклонять голову, натягивать козырек кепки на лицо, низко опускать капюшон… Способов масса.

Я сказала, что мы на этой самой кухне прошлой ночью говорили про фоторобот.

– Сделаем. И всех, кто ее видел, мы попросим поработать с нашим художником. Вас я тоже буду просить посмотреть фотороботы, когда будут готовы.

– Я ее не видела! Вы же сами только что спрашивали.

– Вы не знаете этого, Наталья Геннадьевна. Она не приходила к вам с требованием «отдать мужика», как делают некоторые женщины. – Следователь тяжело вздохнул. Видимо, вспомнил, как приходилось разбираться с последствиями таких визитов. – Но вы могли ее видеть. Она вполне могла находиться где-то рядом с вами. Она должна была изучать жизнь Константина Алексеевича. Вы – часть этой жизни. Следовательно, она должна была изучать и вас. Ей нужно было… отбить у вас Константина Алексеевича, чтобы поселиться в его квартире. Ей нужно было войти в его жизнь.

Я очень надеялась, что гипнолог поможет (или уже помог) Косте вспомнить, как именно она вошла в его жизнь.

Я спросила, как себя чувствует Полина Петровна, первая Костина теща.

– Жить будет. Но она лишилась руки.

Я резко вдохнула воздух.

– Сейчас делают хорошие протезы, – заметил следователь. – Вы же явно слышали историю женщины, которой муж отрубил кисти рук. Константин Алексеевич – обеспеченный человек. Он сможет оплатить хороший немецкий протез. А уж если получит пятьдесят процентов стоимости клада… – Следователь улыбнулся. – Еще парочку запасных протезов. Если есть деньги, это сейчас решаемый вопрос.

После этого следователь сообщил шокирующие новости.

На найденной в потайной комнате мумии было надето только платье – на голое тело. Под ним – ничего. Вообще ничего. А ведь в годы жизни той женщины под платья поддевали гораздо больше одежды, чем носим мы сейчас. Нижнего белья в современном понимании не было, но имелось много всего другого. Крестьянки под платье надевали длинную рубашку, зимой она защищала от холода, летом впитывала пот. Но наша мумия явно крестьянкой не была. Знатные дамы носили сорочки, часто с вышивкой. Ее детали могли быть видны окружающим (например, из лифа), и это не считалось неприличным. Такие сорочки шили из качественных тонких материалов, совсем не грубой полотняной ткани, как рубахи у бедных слоев населения. Со временем сорочки стали короче, и их стали делать приталенными. Появились корсеты. Еще дамы носили панталоны с прорезью – в девятнадцатом веке уже носили. Женские панталоны были длиной до колен, их украшали кружевами, ленточками, вышивкой. Чулки крепились к поясу на талии.

Если говорить о предреволюционном времени, то на жительнице Санкт-Петербурга, пусть и не знатного происхождения, должны были быть чулки – а наша мумия обула явно уличные ботинки на голые ноги. В тот период чулки надевались первыми, потом короткая сорочка и панталоны. Сверху мог надеваться корсет (но не всеми), поверх него – небольшая блуза. Потом надевались две нижние юбки – нижняя и верхняя. «Нижняя нижняя юбка» звучит странно, но так одевались женщины. И только после этого – платье.

Следователь сказал, что они сегодня приглашали даму-историка моды в морг, чтобы осмотрела платье и ботинки. Она подробно рассказала, что должно было быть надето на женщине. Также она определила, что платье сшито из качественного материала, интересный фасон. Стоило недешево.

– Дорогая проститутка? – спросила я.

– Похоже. Ее убили обнаженной, а затем частично одели и обули – в платье и ботинки, не утруждая себя остальным. Да и платье длинное, не видно, есть под ним что-то или нет. Но и проститутки не надевали платья на голое тело. Зачем ее одевали и обували?

– Может, изначально хотели вынести тело из квартиры? Вывести как пьяную? Но по каким-то причинам не получилось.

Следователь также сообщил, что после предварительного осмотра мумии стало ясно, что повреждение на виске не единственное. Хотя, по мнению патологоанатома, именно оно стало причиной смерти. Но вначале женщину избили. У нее сломано два ребра.

И еще патологоанатом высказал предположение, что этой мумии не сто лет, а двести. Планируется провести дополнительные исследования, чтобы это определить.

– То есть ее убили в начале девятнадцатого века, а не двадцатого? – поразилась я.

– Возможно.

– Но тогда получается, что и клад лежал два столетия, а не со времен революции семнадцатого года? Я судорожно вспоминала, что происходило в России в начале девятнадцатого века. Кроме Отечественной войны 1812 года, ничего назвать не могла. Но вроде это было самое важное событие двести лет назад.

– Наши вспомнили еще Беллинсгаузена и Лазарева. Антарктическую экспедицию, – усмехнулся следователь. – Но она явно не имеет отношения к нашему делу.

Сокровища прятали от французов?! Но они ведь к Санкт-Петербургу и близко не подошли. Да, какое-то время Александр I опасался, что французы дойдут до столицы и даже решил Медного всадника эвакуировать в Вологодскую губернию. А потом появилась одна из самых известных легенд, связанных с этим памятником Петру. Или это быль?

Некий майор Батурин пришел к князю Голицыну, когда уже шла подготовка к транспортировке памятника. Этому майору несколько ночей подряд снился один и тот же сон: Петр I сходил с постамента и направлялся на Каменный остров к Александру I, где и произошла судьбоносная встреча двух царей. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию? Но покуда я на месте, моему городу нечего опасаться», – сказал Петр своему потомку. Император Александр I узнал про этот сон и передумал увозить из столицы памятник. Французские войска Санкт-Петербург не то что не взяли, а даже не атаковали. Медный всадник стал считаться хранителем города и даже в годы Великой Отечественной войны его не снимали с постамента и даже почти не маскировали. Но рядом с ним не разорвался ни один снаряд!

– Если я правильно помню историю, в девятнадцатом веке у нас тут никаких военных действий не велось. Конфликтов было много – мы расширяли границы и защищали собственные территории.

– Пятнадцать войн с участием России, – кивнул следователь. – Мы сегодня проверили. Но да, все далеко отсюда. Крымская, три с турками, с Ираном… Хотя в начале века была Русско-шведская, но из Петербурга из-за этих военных действий никто не сбегал. И во время войны с Наполеоном тоже.

– Но, может, кто-то в панике после того, как сдали Москву…

– И куда бежать-то было? – посмотрел на меня следователь. – В Европу? Мы же с ней постоянно воевали. Война же была как раз с Францией. И «французская» армия была не чисто французской. В нее входили войска стран-союзников и вассальных государств, которые говорили на двенадцати языках. И с Англией мы воевали. Нет, ничего подобного бегству аристократии до и после революции 1917 года в России в другие времена не происходило. То есть если клад прятали двести лет назад, то причина этого непонятна. И уж точно не та, что в случае Нарышкиных. Не бегство от революционных солдат и матросов, власть которых, как надеялись аристократы, долго не продержится. Хотя бегство – если бегство – с уверенностью в своем возвращении в Россию или Санкт-Петербург. Иначе зачем прятать?

– Может, наворованное? – высказала предположение я.

– Считаете, что в такой квартире мог жить вор?

– Почему бы и нет? Вы же явно участвовали в расследовании каких-то дел, в которых фигурировали наши воры – в законе и прочие. Видели их квартиры. Я сама видела и по телевизору, и в Интернете. В России воровали всегда. Может, в той квартире жил какой-то чиновник, который, не привлекая к себе особого внимания, трудился на государевой службе. А сам тем временем, используя свое положение…

Следователь рассмеялся.

– Будем разбираться.

В это мгновение раздался звонок в дверь. Вернулся Костя. Выглядел он усталым и изможденным. Я усадила его за стол. Следователь тоже не отказался от ужина.

Костя все это время провел у гипнолога. Там же находился и кто-то из Следственного комитета. К счастью, Костя смог от гипнолога прямо поехать ко мне. Он подписал бумагу, позволяющую разглашать касающуюся его медицинскую тайну – передать следственным органам всю информацию, которую гипнологу удалось из Кости вытянуть.

Специалист решил, что использовалось нейролингвистическое программирование. Не зомбирование и не гипноз. По мнению гипнолога (и многих других специалистов) с помощью НЛП можно влюбить в себя любого человека. Или, скорее, привязать к себе – что и было проделано с Костей. То есть эта Лиля (или не Лиля – не факт, что она использовала настоящее имя) владеет соответствующими техниками и умеет манипулировать людьми.

Но гипнолог смог выяснить, что она познакомилась с Костей на гастролях. Он вспомнил, что они проговорили с ней всю ночь. Она оказалась у него в номере. Он не знал как. Но выгонять ее не стал. Она была скромно одета, ничего провоцирующего, она даже не пыталась его обнять. Она сразу сказала, что пишет музыку и хочет, чтобы он ее послушал. Больше ничего ей не надо. Но ей никуда не пробиться. Она обезоруживающе демонстрировала свои слабые стороны (если они у нее вообще были – скорее, играла роль). Сексом они не занимались, говорили о музыке, творчестве – и эти воспоминания вызывали у него приятные ощущения. Костя помнил многочисленные долгие разговоры с Лилей – уже в Петербурге. Они очень много разговаривали. Лиля столько всего про него знала – про его творчество, про путь наверх, взлеты и периоды простоя, когда не писалось. И она могла часами говорить про рок. Она знала, как развивалась рок-музыка в США и Западной Европе, она знала все жанры, про некоторые даже Костя не слышал.

Я отметила про себя, что мне нужно будет восполнить этот пробел. Хотя мы с Костей тоже много разговаривали. Он сам рассказывал мне про себя, про то, как пишет тексты и музыку. Но дело в том, что я сама в музыке не разбираюсь совершенно – ни в какой. Я рассказывала Косте про цветы и другие растения. Мы оба могли долго говорить о животных. Мы читали одни и те же книги в детстве, мы смотрели одни и те же фильмы в юности – мы же почти ровесники. У нас оказались одинаковые политические взгляды (хотя политика нас обоих не интересовала), одинаковое отношение к знаковым фигурам в российской истории и в современном мире.

Но Лилька, похоже, зацепила его роком…

– Значит, использовалась техника манипулирования вами, – вздохнул следователь.

– Я не думал, что мною так можно манипулировать, – вздохнул Костя.

– Можно большинством людей. Но эта Лиля явно имеет профессиональную подготовку. Некоторые компании обучают своих продавцов и менеджеров техникам НЛП – как втюхать товар покупателям, потом эти продавцы и менеджеры обеспечивают высокий уровень продаж, а компании процветают на рынке. Жесточайшая конкуренция заставляет использовать все виды борьбы за покупателя. Но Лиля явно работает на более высоком уровне.

– Гипнолог сказал, что она, скорее всего, имеет специальное психологическое образование и углубленно изучала НЛП, – сообщил Костя. – Может, работала психотерапевтом. Но она столько про меня знала!

– Она изучала не только НЛП, но и вас, Константин Алексеевич, – заметил следователь.

– За это можно привлечь к ответственности? – спросила я.

– За использование НЛП в отношениях? – Следователь хмыкнул. – Нет. Сейчас полно курсов, где простейшим техникам обучают и желающих их освоить женщин, и мужчин. «Как влюбить в себя мужчину вашей мечты», «Как завоевать любую женщину» и все в таком роде. Как я только что говорил, компании вполне официально обучают своих продавцов. Тут, конечно, встает вопрос этики, но кого в нашем современном обществе волнуют подобные вопросы? НЛП, бесспорно, используют в сектах. Организаторов сект привлекают к уголовной ответственности, но это всегда очень сложные дела. И там масса всего другого. И они в большей степени используют зомбирование. Да и Лилю есть за что привлекать без НЛП – по гораздо более серьезным статьям. Использование НЛП – ничто в сравнении с убийством, нанесением тяжких телесных повреждений, да и с кладом масса неясностей. Даже если бы она не прикрепила взрывное устройство на дверь, можно было бы привлечь за взрыв в квартире и кражу ценностей. Только их еще надо найти…

Тут вернулась моя дочь, следователь поблагодарил за вкусный ужин и нас покинул. Интересно, зачем он все-таки приезжал? Посмотреть, как я живу? Просто было любопытно, какая женщина привлекла рок-звезду? Ведь о человеке много можно сказать, увидев его жилище. Или потому, что человек в домашней обстановке чувствует себя более расслабленно, чем в казенном доме? Хотя что он мог узнать от меня? Я не имела никакого отношения к взрывам, убийствам и краже. Я никогда не думала, что столкнусь с чем-то подобным! Я вообще не была рядом с Костей в последние месяцы.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

На чем я остановилась? Ах да, на моей поездке в гости к старой маменькиной подруге, дочь которой была замужем за Елисеем Петровичем Толстовцевым.

Но она не стала его женой в том смысле, в котором женщина становится женой мужчины. Она раньше о подобном и не слыхивала. И ее маменька не слыхивала. Мне же об этом рассказывал мой брат Лешенька, насмотревшийся на подобное во время военных кампаний, в которых участвовал. Хотя сам он всегда и везде находил себе женщин. И вот чем это закончилось… Правда, как я понимаю, и от мужчины тоже можно заразиться. Женщины же заражаются от мужчин? Значит, и мужчины от мужчин могут. Наш брат Степушка интересуется этим вопросом. Степушка настоящий врач. Может, ему удастся найти или изобрести лекарство, которое будет лечить этот проклятый сифилис? Или хотя бы не даст проклятой болезни лишать людей рассудка? С язвами на теле можно жить. Конечно, это ужасно, я же видела их на теле Лешеньки, но когда он лишился рассудка… Превратился в одну человеческую оболочку… Вот это ужасно.

Я вначале не понимала, что мне пытался втолковать Лешенька. То есть я понимала, что у мужчин есть определенные потребности, гораздо более сильные, чем у женщин (я – исключение), и если женщин нет, долго нет, а вокруг одни мужчины, то… Потребности нужно удовлетворять. Но потом наступает мирная жизнь, мужчины возвращаются к женам или просто в общество, где много женщин, и забывают про то, что было на войне. И их совсем не тянет к другим мужчинам!

Но есть те, кого тянет только к мужчинам. Всегда. В военное и мирное время. Хорошо, если ты помещик и у тебя есть крепостные крестьяне, которые и пикнуть не смеют. В Санкт-Петербурге этот вопрос тоже решается. Можно пойти в одну из «специализированных» бань. В каждой есть свой известный банщик, который может предложить свои собственные услуги, но скорее принесет вам альбом с написанными небольшими портретами[5]. Каждый из «малых сих» изображен прифранченным, накрашенным, некоторые даже в женских нарядах. Тыкаете пальцем – минут через пять получаете оригинал. Мужчину на ночь в Санкт-Петербурге можно найти в определенных местах. Это набережная Фонтанки, Таврический сад и Зоологический сад. Я туда теперь даже днем никогда не пойду! А ведь многие женщины, гуляя днем в садах (с детьми!), даже не подозревают, как они используются вечером и ночью. Но где же гулять, если это ближайший к дому сад? Пусть не знают. Это нигде «официально» не объявляется. Но те, кому надо, знают. Мне не надо, но Лешенька считал, что есть вещи, которые я просто должна знать. Это может когда-то помочь в жизни, от чего-то предохранить.

Но у многих есть постоянные «друзья». Или подруги? Как их правильно называть? В те же сады ходят подзаработать бедные гимназисты, кадеты, солдаты. Они любят женщин, но… Не все родились в богатых семьях, не всем родители могут оплачивать образование. И вот среди таких молодых людей обеспеченные мужчины с определенными склонностями находят себе пару.

Когда я узнала, что Степушка… Нет, о Степушке потом. Вначале про Елисея Петровича Толстовцева. Хотя тут как раз все запутано со Степушкой. Мы все повязаны. Значит, придется рассказать про моего младшего брата, чтобы все было понятно.

Степушка не такой. Он поклялся мне нашей общей любовью к Лешеньке, что его интересуют только женщины, он обязательно женится, заведет детей. Но он же хочет стать врачом. А поэтому должен знать все о человеческом теле и его потребностях. Он же ездил во все наши деревни и не только наши, разговаривал и с бабками-повитухами, и со знахарками, смотрел на их работу. Еще подростком ездил, когда об учебе в Императорской медико-хирургической академии и речь не шла. То есть шла, Степушка уже тогда решил, что хочет стать доктором. А отец хотел, чтобы он работал на одном из семейных заводов, кирпичи делал. Уже понятно было, что Лешенька крепости свои строить будет, в армии останется (кто знал, что его убьет болезнь?), Михаил возьмет на себя управление заводами, но Михаилу нужен помощник, правая рука, как сам Михаил был у нашего отца. Только Степушка ни о каких кирпичах и слышать не хотел. Его поддержали мы с Лешенькой, а потом и маменька. Хорошо иметь в семье своего доктора. Потом и отец смирился. И Михаил смирился. Я же уже вроде писала об этом. А Лешенькина болезнь еще больше укрепила Степушкино намерение стать доктором.

Он хочет видеть все своими глазами. Он хочет проверять на себе то, что возможно проверить. И он прямо сказал об этом Елисею Петровичу, долго расспрашивал его. Он хотел понять суть явления.

Лешенька объяснял мне, что юридически гомосексуальные связи в России считаются тяжким уголовным преступлением, и за них положена каторга. Но какая каторга, если в обществе отношение к ним терпимое? Можно считать, что нет у нас правоприменительной практики по этой статье. Кто на кого доносить будет? А если и доносят, то из других соображений. Цель другая, а это – только средство. Большинство населения про гомосексуализм просто не знает. Вон подруга моей маменьки вообще не представляла, что такое может быть. И деревенские мужики, которые приезжают в город – все мужики! – не знают, только если барин не имел соответствующих склонностей. Они никогда в жизни до переезда в город не сталкивались с этим явлением. Его нет в деревенской культуре, в церкви. Нет, не существует, не упоминается. Они приезжают в город и поражаются царящему тут разврату. Не только между мужчинами, но в первую очередь между мужчинами и женщинами. Ну а если новый хозяин… Они просто продолжают выполнять роль слуги. В деревне попу под кнут подставляли или под розги, а в городе…

Степушка пояснил мне, что в Европе доктора сейчас активно изучают это явление и большинство пришли к выводу, что это дегенеративное заболевание и оно подлежит лечению, как и другие психиатрические расстройства. И Николенька, брат Елисея Петровича, и Степушка решили лечить старшего Толстовцева.

Хотя он себя больным не считал и лечиться не хотел.

Но я решила использовать это их желание в своих целях. Я вообще их всех использовала. А что делать? Мне себя спасать надо было. Я ж беременна. И неизвестно от кого.

Глава 8

Мы с Костей ввели в курс дела мою дочь – и тут появился очередной гость. Костин продюсер Александр Моисеевич – атеист, прагматик, воспитанный на марксистско-ленинской философии и идеалах научного коммунизма, при этом диссидент, успевший побывать в местах не столь отделенных за фарцовку. Сам он называет себя администратором. Ему не нравится слово «продюсер». Он вообще очень своеобразный и оригинальный человек. А как он рассказывает еврейские анекдоты! Это человек с прекрасным чувством юмора, при том умный, деловой, хваткий, блестящий организатор. Он не любит все официальное, он не любит власть (любую), представителей правоохранительных органов (всех), он не любит костюмы и ботинки (носит джинсы, свитера и кроссовки). Он любит женщин (всех), музыку (любую) и вкусно поесть. Раскруткой Костина группа обязана ему. Как он любит повторять: «Если бы я постоянно не собирал твоего мужа и остальных балбесов в кучу, ничего бы не получилось». Клипы про плохую работу городской администрации и власти в целом – его идея. Писал Костя, но Костя про пенсионную реформу даже не слышал, пока Александр Моисеевич не рассказал. Ну и Костя тут же разразился полными возмущения стихами. Граждане, так же как Костя не слышавшие про пенсионную реформу или не понимавшие ее суть (в силу возраста), поняли и осознали. И продюсер, и Костя хотели сделать клип про одного рыжеволосого господина, но юристы отговорили. Вообще все Костины тексты, как оказалось, вначале идут к юристам. Ему не позволяют переступить черту. Он все время на грани, но иски ему предъявить не могут. Съемки с мест – реальные, в текстах – правдивая информация.

Я полностью согласна с Александром Моисеевичем. Все в Костиной группе – талантливые люди, но рядом с ними обязательно должен находиться человек типа Александра Моисеевича. Им повезло, что именно они его заинтересовали. В одном Петербурге, не говоря про Россию, было много рок-групп, возможно, в них пели и играли гораздо более талантливые мужики, чем Костя с компанией, но им не встретился Александр Моисеевич. Половина Костиного успеха – это организаторский талант старого еврея. Костя, бесспорно, талантлив. Он пишет классные тексты и музыку, но одного таланта недостаточно. К тому же он очень несобранный, ленивый во всем, что не касается творчества, редкостный пофигист. Про умение создавать бардак везде, где он появляется, я уже говорила. Но у Александра Моисеевича получается держать всю ситуацию под контролем. Правда, пришлось нанять помощника Гришу. Одному, вероятно, стало тяжело справляться – то ли из-за возраста, то ли из-за возросшей популярности группы. А может, надоело самому бегать по всем инстанциям.

– Что там с адвокатом? – спросила я.

Александр Моисеевич хмыкнул и сказал, что все так, как он и предполагал (и я тоже). Вначале Лилька попросила (фактически приказала) подготовить заявление о разводе, потом – о разделе имущества. Адвокат попытался объяснить, что все совместно нажитое имущество не может отойти одному супругу, тем более что я не находилась на содержании у Кости, я работаю и неплохо зарабатываю. Лилька на это ответила, что много денег не бывает и мне следует предложить денежную компенсацию. Выяснить, сколько мне нужно дать денег, чтобы я отвалила навсегда. Вела она себя как хозяйка. Адвокат давно знает Костю, знает, какой он пофигист, а тут появилась женщина, которая взяла все в свои руки. И создавалось впечатление, что она рядом с Костей надолго. Ну а юрист не хотел терять хорошего клиента.

– Кто платил за юридические услуги? – спросила я.

– Платеж осуществлялся с одной из Костиных карт, – пояснил Александр Моисеевич.

– Так тогда нужно… – открыла рот я.

– Не беспокойся, Наташенька, я уже связался с банком. Сразу после исчезновения этой Лили. У меня соответствующая мысль появилась до того, как она посетила головы сотрудников следственных органов. И в банке этим самым сотрудникам вот так сразу информацию не предоставят. Им придется кучу бумаг подготовить. А я там ценный клиент. Все мои подопечные у них ценные клиенты, и все мои подопечные подписывают кое-какие бумажки, позволяющие мне получать информацию и предпринимать кое-какие действия.

– И какие? – рассмеялась я.

– Все, что нужно для спасения денег этих балбесов. Например, если вдруг кому-то из них хочется потратить много денег на то, на что они никогда не тратили, или перевести крупную сумму неизвестно кому, из банка звонят мне.

– А так можно договориться?

– Если уметь договариваться. Я же сказал: есть бумажки, которые толковые юристы составляли. Все балбесы их подписали. Но в тех случаях в банках ничего не заподозрили. Этот адвокат неоднократно представлял моих подопечных. Он получил обычный гонорар за предоставление юридических услуг Косте.

– А я подписал эти заявления? – спросил Костя.

– Подписал. Адвокат приезжал к тебе домой, и к Наташе ездил. Лилька находилась в квартире, открыла ему дверь, проводила к тебе. Ты то ли стихи писал, то ли музыку. Он зашел к тебе, сказал, что документы готовы, надо подписать.

– Но не объяснял, что за документы?

– Костя, ты вообще когда-нибудь просишь объяснить, что за документы подписываешь?

– Я тебе доверяю, Моисеич. Ты хитрый жук, но не вор.

– Вот именно. Я не идиот, чтобы пощипывать мелкие перышки у курицы, несущей мне золотые яйца – если немного перефразировать известную поговорку. Я умею зарабатывать. Но воровать у своих – это в любом случае западло. Кстати, Лилька деньги у тебя не воровала. Покупала продукты, но никаких переводов сделано не было. За продукты платила твоей картой. Ты, вероятно, сообщил ей пин-код.

– Или он у тебя на карте записан? – спросила я.

– Не, у меня на всех картах один пин-код – один-два-три-четыре, чтобы не забыть.

Моя дочь хмыкнула.

– Значит, эта Лиля оказалась честной женщиной? – спросила я.

– Она делала все возможное, чтобы не засветиться. И карту, с которой делались платежи, полиция нашла. Она и еще две лежали у Кости в «творческой комнате». Насколько я понимаю, из Костиных вещей она не взяла ничего. Там, конечно, серьезному вору и брать нечего, но мы теперь можем с уверенностью утверждать, что в Костину жизнь она пробралась с вполне определенной целью. Ей был нужен клад из его квартиры. Если бы в квартире жил другой человек, то подбиралась бы к нему. То есть ее интерес к Косте не имеет никакого отношения к самому Косте.

– И как я, старый дурак, повелся?! – схватился за голову мой муж.

Моя дочь заметила, что он совсем не старый, а мужчина в самом расцвете сил. Александр Моисеевич сказал, что если Костя старый, то что говорить про него?

Александр Моисеевич еще не знал результатов Костиного общения с гипнологом. Костя рассказал.

– На каких еще гастролях? – заорал Александр Моисеевич, и лицо у него налилось кровью. – Я всегда все ваши номера проверяю, служба безопасности во всех гостиницах отслеживает фанаток. Костя…

– Не ори, Моисеич. Тебя там не было.

– Наташенька, завари мне еще крепкого чая, пожалуйста.

– А водочки?

– Я за рулем. И я за свою жизнь выпил столько водочки, что стараюсь без крайней необходимости не злоупотреблять. Хотя валерьянки можешь накапать.

– Не держим. У нас в доме три четырехлапых алкоголика. Сразу прибегут лобызаться. А уж если на пол капнуть… Я закатила глаза. Александр Моисеевич предложил Косте рассказать, где он на самом деле познакомился с Лилькой.

– Но ведь гипнолог… – открыла рот я.

– Гипнолог не понял разницы. И пусть следственные органы думают, что на гастролях.

– Костя, эту Лилю нужно найти! – закричала я. – И в этом может помочь место вашего знакомства. Где она к тебе подошла? Как зацепила?

– Зацепила музыкой. Это все так. Но гипнолог решил, что раз мы выступали, а потом ночевали в пансионате, то это гастроли. Я не стал его разубеждать.

– Что это было за мероприятие? – спросил Александр Моисеевич.

– Бои поп-ММА.

Это слово или словосочетание я слышала впервые в жизни. Я знаю, что такое ММА – по-моему, даже далекие от спорта люди слышали про смешанные боевые единоборства. Я не знаю деталей, но вроде там бой ведется по правилам нескольких боевых искусств одновременно, то есть и бокса, и борьбы, и кикбоксинга, и чего-то еще, и можно бить и руками, и ногами, и бороться. Судя по названию, в «поп» дерутся поп-звезды?

Мне пояснили, что могут и поп-звезды, и политики, и актеры, и певцы, и блогеры. Но могут и простые парни с улицы, мечтающие о деньгах и славе. Одни из самых известных состоявшихся поединков в поп-ММА в России – это бои скандального актера Никиты Джигурды с политиком и депутатом Виталием Милоновым, журналистом и телеведущим Отаром Кушанашвили и скандальным блогером и бодибилдером Александром Шпаком. Также привлек большое внимание бой актера Алексея Панина с Никитой Пресняковым.

Поп-ММА пользуется бешеной популярностью в Интернете, но их не любят профессионалы и говорят, что «это не про спорт». На самом деле «не про спорт», но это шанс для простых парней заработать. В боях участвуют и парни, побывавшие в местах не столь отдаленных, и приличные молодые люди, которые таким образом зарабатывают, например, на учебу в престижном вузе. Вечером в октагоне могут встречаться те, кто днем учится или работает курьером. Вроде это любительские бои, но это бизнес с хорошими деньгами, хотя новички готовы биться бесплатно. Гонорары звезд любительских боев не разглашаются, но где-то фигурирует цифра полтора миллиона (за вечер), где-то – два, два с половиной.

Эти бои специально снимают, чтобы выложить в Интернете – приглашают режиссера, работают несколько операторов. Обычно в один день (вечер) проходит несколько боев, все снимают один за другим, но в Интернет это выкладывается так, будто встречались в разные дни. Перед боем бойцы обычно заводятся – они должны поругаться, пооскорблять друг друга. Иногда делается несколько дублей.

Бои совсем не обязательно проходят в зале, как в профессиональном ММА. Например, стало известно, что любители дрались на барже, которая ходила по Москве-реке и даже мимо Кремля.

На такие мероприятия приглашают и различных исполнителей – и для разогрева, и для заполнения пауз между поединками.

Костя с членами своей рок-группы ездил в загородный пансионат по просьбе Васиного сына, которого благодаря этому допустили к участию. А так и без него было много желающих. Но бои проходили на улице – в пансионате просто нет подходящего места, и там не смогли бы разместить такое количество зрителей.

– Выступали бесплатно, как я понимаю? – вкрадчивым голосом уточнил Александр Моисеевич.

– Мы Васькиному сыну помогали! Ты бы нас всех…

Александр Моисеевич издал утробный стон, посмотрел на меня и спросил, слышала ли я про сына барабанщика Василия. Я даже не знала, что у него есть сын и тем более никогда его не видела. А вот Александр Моисеевич видел его и слышал о нем многократно, и еще многократно помогал Васе решать проблемы сына.

С матерью своего старшего отпрыска Вася развелся. Сейчас ее нет в живых – она начала прикладываться к бутылке, пила все больше и больше, погибла под колесами какой-то машины. Бойцовская карьера парня началась на улице, и Васю в какой-то период часто вызывали в школу (мать уже была неадекватна), чтобы сообщить о плохом поведении сына. Но Васе удалось направить агрессию парня в нужное русло – и он оказался в школе олимпийского резерва, где занялся боксом.

Потом было разбойное нападение (следователям удалось доказать только одно) с причинением тяжкого вреда здоровью, затем было еще одно причинение вреда здоровью, только средней тяжести…

Вася потратил массу денег на решение вопросов, Александр Моисеевич потратил много времени и сил на то же самое. А потом парня занесло в поп-ММА.

– И? – спросила я у Кости.

– Больше денег у Васи не просит. Ему это подходит. Ну а мы тогда немного помогли.

– Вы ночевали в пансионате? – уточнил Александр Моисеевич.

– Да, нас туда привезли, накормили. Закончилось все очень поздно, все выпили…

– Ты вернулся в номер – и там сидела Лилька?

– Нет, – покачал головой Костя и взглянул на меня.

Моя дочь хмыкнула.

– Костя, рассказывай, как было. Что вытянул гипнолог? Или он просто помог тебе вспомнить, как было дело? И следователю мог бы все рассказать, – даже прикрикнула на него я. – Она подошла к тебе на улице?

– Да. Каким-то образом оказалась рядом. Мы разговорились. В принципе меня борьба никогда не интересовала. Васька за сына болел. Юрка с Геной тоже бои смотрели, они и по телевизору смотрят, и мы на разогревах неоднократно выступали, а мне неинтересно. Не люблю я мордобой. В общем, я в сторонку отошел покурить. А тут Лилька – и сразу о музыке.

– Ты пригласил ее к себе в номер?

– Я не знаю…

– Костя! – воскликнули мы хором с Александром Моисеевичем.

– Все как-то естественно получилось. Прости, Наташа. Ну, в общем, говорили на улице, переместились в номер, тоже говорили.

– Утром проснулись в одной постели? – спросил Александр Моисеевич.

– Нет. Ее не оказалось в номере, когда я проснулся. Я не знаю, спал я с ней или нет. Не помню. Гипнолог не смог это вытащить из моего подсознания. Говорить – говорили, но… Я не помню, как она уходила. Я мог просто уснуть. Я же устал и выпил.

Александр Моисеевич спросил, как Костя встретился с Лилькой в следующий раз. Оказалось – на заправке. Она стояла в очереди вслед за ним. Он не знает, случайно или нет. Судя по тому, что мы знаем теперь – нет.

– Ты ее вспомнил?

– Да. Ну, и она сама напомнила.

– И что было дальше?

– Наташа, Юля…

– Рассказывай!

– Она напросилась ко мне. Посмотреть архив. Я, наверное, в пансионате ей сказал про архив. Ну, что собираю фотографии, записи свои… Ничего не выбрасываю. С самого начала. Я тогда как раз прочитал книгу про рок-музыкантов, правда, английских. И автор там сетовал: как жаль, что столько материалов утеряно. Никому в голову не приходило в юности все складывать в коробку или мешок. Я тогда подумал: вот стану известным… Ну, может, людям будет интересно, как я начинал. Не все же песни «пошли». А через сто лет, может…

Я подумала, что надо сунуть нос в этот архив, посмотреть что-то из Костиной юности – как-нибудь. Мне это было просто интересно. Может, глядя на какие-то фотографии, он вспомнит какие-то истории. А я их послушаю. И это нас еще больше сблизит. У меня самой нет ничего подобного. Ни у кого из знакомых нет. Но я периодически смотрю фотографии родителей, бабушек, дедушек, прабабушек и прадедушек. Они у меня нигде не выставлены, все убраны в альбомы и коробки. Все они «ушли» рано. Большинство людей в нашей семье умерло не своей смертью. Хотя кто скажет, какая смерть «своя»? Ни один мужчина, отправившийся на войну, не вернулся. Хотя они успели оставить детей. Кто-то умер во время блокады – но дети выжили. Кто-то сгинул в сталинских лагерях. Дядька погиб в Афгане. Родители… Мне до сих пор больно вспоминать родителей. Они погибли в автокатастрофе, когда я была студенткой.

Как я уже говорила, я поддерживаю отношения с одним дальним родственником, фермером, который живет и работает на земле, принадлежавшей нашим предкам. Он как-то сказал мне, что в нашей семье долго жили только те, кто что-то выращивал. Я задумалась тогда и поняла, что он прав. Все с «зелеными руками» пережили все невзгоды. Стоит вспомнить помещика – владельца теплиц – на том месте, где сейчас находится фермерское хозяйство моего родственника. Других помещиков ждала незавидная судьба. А этот выжил, работал уже на советскую власть – и дожил до глубокой старости.

Я рассказывала Косте про свою семью, но теперь мне обязательно нужно будет сунуть нос в его архив.

– В общем… приехали, – тем временем говорил Костя. – И она на самом деле стала рассматривать то, что у меня в тех мешках лежит. Мне сказала что-то типа: «Не обращай на меня внимания, занимайся своими делами». Я даже забыл, что она в квартире. Я ушел к себе, потом спать пошел. Утром проснулся – а она на кухне завтрак приготовила.

– И так она и осталась? Вроде изучать архив?

– Ну да. Я сказал: ничего из квартиры не выносить. Ну вы же все знаете, что я давно этот архив собираю. Чтобы после моей смерти кто-нибудь…

– Да, мы все это слышали, – перебил его Александр Моисеевич. – В общем, она у тебя осталась как бы изучать архив, а стала искать потайную комнату.

– Потом надо будет архив проверить… – задумчиво произнес Костя.

– А ты помнишь, что там? – удивленно спросил Александр Моисеевич. – У тебя же уже несколько мешков накопилось, если я все правильно помню.

Я кивнула.

– Неужели у тебя записано, что там лежит?! – искренне поразился продюсер.

Костя заявил, что у него хорошая зрительная память. Я заметила, что проверять бессмысленно в любом случае. Скорее всего, Лильку архив не интересовал. А если она что-то и унесла оттуда, то это не найти. Неизвестно, удастся ли отыскать клад. А старые фотографии, ноты и стихи, написанные на обрывках бумаги Костиной рукой, никто искать не будет.

Костя вздохнул.

– Хотя она могла оставить там отпечатки пальцев. Или их с бумаги не снять? – Я посмотрела на Александра Моисеевича.

– Не дам там ничего трогать! – заорал Костя, потом спокойно добавил: – Теперь я думаю, что она в тот первый вечер только для виду архивом заинтересовалась. Ничего она там не разбирала. Если до чего-то дотрагивалась, то только в одном мешке. А следователи все заберут, если им об этом сказать.

– Мне страшно подумать, сколько там может быть отпечатков пальцев, – хмыкнул Александр Моисеевич.

– Надо будет встретиться с Васькиным сыном, – сказал Костя. – И расспросить его про Лильку.

– Сколько ей лет? – спросила я. Почему-то раньше я об этом не задумывалась. И никто пока этот вопрос не задал. Костя мог заинтересоваться юной девушкой? В два раза младше его? Годящейся ему в дочери? Мне казалось, что нет. Хотя мало ли что мне казалось… И ведь она владела техниками нейролингвистического программирования.

Александр Моисеевич заявил, что года тридцать два. Не девочка. Значит, могла получить диплом психолога, выучиться на психотерапевта, освоить какие-то специальные манипуляционные техники.

– А Васиному сыну? – спросила я.

– У них с Родионом полгода разницы. Я не помню, старше он или младше. Считай: двадцать три. Может, еще не исполнилось. Может, исполнилось двадцать четыре. Но она для него старовата. – Тут Костя словно очнулся, внимательно посмотрел на продюсера и спросил: – Моисеич, что ты подумал, когда Лильку увидел?

– Вот когда я увидел Наташу, я временно успокоился.

Александр Моисеевич улыбнулся мне.

– Моисеич!

Продюсер вздохнул.

– Я говорил в суде – если ты слышал и обратил внимание, – что, по моему мнению, Наташа тебя за что-то не простила. С такой женщиной, как Наташа, не все косяки проходят. А я тебя много лет знаю, и знаю, как ты мог накосячить…

– Да я с Наташей…

– Помолчи. Мог. И сам знаешь. А Наташа не простила. И выгнала тебя. Да, я считал, мы все считали, что сам ты от Наташи не уйдешь.

– Мы сейчас не про меня говорим, – мягко напомнила я. Хотя я не знала, что могу простить Косте, а что не могу. О Лильке речь не шла. Тут ни о каком прощении говорить не следовало. Костю следовало пожалеть. Он попал в переплет из-за желания этой хищницы обогатиться.

– Увидев Лильку, я решил, что она рядом с тобой самоутверждается. И бросит тебя сама – когда ей это надоест, когда выберет себе другого мужика. Я решил, что ты для нее – трамплин. Ты же знаком со многими политиками, очень богатыми бизнесменами. Тебя приглашают на закрытые вечеринки. Я решил, что ей нужен не ты, а возможности, которые открываются для находящегося рядом с тобой человека, – если он сумеет ими правильно воспользоваться.

У меня из горла вырвался звук, описать который я не могу – частично удивление, частично непонимание, частично возмущение, частично… Меня переполняли эмоции!

– Моисеич, у тебя всегда была потрясная интуиция, – сказал Костя. – И в людях ты разбираешься как никто другой. Я никого не знаю, кто бы так людей «читал», как ты.

Я подумала, что Александр Моисеевич во многом оказался прав: Лильке был нужен не сам Костя. Лилька оставила его сразу после того, как нашла то, что искала. Но она не собиралась через Костю ни с кем знакомиться. Хотя откуда продюсер мог знать про клад? Кому в голову придет, что женщина познакомилась с известным богатым мужчиной ради старого тайника в его квартире?!

– Ты не забеспокоился? – спросил Костя.

– Тогда нет, – вздохнул Александр Моисеевич. – Наташа, ты уже поняла, что я знакомлюсь со всеми женщинами, которые входят в жизнь моих подопечных. Я тогда здорово расстроился… Я думал, что вы с ним надолго и… Я могу успокоиться! А после знакомства с Лилькой я решил, что она ненадолго и сбежит сама. Девка хитрая, умная, знает, чего хочет. Получит, что хочет, – и свалит. В общем, так и вышло. Только я ошибся насчет того, что она хотела.

Александр Моисеевич немного помолчал, потом заговорил вновь.

– Но когда я узнал про иск – про дом, про кота я только в суде услышал, – я по-настоящему забеспокоился. Я сразу понял, что это с Лилькиной подачи.

– А как вы узнали про иск? – спросила я.

– Гришка, мой помощник, позвонил. Сказал, что Косте надо лично присутствовать в суде. Я спросил, почему лично. Такие вопросы решаются адвокатами сторон без личного присутствия делящих имущество бывших супругов. А Гришка сказал, что ему звонят из разных СМИ, это будет хороший пиар. По идее СМИ оповестила Лилька. Гришка этого не делал. Я этого не делал.

– А из суда могли слить информацию? – спросила я.

– Кому-то знакомому. Одному человеку, одной желтой газете, одному каналу. Но не такому количеству.

– Зачем это Лильке?

– Не знаю. Я так и не понял. Может, и не она. Хотя, если подумать, зная то, что мы знаем сейчас… Она – с братом? – взорвала стену потайной комнаты, по идее, сразу же после того Костя уехал на гастроли, они нашли клад, вывезли его. Может, решили переключить внимание СМИ на твой развод и раздел имущества? Чтобы ею никто не интересовался?

– Но как ею могли не заинтересоваться, если она повесила взрывное устройство на дверь?! – воскликнула я.

– А если это не она? – посмотрел на меня Александр Моисеевич.

– Но взрыв в квартире…

– Взрыв в квартире – Лилька с братом (или не братом), взрывное устройство на двери – совсем другое дело. Могло быть и так. Кто может желать твоей смерти, Костя? Ведь планировалось убить тебя. Ты должен был открывать дверь. Не должна была вместо тебя приехать целая делегация! Этого предположить не мог никто!

Моя дочь, которая всех нас внимательно слушала, заметила, что если Лилька хотела убить Костю, то могла бы найти какой-то другой способ – попроще, не такой «громкий» (во всех смыслах). И у нее была масса возможностей это сделать! Да и зачем ей привлекать внимание к себе этим убийством и взрывом в жилом доме? Моя дочь считала, что Лилька хотела найти клад и тихо убраться вместе с ним. Косте она оставила мумию и пустую потайную комнату. И пусть разбирается с этим «наследством».

Я напомнила про два покореженных серебряных блюда.

– Ну и блюда, – согласилась дочь. – Их, наверное, можно продать только по цене лома? В общем, я думаю, что взрывное устройство на двери – это не Лилька. Все совпало. Костя, кто хочет твоей смерти?

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Вернусь к маменькиной подруге, дочь которой была замужем за Елисеем Петровичем Толстовцевым.

Девушка поведала своей маменьке, что представляет собой ее муж. Маменька вначале не хотела верить, но потом стала наводить справки – бывает ли такое в природе. Спросила у верной личной горничной, послала ту куда-то с расспросами. Я не знаю всех деталей. Подруга же маменьки не могла довериться первой встречной! Не могла начать задавать такие вопросы в высшем обществе. А горничная при ней состояла еще с молодости, из родительского дома в дом мужа переехала, что не является редкостью. У меня в доме обе горничных из моего имения. Мне одеваться помогает нянюшка, которая меня с детства растит, иногда мы зовем одну из этих девок. Хотя обычно у таких дам, как я, имеется своя личная горничная. Она становится подружкой, доверенным лицом, передает любовные письма… Но я полностью доверяю только нянюшке. Она и волосы мне укладывает, и в эту квартиру со мной ездит, и… Я могу сказать ей что угодно. А горничным в своем доме не могу.

В общем, маменькина подруга узнала то, что хотела. Только про юридический аспект ей, конечно, никто не сказал. Если бы она доверилась мужу… Но они вместе с Катенькой решили не посвящать отца в это дело. Наверное, зря. Может, тогда Катенька осталась бы жива. Сомневаюсь, что им удалось бы отправить Елисея Петровича на каторгу. Для суда нужны доказательства. Где их взять? Крепостных Елисея Петровича в суд привозить? Чтобы крепостные против барина, причем хорошего барина, показания дали? А Елисей Петрович ни по каким садам, ни по каким баням в Санкт-Петербурге не ходил. Он в своем имении живет, свои сады разводит, в теплицах экзотические фрукты выращивает. И еще герой войны.

Да и, насколько я поняла, про суд и каторгу речь вообще не шла. И не хотели мать с дочерью этого! Елисей Петрович жене ни в чем не отказывал, подарки регулярно дарил, не бил, не кричал на нее даже. У Катеньки было все, кроме… Хотя тогда Катенька еще не знала, какое удовольствие женщина может получить с мужчиной. Когда она приехала погостить у маменьки, она хотела только детей. И приехала посоветоваться. И расспросить маменьку про таких, как ее муж. Катенька только знала, что он к ней в спальню даже не заходит, они у них разные, а к нему приходит один красивый крепостной парень. Она вначале вообще не понимала, что парень делает у ее мужа!

Что-то ей объяснил один пожилой француз, привезенный из Франции для разведения заморских фруктов. Катенька вначале не поверила. Приехала к маменьке. Маменька тоже ничего не знала, но узнала, поехала навестить Катеньку, передала, что выяснила, – и, так сказать, приперла зятя к стенке.

– Чем вы недовольны? – спросил Елисей Петрович у тещи. – Жизни вашей дочери многие позавидовали бы.

Теща разумно ответила, что хочет внуков, Катенька хочет детей, а сам Елисей Петрович наверняка хочет наследника, и с этим нужно что-то делать.

– Не получится, – ответил Елисей Петрович.

А потом Катенька влюбилась в одного крепостного парня. Молодая девушка, жаждущая любви, оказавшаяся в ситуации, которая ей и в страшном сне присниться не могла… И «заговорило» ее тело.

Она отдалась крепостному парню. Мужу-то все равно была не нужна.

В имении их отношения было не скрыть. И то, что дозволено барину, не дозволено его жене. И еще Катенька забеременела…

Никто не знает, что планировал сделать Елисей Петрович. Катенька с ее возлюбленным не стали ждать уготованной им судьбы. Они вместе утопились.

Я специально уточнила у Катенькиной матушки, не Елисей ли Петрович их велел утопить. Она ответила, что нет, потому что Катенька отправила ей письмо, которое доставили уже после того, как тела ее и ее возлюбленного извлекли из пруда.

Подруга моей матери так ничего и не сказала своему мужу и отцу Катеньки, и приняла «официальную» версию.

Мне было искренне жаль Катеньку.

Но я узнала интересовавшие меня вещи. Елисей Петрович был мягким человеком. Крепостных у него до смерти не секли, слуги его любили. Он сам много работал и заставлял работать других. Ну а то, что некоторым молодым людям приходилось… Идеальных вариантов не бывает.

И еще Елисей Петрович очень любил своего младшего брата Николеньку. И к Степушке моему хорошо отнесся. Он его ни к чему не принуждал и сказал: придумаете с Николенькой, как я смогу заиметь наследника, до самой смерти благодарен буду. И озолочу. Хотя ведь Николенька и так получался его единственным наследником.

Придумала я.

Глава 9

Легли мы поздно. Я чувствовала себя безумно усталой. Мне было трудно представить, как чувствует себя Костя. У него же еще погибла мать – и ему до конца жизни придется жить с чувством вины. Но я сама очень радовалась, что он жив, мы снова вместе. На клад мне было плевать. Жила я без этих ценностей и дальше проживу. Без любых ценностей. Хотя люди готовы за них убивать… Мне лично было бы интересно узнать, что же происходило в Костиной квартире два века назад, историю девушки, оказавшейся в потайной комнате, историю семьи, которая жила в Костиной квартире до революции. Что там случилось? Хотя я сомневалась, что получится это выяснить.

Утром Костя отправился составлять фоторобот Лильки и общаться с полицейским художником-зарисовщиком. Раньше я считала, что слово «фоторобот» используется для изображения, которое получается с помощью компьютера (или другой техники – ведь их делали и когда компьютеров еще не существовало). Оказалось, что и результат работы художника-зарисовщика (я не знала также, что их так называют) тоже именуется фотороботом. Следователи правильно решили: пусть будет и компьютерный, и рисованный фотороботы. Что угодно, что поможет найти Лильку!

Фотороботы требовались обязательно: ни одна камера видеонаблюдения в округе ни в один из дней ее изображение не зафиксировала. Какие меры предосторожности! Девушка очень не хотела, чтобы ее нашли.

Хотя ее видели люди из Костиного окружения. Они не общались с ней так, как со мной – она этого избегала, но ее видели с близкого расстояния, с ней разговаривали. И общими усилиями они смогут составить ее портрет.

Но будет ли он соответствовать действительности? Есть масса способов изменения внешности. Ими всегда пользовались люди, не желавшие попадать в руки правоохранительных органов. А женщины всегда любили менять внешность, и это способствовало появлению ряда изобретений. Про краску для волос я уже говорила. Перекрасишь волосы, изменишь прическу – и тебя будет сложно узнать, в особенности мужчинам.

Я сама с утра поехала по салонам цветов, заглянула в мясную лавку, купила мясо на суп и филе куриного бедра, заглянула в овощную лавку, набрала овощей, потом вернулась домой, ко мне приехали две покупательницы, я посидела за компьютером, ответила на вопросы граждан, отправила несколько фотографий знакомому арт-директору одного журнала, с которым сотрудничаю на постоянной основе, написала благодарности от салона цветов. В общем, занималась своими обычными делами. В процессе успела сварить большую кастрюлю супа (неизвестно, сколько человек придется кормить сегодня вечером), потом выключила компьютер и пошла готовить запеканку из курицы с овощами – чтобы уже все лежало в противне с высокими бортиками, и мне требовалось только поставить его в духовку. Перекусила сама в процессе.

Вернулась к компьютеру и увидела, что мне на почту следователь прислал несколько фотороботов – компьютерных и рисованных, в фас и профиль.

И я поняла, что встречалась с Лилькой (или как ее зовут на самом деле). Она приезжала ко мне покупать кактус, с большим интересом осмотрела весь мой домашний питомник, восхищалась, улыбалась. Кстати, коты ей даже не показались. Мои коты очень хорошо чувствуют людей. Но я тогда подумала, что мне с клиенткой детей не крестить, как и с другими клиентками, которые не нравятся моим животным.

Я тут же написала письмо следователю. Он спросил, как Лилька со мной связывалась. Она написала на почту для покупателей, которая висит у меня на сайте – как и другие покупатели. Я отправила несколько фотографий по запросу. Она выбрала один кактус и изъявила желание приехать и забрать его лично – а заодно посмотреть другие растения «живьем». Но больше она ничего не купила, платила наличными – я все скрупулезно фиксирую на сайте налоговой, где зарегистрирована как самозанятая. Люди разные. Мне не нужны лишние проблемы.

Значит, на самом деле «изучала» меня. Следов Кости в моей квартире она увидеть не могла. Наверное, посчитала его легкой добычей, а меня – не соперницей.

Следователь написал, что хотел бы завтра встретиться со мной и Костей в его квартире. Сегодня его коллеги там работу закончат, надо, так сказать, оформить необходимые документы. Как я поняла, они должны «сдать» квартиру обратно Косте. Интересно, нашли что-то Лилькино или нет?

Первой вернулась дочь, поинтересовалась новостями «о наших делах». Потом приехали Костя с Васей и предложили мне вместе с ними проехаться к Васиному сыну. Фотороботы у них имелись в распечатанном виде.

Я накормила мужиков, и мы поехали в один из самых дешевых спальных районов, который вроде даже не считается территорией Санкт-Петербурга, а относится к области. Вася сказал, что это он покупал сыну квартиру. Он решил, что так будет дешевле, чем решать проблемы с хозяевами квартир, которые великовозрастный сынок раньше снимал.

– А что он делал? – поинтересовалась я.

– Приедем – увидишь, – кратко ответил Вася.

И я увидела – стены, расписанные красной краской из баллончика. Изображались исключительно коловраты[6] и свастика. Во всех дверях, кроме входной, оказались огромные дыры. Как мне потом пояснил Костя, Васин сын почему-то любит пробивать все двери головой – именно таким образом. Он пробивал их во всех квартирах, которые снимал. Он может пробить дверь головой, оказавшись в какой-то организации, если его там куда-то не пускают – и Васе с юристами, присланными Александром Моисеевичем, приходилось и с этим разбираться. Например, он пробил таким образом дверь в кабинет начальницы паспортной службы. Он пришел по поводу прописки, а его попросили подождать в коридоре. Парень решил, что ждет слишком долго. Нужно посмотреть, чем там занимается тетка. И посмотрел. Но Вася так и не понял, зачем пробивать такие дыры в той квартире, где живешь сам.

Коротко стриженный молодой человек с квадратной бородкой встретил нас в длинных красных трусах (до колена) на завязочках. Все открытые части тела были покрыты татуировками, по большей части – цветными. Среди них имелись и рисунки, и надписи. Судя по увиденному, можно было предположить, что он интересуется древнеславянской культурой, хотя после недолгого общения с ним я засомневалась, что он вообще способен интересоваться какой-то культурой и что это слово в принципе можно употреблять в рассказе о Васином отпрыске. Еще в квартире находилась беременная девушка. На нас она не обратила никакого внимания, все время сидела в углу дивана, уткнувшись в телефон, и, похоже, даже не заметила присутствия в квартире посторонних людей. Девушка была в черном топике, потом шел раздувшийся живот с расползшимися татуировками и пирсингом в пупке, затем черные спортивные брючки. Ногти на руках и босых ногах девушка красила в любимый черный цвет. В черных волосах оказалось две красные пряди. Косметика на лице отсутствовала, возможно, она ее накладывает при выходе из дома. Я насчитала восемь серег в том ухе, которое смотрело на нас, второе увидеть не довелось, также была проколота одна ноздря и одна бровь. Татуировки имелись на руках, на шее – одна змея.

Вася уставился на девушкин живот.

– Я вскоре стану дедом? – спросил он.

– Ага, – ответил сынок. – Ждем девочку.

«Бедная девочка», – подумала я. Хотя не исключено, что появление ребенка поможет этим двум странным личностям, так сказать, прийти в чувство и вести нормальный образ жизни. Но как-то это было сомнительно.

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что твоего ребенка буду содержать я? – спросил Василий.

– Не-е, папа, – покачал головой великовозрастный сынок. – Но когда захочешь понянькаться – приезжай. Вообще мы сами планируем ребенком заниматься. Сейчас же все в Интернете есть. Все описывается, объясняется, видео можно посмотреть. Вон Рокси изучает, – парень кивнул на беременную девицу.

Я не знаю, хорошо это или плохо, что сейчас все есть в Интернете. Мне помогала бабулька-соседка, которая выросла в огромной семье – третья из тринадцати детей. У нее самой личная жизнь не сложилась, но количество родственников исчисляется десятками. В ее однокомнатной квартире одна стена вся в фотографиях – и она готова часами рассказывать про тех, кто там изображен, как про живых, так и про мертвых. Она знает истории всех. Я несколько раз говорила ей, что все это хорошо было бы записать, в частности, после того, как узнала про Костин архив.

– Это никому не нужно, кроме меня, – вздохнула соседка.

При таком количестве родственников она очень одинока. И она здорово помогла мне с Юлькой. Без нее я просто не справилась бы. Конечно, я ей платила, но чисто символически. Для нее сидеть с ребенком было радостью. Я часто приглашаю ее к нам (больше с Юлькой сидеть не нужно), захожу к ней с пирогами, когда пеку. Она одобрила Костю, когда он появился в моей жизни, и очень поддержала, когда он из нее исчез.

Именно она показывала мне, что и как делать с ребенком. Я ни разу не смотрела ролики в Интернете, хотя советы читала.

Парень тем временем хвастался, что выиграл три последних боя и хорошо заработал. Наверное, поменяет эту квартиру на двухкомнатную или даже трехкомнатную. Ребенку же нужна отдельная комната.

«Может, на самом деле образумится?»

– А вы чего приехали? – наконец очнулся Васин сын и посмотрел на нас с Костей. – Поздравляю. И вас, дядя Костя, и вас, – посмотрел он на меня и даже отвесил легкий поклон. – Я толком не понял, что случилось. Вы поженились, да? Я видел, как вы из Дворца бракосочетания выходили. А что потом? Кого взорвали? Папа, тебя взрывали?

У Васи до сих пор были забинтованы голова и рука. И если повязка на руке скрывалась под одеждой, хотя он морщился, двигая рукой, то повязка на голове сразу привлекала внимание.

– Мою мать и еще одного парня из полиции, – пояснил Костя. – Трое в больнице в тяжелом состоянии. И еще несколько человек пострадали в большей или меньшей степени, как твой отец.

– Офигеть. А нашли кто? Ну, взрывал?

Василий извлек фотороботы и протянул сыну.

– Баба? Офигеть. – Почему-то он при этом посмотрел на свою беременную Рокси. Прикидывает, способна ли она на такое?

– Ты ее видел когда-нибудь? – спросил Костя. – Посмотри внимательно.

Парень на самом деле долго изучал фотороботы Лили, потом подошел к Рокси, сунул ей их под нос, закрыв ими экран телефона. Рокси посмотрела и покачала головой. Васин сын спросил, почему мы вообще решили, что он может эту девицу знать. Вася пояснил.

– Вам к Магомеду. Он занимается организацией этих боев. Тогда, когда вы выступали, точно он организовывал и меня попросил с вами договориться. Сказал: договоришься – будешь драться.

– Позвонить ему можешь, чтобы с нами встретился?

Парень позвонил, объяснил ситуацию (очень толково и кратко), потом передал трубку Косте. Магомед находился в офисе на Московском проспекте и сказал, что нас дождется. А ехать нам туда из этой дыры, да по еще не рассосавшимся пробкам, предстояло не меньше часа, скорее, дольше.

Офис оказался небольшим, но уютным – если не считать фотографиий и плакатов на стенах с изображением мордобоя (я воспринимала это именно так). Мне не нравится смотреть на окровавленные лица, пусть даже на них написано счастье от выигранного боя и ожидаемого гонорара.

Магомед очень внимательно выслушал Костю и Василия. Я молчала и не встревала.

– Я ее видел, – сказал Магомед. – Не знаю, как зовут, не знаю фамилию, ничего про нее не знаю.

– Она приезжала смотреть бои?

– А зачем еще? Вроде ее мужик у нас дерется. Или могла приезжать с мужиком смотреть бои. Но мне кажется, что все-таки с одним из участников.

– У вас сохранились записи боев?

– Они не только у меня, – рассмеялся Магомед. – Вы можете сами найти эти видео в Интернете и смотреть столько раз, сколько хотите. Хотя снимается бой, снимается шоу. Зрители, конечно, попадают в кадр, но они не являются целью… Так – фон, эмоции… Нет, думаю, что искать ее на наших записях бессмысленно. А судя по тому, что я уже услышал, она, наверное, старалась не попадать в кадр.

– Если вы что-то вспомните, если еще раз ее увидите…

– Без вопросов. А я вам перешлю бои или просто кадры с парнями – где они крупным планом. Всех с того мероприятия в пансионате. Еще подумаю, где ее видел. И с более ранних мордобойных шоу тоже перешлю. Вроде я ее давно видел… Точно видел, и не один раз. Наверное, все-таки с кем-то из парней. Но после пансионата, кажется, она больше не появлялась. Может, вы как-то выясните, кто с ней встречался? Или пусть полиция ищет. Подайте им идейку. У них больше возможностей.

– Брат, – произнесла я одно слово.

– Точно! – воскликнул Костя.

– Ты его сможешь опознать?

– Не уверен… – задумчиво проговорил Костя. – И больше его никто не видел. Он же у меня не жил. Он только приходил к ней.

– Какие у него татуировки? – спросил Магомед.

Костя татуировки у Лилькиного брата (или не брата) не видел, то есть на открытых частях тела их не было. В трусах, как Васин сын, Лилькин брат по Костиной квартире не разгуливал. Магомед заметил, что ему не доводилось видеть нетатуированного бойца. Хотя на лице большинство ничего не набивает. Некоторые специально стараются, чтобы в обычной жизни люди их нательной росписи не видели, например, те, кто днем работает или учится. Далеко не все работодатели желают видеть у себя «разрисованных» сотрудников. Например, у обладателей татуировок могут возникнуть сложности, если они заходят устроиться на службу в МВД. Если татушка маленькая, расположена на обычно закрытой одеждой части тела, не несет негативного смысла, то на нее, скорее всего, закроют глаза. Если одеждой не закрыть, если тату с религиозным или политическим подтекстом, если есть сходство с тюремными наколками, то на работу в полиции рассчитывать не стоит. С татуировками можно не попасть на государственную должность. В определенных офисах, банках, юридических конторах могут быть свои правила и корпоративные стандарты на этот счет. С видимой татуировкой сложно стать учителем и воспитателем, хотя официального закона, запрещающего им иметь тату, нет. Не возьмут в элитный магазин, в любое место, где требуется строгий дресс-код.

Я спросила, есть ли у Магомеда координаты парней, которые принимали участие в боях у пансионата, когда там выступала Костина группа. Он сказал, что есть контакты всех, как же иначе? Обещал переслать.

– Значит, парни с видимыми татуировками, которые не скрыть одеждой, вас не интересуют? – уточнил Магомед.

Костя кивнул. Как я поняла, это упрощало дело – количество людей резко сокращалось.

Уже в машине Василий заметил, что если мужчина, помогавший Лильке, из той же компании, что и его старший сын, то он вполне мог пробить стену.

– Ты не видел, какие там кирпичи. Это не двери в квартире твоего сына. Только взрывать.

– А потом увеличивать проем мог и человек, – высказала свое мнение я. – Как я поняла, эти парни могут пробить стену не только головой, но и руками, и ногами? После взрыва это явно легче. Например, выбивать кирпичи по одному. Предполагаю, что Лиля не хотела использовать лишние инструменты. Да, в твоем доме толстые стены, гитару не слышно. Но дрель слышно, кувалду слышно. Пусть слабо, но слышно. Соседка снизу не слышала. А если бы кто-то услышал, сразу возникла бы мысль: «Костя ремонт затеял?» А так… Соседка снизу же решила, что у тебя что-то упало. Конечно, она не подумала про взрыв. Кому такое в голову придет? А потом они тихо – или относительно тихо – выбивали или вынимали по кирпичику, пока не освободили проем.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

И вот мы впятером встретились в Лешенькиной квартире. Это если считать моего брата Лешеньку, который уже ничего не понимает, и не считать нянюшку и дядьку Степана, которые при разговоре не присутствовали, но все равно находились рядом. Одно их присутствие придавало мне уверенности. Я знала, что нянюшка меня поддерживает. Да не только поддерживает. Идея-то была ее!

Собрала мужчин я. Специально выяснила у Николеньки, когда его старший брат приедет в Санкт-Петербург. Он иногда появляется в городе по делам. Товары свои привозит. Лично развозит по богатым домам. Даже в Зимний дворец! Иногда даже лекции читает, на которые собираются не только плодоводы, но и, так сказать, плодопотребители. Всем интересно!

– Ну, что скажете, Елизавета Алексеевна? – спросил Елисей Петрович. – Чему мы обязаны этой встречей?

– Моей беременности, – без всякой подготовки выдала я.

Николенька про беременность уже знал. Я, конечно, уверенно заявила ему, что ребенок его. Он одновременно радовался и рыдал. Он не знал, что делать. Он хотел узаконить наши отношения, дать ребенку свою фамилию. Но я же была замужем за Забелиным. Степушка воспринял новость спокойно. Сказал, что есть способы избавления от нежелательной беременности, правда, опасные для моего здоровья. И он бы очень не хотел, чтобы его сестра использовала хоть один из них. Безопасных нет. Но он будет рядом. И посоветуется с самым лучшим из известных ему специалистов. И его пригласит, чтобы находился рядом со мной.

Я сказала Степушке, что собираюсь предложить Елисею Петровичу. Брат долго внимательно смотрел на меня.

– А Забелин? – наконец спросил он. – Твой муж вызовет Толстовцева на дуэль. Этого требует честь. Николеньку он просто убьет. А Елисей Петрович из-за тебя драться на дуэли не будет. Ни из-за одной женщины не будет. Да и мужчины тоже.

– Если дойдет до дуэли, встану между мужчинами. Любыми. Скажу, что хочу, чтобы оба остались живы и здоровы. И их дети получаются братьями!

– Но честь рогатого мужа требует…

– Я потом буду разбираться с мужем и его честью. Сейчас нужно решить другой вопрос. И мне надо, чтобы ты меня поддержал.

– А если Толстовцев откажется?

– Уеду рожать в свое имение. Но ты же понимаешь, какая судьба в таком случае ждет твоего племянника? Или племянницу? Ребенка придется отдать в крестьянскую семью. Расти будет в деревне, не в самых лучших условиях, а потом… Потом тоже ничего хорошего его не ждет. Нашего детства и наших возможностей у него не будет. А уж у девочки-то точно. Девочку, скорее всего, ждет или монастырь, или панель. Мальчика – десятилетия службы в армии, и не на офицерской должности, как служили Толстовцев, Забелин и наш брат.

Степушка вздохнул.

– Ребенок может остаться в имении… В смысле, в нашем, то есть твоем доме, не крестьянской избе. Там же будут знать, что это твой ребенок.

– Может. И будут. Дальше что?

– Ты о себе подумала? Если ты тихо родишь в имении…

– Я обо всех подумала! Если меня поддерживает Толстовцев‐старший, все общество проглотит новость. Ребенок Николеньки становится наследником Толстовцевых. Этих теплиц, садов и всего, что у них есть. Может, я потом еще одного рожу. Или двух. От Николеньки.

«Точно от Николеньки», – добавила я, так и не зная, от кого забеременела – от него или от графа Никитина, который на мне точно не женится и меня не поддержит.

– А о Забелине? – посмотрел на меня Степушка. – Ты же так его любила, Лиза. Я же помню, как ты на него смотрела. Я слышал, что говорили маменька с папенькой. Теперь ты ему мстишь? От любви до ненависти один шаг?

– Что говорили маменька с папенькой? – вскинула я глаза на младшего брата.

– Они боялись, что ты потом будешь страдать. Потом у тебя откроются глаза и… Ты поэтому стала встречаться с другими мужчинами?

Вообще-то никакие глаза у меня не открывались, но как это объяснить Степушке? Я стала старше, Забелин не находился рядом со мной все время, мне было скучно, хотелось ярких эмоций. Чувств хотелось! А потом я узнала и других мужчин и поняла, что Забелин им проигрывает. Женский век короток, а мне хотелось… Всего! Всего мне хотелось. Любви, счастья, слава Богу, материально наша семья обеспечена, и хоть из-за денег страдать не приходилось. Я не хотела плакать ночами в подушку, я хотела радоваться и смеяться. А ощущение разгоряченного мужского тела на мне, когда его кожа прижимается к моей, а ощущение твердой мужской плоти, входящей в мое лоно, а ощущение власти над полностью лишившимся сил мужчиной, израсходовавшего их со мной… Я поняла, что могу повелевать мужчинами, ради меня они готовы… На многое. Не все, конечно, но…

За кого я сейчас предпочла бы выйти замуж?

Ответ был однозначным: за Володечку Владыкина. Он меня обожал. Николенька меня тоже обожает, но он еще мальчик, это мальчишеское обожание, и оно пройдет. А Володечка обожал меня, как мужчина может обожать женщину. Володечка надежен. Я хотела бы его видеть не только своим мужем, но и отцом моих детей.

– Что именно говорили маменька с папенькой? – спросила я у Степушки.

– Точно не помню. Сколько мне лет-то было? Я, скорее, помню эмоции, ощущения. Общее впечатление. Они считали, что он тебе не подходит. А Алексей считал, что как раз подходит. Ведь это он тебя познакомил с Забелиным. Маменька с папенькой считали, что специально.

– У них была для меня другая кандидатура?

– Тогда вроде нет. Но можно же было немного подождать. Обязательно появился бы другой жених.

Почему Забелин на мне женился? Пора было жениться. Как я говорила, он не голытьба, но… Теперь он очень даже обеспеченный мужчина. У него хорошее жалованье, нет долгов, не пьет, не играет, приближен к императору. И графский титул. Но тогда, когда он на мне женился… Когда меня с Забелиным познакомил Лешенька…

Чья была идея? Лешенька хотел графский титул для меня и моих детей, своих племянников? Я понравилась Забелину? Он выяснил, какое приданое за меня дадут? Они просто гуляли с моим братом и заговорили обо мне, и оба решили: а почему бы и нет? Станут родственниками. Они ведь на самом деле дружили. Лешенька шафером был на нашей свадьбе.

У Лешеньки больше не спросишь. Смогу ли я что-то такое спросить у Забелина? Ну, если будем разводиться, то смогу.

Но я ведь влюбилась тогда в Забелина… Сердце юной красавицы жаждало любви. Он оказался в нужное время и в нужном месте.

Глава 10

Про кирпичи нам рассказал следователь, уже в Костиной квартире. Мы даже все подошли к проему и их осмотрели. Следователь сообщил, что эксперт-строитель, к которому обращался Следственный комитет, даже попросил себе на память один целый кирпич. И также сказал, что у Кости явно попросят экспонат для Музея истории петербургского кирпича. Мы с Костей про него даже не слышали. Следователь признался, что и он тоже.

Музей работает в Санкт-Петербургском государственном архитектурно-строительном университете. Основан одним из университетских профессоров, который заинтересовался кирпичами еще в детстве, в годы блокады – стал собирать их с развалин домов, разрушенных во время бомбежек и артобстрелов. Под руководством этого профессора обследовалось свыше восьмидесяти зданий в Петербурге, Ленинградской области и в других местах. Например, он обследовал Исаакиевский собор, Гостиный двор, Юсуповский дворец, Строгановский дворец, Шереметевский дворец, гостиницы «Астория» и «Англетер». В Великом Новгороде он обследовал Кремль, в Вологде Софийский собор. И он сохранял кирпичи, извлеченные из обследованных стен. Вначале открыл выставку, которая в дальнейшем превратилась в музей. В нем представлено свыше четырехсот образцов петербургской стеновой керамики (это мы говорим «кирпичи», а официально это стеновая или строительная керамика). Экспонаты были сделаны в период со времени основания Петербурга до конца девятнадцатого века. В музее даже есть модель старинной печи для обжига кирпича, уменьшенной в двадцать раз (иначе ставить было бы некуда).

Я не поняла, как собирались кирпичи для музея. То есть, если дом разрушен – вопросов нет. Но если там представлены кирпичи из известных исторических памятников и объектов культурного наследия? Я понимаю, что в России возможно все. Но их что, из стен выковыривали? И вместо них вставляли современные?

Следователь рассмеялся и пояснил, что у нас в городе (и явно не только у нас) периодически проводится обследование жилых зданий и промышленных сооружений, памятников архитектуры – в обязательном порядке. Необходимо выявлять износ стен зданий, возведенных в XVIII–XIX веках, а таких зданий в нашем городе много. При обследовании кирпичной кладки стену вскрывают на глубину до полуметра. Обычно частично копают вдоль фундамента, чтобы осмотреть и его, иногда частично разбирают стены и заменяют старый стеновой материал на новый. При таких исследованиях и работах проводится не только укрепление фундамента и стен, но и прогнозируется долговечность сооружения в целом. И во время таких исследований и работ извлекались старые кирпичи, часть которых теперь можно увидеть в Музее истории петербургского кирпича, а по их клеймам определялись фамилии владельцев кирпичных заводов. О заводах, их техническом оснащении и продукции у специалистов собрано достаточно информации – и это тоже помогает оценить долговечность сооружений.

– Как я понял, кирпичи восемнадцатого и девятнадцатого веков очень сильно отличаются. Во‐первых, в девятнадцатом веке уже почти на всех ставилось клеймо или просто писалась фамилия владельца завода-изготовителя, что можно считать брендом. Кирпичи девятнадцатого века более прочные и имеют правильные геометрические формы.

– Удалось определить, какого века здесь кирпичи? – спросила я, кивая на частично взорванную стену.

Следователь обратил наше с Костей внимание на частично обломанный кирпич, где четко читалось несколько букв: «Свiрид».

– Должно быть «СвiридовЪ», – пояснил он. – Мы тут без вас парочку целых вытащили, их и показывали эксперту. И у вас попросят целые, как я уже сказал. Один у нас пока останется в качестве вещдока. Один эксперт забрал для изучения, но хочет навсегда себе оставить.

Следователь пояснил, что Свиридовы были известными производителями кирпичей на протяжении примерно полутора веков, потом их заводы были национализированы советской властью. Они строили заводы там, где планировалось масштабное строительство и имелись подходящие глина и песок. В конце восемнадцатого века и начале, а то и всей первой половине девятнадцатого века возить кирпичи на дальние расстояния было крайне невыгодно. Россия всегда «славилась» своими дорогами, да и современный транспорт отсутствовал. Проще было на месте построить небольшой заводик, потому что иначе можно было получить один бой. Не довезти кирпичи целыми!

Поэтому строительство небольших заводиков на осваиваемых территориях стало обычным делом. В качестве примера можно привести известную усадьбу Приютино, одну из немногих сохранившихся до наших дней усадеб первой половины девятнадцатого века, место встреч цвета русской поэзии, музыки и живописи. Сейчас в ней работает музей. Принадлежала она Алексею Оленину, дочери которого Пушкин посвятил стихотворение «Я вас любил…». И усадьба, и окружающие ее здания построены из неоштукатуренного красного кирпича, который производили рядом. Даже в наше время до реставрации «Дороги жизни» туда было сложно добраться, а уж про времена Пушкина и Грибоедова и говорить нечего.

Такое положение вещей наблюдалось по всей России. И у Свиридовых насчитывалось порядка десяти заводов, причем не только в окрестностях Санкт-Петербурга.

– А дом этот из свиридовских кирпичей строили? – спросил Костя.

– Нет. Дом второй половины восемнадцатого века. Неизвестно, был ли у Свиридовых тогда хоть один завод или нет. Развернулись они в девятнадцатом веке, скорее – в самом конце восемнадцатого. И на строительство домов в Санкт-Петербурге они кирпичи не поставляли. Как я уже сказал, они строили заводы на территориях, которые люди начинали осваивать. Петербургский рынок до них был захвачен и поделен. А возить сюда кирпичи было проблематично – как я вам тоже уже объяснил.

– Но для этой стены привезли, – рассмеялась я.

– Значит, дело было семейное. И для этой стены, для себя пригнали две или три подводы. Скорее, три. Да, я же не успел вам сказать! В квартире тоже проживали Свиридовы!

Мы с Костей моргнули.

– Производители кирпичей? Заводы имели в области – или тогда были губернии? – а жили в Петербурге?

Следователь пояснил, что сначала на территории Ленинградской области была Ингерманландская губерния, образованная в 1708 году, ее в 1710 году переименовали в Санкт-Петербургскую, в 1914 году она стала Петроградской, в 1924 после переименования города – Ленинградской областью.

У Свиридовых была контора в Санкт-Петербурге, общее управление велось отсюда. Но на каждом заводе имелся свой управляющий. Семьи тогда были большие, можно было набрать родственников на все заводы. Но в этой квартире жили другие Свиридовы, хотя, вероятно, родственники производителей кирпичей.

В Костиной квартире почти сто лет жили Свиридовы-врачи.

– И что с ними случилось после революции?

– Многие перебрались в США. Еще до революции. Удивительно, что первый Свиридов‐врач уехал в США еще в тысяча восемьсот тридцать пятом году. Часть других жила здесь до самой смерти, часть перебиралась за океан.

– А удалось определить время производства кирпича, из которого сложили эту стену? – опять спросила я.

– Эксперт считает, что двадцатые годы девятнадцатого века. Он забрал образец для изучения – как я вам уже сказал – и обломки. Точно скажет через несколько дней.

– То есть…

– Патологоанатомы считают, что мумии двести лет. Тоже сейчас проводят дополнительные исследования. Получается, что клад здесь прятали не перед революцией тысяча девятьсот семнадцатого года, а в двадцатые годы девятнадцатого века. Такой клад точно представляет историческую ценность.

Меня лично больше интересовало, почему его здесь спрятали. И откуда про него узнала Лилька?!

Следователь также сообщил нам весьма любопытную вещь: первый уехавший в США Свиридов‐врач прославился изучением вопроса рождения близнецов от разных отцов.

– В первой половине девятнадцатого века? – воскликнула я. – Каким образом это тогда можно было определить? ДНК-тестирование когда появилось?

Следователь ответил, что в 1990‐е годы. До этого проверяли по анализу крови, но точность оставляла желать лучшего. Но первый случай беременности двойней от разных мужчин был документально зафиксирован в США в 1810 году американским врачом Джоном Арчером. Он принимал роды у белой женщины, которая родила близнецов с разным цветом кожи. Она призналась врачу, что у нее был половой контакт и с белым, и с черным мужчиной примерно в то время, когда она забеременела.

– Но у нас-то от кого было рожать чернокожего ребенка? – воскликнула я.

– Ну, если поискать… Пушкина вспомните. Арапа Петра Великого… Как мне объяснили, Степан Алексеевич Свиридов проводил эксперименты со своими крепостными крестьянами. Потом описал все это в научных статьях и прославился в медицинских кругах. Можно сказать, вошел в историю.

– А почему его вообще заинтересовал этот вопрос? Американца – понятно. Но нашего?

– Кто же вам сейчас скажет? Может, были основания подозревать жену? Жену друга? И он решил с этим вопросом разобраться – как медик, как ученый. И у него были крепостные крестьянки для экспериментов.

– Хорошо. Пусть он заставлял этих крестьянок переспать с двумя мужчинами в определенные дни, потом ждал, забеременеют или нет. Но двойни рождаются не так часто! Если не ошибаюсь, по статистике бывают четыре двойни на тысячу родов – если не используются репродуктивные технологии. Репродуктивных технологий тогда просто не существовало!

– Ну, известно же, что двойни чаще рождаются в тех семьях, где уже раньше рождались двойни. Вероятность многоплодной беременности повышается с возрастом. Об этом Степан Свиридов явно знал. И возможно, у него было много крепостных крестьян для экспериментов.

– У врача?

– Я не знаю, были ли крепостные у врачей, но у Свиридовых, которые владели несколькими заводами, крепостные точно были. Эти Свиридовы – одна семья. И один из них решил стать врачом и лечить своих. И не претендовал на заводы. Медицинские услуги стоили дорого. Он как-то объяснил свой интерес родственникам. Крепостных же за людей не считали. Борзые стоили дороже! Ему бы, может, не дали экспериментировать с породистыми суками, а с крепостными женщинами – пожалуйста. Родят новые рабочие руки – прекрасно. Это никому не мешало и не вредило. Никому из семьи. А мнения крепостных не спрашивали. И он же их не убивал, наоборот увеличивал количество!

– И к каким выводам он пришел? У него что-то получилось?

– Да. Такое возможно. Я, кстати, его статьи хочу почитать. Мне обещали переслать.

Я попросила переслать и мне. Мне хотелось почитать про такие эксперименты врача первой половины девятнадцатого века.

Следователь вручил Косте визитку эксперта по кирпичам и повторил его просьбу презентовать ему кирпич.

Мы пока не говорили с Костей насчет этой стены. Это его квартира. Что он будет делать с потайной комнатой? Полностью разбирать установленную стену? Я бы сделала арку на месте взрыва. Так проще. И останется на память… А там… В общем, никаких решений пока принято не было.

– Да, кстати, чуть не забыл! – воскликнул следователь. – А вы видели, что лежит вон в том углу?

Мы снова зашли в потайную комнату, и следователь направил луч фонарика к дальней стене – не к той, у которой сидела мумия, а к противоположной.

Я вспомнила, что уже обращала внимание на эти серые камни, когда заходила сюда в первый раз. То есть это были не просто камни, а ровные блоки явно промышленного производства. Но смотрелись они как современные, а не изделия первой половины девятнадцатого века.

– Пенобетонные блоки? – Костя вопросительно посмотрел на следователя. Я даже не знала, что это такое.

– Они самые.

Следователь сказал, что, по его мнению и мнению его коллег, Лилька с сообщником собирались дыру заделывать – в общем, сделать все так, чтобы никто и дальше не знал о существовании потайной комнаты. Заделать дыру, выровнять стену, заново поклеить обои и исчезнуть. Они могли все успеть, если бы Костя пробыл на гастролях столько, сколько собирался. Но Костя неожиданно вернулся. И она срочно съехала. Клад они вывезли сразу после обнаружения, вероятно, ночью. Может, за два или три раза. Явно через черный ход, потому что если бы они загружали машину у парадного, то остались бы записи на камерах видеонаблюдения. У черного хода камер нет. Никто из соседей не видел, чтобы Лилька (или кто-то еще) таскал коробки, мешки, вообще что-то тяжелое или объемное. И посуда бы звенела. Соседи видели саму съезжавшую Лильку с рюкзаком и сумкой. Но в них явно находились ее личные вещи. Ничего не звенело и просто не поместилось бы – судя по размерам комнаты и полок в ней.

Она стерла все отпечатки пальцев, что посчитала более важным, – и сделала ноги. Я подумала, что Костя мог бы и не обратить внимания, что здесь появились новые обои. Правда, они еще не были куплены. Или Лилька их увезла?

– Но почему тогда она попросила адвоката подать иск в суд? – спросила я. – Если она не собиралась оставаться с Костей?

– Наверное, она собиралась здесь жить, пока не найдет клад. И искала она его долго. Поэтому ей надо было развести Константина Алексеевича с вами. Ну а особняк, да и кот… Чтобы вы внезапно снова не возникли в его жизни, Наталья Геннадьевна. В самый неподходящий момент. Но ей не повезло. Дату заседания суда с ней естественно никто не согласовывал и ее не оповещал. За этим следит продюсер Константина Алексеевича или, скорее, его помощник. А помощник ее не оповестил. Возможно, ему это в голову не пришло. Он, кстати, ее даже не видел. Он вызвал Константина Алексеевича с гастролей, потому что там оставалось одно выступление у частного заказчика, которое можно перенести, а тут изменениями в личной жизни Константина Алексеевича интересовались все средства массовой информации, которые каким-то образом узнали про развод, про дележ особняка и кота. Пиар! Не мне же вам все это объяснять? Гораздо важнее было доставить вас сюда, в гущу событий, в центр скандала, которые так любят муссировать СМИ. Насколько я понимаю, ваши коллеги специально привлекают к себе внимание скандалами, выдумывают их, а у вас уже был готовенький. И все происходящее транслировалось онлайн. Лиля поняла, что надо срочно исчезать.

«Значит, не Лиля оповещала СМИ?»

Я сказала, что по поводу планов Лили думал Александр Моисеевич – использовать Костю как трамплин для того, чтобы найти мужчину, который устроит ее гораздо больше.

– И это могло быть, – согласился следователь. – Главным был клад, и она не знала, сколько времени потребуется, чтобы его найти, ну а потом… Чего ж не использовать возможность, если она предоставляется?

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

– Что вы хотите от меня, Елизавета Алексеевна? – спросил Елисей Петрович Толстовцев после моего сообщения о беременности. – Если вам нужна… помощь определенного рода, то вот тут два врача. Если не они сами, то их преподаватели, наверное, могут вам помочь. Думаю, вы знаете, что этот вопрос в наши дни решается. – Он посмотрел на мой живот. – Ведь дело же еще не зашло слишком далеко, не правда ли?

– Это исключено.

– Это мой ребенок, – вставил Николенька.

– И что? – Елисей Петрович смотрел на меня, а не на младшего брата.

– Я предлагаю вам на мне жениться и сделать ребенка своим наследником.

Елисей Петрович аж поперхнулся, затем с минуту меня рассматривал, потом расхохотался. Смеялся долго.

– Что тут смешного? – несколько раз спросил у старшего брата Николенька.

– Даже если отбросить тот факт, что вы замужем, Елизавета Алексеевна, и двоемужество, как и двоеженство, в Российской империи запрещено законом, объясните мне, зачем мне жениться на вас.

– Чтобы получить наследника, – спокойно ответила я.

– Но это же ребенок Николая.

– А вы можете иметь детей?

Он внимательно посмотрел на меня.

– Вы провели небольшое расследование, Елизавета Алексеевна?

– Провела, – кивнула я. – Большое. И долго думала.

– Вас беспокоит ваша репутация? Социальная смерть – или я не знаю, как выразиться? Что вы будете изгнаны из общества, в котором так любите сверкать?

– Меня беспокоит ребенок, – сказала я и повторила все то, что говорила Степушке. – Общество не узнает о моем положении, наоборот, посчитает меня героиней, решившей ухаживать за братом, ради здоровья брата отправившейся в деревню вместо того, чтобы ездить по балам. Я смогу запустить нужный слух. А туда в гости никто не поедет. В особенности, когда в Петербурге «сезон». А там еще и Алексей, больной нехорошей болезнью.

– Она не передается по воздуху.

– Некоторые считают, что передается. В любом случае не захотят рисковать. Я говорю с вами, потому что не хочу обрекать своего ребенка на страдания. И убивать его не хочу – ни нерожденного, ни рожденного. Это смертный грех!

– А то, что вы… это разве не грех? – приподнял брови Толстовцев.

– Но не такой, как детоубийство. По-моему, они даже рядом не стояли.

Тут влез Степушка, а за ним Николенька. Ребенок, который рос во мне, получался племянником одного и сыном другого.

Когда в разговоре возникла пауза (Степушка с Николенькой выдохлись), я добавила, что смогу потом родить еще детей, в венах которых будет течь кровь Толстовцевых. Наследников. Работников. Управляющих.

– То есть вы предлагаете мне наследников? – внимательно посмотрел на меня Елисей Петрович.

– Да, вашей крови. Ваших родных племянников.

– А если Николай женится?

Николенька тут же заговорил про свою вечную любовь ко мне.

– Любовь не бывает вечной, – спокойно заметил умудренный жизнью Толстовцев‐старший. – Вот Елизавета Алексеевна, наверное, думала про вечную любовь к Александру Андреевичу Забелину, а длилась она… Сколько длилась?

– Недолго, – ответила я. – Но сейчас я не та юная дева, верившая в вечную любовь. И мы говорим про сегодняшний день. Про ближайшие годы.

– И как вы представляете нашу с вами совместную жизнь, Елизавета Алексеевна? – спросил Елисей Петрович.

Я радовалась, что он не уходил, не хлопал дверью, не орал, не сказал сразу же, что предлагаемый мною вариант совершенно неприемлем.

– Вы живете своей жизнью, как и жили, а я…

Я посмотрела на Николеньку. Он горячо меня поддержал. Тоже говорил про кровь Толстовцевых, про наследника. Степушка молчал. Елисей Петрович хмыкнул. – К крестьянским мужикам у меня душа никогда не лежала, если вы об этом, – добавила я с самым невозмутимым видом, но посмотрела на Елисея Петровича многозначительно. Пусть знает, что я знаю про его жену и ее любовника, утопившихся у него в имении.

– А я ведь запру вас в имении, Елизавета Алексеевна. Зная про вашу… страстную натуру.

Николенька опять влез. Степушка собирался открыть рот, но Елисей Петрович добавил, что «эти двое» смогут меня навещать в любое время.

Значит, он согласен? Ребенка не придется отдавать в крестьянскую семью? Он его признает? Поддержит меня перед высшим обществом?

– Может, я начну изучать ваше дело? Стану вашей помощницей в выращивании ананасов?

– Попробуйте, – пожал плечами Елисей Петрович.

Он понял, что получает наследника? Осознал все преимущества?

Но переехать в имение Толстовцевых мне не довелось.

Вернулся Забелин.

Глава 11

Следователь ушел, мы выпили чаю.

– Что будем делать? – спросил Костя. – С кем бы нам еще встретиться?

– Что тебя интересует больше всего? Ты хотел бы вернуть клад?

– На клад мне плевать, хотя я хотел бы на него просто посмотреть. И ты же слышала, что нам его никто не отдаст. Выставят в каком-нибудь музее. Все СМИ сообщат, что нашли в моей квартире. Сюда будут рваться газетчики и телевизионщики, чтобы посмотреть потайную комнату. Хотя для меня все это – очередной пиар. Моисеичу понравится. Он уже, наверное, спланировал, как подавать новость кусками. Хотя я думаю, что, если клад не найдут, полиция и Следственный комитет предпочтут ничего не сообщать. Но Моисеич что-нибудь придумает.

– Я не поняла: по закону нельзя раскрывать информацию?

– Ну, они просили пока ничего не говорить журналистам. Меня просили, Моисеича точно просили никакой информации не давать. Тебя не просили, потому что ты не публичный человек. И ты же в любом случае не пойдешь на ток-шоу?

Я рассмеялась.

– Если клад не найдут, думаю, что Моисеич использует мумию. Ее же собираются выставлять в музее. Моисеич со всеми договорится, устроит здесь съемку. Хотя я предпочитаю напоминать народу о себе своими песнями.

Я предложила написать что-нибудь на эту тему – тайны, клады. Костя ответил, что когда органы и Моисеич определятся с тем, что сообщать народу, а о чем промолчать, он что-нибудь напишет. И клип снимут с неожиданно появившимися декорациями.

– А деньги возьмешь, если клад найдут?

– От этого государства – обязательно. Дом на них дострою, увеличу изначально запланированную площадь приюта для кошек. Я их точно использую гораздо разумнее, чем наши чиновники.

Мы рассмеялись.

– И еще я Лильке в глаза хочу посмотреть и несколько вопросов задать. Ну, забрала ты клад, зачем было взрывное устройство к двери крепить? Что я ей сделал такого, что она хотела меня убить? Зачем было мою жизнь ломать?! С тобой разводить, в голову мне залезать или что она там делала этим нейролингвистическим программированием. Могла бы прийти и сказать: так и так, мои предки спрятали в вашей квартире клад. Дайте мне поискать. Давайте вместе поищем.

Я печально усмехнулась. Костя, конечно, мог бы махнуть рукой и сказать: «Ищи, если хочешь». Но подавляющее большинство людей послали бы Лилю далеко и надолго. Может, не поверили бы, но, скорее, принялись бы за поиски сами. И Лиля не получила бы ничего.

– Ты считаешь, что она из Свиридовых?

– Откуда она могла узнать про клад? Информация могла передаваться из поколения в поколение. Может, даже чертеж какой-то имелся. Я сейчас вспоминаю, как она тут бегала с рулеткой и портновским метром, что-то измеряла, рисовала, записывала. Вероятно, она знала о существовании потайной комнаты, но не знала, в какой из комнат квартиры воздвигли стену.

Я предложила спуститься к соседке снизу, а потом подняться к соседям сверху и поинтересоваться, бывала ли у них Лиля. Соседку снизу я знала, соседей сверху не видела ни разу, поэтому для меня было проще начать с нижней. Да и она должна быть дома – у нее двое маленьких детей.

Мы спустились, и я поняла, какая хорошая в этом доме звукоизоляция: дети орали непрерывно, а у Кости их не слышно. Да и в самой квартире после того, как соседка отправила их в дальнюю комнату, а нас пригласила в кухню-столовую, мы уже слышали не крики, а какие-то нечеткие звуки в отдалении.

Мы пояснили, что нас волнует.

– Приходила знакомиться, – подтвердила соседка. – Измерять ничего не измеряла, но осматривала, что мы тут сделали. Говорила, что у тебя дикий бардак, Костя, тебе на все наплевать. Хотя я это и без нее знала и видела еще до ее появления. Говорила, что хочет сделать перепланировку, квартиру в божеский вид привести, интересовалась, не знаю ли я, какие стены тут капитальные. Я, дура, дала ей план квартиры. У тебя он тоже должен быть. При покупке же пакет документов оформляется. Но она сказала, что у тебя ничего не найти. Вот я и дала. Там же все отмечено. Лилька сбегала на почту, сняла копию, мне вернула, очень благодарила. Костя, Наташа, простите меня, но откуда я могла знать?

Хотя в СМИ о кладе до сих пор ничего не сообщалось, эта соседка про него слышала, потайную комнату и проем в стене, получившийся после взрыва, видела. Ее же опрашивали, да и она постоянно крутилась рядом с оперативно-следственной группой. Явно из любопытства. Да и скучно ей целый день с детьми сидеть. Ее муж занимается каким-то бизнесом, и я его вроде никогда не видела. Костя его знает, по крайней мере, визуально, и здоровается.

– Чем-то еще Лилька интересовалась?

– Да вроде ничем, – сказала соседка. – У нас с ней общих тем для разговоров не нашлось. Она сказала, что детей пока не планирует, для себя пожить хочет, да и ты не горишь желанием снова стать отцом. Сейчас вспоминаю: да, ее интересовала квартира. План квартиры получила – и больше ей ничего не требовалось.

– Она говорила, чем занимается?

– Сказала, что дизайнер. Правда, интерьерами раньше не занималась, и это будет для нее новый вызов.

– Дизайнер чего?

– Она не сказала, я не спросила. Только один раз она у меня была. Хотя мы с ней здоровались, когда на лестнице сталкивались или на улице. Машину я ее знаю.

Мы оживились. К сожалению, номер соседка не помнила, вообще не обращала на него внимания, но марку машины и цвет назвала. Костя тут же позвонил следователю. Машина не могла не попасть в объективы камер видеонаблюдения. Пусть сама Лилька всячески скрывала лицо, но с автомобилем это не получится!

Странно, что оперативно-следственная группа не подумала про машину. Может, они и задавали Косте соответствующий вопрос, но раз Костя даже не знал Лилькин номер телефона… Что с него взять?

Я спросила у соседки, кто живет на шестом этаже, прямо над Костиной квартирой.

– Там богадельня, – ответила она.

Мы уставились на нее широко раскрытыми глазами. Женщина рассмеялась.

– Костя, ты эту квартиру купил из-за толстых стен, да? Чтобы тебя никто не слышал и претензии не предъявлял.

Костя кивнул.

Соседка пояснила, что появление на шестом этаже мини-дома престарелых также объясняется хорошей звукоизоляцией в их доме. Возможно, там еще сделали дополнительную.

– Там окна закрыты какими-то странными ставнями, – в задумчивости кивнул Костя. – Я помню, что голову поднимал и думал: почему у них свет никогда не горит? Хотя вроде слышно, что кто-то живет. Очень слабо, но что-то слышно. От вас ничего.

– Мы тут квартиру купили после ругани с соседями. Они не понимали, что дети кричат. Хотя мои особенно громко кричат. Это так. Но мы раньше жили в новом доме – престижном жилом комплексе. А там слышимость… – Женщина закатила глаза. – В общем, нам надоели скандалы с соседями.

– А тут дом непрестижный. Квартира больше, но стоит дешевле.

– Почему непрестижный? – удивилась я. – Дом восемнадцатого века. Это не хрущевка и не брежневка.

– Наташа, ты не знаешь ситуацию на рынке недвижимости.

Я не знала. Я продолжаю жить в той квартире, в которой родилась. Ее мои родители от государства получили. Вместе с бабушкой и дедушкой со стороны матери. Но потом я осталась в ней одна… Затем родила Юльку. И сейчас я не представляю, как четверо взрослых людей и я, ребенок, проживали там, где мы сейчас вдвоем с Юлькой. Но я помню, как они говорили, что отдельная квартира – счастье.

Соседка тем временем объясняла, что массе людей квартиры в этом доме и соседних даром не нужны. То есть даром, конечно, взяли бы, но потом обменяли бы на современное жилье. Самый большой плюс – толстые стены и малая слышимость. Но проблема возникает с любой перепланировкой. Можно сделать на свой страх и риск, но потом, если придется проводить какие-то сделки с квартирой, влетишь на огромный штраф. Если действовать законным образом, то получается дорого и все равно разрешат не все. Проблемы возникли у людей, которые в девяностые делили такие квартиры на две – во всех домах в округе много таких. Одни жильцы получали вход через парадный подъезд, вторые – через черный ход. Кухня и ванная оставались у одних, а вторым разрешалось только провести холодную воду. Потом ставили водогрей и меняли проводку, чтобы поставить электроплиту. Газ провести нельзя! Хотя все эти дома газифицированы, и давно. От этой же соседки я узнала, что Петербург еще и именуется колыбелью российского газового дела. Я раньше слышала только про колыбель трех революций. Но оказалось, что история газового дела, как ее называют (читай: газификации), началась в 1811 году, еще до войны с Наполеоном. Хотя Петербург же был столицей. Чему удивляться? У нас стали устанавливать газовые фонари, и к концу девятнадцатого века у нас было уже около пяти тысяч фонарей, которые обслуживали восемьсот фонарщиков. Но провести газ в разделенные квартиры официально не разрешали даже в девяностые, когда творился полный беспредел. Или запрашивали заоблачные суммы. Некоторые все равно умудрились это сделать. Это же Россия. А те, кто не смог, платят за электричество гигантские суммы. У них электрические плиты, но расчет идет не как в домах с электроплитами, потому что по документам дом с газовыми плитами.

Ванны у многих появились только в конце советских времен – жители коммуналок скидывались на установку, кто-то рукастый из жильцов или приглашенные мастера устанавливали стену, как правило, отделялась часть кухни, они же в этих квартирах большие. И людям, покупающим эти квартиры, приходится сталкиваться со старыми трубами, необходимостью переоборудовать ванную комнату. Много чего переоборудовать! В этих домах текут крыши, хотя, конечно, это касается не всех жильцов, но обычно крыши текут еще и над общей лестницей, и вы в определенные дни выходите из квартиры и на пороге открываете зонтик, возвращаясь домой, вы открываете зонтик, входя в подъезд. Вы ходите по постоянно мокрой лестнице – в периоды питерских дождей, которые могут быть очень длительными. Когда зимой с крыш сбрасывают снег и лед, кому-то регулярно разбивают окна. На всех этажах. И часто проще самим заменить разбитое окно, чем бодаться с управляющей компанией. У вас сегодня его разбили, на улице минус, идет мокрый снег и залетает к вам в квартиру, а управляющая компания говорит, что сейчас нет стекол, нет мастера, еще чего-то и кого-то, и как только появятся, они все сделают, звоните. А вам в этой квартире жить сейчас! Известный случай – сброшенная глыба сломала козырек у подъезда. Хорошо, что никто не погиб. Сосульки – вечная тема, Костя по ним проходился, клип именно здесь снимали. Зимой народ ходит по проезжей части – тротуары обледеневшие, сверху в любой момент сосулька может упасть. Во дворах возможна только ручная уборка, дворников не хватает. Если вход со двора, иногда возникает желание пробираться к нему ползком, район ставит городские рекорды по количеству полученных в гололед травм. К тому же в этих квартирах холодно, когда отключают центральное отопление. У большинства в квартирах есть камины и печи, не убранные в советские времена, и если человек покупает такую квартиру, то, как правило, нанимает мастера, чтобы сделать камины работающими. Но изначально он ремонтирует камин не с целью использовать его для обогрева. Человек думает: соберу гостей или приглашу друга, подругу, мы будем пить вино (коньяк, виски), смотреть на огонь, слушать, как потрескивают дрова. А потом в двадцать первом веке в Петербурге вынужден покупать дрова и топить камин для обогрева! Соседка сказала, что им самим приходится так делать, и показала запас дров в комнатке при кухне, где у Кости стоят продукты в мешках. Хотя зимой, когда включают отопление, в квартире очень тепло. Но есть дома, где холодно всегда. А жара в Петербурге бывает нечасто. Такую квартиру хорошо бы иметь в какой-то жаркой стране, но почему-то их строили в холодном и промозглом Петербурге. Хотя стоит разжечь камин или затопить старинную печь – и становится тепло. Строители этого дома и других по соседству знали, что делали. Камины и печи сложены хорошо и правильно!

– Но я не хочу топить печь в своей квартире! Я не в деревенском доме живу! – Соседка чуть не плакала.

В квартире мало света, не говоря про солнце. Масса таких квартир толком не освещается никогда, в особенности на нижних этажах. Люди вынуждены постоянно жить при электрическом свете.

– Я не хочу так жить! Я мечтаю снова купить квартиру в современном доме! Я ненавижу эту квартиру!

К тому же в центре города нет больших парков, детские площадки, если и имеются, то крошечные – они и близко не стояли с тем, что было в том комплексе, где они жили раньше. Здесь нет больших супермаркетов и гипермаркетов, только маленькие магазинчики. Да, сетевые магазины пришли и сюда и заняли площади на первых этажах, но они маленькие! И им с мужем приходится тратить большую часть дня в один из выходных, чтобы проехать в один из гипермаркетов и закупить все на неделю. Вызывают одну из бабушек – и уезжают.

Насколько я поняла, муж соседки занимался то ли мелким, то ли средним бизнесом. У них не было няни, не было домработницы. Хотя работает он один, а она сидит дома с детьми. Возможно, работающий муж считает, что неработающая жена должна успевать все – и приготовить, и постирать, и убраться в этой огромной квартире. И еще заниматься с детьми. Хотя то, что он выезжает с ней в магазин и все закупает – уже плюс. Или он просто не хочет давать ей деньги?

– Хотя да, спрос на такие квартиры есть, – сказала соседка. – Но, может, люди быстренько меняют свое мнение после того, как в такой квартире поживут? Я лично однозначно за современное жилье. И такая большая квартира нам не нужна, хотя муж хочет еще одного ребенка или даже двоих. Тогда, когда мы стали искать квартиру, она нам подвернулась. Нам требовалось быстро переехать – достали соседи. Я даже удивилась цене. Муж специально нанимал юристов, чтобы проверили чистоту сделки. А людей достала эта квартира! Ну а мы переехали. Но мне здесь жить не нравится. Хотя здесь на нас никто не жалуется и никто не приходит орать на меня из-за того, что орут мои дети. И еще за эту квартиру мы каждый месяц платим гигантские суммы! Старый фонд после капитального ремонта. Огромная площадь.

Я тоже была за современное жилье. И моя квартира, пусть и в непрестижном районе, непрестижном доме мне нравилась больше, чем Костина. Мне в ней комфортно. В ней стены помнят моих предков. Это родные стены! Как говорится, родные стены помогают. И в Костиной квартире мои растения бы зачахли!

Костя опять спросил соседку про квартиру на шестом этаже. Что ей известно про богадельню? Кто там живет?

Она сказала, что там живут люди с деменцией, но шумные. Может, психи? По крайней мере, ей так объясняли. Она один раз столкнулась у входа с семейной парой, которая хотела поместить в этот частный пансион мать мужа. Они не могли найти сиделку, способную с ней справиться. Все уходили. Им посоветовали этот пансион. Соседка им про него ничего сказать не могла. Потом соседка познакомилась с двумя узбечками, которые там работают. Может, их там и больше, но она здоровается и болтает с двумя. Они выходят в ближайший магазин, тащат продукты в тележке и огромной сумке, соседка в это время иногда выходит с детьми. Одна ей просто сказала: «Деньги очень нужны. Дома четверо детей. А тут еще и жилье предоставляется».

– Ой, так ведь одна из них еще у тебя дома убиралась! – воскликнула соседка, глядя на Костю. – Твоя мама у меня спросила, кого я приглашаю убирать квартиру. Я сказала, что сама все делаю, но вспомнила про эту богадельню и про то, что им деньги очень нужны. Вместе с ней к ним сходила. Потом твоя мама ее уже без меня приглашала. Очень удобно – рядом.

– Сколько там человек? – спросила я.

Соседка не знала. Но если семь комнат, то как минимум семь. Хотя их могли разделить перегородками. Не постоянные стены воздвигать, как в случае потайной комнаты, а временно перегородить и переставлять эти перегородки по мере необходимости. Узбечки вполне могут жить в комнате рядом с кухней. Хотя как они справляются, если их только двое? Может, и больше. Наверное, врач регулярно приходит, осматривает пациентов. Или хотя бы по мере необходимости.

Следователь вроде бы говорил, что они так и не смогли попасть в квартиру на шестом этаже. Им не открыли? Узбечкам категорически запрещено пускать представителей правоохранительных органов? И оперативно-следственная группа решила, что там никто не живет? Хотя они должны были выяснить, кому принадлежит квартира. И кому принадлежала. Или еще не успели? Занимались Костиной? Но ведь документы-то, наверное, находятся в одном месте? Или нет? Я этого просто не знала.

Но раз не пустили следователя, значит, скорее всего, не пустили и Лильку. Да и ей, наверное, хватило плана квартиры соседки снизу. Она сравнила этот план с реальным положением вещей у Кости – и поняла, где находится потайная комната.

Мы поблагодарили соседку и откланялись. Она просила обязательно сообщить ей, чем закончится дело. И интересно было взглянуть на клад!

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Ох, какой был скандал!.. Всем скандалам скандал.

Но Забелин не захотел со мной разводиться. Это меня, признаться, удивило. Я решила воспользоваться возможностью и все-таки выяснить, почему тогда мой брат Лешенька представил меня Забелину. Кто хотел, чтобы мы поженились?

– Я, – сказал Александр Андреевич, глядя мне прямо в глаза. – Я хотел на тебе жениться, Лиза. Я полюбил тебя с первого взгляда. Я попросил Алексея нас представить друг другу. А он мне был кое-чем обязан, поэтому и поддерживал мою кандидатуру.

– Чем он тебе обязан? – спросила я у мужа.

Он молчал какое-то время.

– Твой брат был неосторожен. Опрометчив. Часто неоправданно рисковал. Один раз я его спас.

– В бою? Но Алексей же не участвовал в боевых действиях.

– Нет, не в бою. Он отправился изучать вражескую крепость и попал в плен. Я отговаривал его идти, но он все равно пошел. А когда он не вернулся, я понял, что его надо спасать. Наше командование не узнало об этом. Но я потерял трех человек из своего отряда.

Я вздохнула. Я даже слишком хорошо знала своего брата.

– Чей это на самом деле ребенок? – спросил Забелин. – Елисей Толстовцев не может быть его отцом. Я вообще не понимаю, почему он хочет на тебе жениться. С его-то… склонностями.

– Николеньки, – ответила я. – Но это получается наследник Толстовцева. Да, у него не может быть детей, потому что он не может вступить в связь с женщиной. Может, когда-нибудь в будущем и изобретут такой способ, но не в наше время. А ребенок его брата, его родной племянник – это их кровь.

Я уже жалела, что поторопилась. Ребенка можно было бы представить забелинским, но сделанного не воротишь.

– Я не хочу растить чужого ребенка. Я не хочу терять тебя. Толстовцев хочет получить наследника. Он совершенно четко об этом сказал. Ты готова отдать ребенка Толстовцеву?

Я задумалась только на мгновение.

– Вообще я обратилась к Елисею Петровичу именно из-за ребенка. – Я рассказала про свои планы уехать в дальнее имение. – Ты же понимаешь, какая судьба ждет незаконного отпрыска, и мальчика, и девочку?

– Значит, согласна? – уточнил Забелин.

Я кивнула. Может, так будет и к лучшему? Я остаюсь с мужем, хорошим человеком, который готов простить меня, непутевую. Ребенок становится наследником богатого Толстовцева. Мне не хотелось отдавать своего ребенка, которого я носила под сердцем, но… Ведь одним из вариантов с самого начала было усыновление. А Толстовцев – не крестьянская семья в дальнем имении.

– Но каким образом? Да, предположим, я рожу в деревне. Но надо же еще в обществе объяснить мое отсутствие. Надо представить…

– А зачем что-то представлять? Зачем уезжать в деревню? Я уже здесь. Точную дату родов никто знать не будет. Мы скажем, что наш ребенок умер. А Толстовцев… найдет себе жену. Ребенок родится, когда он уже будет официально женат. Он заберет ребенка у тебя. Найдет кормилицу. Может, мы когда-нибудь съездим в гости. Например, за ананасами. Или за апельсинами.

– Но где он возьмет жену?! Женщину, которая согласится на… все это.

Забелин рассмеялся.

– Ты хотя бы примерно представляешь размеры состояния Толстовцева?

– Нет, – честно сказала я.

– То есть материальный аспект в твоем желании выйти замуж за Елисея Петровича не играл никакой роли?

– Никакой, – честно ответила я. Я же из обеспеченной семьи. Меня волновала судьба ребенка, да и своя собственная тоже.

– Найдет какую-нибудь гувернантку. Из приличной, но бедной семьи. Или разорившейся. Девушку, которая пошла не на панель, а в услужение. Кстати, такую содержал твой брат… Интересно, что с ней сталось? Я попробую ее найти. Я вспомнила, что мой брат на самом деле имел на содержании актрису, балерину и гувернантку. У актрисы и балерины сейчас новые покровители. Я их видела с этими покровителями. Гувернантку я не видела никогда.

Глава 12

Потом начались звонки.

Первым позвонил барабанщик Вася и сообщил, что ему только что звонил его сын, с которым мы имели счастье недавно познакомиться. Сын вспомнил, кто его попросил пригласить отца с группой выступить для разогрева, то есть кто подал идею их пригласить.

– Но он же говорил, что Магомед! – воскликнул Костя.

– Организовывал Магомед. Но Магомед мог просто не помнить, от кого изначально исходила идея. У него в голове отложилось, что от моего сына. И мой отпрыск ведь использовал наше появление в своих личных корыстных целях. Там же конкуренция. – Вася усмехнулся. Костя включил громкую связь, поэтому я все слышала. Вася сказал, что уже отправил видео с боем, в котором участвует тот парень, Косте. Парня зовут Тим. Полное имя Васин сын не помнит или вообще никогда не знал. Он может быть Петей или Колей, а по какой-то причине зваться Тимом. Но дело в том, что отец парня является большим поклонником Костиной группы – практически с момента ее возникновения.

– Помнишь, как мы все инвалиду плакат подписывали? – спросил Вася. – Он в кресле инвалидном сидел?

– Помню, – ответил Костя.

– Вот это и есть отец. Он работал на стройке, откуда-то свалился, выжил, но ходить больше не сможет никогда. Вначале мать ухаживала, потом у матери случился инсульт. Мать наполовину парализована, лежит и мычит. Но в полном сознании. Ну а парень деньги зарабатывает на их лечение. То есть вылечить их уже невозможно… Он зарабатывает на поддержание в них жизни. Но отец в полном адеквате – в плане головы. И мать в адеквате, но лежачая. Кошмар полный. Сын хотел сделать отцу приятное. Если бы я тогда это знал… В общем, на парня посмотри, но я не думаю, что Лилька имеет к нему или к приглашению нас какое-то отношение. И ментам я бы не стал про него рассказывать. У парня и так в жизни много проблем.

– Узнай адрес. Сами съездим. И спросим, как можно помочь. Я Моисеичу скажу, чтобы собрал подарочный пакет с дисками, фотографиями, ну там что мы обычно дарим. И я лично спрошу, как мы можем помочь. У парня просто не может быть таких связей, как у нас. Моисеича попросим достать – если что-то достать надо.

Распрощавшись с Васей, Костя пояснил мне, что у них, как, впрочем, и у других групп и отдельных исполнителей имеется так называемая «раздатка» – специально сделанные материалы, которые вручаются самым разным людям. Это могут быть и те, от кого что-то зависит, и истинные поклонники группы, которым просто хочется сделать подарок, порадовать, поблагодарить. Всем этим заведует Александр Моисеевич, возможно, теперь его помощник Гриша. А участники группы периодически подписывают новые партии отпечатанных плакатов, фотографий и дисков – чтобы все было готово к раздаче, когда это потребуется.

– Ненавижу сидеть два часа и ставить свой автограф, – признался Костя. – Но надо. Я помню этого инвалида. Таким людям я с удовольствием подпишу что угодно. Но у него было у самого все приготовлено. Или у сына.

Костя задумался.

– Пожалуй, Лилька подошла ко мне, как раз когда я с этим мужиком разговаривал… То есть Вася, Юрка и Генка пошли смотреть бои, а я остался с мужиком поговорить. Он помнил наши первые концерты. Он на них был! Представляешь? Так приятно с такими людьми общаться! Какой мордобой? Мне вообще нравится с людьми разговаривать.

Это я очень хорошо знала. И этим его «взяла» Лилька. Хотя Костя далеко не со всеми может разговаривать. Масса фанатов его просто раздражают.

– В общем, мы с ним разговаривали, а тут девица подошла, которой мордобой тоже неинтересен, но интересен рок. Да, мы втроем долго разговаривали. А потом объявили какой-то бой, и мужик извинился. Сказал, что этот бой должен обязательно посмотреть. Про сына вроде не говорил. Или я просто не помню. Мы остались с Лилькой и дальше про рок говорили, а потом в пансионат пошли. Не помню, как это получилось. Точно надо к мужику съездить.

Я предложила посмотреть видео, а потом думать дальше.

Костя включил запись. Мы просмотрели ее раз, два. Я парня точно не видела никогда, как и его соперника. Мы посмотрели, как бойцы заводятся перед боем. Но даже во время их ругани у меня создалось впечатление, что оба – интеллигентные люди, и им надо заниматься другими делами, а не биться в октагоне. Хотя про одного из них мы и так знали, что он туда пришел, потому что жизнь заставила. Потом Костя остановил запись – на экране застыло лицо интересовавшего нас парня крупным планом.

– Я его видел, – объявил он.

– Магомед присылал эту запись?

– Да. Я их тогда все подряд просмотрел, ничто меня не зацепило. Глаз замылился. Но у меня даже мысли не было записи по одной смотреть, перерывы делать, думать. А сейчас…

– Ты его видел в этой квартире? Или тогда у пансионата? Ведь если отец в инвалидной коляске, то парень, наверное, эту коляску толкал? Сын привез отца на машине, выгрузил коляску (насколько я знаю, есть складные), усадил отца, отвез к месту боев. Он попросил вас четверых подойти к отцу? Или подвез его к вам?

– Нет, просил Васькин сын. Хотя парень мог стоять рядом… И вроде стоял, а потом ушел разминаться… Наташа, я не помню. Но я его видел. Сейчас я в этом уверен. Пошли в гостевую.

Мы вернулись в гостевую спальню, где в последнее время побывало столько людей и произошло столько событий. Я вошла, невольно глядя на зиявший в дополнительной стене проем, а Костя замер в дверях. Костя молчал и думал, явно пытался вспомнить, как видел тут Лилькиного брата (или не брата). Я тоже молчала, стараясь ему не мешать.

Этот парень косил под Лилькиного брата? Или он в самом деле брат?

Потом я спросила, ночевал ли здесь Лилькин брат (или кто он на самом деле) – раз Костя видел его в гостевой комнате. Хотя он тут явно оказался не для ночевки, а для изучения стены, которую предстояло пробивать или разбирать.

– Нет, – покачал головой Костя. – Он здесь не ночевал. По крайней мере, при мне. Лилька его представила. Имя я не помню, я помню, как она сказала, что брат заехал в гости. Я вроде спросил, останется ли он ночевать – раз он в гостевой комнате, но они сказали, что он уезжает. С нами за столом он не сидел. И да, он еще раз здесь был! И тоже быстренько свалил. Тогда он сумку с инструментами привез. Я только сейчас вспомнил. Лилька что-то про ремонт начала говорить. Я не слушал, сказал только, чтобы мне работать не мешали. Она заверила, что не будут. И про гастроли спросила. Я и сказал про гастроли. Она ответила, что они как раз уложатся за это время. Я опять напомнил: мои архивы не трогать, мои инструменты не трогать, подарки фанатов не трогать. Она снова заверила, что все будет в порядке. Вот там сумка стояла.

Костя показал пальцем на место у стены.

– А пенобетон? Эти блоки, которые сейчас лежат в потайной комнате?

– Если и были, я не видел. Открыто не лежали. Может, после моего отъезда завезли? Они же не знали тогда еще, какую дыру придется заделывать.

– А почему они выбрали пенобетон? Блоки же здоровенные.

– Нашла у кого спросить, – хмыкнул Костя. – Но насколько я знаю, их режут. И проще, наверное – один кусок поставили вместо почти двадцати одинарных кирпичей. А тут-то кирпичи здоровенные. – Костя кивнул на стену. – Сейчас же таких не делают. И что бы подумали соседи, если бы Лилька с неизвестным парнем вдруг стали бы в квартиру кирпичи таскать?

– А блоки?

– Блоки… Ну, можно сказать: камин переделываем. Вообще думаю, что они все по ночам делали и с черного хода. То есть и так уже известно, что с черного хода. У парадного нет никаких записей.

– Сколько весит блок?

– Килограмм двадцать пять. Спортивный мужик легко может и до лифта донести, и от лифта в квартиру. Загрузить все в лифт, на моем этаже выгрузить, по одному, по два в квартиру занести. И привезти можно в багажнике обычной машины. Не вижу проблем. Лилька двери придерживала. Они же не сто штук привезли.

Я заглянула в потайную комнату. Там лежало шесть блоков. Я посмотрела на проем. Даже с запасом купили.

Да, похоже, собирались заделать проем, чтобы никто ничего не узнал.

– Так этот парень, который участвует в боях поп-ММА, и Лилькин брат – это один и тот же человек или нет?

– Не знаю, – вздохнул Костя. – Боец бритый – только чуть-чуть волосы отрастать начали, а у Лилькиного брата волосы были. Ну, не до плеч, но нормальная стрижка, даже отросшая… Я еще подумал, что парень чего-то взлохмаченный… И второй раз тоже. А сейчас думаю: не парик ли на нем был?

Я заметила, что можно обратиться с просьбой к следователю. Там, где делают фотороботы, явно есть возможность приделать парик к изображению любого парня.

Костя покачал головой: не надо привлекать внимание к парню, пока мы сами с ним не поговорили. Тут Вася абсолютно прав. Еще он попросил меня составить компанию, когда поедет к мужику-инвалиду. Может, я что-то увижу женским глазом, что не увидит он. Да и, зная Костю, я понимала, что он просто может пропустить мимо ушей массу вещей.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Забелин на самом деле нашел эту бывшую гувернантку. Не знаю как. Не спрашивала. Но если он из секретной службы… Да ведь он дружил с моим братом. Знал про гувернантку. Наверное, больше, чем я. Может, он даже когда-то видел ее лично.

Все оказалось неожиданно.

На первую встречу с ней мы поехали вместе с мужем. Проживала эта Анна Николаевна в купленной для нее Лешенькой квартире. Не снятой, а купленной и оформленной на ее имя! Вот куда уходила прибыль с имения и жалованье моего брата. Я почему-то думала, что он только содержал своих женщин. Похоже, что актрису и балерину на самом деле только содержал. Временно. На каком-то этапе своего и их жизненного пути. Балерина сейчас точно живет в другом месте. Я как-то проезжала мимо той квартиры, которую ей снимал Лешенька, и видела, что сейчас там живут другие люди. Я запомнила шторы «каскад», которые висели на окнах балерины – белые с серебряными блестками, будто на них упали снежинки. Их сменили бежевые и коричневые. А потом одна моя подруга сообщила мне, что видела потрясающий «каскад» неподалеку от своего дома. Интересно, кто там поселился? Я специально проехала и узнала их, потом увидела саму танцовщицу, садившуюся в богатый экипаж, запряженный шестеркой лошадей. Новый покровитель оказался гораздо богаче Лешеньки. Да и балерина стала более известной. Но я не понимаю красоту балета, а вот опера мне нравится. Я выезжаю в оперу по несколько раз в год. Не уверена, что мужчинам, которые ходят на балет, нравится сам балет. Думаю, что они там себе балерин высматривают.

Но бывают спектакли, на которых обязательно нужно появиться. Так положено. Этого ждет светское общество. Не появишься – возникнут вопросы. Конечно, может быть уважительная причина – болезнь, но в такие дни, то есть вечера, представители высшего света все равно приезжают в театр, пусть и на один акт. И смотрят друг на друга. Приезжают с биноклями и направляют их друг на друга, а не на сцену. Некоторые потом даже сказать не могут, что смотрели или слушали. Даже не знают, смотрели или слушали! То есть, конечно, смотрели. В свое время мы с Забелиным впервые вместе вышли в оперу. Конечно, с моими родителями. Папенька снимал ложу. Все на нас посмотрели – и поняли, что я – невеста. То есть выбор «кирпичный король» остановил на Забелине в качестве своего зятя и мужа для единственной дочери. Меня.

Наверное, я поступила правильно, выйдя за него замуж. Раз он в такой ситуации не оттолкнул меня, а готов помочь. Он на самом деле так меня любит, что… Он готов меня простить, но не готов к чужому ребенку. Я это принимаю.

Или у него самого рыльце в пушку? Он таким образом заглаживает свою вину, о которой я не знаю? Могут всплыть незаконнорожденные дети?

Или его просто все устраивает?

Глава 13

Адрес парня сообщил Магомед и подтвердил то, что мы уже знали: больные родители, он дерется только ради денег, слава его не интересует. Также сказал, что Тимофей Забелин (Тим) работает в какой-то торговой фирме. Хотел поступать в аспирантуру, но о науке пришлось забыть. Хотя имеет высшее экономическое образование.

Костя объявил, что поедем без звонка, хотя номер мобильного телефона Тимофея у нас был – тоже благодаря Магомеду. Но Магомед не знал мобильного отца и домашнего – если он еще есть в квартире. Лучше появиться неожиданно. И поедем днем, когда Тимофей на работе, чтобы застать одного отца. Человек в инвалидном кресле может подъехать к входной двери и ее открыть. Надо надеяться, что при виде Кости откроет. Поговорим с отцом, а после этого будем решать, надо ли нам вообще встречаться с сыном.

Но поездку к возможным Лилькиным родственникам пришлось отложить. Позвонил Костин сын и сказал, что завтра нужно забирать из больницы его бабушку, первую (и единственную) Костину тещу, и решить, куда мы ее повезем.

Одна она жить не сможет – она теперь с одной рукой, да и после установки протеза, возможно, тоже. И до протеза еще много воды утечет. Как я понимала, молодой человек Родион не хотел класть свою жизнь на уход за бабушкой. Хотя он хороший парень и как-то в деле поучаствует, а не самоустранится полностью. Если бы осталась жива Костина мать, думаю, они стали бы жить вместе, и она взяла бы на себя уход за подругой и родственницей. Но Костиной мамы больше нет и даже неизвестно, когда можно будет похоронить то, что от нее осталось. Следователь обещал позвонить. Хотя я не понимала, какие следственные действия могут проводиться с этим трупом. Мумия – понятно (не очень, конечно, потому что я не специалист, но там есть что исследовать). Или проходящие по уголовному делу трупы никогда не отдают сразу? Я знаю, что проходящий по уголовному делу труп нельзя кремировать, только по особому разрешению. Одна моя знакомая пенсионерка дошла до заместителя прокурора города – ее мужа ударили по голове в подъезде, обчистили карманы (хотя никаких крупных сумм там не было и быть не могло). Вероятно, наркоманы, которых так и не нашли. Денег покупать место на кладбище и хоронить тело не было – только урну подхоронить к родителям. Пришлось хорошо побегать, но разрешение она получила. Хотя, конечно, бывают случаи, когда сжигать на самом деле нельзя, например, если подозревают отравление, но не имеют возможности определить, в каком «направлении» искать. Не имеют сейчас, но предполагают, что такая возможность появится. Или если предполагается генетическая экспертиза. Или предполагаются «вновь открывшиеся обстоятельства». Костя не пытался ускорить процесс – все равно хоронить в закрытом гробу.

Я предложила временно взять Полину Петровну к себе. Костя сейчас ночует у меня, есть моя дочь, которая в состоянии накормить бабушку и еще как-то помочь. Поставим матрас в «саду». Растения же подпитывают энергией. Меня, считаю, подпитывают. А дальше видно будет. Она ходячая, одна рука работает. И мы справимся, и Полина Петровна справится.

– Ты святая, Наташа, – сказал Костя.

– Я не делаю ничего особенного. Если бы мои родители не погибли, то мне на каком-то этапе пришлось бы ухаживать за ними, как мы с ними ухаживали за бабушкой. Это нормально. То есть в нормальных семьях родственники берут на себя уход за пожилым человеком. Кто-то вынужден нанимать сиделку – в зависимости от состояния пожилого человека, от своей занятости. Но в случае Полины Петровны, как я понимаю, сиделка не нужна. Мне не сложно взять Полину Петровну к себе.

– Я могу нанять сиделку, – сказал Костя. – Наташа, тебя никогда не интересовали мои деньги, но я на самом деле хорошо зарабатываю. Сиделка, две сиделки для круглосуточного ухода – не проблема. Вообще!

– Костя, Полине Петровне нужно общение! С нами со всеми, а не с незнакомой теткой. И мы должны с ней поговорить – пусть расскажет все, что помнит. Я до сих пор не поняла, где на двери висело взрывное устройство. Ты подумай: к твоей квартире приехали не только твои мама и теща, а и полицейские, и сотрудники прокуратуры, суда, вроде даже ГИБДД. Я не знаю точно, но это специально подготовленные люди из правоохранительной системы! Тут не граната на ручке висела. Кто-то из этих специально подготовленных людей заметил бы что-то подозрительное. Все явно было сделано профессионально!

– Насколько я понял, взрыв прозвучал, когда моя мама открыла дверь. Рядом с ней стоял парень из полиции, который тоже погиб. Полина Петровна и другие пострадавшие – за ними, – задумчиво произнес Костя. – И ведь журналисты же были. Большая часть поехала с нами свадьбу снимать, а кто-то – сюда, снимать выселение Лильки. Тоже новость.

– У твоей мамы и того парня из полиции оторвало верхние части тела. У Полины Петровны руку. Значит, устройство было сверху? Над дверью?! И никто не посмотрел?!

– Наташа, вообще-то я, открывая дверь, вверх не смотрю, – сказал Костя. – Если бы что-то к ручке было прикреплено или внизу валялось, то заметил бы, а сверху нет. Но ты права. Если никто из полиции и журналистов ничего не заметил… Хотя если все снималось, то, может, уже поняли, где оно висело.

Я подумала, что тоже не поднимаю голову, когда вставляю ключ в замок, и нормальные люди в принципе этого не делают. Сверху могло висеть все что угодно! В особенности раз Лилька была хорошо знакома с пофигистом Костей…

– Да и какая разница? – в непонимании посмотрел на меня Костя.

– Но ведь надо знать, как закрепить взрывное устройство, чтобы оно сработало при открывании двери.

– Наташа, я тебя умоляю! Это ты этого не знаешь. И я не знаю. И большинство людей не знают. Но та тварь, которая владеет приемами нейролингвистического программирования…

– Это разные вещи! – рассмеялась я. – Уверена, что большинство психологов не знают, как собрать взрывное устройство.

Я считала, что Лилька специально готовилась к «операции».

В общем, мы поехали в больницу, пообщались с Полиной Петровной, лечащим врачом, потом поехали ко мне готовить место, куда положим бывшую Костину тещу.

* * *

Утром нас разбудил звонок знакомого следователя.

– Константин Алексеевич, вы где находитесь? – спросил он.

Костя ответил, что у меня.

– Когда вы сможете подъехать к своему дому?

– Через час, – ответил Костя. – А что случилось?

– У нас еще один труп.

– Чей?!

– Мы хотим, чтобы вы на него взглянули. При нем никаких документов. Но мы предполагаем, что это может быть тот брат или не брат, которого вы упоминали.

– А… где он? Я же дверь новую поставил. Фирма меня уверяла…

– С вашей дверью и с вашей квартирой на этот раз все в порядке. Труп лежит на асфальте. Этот человек явно пытался проникнуть в вашу квартиру через окно, спускаясь на веревке – к кому еще-то? – и сорвался.

Мы быстро привели себя в порядок, завтракать не стали. «Где-нибудь поедим», – бросил Костя. Я бы, конечно, выпила кофе, но… Юлька уже ушла в школу. Она у меня девочка самостоятельная, сама способна приготовить себе завтрак и собраться. Я помню, как надо мной тряслась бабушка, да и родители тоже. Меня оберегали, за меня многое делали. Но их было трое, бабушка уже не работала. А я одна. И я с самого начала хотела облегчить себе жизнь. Эгоистично, конечно, но я горжусь самостоятельностью Юльки. И ей самой нравится «быть взрослой». За некоторых одноклассниц все делают родственники, но есть и такие, которые, как Юлька, проживают с одной мамой и все умеют делать сами! И обмениваются лайфхаками. Хотя, как я уже говорила, Юлька с самого детства страдала от отсутствия родственников. И это была еще одна из причин, почему я предложила взять Полину Петровну к нам. Пусть общаются с Юлькой! Обеим пойдет на пользу. А дальше видно будет. Может, на самом деле подтолкнуть Костю, чтобы побыстрее строил дом, где сможем поместиться мы все?

Оперативно-следственную группу мы на этот раз застали на улице. Собрались и журналисты, но в меньшем количестве, чем в предыдущий раз.

Нам с Костей предложили взглянуть на разбившегося парня, который лежал, прикрытый простыней. Откуда оперативно-следственная группа взяла простыню? Или они есть у криминалистов, которые выезжают на место? Или соседи дали?

Я ожидала парня, которого мы с Костей вчера видели на присланной записи. Но это оказался совсем другой молодой человек.

Нам пояснили, что он использовал альпинистское снаряжение, чтобы спуститься с крыши, – оно там частично осталось.

Но до Костиной квартиры он не добрался, потому что веревку, на которой парень спускался, перерезали. Даже две веревки – всегда используется страховочная.

– Кто? – хором спросили мы с Костей.

– Вы знаете, кто проживает в квартире на шестом этаже?

Я повторила то, что мы вчера услышали от соседки.

– Мы туда наконец попали, – вздохнул знакомый следователь. – И владелец сейчас находится на пути сюда. Но обвинение в убийстве этого парня никому не будет предъявлено – в квартире проживают люди, которые по закону не могут нести ответственность за свои действия.

– Но для того чтобы перерезать эту веревку, нужен большой острый нож или большие ножницы! – воскликнула я. Я видела кусок веревки, так и привязанный к поясу парня и откинутый в сторону. – Неужели им дают ножи и ножницы?

– Сумасшедшие очень изобретательны, – заметил следователь. – Иногда диву даешься.

В качестве примера он привел историю своего одноклассника, эмигрировавшего в Англию. Его отравила жена. У жены поехала крыша, она какое-то время находилась в специализированном учреждении, потом он забрал ее домой – начался период ремиссии. И она отправилась то ли к индусам, то ли к пакистанцам, которые проживают в Лондоне в больших количествах, и раздобыла редкий яд, которым и отравила мужа, чтобы не ушел к другой бабе. Обычные анализы не позволили определить, какой именно яд использовался, деньги английских налогоплательщиков на дорогие анализы никто тратить не будет, а родственники отказались. Какая разница, если человека нет? Так что обитатели богадельни на шестом этаже вполне могли заныкать нож или ножницы и ими воспользоваться. Бабка увидела, что перед окном болтается веревка – и обрезала ее.

– Но там же все время закрыты ставни! – заметил Костя.

– Не все время. Комнаты проветривают. Причем именно ночью, как нам пояснили гражданки Узбекистана. Их подопечные засыпают, они ненадолго открывают окна. Да и в этом районе лучше ночью проветривать. Не мне вам это рассказывать. У вас же вроде есть песня про воздух в Петербурге?

– Но ведь за стариками следят?

– Следят. И никто ни разу не выпал. Но… Узбечка вышла в другую комнату – а тут вдруг за окном появился человек, потом веревка. И бабка, мимо окна которой спускался альпинист, решила спасаться от вора. Она так говорит. Она не совсем ку-ку. Или в периоде ремиссии. Там же люди на разных стадиях деменции. Она уверена, что сделала благое дело. И что подумает человек даже без старческого слабоумия при виде кого-то, спускающегося мимо его окна на веревке? Ночью?

Мы с Костей печально усмехнулись. Хотя не каждый человек побежит за ножом или ножницами. Но такие случаи известны и, к сожалению, происходят в разных городах. Например, в Перми наркоман перерезал трос промышленному альпинисту, потому что думал, что за ним следят спецслужбы. Чаще всего это делают бабушки и дедушки, причем не только впавшие в старческий маразм. Они искренне считают, что спасают соседей от воров. Некоторые решают, что за ними пришли из КГБ, но теперь граждан не в черный воронок сажают, а на веревке тащат, или инопланетяне прилетели, в свою галактику хотят забрать или что-то в этом роде. Поэтому, если на фасаде жилого дома работают несколько промышленных альпинистов, обычно выставляют наблюдающего. Да и если один (хотя они сами предпочитают работать в паре), то он тоже просит или представителя управляющей компании (если пригласила она), или кого-то из жильцов квартиры, в которой, например, он устанавливает кондиционер, спуститься вниз и смотреть, не появится ли из какого-то окна рука с ножом.

Следователь пояснил, что, согласно инструкциям, промышленные альпинисты должны использовать три веревки, и используют. Никому не хочется работать без страховки. Хотя теоретически жильцы могут перерезать их все. Но по крайней мере, с тремя больше шансов успеть спуститься – если почувствуешь, как веревку дергают, если увидишь, как одна ослабла или упала.

В данном случае было две, никакой наблюдатель не стоял внизу, а если бы и стоял, ничего не увидел бы – сейчас не белые питерские ночи. И парень мог быть не промышленным альпинистом, а просто альпинистом. Хотя и в горах явно используют дополнительную страховку.

– Будем выяснять, кто это, у промышленных альпинистов, потом у спортсменов, – сказал следователь. – Но, к сожалению, у него самого уже не спросишь, зачем он к вам лез.

– Может, за кладом? – высказала предположение я.

В СМИ о кладе не сообщалось до сих пор, хотя бы потому, что было неизвестно, из чего он состоял. Сообщалось про взрыв, погибших и раненых. Упор, конечно, делался на Костю – как он «прозрел» в суде, как мы снова поженились, как он потерял мать. Если Лилька знала про клад, то про него мог знать и кто-то еще. Ведь в квартире за время существования дома проживало много Свиридовых. У всех или большинства родились дети. Легенда (или точная информация) вполне могла передаваться из поколения в поколение в разных ветвях семьи. Лилька про клад могла узнать только от своих предков. Ну а разбившийся альпинист от своих. А тут, узнав, что Костя вынужденно съехал из квартиры (это сообщалось в СМИ), следственные действия закончились, квартира стоит закрытая, он решил попытать счастья. Попасть в подъезд и в квартиру через дверь не мог или не желал рисковать и привлекать внимание, посчитал, что через окно, спустившись к нему с крыши, безопаснее, проще, реальнее. На новой двери должны быть надежные замки, а на окнах замков нет. Можно выдавить стекло или раскрыть окно с помощью инструментов.

Я как раз спросила про инструменты.

– Набор взломщика, но я видел гораздо более «богатые», – усмехнулся следователь.

– Стену он им пробить не мог?

Следователь покачал головой. Может, просто хотел осмотреться? Потом открыть дверь изнутри, возможно, пригласить сообщников.

Я спросила, не связывалась ли следственная группа с потомками Свиридовых в США. Следователь ответил, что они отправили запрос американским коллегам. К счастью, современные средства связи позволяют не выезжать в другие города и страны лично для бесед со свидетелями или людьми, обладающими какой-то информацией, и не приглашать их туда, где совершено преступление. Это сложно, в особенности в наши дни. Но вся следственная группа очень надеялась получить хоть какую-то информацию от ныне живущих Свиридовых.

– Они имеют шансы на клад, если удастся его найти? – уточнила я, хотя помнила, что нам говорили про клад Нарышкиных – они утратили свое право на владение им с момента экспроприации особняка, который «со всеми принадлежностями» перешел во всенародное достояние.

– Нет. Но клад можно как-то использовать. В русофобской Америке для рекламы себя, любимых, он подойдет прекрасно. Наши предки сбегали от большевиков, которые экспроприировали столько всего у такого количества достойных людей, а теперь и новые власти России идут по тому же пути. Масса американских и европейских СМИ ухватится за эту версию. Родственники заработают денег, кто-то из них напишет книгу, Голливуд снимет фильм, а то и несколько. Может, и хорошо, что клада нет.

Следователь вздохнул.

– Свиридов‐Броше! – вдруг воскликнул Костя.

Следователь, я и другие люди, находившиеся поблизости, повернулись к нему.

– Это кто такой? – спросил следователь.

– Промоутер из Франции. Потомок белых эмигрантов. По крайней мере, он так представлялся. Он организует выступления балетных трупп и вроде оперных певцов – возит наших во Францию и другие страны Европы. По крайней мере, раньше возил. И рядом с нами он болтался… Как приезжал в Питер, так рядом с нами появлялся. На концерты ходил, за кулисами крутился. Говорил, что является поклонником питерского рока, но нас во Францию не повезет. Там другая аудитория. Да мы и не собирались. А если он Свиридов…

– У вас есть его координаты? – тут же оживился следователь.

– У Моисеича точно есть. Они что-то совместно организовывали.

– Как его зовут?

– Алекс. Вообще Александр.

– Лет сколько?

– Понятия не имею. Пятьдесят. Шестьдесят. У Моисеича спросите.

– Вы его узнаете, если увидите?

– Конечно. Все наши узнают.

– Но в последнее время вы его не видели?

Костя покачал головой.

– В вашей квартире он бывал?

– Да, – кивнул Костя. – И даже ночевал несколько раз. Но я не видел, чтобы он бегал по ней с рулеткой или портновским метром, – добавил он, усмехаясь. – В Питере он обычно жил у какой-то балерины. Говорил, что терпеть не может гостиницы. Ну а у женщины… – Костя усмехнулся. – Тоже спросите у Моисеича.

– Он расспрашивал вас о квартире, о чем-то, что вызвало у вас подозрения?

Костя ответил, что подозрений у него ничего не вызывало. Я про себя усмехнулась.

– О чем вы обычно говорили? – продолжал задавать вопросы следователь.

– О роке, стихах, музыке. Он знает массу стихов на русском. По-моему, всего «Евгения Онегина». Я помню, как мы все вместе поехали в Приютино. Мы от этого Алекса узнали, что там жила женщина, которой посвящено стихотворение «Я вас любил», что они там все собирались – в смысле творческая интеллигенция, как сказали бы сейчас, и там теперь музей. Можно сказать, культурно просветились. У нас всех сложилось впечатление, что этот Алекс про русскую культуру девятнадцатого века знает больше всех нас вместе взятых. И его всему этому учили дома!

– Его предки эмигрировали во Францию?

– Да. Но всех детей учили русскому языку. Они читали русских классиков, изучали русскую историю и, естественно, не по советским учебникам, и всегда следили за происходящим в России. Алекс даже специальность выбрал, чтобы иметь возможность ездить в Россию.

– С какой целью? – хитро посмотрел на Костю следователь.

Мы все усмехнулись. Костя вспоминал дальше. Свиридов‐Броше занимался балетом, но получил травму и пошел учиться на менеджера балетной труппы – или что-то в этом роде. Балет он очень хорошо знает. И оперу знает. Но сам любит рок. Или он так говорил. Или заинтересовался роком из-за того, что известный русский рокер Константин Мартьянов купил квартиру и требовалось каким-то образом найти к нему подход.

– Странно, что Моисеич про него не вспомнил, – заметил Костя.

– Ничего странного, – ответил следователь. – Мы не упоминали при нем Свиридовых. Это вы про них знаете. А с какой стати нам было рассказывать вашему администратору, кто проживал в вашей квартире до революции? Захотите – сами расскажете. Но про Свиридова-Броше я его сам расспрошу. И попробую выйти на этого француза, побеседовать по видеосвязи. Может, что-то и поведает интересное, раз клад все равно уплыл.

– Кстати, а ведь Свиридов‐Броше стал организовывать гастроли уже после того, как я эту квартиру купил… Или с нами со всеми познакомился после этого. В предыдущей моей квартире он не бывал, – задумчиво произнес Костя.

Я подумала, что неизвестный мне Алекс Свиридов‐Броше вполне мог знать, что включал в себя клад. Описи, скорее всего, не составлялось (хотя как знать?) или не сохранилось, если клад начала или первой половины девятнадцатого века, но какие-то рассказы явно передавались из поколения в поколение эмигрантов. Может, о количестве сервизов, их примерном составе, примерном (или даже точном) количестве предметов. Что полиции и Следственному комитету искать?! Наверное, следователь не станет сразу же объяснять гражданину Франции, что ему претендовать не на что.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Дверь нам открыла высокая и тощая горничная средних лет. Мой муж вручил свою визитку и сказал, что его супруга (я) – это родная сестра Алексея Алексеевича Свиридова. При упоминании имени моего брата горничная дернулась и в ужасе посмотрела на меня.

Она считает меня заразной?

Горничная предложила нам подождать в прихожей – темной и весьма убогой. Мне показалось, что я слышу детский голос. Может, это у соседей? Стены в этом доме должны быть тонкими и специально звукоизоляцию тут делать никто не стал бы – как мы в комнате у Лешеньки после того, как он начал бросаться на стены. А здесь давно следовало бы поменять пол, вон даже доска одна провалилась, и хозяйка ничего по этому поводу не делает. Можно же плотника вызвать! Ведь ногу же можно подвернуть, растянуть, сломать. Я подумала, что нужно аккуратно делать каждый шаг, в моем положении падать нельзя, а тут могут оказаться и другие сгнившие доски.

Горничная вскоре вернулась и пригласила нас пройти в комнату – гостиную с двумя окнами. Вообще, как я поняла, здесь было три хозяйские комнаты и кухня с комнатенкой для прислуги. За овальным столом в гостиной сидела женщина, которая встала, когда мы вошли. В окна падал тусклый свет – как часто бывает в это время, небо в Санкт-Петербурге было затянуто низко висевшими тучами.

Женщина встала, и мы сразу же увидели…

Я перевела взгляд с покрытого язвами лица на руки, потом снова подняла глаза на лицо.

– Меня заразил ваш брат, Елизавета Алексеевна, – вместо приветствия сказала она. – Присаживайтесь. Чаю?

Мы отказались.

– Боитесь? – усмехнулась она.

– Вы думаете, что я не интересовалась, можно ли заразиться сифилисом через посуду? Находясь с человеком в одном помещении? Наш с Алексеем Алексеевичем младший брат на врача учится. Всю доступную литературу проштудировал. Нельзя пользоваться одной посудой с больным. Нельзя вытираться одним полотенцем, мыться одной мочалкой, носить его одежду даже после стирки, спать в его постели. Я регулярно навещаю брата, сижу рядом с ним. С ним в квартире проживает дядька Степан. Никаких признаков болезни у него нет, хотя он регулярно прикасается к моему брату.

– Цепной пес, – хмыкнула Анна Николаевна. – Отказался сообщить мне ваш адрес. Даже письмо вам передать отказался.

– Вы хотели со мной встретиться? – удивилась я. Хотя, наверное, удивляться было глупо. Брат же явно не передает ей теперь деньги. Он же ничего не может сказать!

– Да, хотела. И дважды чуть не поймала вас у дома Алексея Алексеевича. Я выхожу в очень густой вуали… Вы же понимаете. У дома стоять не могу. Один раз вы вышли из кареты и сразу нырнули в подъезд. Я ждала три часа, замерзла, сил больше не было стоять. Второй раз наоборот, вы только вышли и сели в свою карету – а я пешком приближалась к дому. Пока я ловила извозчика… Он не смог вас догнать.

– О чем вы хотели…

– О ком. О моем сыне. Сыне Алексея Алексеевича. Он записан в церковно-приходской книге, его крестили в… – Анна Николаевна назвала храм за пределами городской черты, в котором я сама никогда не была. – Вот выпись[7]. – Она протянула ее нам.

Я знала, что в Российской империи регистрировать рождения и смерти стали только в период реформ, проводившихся нашим императором Петром Алексеевичем, прозванным Великим. Хотя вначале регистрировали не собственно рождение, а крещение – день, месяц, год, название города и прихода, имя священника, совершившего таинство, а также имена ребенка, родителей и восприемников[8]. Но потом стали записывать и дату рождения, хотя единых требований к ведению метрических книг так пока и нет.

– Алексей Алексеевич собственноручно засвидетельствовал правильность сделанной записи[9], – сообщила Анна Николаевна. – Читайте.

Я специально интересовалась регистрацией незаконнорожденного ребенка – в связи со сложившейся ситуацией. Все зависит от сословия и состояния – как и всегда.

При такой регистрации ребенка из низших и средних сословий отсутствует запись об отце, запись о матери полная: фамилия, имя, отчество, место проживания, сословие, вероисповедание, иногда указывают возраст и замужем ли мать незаконнорожденного. То есть я могла, оставаясь замужем за Забелиным, зарегистрировать ребенка как только своего. И под именем ребенка написали бы: внебрачный, небрачный или незаконнорожденный. Фамилию такой ребенок получает от восприемника или деда – отца незамужней женщины, но только с его согласия. Мой отец мертв. Согласия он дать не мог. Я замужем. Я уже думала взять в восприемники или Николеньку, или Степушку, вначале обсудив с ними этот вопрос. Отчество таким детям не положено, хотя в некоторых приходах их записывают как Богдановичей (Богом данных).

Хотя незаконнорожденные дети представителей высшего общества оказываются и с отчеством… Обычно им «обрезают» фамилию или дают фамилию по названию имения или местности проживания. Хотя они тоже отправляются на воспитание в приемную семью.

Но поскольку таких детей в России очень много, вопрос официального признания незаконнорожденных детей рассматривался императором Александром I. Несколько человек подали императору ходатайства об официальном усыновлении. По его указу были внесены изменения в метрические записи о рождении. После первых прецедентов хлынул поток ходатайств. Император оставил за собой право решать, удовлетворять ли такие ходатайства, и объявил, что будет удовлетворять их только лицам, имеющим заслуги. Император объяснил, что, если узаконивать всех, это вызовет массовое падение нравов.

Я сама больше всего боялась бесправного существования своего ребенка. И вообще в обществе считалось, что люди лишний раз подумают перед тем, как заниматься распутством, зная, на что обрекут ребенка. Но эта официальная точка зрения плохо соотносилась с практикой.

Лешенька – герой войны. Он подходил под определение «за заслуги».

Я раскрыла выпись. Мой племянник родился после войны. Через полтора года после ее окончания. И значился он Свиридовым Василием Алексеевичем.

Глава 14

– Да, кстати, я сегодня с утра собирался ехать к владелице автомобиля, который неоднократно зафиксировали камеры видеонаблюдения, а ваша соседка снизу опознала, как автомобиль, на котором ездила… ваша временная сожительница.

– Мы можем поехать с вами? – тут же спросил Костя. – Или я один, без Наташи. – Он взглянул на меня. – Я ей в глаза хочу посмотреть. Я…

– Автомобиль принадлежит женщине-инвалиду. Это бывшая сноубордистка, которая неудачно упала на склоне. Колясочница. Автомобиль получала как призер Олимпийских игр. То есть автомобиль не инвалидный.

– Значит, Лилька ездила по доверенности? – спросил Костя.

– Это нам предстоит выяснить. Никаких заявлений об угоне не подавалось. Никаких штрафов не выписывалось. Но если она ездила на этой машине, какие-то концы должны быть. Нам только нужно за них ухватиться.

Следователь сказал, что будет занят на месте падения альпиниста еще полчаса, а мы пока можем подняться в квартиру. Он за нами зайдет. Обитателями квартиры на шестом этаже и ее владельцем будут заниматься другие люди. Только обвинение в смерти альпиниста никому не предъявить – в связи с неадекватностью, как нам уже говорили. Уголовное дело, конечно, будет возбуждено, владельцу квартиры потреплют нервы, но степень этой нервотрепки зависит от того, оформлены ли документы на богадельню, а если да, то какие. Хотя к нашему делу и происходившему в Костиной квартире это не имело совершенно никакого отношения.

Мы быстро позавтракали, следователь вместе с нами выпил кофе, и мы втроем поехали на юго-запад Петербурга, где бывшая сноубордистка проживала в обычной панельной девятиэтажке, не приспособленной для инвалидов‐колясочников. Поехали без предупреждения, хотя у следователя был не только адрес, но и мобильный, и домашний телефоны.

У двери в подъезд столкнулись с бдительной бабкой.

– Вы кто такие? – прищурилась она. – Где-то я вас недавно видела… Вроде мошенников по телевизору показывали. Говорили, что вы орудуете в нашем городе, и просили сразу же сообщать в милицию.

– Милиция уже давно переименована в полицию, – напомнил следователь и показал удостоверение. – Следственный комитет вас устроит?

– А их зачем с собой ведешь? На опознание? – Бабка кивнула на нас с Костей. – Я тебя не видела, а вот их видела. Я вспомнила. Их показывали по телевизору.

– В качестве группы поддержки.

И тут у следователя явно мелькнула мысль попросить бдительную бабку провести опознание фоторобота. Он извлек из папочки и продемонстрировал оба составленных фоторобота.

– Пошли ко мне. Я на первом этаже живу. В очках посмотрю.

В квартире нам велели раздеться и снять обувь, и мы всей компанией проследовали на кухню – боевой пост бдительной гражданки, уютно оборудованный для наблюдения за жильцами, их гостями и гражданами, которые вполне могли приехать в подъезд с преступными целями. Нас она заметила, когда мы выгружались из двух машин – следователь приехал на своей, а мы на Костином внедорожнике. Она видела, как мы сошлись во дворе, стали искать, в каком подъезде располагается нужная нам квартира, и поняла, что где-то нас видела. Уже в квартире следователь сказал, кто такой Костя и кем ему прихожусь я.

– Вспомнила! – воскликнула бабка. – Тебя какая-то баба околдовала. Но настоящая любовь развеяла все чары.

От бабки мы узнали, что нашу историю муссировали уже во многих программах на массе каналов (которые мы не смотрим и про которые даже не слышали), причем их тематика была самой разной – и любовная, и музыкальная, и, так сказать, потусторонняя и колдовская. Бабка сказала, что криминал она не смотрит. У меня создалось впечатление, что она знает про нас больше, чем мы сами. Но раз это интересно людям… И журналисты заработали. Потом бабка нашла среди пачки журналов («желтых» и с телепрограммой) один, на обложке которого красовались мы с Костей, еще раз внимательно посмотрела на нас и кивнула. В общем, мы прошли идентификацию личности. А у следователя было удостоверение.

– Так, показывай, кого опознавать, – велела она следователю.

Он с готовностью пододвинул ей фотороботы, явно радуясь этой встрече.

– Она раньше жила в четырнадцатом доме, но уже несколько лет не живет, а последние… месяцев пять – или четыре? – раз в месяц появлялась у нас. Ходила к кому-то у нас в подъезде. Раньше никогда ни к кому из наших не ходила. И новых жильцов у нас не появилось – ни постоянных, ни снимающих.

– Долго задерживалась?

– Часа полтора-два. Всегда с рюкзаком. В подъезд заходила с тяжелым, выходила с легким. Не к моим соседям на первом. Она по ступеням к нам не поднималась, сразу от входной двери поворачивала к лифту.

– Приезжала на машине?

– К подъезду подходила пешком. Может, и на машине, но оставляла ее не прямо перед нашей дверью, а где место заметила, когда подъезжала. Это вы приехали, когда большинство наших на работе, а вечером вы бы так не встали.

– Она вечером приезжала?

– Днем. Но мне зять объяснял, что он паркуется, как только видит место. Лучше он пройдет лишние сто метров, чем потом возвращаться. Да и пока ездит туда-сюда, место занять могут.

Следователь спросил про девушку-инвалида.

– Людка? Знаю, конечно. И мать ее знаю. Эта девица к Людке приезжала? Так они никогда не дружили. И эта ваша ее старше лет на десять, а то и больше. Да и Людка с самого детства в спорте. Они же на этих досках начинают кататься совсем маленькими. Людка дружила всегда со спортсменами. Ее друзья сюда приезжают, ее на кресле выносят и гуляют с ней. Мать-то не может коляску спустить. У нас лифт между этажами. Они сделали выезд на лоджию, хоть как-то воздухом подышать, а на улицу, только если кто-то вынесет. Жалко девку. Совсем молодая. Да и мать молодая еще баба. Я ее мать помню и бабку. За бабкой ухаживала, мать быстро померла, а теперь такое с дочерью. Но Людка молодец. Чего-то там на компьютере освоила, работает, зарабатывает. И теперь же общаться можно по компьютеру. Раньше-то вообще ужас был. Если сел в коляску – все, от мира отрезан. А теперь нет. Значит, она к Людке ходила? Не знаю, чего у них общего. Но Людка – хорошая девка. Преступницей она быть не может. И как, если ей без посторонней помощи из квартиры не выбраться? Два человека нужно, чтобы коляску по лестнице нести – и между этажами, и у нас вон тут у подъезда спустить.

Но что-то связывало эту бывшую сноубордистку с Лилькой. И связывало на протяжении примерно того отрезка времени, который Лилька жила у Кости и обследовала его квартиру.

– Когда она была здесь в последний раз? – спросил следователь.

– Месяц назад, – ответила бдительная соседка.

Но чуть позже мы выяснили, что она ошиблась – пропустила Лилькин приход в тот день, когда мы во второй раз поженились с Костей и у Костиной квартиры прогремел взрыв. Вероятно, во время захода Лильки в подъезд и выхода из него бабка увлеклась тем, что показывали по телевизору. Или Лилька постаралась, чтобы ее не опознали.

* * *

Мы поднялись на лифте на седьмой этаж и позвонили в дверь. Через некоторое время услышали, как по полу катится коляска. Потом нас рассматривали в глазок.

– Следственный комитет, – представился следователь и в открытом виде поднес удостоверение к глазку. Хотя я сомневалась, что таким образом можно что-то прочитать.

Но дверь нам открыли. Первым делом молодая девушка уставилась на Костю.

– Это вы?! – удивленно спросила она.

– Ну… – протянул Костя. – Наверное, я.

Он мне говорил когда-то, что его дико бесят такие вопросы. Как на них отвечать?

– Вы ко мне?

– К вам в первую очередь я, – сказал следователь и представился по всей форме, демонстрируя удостоверение. – Но я хотел бы, чтобы господин Мартьянов и госпожа Толстовцева присутствовали при нашем разговоре.

– Заходите.

Девушка ловко развернула коляску и покатила в комнату. Квартира была двухкомнатной. В одном углу комнаты, где проживала Людмила, был оборудован небольшой тренажерный зал, и, судя по ее плечам и рукам, она явно много работала над собой. На стене висели многочисленные медали, на одной полочке в ряд стояли кубки и вазы.

Перед нашим приездом она сидела за включенным компьютером – на экране висел какой-то чертеж. Рядом с экраном стоял небольшой серебряный кубок с каким-то вензелем, в нем стояла пара ручек и карандаш. Я в очередной раз в своей жизни порадовалась техническому прогрессу. Теперь ведь можно и образование удаленно получить, и удаленно работать, и общаться с друзьями и коллегами не только в других городах, но и странах. По крайней мере, хоть это облегчает жизнь вынужденно запертых в квартире людей. Бабка с первого этажа все правильно говорила.

На подоконнике стояло несколько цветков в горшках – и я узнала свой. Лилька купила у меня этот горшок с кактусом. У меня «фирменные» горшки. То есть горшки обычные, я их закупаю оптом, но к каждому я приклеиваю свой стикер – с моими контактами и изображением кактуса и алоэ. Я их заказываю в одной небольшой типографии, делала это уже три раза (каждый раз думаю, что хватит надолго), и они готовы и дальше печатать мне такие стикеры. Более того, они включили мои кактусы и алоэ в рекламу своей типографии, а мне со второго раза дают хорошую скидку.

Нам предложили сесть на диван, Людмила в кресле развернулась к нам лицом и вопросительно посмотрела на всех, но потом опять остановила взгляд на Косте.

Следователь в очередной раз извлек фотороботы и показал ей.

– Она уехала, – сказала Людмила.

– Куда?

– Не знаю. Отдала мне ключи от машины, попрощалась, сказала, что уезжает из города.

Оказалось, что Людмила сдает машину в аренду. Она старается заработать всеми возможными способами, чтобы накопить на поездку в Китай. Есть шанс, что ей там помогут встать на ноги в прямом смысле. А может, к тому времени, как она накопит достаточно денег, и еще где-то что-то изобретут.

– А сейчас только в Китае?

– Нет, не только. Я очень внимательно отслеживаю все предлагаемые программы реабилитации. В Европе дороже. Еще от травмы зависит. И я не хочу больше делать операции, которые ничего не гарантируют. А в Китае есть мастер иглоукалывания. То есть их там много, но с людьми типа меня работает один. Я и с ним списывалась, и с людьми, которые у него были. Помогает примерно одной трети. Но я хочу все равно попробовать. И хочу попасть в эти тридцать процентов! Даже тридцать три!

Я поняла, что Людмила – борец и настроена на борьбу за возвращение к хотя бы относительно нормальной жизни. И она не была в депрессии (хотя раньше, наверное, была), она работает, главное – настроена позитивно. Молодец!

Следователь спросил, как изображенная на фотороботах женщина представлялась Людмиле. Ведь если Людмила сдавала ей в аренду машину, то, наверное, оформляла доверенность. Как минимум.

Оказалось – Лилия Свиридова. Отчество Людмила не помнила.

Мы все переглянулись. Я не удивилась фамилии. Я удивилась тому, что она называла Косте свое настоящее имя. Доверенность же должна была быть на настоящее имя – или, по крайней мере, то, которое значится во всех других документах.

– Как вы ищете людей, которым сдаете машину? Вы не боитесь нарваться на мошенников, остаться без машины, получить штрафы?

Людмила рассмеялась и ответила, что до Лили всех арендаторов приводили ее друзья. А Лиля жила в четырнадцатом доме и явно слышала историю Людмилы. Ее тут в округе все знают. Кто-то сказал, что Людмила сдает в аренду свою «олимпийскую машину». Лиля пришла и спросила, не свободна ли машина. И та как раз была свободна. Она сказала, что машина ей может потребоваться и на месяц, и на полгода. Она пока точно не знает. Договорились, что Лиля будет платить раз в месяц. И доверенность Людмила выписала на месяц, потом сделала еще одну. Лиля всегда платила наличными. Всегда приезжала с полным рюкзаком продуктов. Последний месяц она не доездила до конца, приехала раньше. Сказала, что уезжает из города, вероятно, надолго. И еще подарила кубок.

Людмила кивнула на тот, который стоял рядом с компьютером.

– А еще раньше подарила симпатичный кактус.

Костя и следователь посмотрели на меня.

– Горшок мой. Стикер мой, – сказала я.

Людмила странно поглядела на меня. Я объяснила, чем занимаюсь, и сказала, что Лиля приезжала ко мне, и я предполагаю, что совсем не из-за кактуса.

– Мне придется изъять у вас кубок, – сказал следователь и извлек из сумки пакет для вещдоков и перчатки.

– Как?! – выдохнула Людмила. – Почему?!

Она смотрела на следователя широко раскрытыми глазами в полном непонимании. И ужасно расстроилась.

– А… что Лиля сделала? – наконец сообразила спросить Людмила. – С машиной… Она кого-то задавила? Задела? Мама сказала, что с машиной все в порядке, и отогнала ее в гараж, пока не нашелся следующий арендатор. Ко мне… Меня…

– К вам нет никаких претензий, Людмила, – мягко сказал следователь. – Вас никто ни в чем не обвиняет. Только к вам завтра или даже сегодня приедет наш сотрудник и снимет отпечатки пальцев у вас и у вашей мамы. И в салоне машины снимет. Когда мама бывает дома?

– После семи, восьми… Что сделала Лиля? Какое преступление она совершила? Она такая милая, такая…

На глаза у девчонки навернулись слезы. Она еще просто не знает, что мошенники как раз обычно бывают милыми и вызывающими доверие. Как иначе облапошивать людей? А Лиля еще и владеет методами нейролингвистического программирования. Да и она не мошенница. Нет, наверное, ее и мошенницей можно назвать, хотя… Тут другое. И убийство ни в чем не повинных людей – это гораздо серьезнее, чем любое мошенничество. Если человека обманули и обокрали, в какой-то степени – пусть самой малой – виноват и он сам. Но в том, что совершила Лиля… Ладно бы была только кража, зачем было прикреплять взрывное устройство к Костиной двери?!

– Вы Константина Алексеевича откуда знаете? – спросил следователь.

– Ну… я его не знаю, я его впервые вижу, но мы в сборной все его слушали. Все ребята… Константин Алексеевич, вы мне автограф дадите? Ребята же не поверят, что вы у меня были. И для ребят можно? Я сейчас блокнот найду. Вы распишитесь на каждой странице, хорошо?

– Константин Алексеевич, вы подпись свою везде не оставляйте, пожалуйста, – встрял следователь. – Вспомните, что вы подписывали. Людмиле лично напишите, еще кому-то лично…

– Что случилось?! – воскликнула Людмила. – Я знаю, что у вас был взрыв. Мы с ребятами ссылками обменивались. Лиля взорвалась? Имена жертв же не называли. Только про вашу маму сказали. Я вам очень сочувствую. Вам Лилю не опознать? Только по фотороботу? Вы не знали ее имя и фамилию? Она тут жила в четырнадцатом доме. Я не знаю с кем. Но много лет. Может, там ее родственники и сейчас живут. У вас же есть возможности это выяснить?

Она смотрела на следователя. Он кивнул.

– Взрыв – дело рук Лили, – сказал Костя.

Людмила резко вдохнула воздух.

– И не только взрыв, – продолжал Костя. – Она чуть не сломала мою жизнь. Но она вовремя…

– Нашла клад, который искала, – закончила фразу я. – И Костя стал ей больше не нужен.

– И мы с Наташей снова вместе.

Костя взял меня за руку.

– Я видела, как вы выходили из Дворца бракосочетаний, – сказала Людмила. – И там как-то непонятно говорили про женщину, из-за которой вы развелись. Потом я еще комментарии читала, что она вас околдовала, опоила чем-то. Но в Сети же всегда много всякого бреда вылезает. Вы из-за Лили развелись?

– Давайте не будем вспоминать наш развод, – предложила я.

– Лилия Свиридова объясняла вам, что это за кубок? – спросил следователь, в перчатках извлекая из него ручки, карандаш, резинку и точилку. Их он оставил на столе, кубок убрал в пакет и стал на нем что-то писать.

Людмила покачала головой. Лиля сказала, что ей хотелось сделать Людмиле какой-то подарок. Она ее очень выручила с машиной. И Лиля решила подарить Людмиле кубок. Сейчас она кубки не завоевывает, так пусть будет кубок в подарок.

– Вы мне его вернете? – спросила Людмила. – Вы его берете, чтобы снять отпечатки пальцев, да? Но времени-то сколько прошло? Наверное, на нем только мои.

– Не знаю, сможем ли мы вам его вернуть, – вздохнул следователь. – Будет экспертиза. Если он старинный, то нет.

– Разве один человек не может подарить другому старинную вещь? – удивилась Людмила.

– Может, если вещь не краденая.

Людмила ничего не понимала.

– Я буду вынужден задать вам несколько вопросов под протокол, – сказал следователь, извлекая бланк. – И я опишу этот кубок в протоколе.

Следователь посмотрел на нас. Мы поняли, что пришло время откланяться. Костя написал на одном листочке в блокноте пожелания Людмиле, потом каким-то троим ее друзьям.

– Наталья Геннадьевна, вот здесь распишитесь, – попросил следователь.

Я расписалась на пакете. Костя вопросительно посмотрел на следователя. Тот покачал головой. Костя явно не подходил на роль понятого. Он же в некотором роде потерпевший. Но следователь попросил нас по пути заглянуть к нашей общей знакомой с первого этажа и в свою очередь попросить ее подняться в квартиру через полчаса или минут сорок. Не раньше.

Я предполагала, что процессуальная процедура несколько нарушена – ведь понятые (вроде двое?) должны присутствовать при всем процессе, но, естественно, с комментариями не полезла. Наверное, бывают и особые случаи, когда вещь нужно изъять срочно. Это же не обыск по ордеру, да и зачем в данном случае ордер на обыск? Что искать у Людмилы? Вот когда следователь узнает, где жила Лилька… Но ведь Лилька вполне могла продать квартиру в четырнадцатом доме, который упоминали и Людмила, и бабка с первого этажа. Там могут обитать совсем другие люди, а ее следов (и вещей) уже давно нет.

Я также предполагала, что это кубок из клада, найденного в Костиной квартире. И следователь при виде его подумал то же самое. Но как это доказать?! И сколько ж там всего было, если Лилька подарила один из кубков Людмиле и оставила два блюда (пусть и покореженных) в Костиной квартире? По-моему, она сделала глупость, их оставив. Они же заставили и нас с Костей, и оперативно-следственную группу задуматься о богатом кладе, вспомнить другой клад, не так давно найденный в особняке Трубецких-Нарышкиных. Если бы осталась одна мумия… А при виде серебряных вещей сразу возникла мысль: было, и явно много чего было.

А если не было? А если и те два блюда, и кубок у Людмилы для отвода глаз?

Но что тогда находилось в той комнате?!

Что можно было там спрятать двести лет назад? Перед революцией 1917 года – понятно. Но тогда? Или прятали, как мы уже думали, во время Отечественной войны 1812 года на случай захвата французами Санкт-Петербурга после сдачи Москвы? Или дело связано с восстанием декабристов? Почему никто до сих пор про него не вспомнил? Мы же говорим «двести лет» очень примерно. Могло быть раньше, могло быть позже. Кто-то из участников подозревал, что все может закончиться плохо и придется перебраться в Петропавловскую крепость, а потом в Сибирь? Тогда была конфискация имущества? Или просто могли растащить родственники и не родственники? Надо было что-то хорошо припрятать к возвращению?

– Пойдем, Наташа, – позвал Костя.

Я искренне пожелала Людмиле здоровья – чтобы получилось съездить в Китай и встать там на ноги. Мы попрощались со следователем, зашли по пути к бабке на первом этаже, передали просьбу следователя. Костя также попросил позвонить ему, если она где-то увидит Лильку – не обязательно входящей в подъезд, может, у четырнадцатого дома, да где угодно.

– Не волнуйся, милок. Я всем позвоню. И тебе, и в милицию, то есть полицию. Никак не привыкну, что их теперь по-новому надо звать-величать. И сама ей уйти не дам. Кто же мог подумать, что она такая гадина?

Можно было не сомневаться, что Лилька не скроется, если снова окажется у этого дома. Но я подозревала, что не окажется. Скорее всего, она на самом деле уехала, как и сказала Людмиле. Вопрос: куда? И если клад заполнял всю потайную комнату или даже полки в потайной комнате, то это означает большой по объему и тяжелый багаж. Как это все вывезти? И куда? За границу точно не получится. Может, хочет отсидеться где-то в другом городе? Я предполагала, что следственная группа сейчас начнет искать всех родственников Свиридовых. Но их же могут быть сотни!

Я вспомнила про Свиридова-Броше и спросила про него Костю.

– Хорошо, что напомнила. Сейчас Моисеичу позвоню.

Александр Моисеевич ответил, что все координаты Свиридова-Броше передал в правоохранительные органы, сам попробовал с ним связаться, но связи нет. Трудно сказать, где он сейчас находится. Письмо по электронной почте получить должен. Телефон выключен, может, потому что на переговорах или на каком-нибудь просмотре, хотя раньше такого вроде не случалось. Также Александр Моисеевич сказал, что Свиридов‐Броше никогда не задавал ему никаких подозрительных вопросов про Костю и тем более про его квартиру. Александр Моисеевич сразу бы сделал стойку.

– Вспомни: он ходил на наши концерты, стоял за кулисами. Я помню радость на его наглой французской морде! Восторг, экстаз. Он рядом с вами, он об этом мечтал, а не о балете и классической опере, которыми вынужден заниматься.

– У меня было такое впечатление, что ему на самом деле хорошо рядом с нами, – сказал Костя. Телефон был включен на громкую связь, и я слышала весь разговор.

– Одно другому не мешает, – заметил Александр Моисеевич. – Вы сейчас куда направляетесь?

Мы ехали в больницу забирать Полину Петровну. Должен был подъехать и Родион. Мы не знали, сможет ли она дойти до машины, а потом от машины до моей квартиры.

Но она смогла. Только ее надо было поддерживать, потому что, по ее словам, она еще не научилась удерживать равновесие с одной рукой.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

– Вы не были женаты с моим братом? – уточнила я у Анны Николаевны.

– Нет. Но император дал разрешение узаконить сына Алексея Алексеевича по его ходатайству. Вы же видите, что написано в выписи.

– Вы продолжали встречаться?

– Какое-то время продолжали. Пока он не узнал, что болен. Но было уже поздно. Он успел меня заразить. Хотя у меня болезнь развивается медленнее, чем у Алексея Алексеевича. Я приезжала к нему, пока он присылал за мной экипаж. Мы только разговаривали. Как и вы, Елизавета Алексеевна. А потом, как я понимаю, он лишился рассудка. Меня перестал пускать дядька Степан. Сказал, чтобы я больше не приезжала.

– Может, он хотел уберечь вас от этого зрелища…

– Но что делать с ребенком?! – истерично воскликнула Анна Николаевна.

– Неужели мой брат не оставил никаких распоряжений?! Этого не может быть. Если он признал ребенка, если подавал ходатайство императору… Это вообще на него не похоже! Он не мог не позаботиться о нем и о вас!

– Вы помните другого Алексея, – печально произнесла мать единственного ребенка моего старшего брата. – В последние разы, когда я с ним разговаривала, он уже был… не таким. Неужели вы этого не замечали?!

– Вы правы, – произнес Забелин, который до этого времени молчал. – Он стал другим не только внешне.

Я открыла рот, собираясь возразить, потом поняла, что они оба правы. Но Алексей не мог не позаботиться о ребенке раньше! Или он считал, что у него еще много времени? Может, все в завещании. А он успел его составить? Нам со Степушкой он отписал квартиру и имение в дар при жизни – то есть пока не лишился рассудка. И ведь эта квартира принадлежит Анне Николаевне!

– Что вы хотите, Анна Николаевна? – спросил мой муж.

– Я думаю только о ребенке. Мои дни сочтены… А судя по состоянию Алексея Алексеевича, наверное, я вскоре…

Она расплакалась.

Мы с Забелиным молчали. Слова утешения тут не помогут. А бросаться обнимать… Не только потому, что она заражена сифилисом, а потому, что она для нас – незнакомый, чужой человек. Я не хотела бы, чтобы меня в такой ситуации обнимала сестра Толстовцевых. Хотя у них нет сестры. Или сестра Никитина, хотя у него тоже нет сестры, если только среди крепостных девок.

Анна Николаевна быстро взяла себя в руки и посмотрела на меня.

– Я именно поэтому хотела вас найти, Елизавета Алексеевна. Мой Васенька – ваш родной племянник. Я только прошу вас взять и Арину, – она кивнула в сторону кухни. – Васенька вырос с ней. Она одна с ним гуляет в последнее время, я же не выхожу. Ему будет сложно в незнакомом доме, пусть хоть кто-то будет из прошлой жизни. Если вы будете приезжать пару раз в неделю, пока я еще… чтобы Васенька к вам привык… А я начну его готовить к…

– У нас есть для вас другое предложение, Анна Николаевна, – мягко произнес Забелин.

Она вскинула голову. В глазах появился страх.

Глава 15

Костя уехал то ли в студию звукозаписи, то ли на какую-то площадку, где должен был встретиться с музыкантами группы, я накормила Полину Петровну и помогла лечь на приготовленный для нее надувной матрас-кровать, сама занялась растениями, потом села за компьютер, ответила всем, кто мне написал, пока я к нему не подходила.

Родион привез бабушке вещи в больницу, но ей требовалось и многое другое, о чем молодой парень и не подумал. Я взяла у нее ключи, чтобы съездить к ней на квартиру. Вещи, которые были на ней надеты во время взрыва, не вернули.

– Так они, наверное, и разорваны, и кровью заляпаны, – заметила я.

Полине Петровне объяснили, что вещи всех пострадавших забрали для проведения анализов – хотели выяснить, какая использовалась взрывчатка.

– А что это даст? – не поняла я.

Полина Петровна сказала, что, как ей объяснили, это поможет проследить цепочку – если поможет, конечно. Ведь у нас в ближайшем к дому супермаркете взрывчатку не продают, количество мест, где ее можно приобрести в нашем городе, ограниченно. Хотя не факт, что правоохранительные органы знают их все. Но надо попытаться.

– Вам сказали, что взорвалось?

– Самодельное взрывное устройство. Но сделанное профессионально, то есть человек не по инструкции из Интернета его собирал. Он их явно и раньше собирал и хорошо знал, что нужно делать. – Полина Петровна немного помолчала, потом взяла мою руку в свою теперь единственную – я сидела на краю надувного матраса. – Наташа, я так рада, что вы снова вместе с Костей. Мы так переживали с его матерью. Ей сразу эта Лилька не понравилась. Материнское сердце подсказало, что там что-то не так. Если бы девка в Костю безумно влюблена была – это еще можно понять. Были у него такие. А эта…

Я уже слышала в зале суда, что Полина Петровна ходила к гадалке. Теперь она снова об этом сказала. Носила Костину фотографию и ношеную майку. Гадалка определила, что в отношениях с Лилькой что-то нечисто. Ей что-то от него нужно – материальное. Мать с тещей решили, что деньги. А что еще они могли подумать? Но гадалка также сказала, что она рядом с ним ненадолго, он вернется к любимой женщине, но будет много несчастий. Она видела смерть.

– Я спросила: Костину? Она сказала: нет. Но близкого ему человека. Из его ближайшего окружения. В общем, все правильно сказала.

У Полины Петровны на глаза навернулись слезы, у меня тоже, мы обнялись.

– И знаешь, что она еще сказала? Что к Косте нужно привлечь внимание. Много внимания. Я ей пояснила, что к нему внимание привлечено больше двадцати лет. Большое внимание. Тогда она сказала, что нужно привлечь внимание необычным образом. Нужен какой-то совершенно необычный ход, чтобы его встряхнуть.

И две бабушки стали думать, что можно сделать. В один прекрасный день Костиной маме позвонила знакомая журналистка, занимающаяся личной жизнью звезд. У Костиной мамы на протяжении всех лет его творческой деятельности многие журналисты просили комментарии по поводу происходящего в его жизни. Мать Кости была красивой женщиной, в юности пела в художественной самодеятельности. Голос и слух Костя явно унаследовал от нее. И еще она умела высказать свое мнение и не смущалась перед телекамерами. Она вообще ни перед кем не смущалась. Наверное, ее закалило общение с друзьями и женщинами сына.

Та журналистка имела контакты в суде, где мы должны были делить имущество. Ей позвонили и сообщили о предстоящем заседании. Она попросила Костину мать прокомментировать предстоящее событие. Костина мать была в шоке. Костя все оставлял своим женщинам. Она поняла, что дело совсем плохо. Полина Петровна вспомнила про визит к гадалке – и они решили пригласить на суд максимально возможное количество журналистов, попросили помочь ту, которая пишет про свадьбы-разводы, обещали интервью и какие захочет комментарии. Они еще подключили Гришу, и он тоже обзвонил всех, кого знал, а потом вызвал самого Костю – так, чтобы без заезда домой сразу ехал в суд.

Они поговорили с Гришей и адвокатом – и тот включил в иск еще и кота. Лилька про кота вообще не знала. Неожиданный ход! Я пришла в суд именно из-за кота. А бабушки еще попросили адвоката говорить всем, что это была идея Лильки. Их ни в коем случае не упоминать! Он их и не сдал. Молодец. И ко мне лично съездил, и обратил мое внимание на то, что именно Костя хочет со мной делить. Я завелась. Еще свекровь позвонила, сказала, чтобы обязательно в суд приходила, она на моей стороне. Не нужно этой мерзкой бабе ничего отдавать. На самом деле Лилька не хотела доводить дело до суда, она хотела, чтобы я навсегда исчезла из Костиной жизни, получив денежную компенсацию. Но бабушки решили, что как раз нужен громкий судебный процесс, на котором мы с Костей встретимся в присутствии всех родственников и кучи СМИ.

И Костя очнулся.

Я расплакалась. Полина Петровна тоже расплакалась.

– Поспите, – сказала я, когда немного успокоилась. – Вам силы нужно восстанавливать. А я быстро съезжу в вашу квартиру и привезу вещи.

– Похороны когда?

Этого я не знала.

Вечером позвонил Костя и сказал, что договорился о встрече с женщиной, у которой покупал квартиру. Просил меня составить ему компанию. Он назвал адрес в поселке под Петербургом, я поехала туда на своей машине. Костя уже ждал меня при въезде. По его словам, эта женщина после смерти мужа продала квартиру, которую никогда не любила, на часть денег купила двухкомнатную в городе, сейчас ее сдает, оставила себе загородный дом, где и раньше проводила большую часть времени, другую часть денег разместила на нескольких вкладах, получает с них проценты.

Нам предложили составить компанию за ужином, и мы согласились. Как раз пришло время ужина, а в России принято вести разговоры за столом. В комнате горел камин, у него разлеглись две роскошные белые лайки. Но собаки не просто лежали, а следили за нами Не дадут хозяйку в обиду!

Зинаида сразу же опознала Лильку, только она видела ее, когда та была гораздо моложе. Квартиру Лилька хотела купить вместе со своей с матерью, но Зинаида, как и раньше говорила Косте, продала ее ему, потому что так хотел бы ее муж, который был большим Костиным поклонником, как и она сама.

– Как они меня доставали… – покачала головой она.

– Они как-то объясняли вам свое страстное желание приобрести вашу квартиру? – спросила я.

– Они в ней жили раньше.

– Их предки жили, – заговорил Костя, который вкратце объяснил Зинаиде причину нашего интереса.

С нас никаких расписок о неразглашении тайн следствия не брали. Мы не собиралась про него рассказывать журналистам, но Зинаида – другое дело. «Подумать только, столько лет жили рядом с кладом и покойницей», – покачала головой она.

– И предки, и они сами, – поправила Зинаида. – Там была коммуналка, которую расселил тот мужик, у которого уже мой муж покупал квартиру. То есть покупал у его родственников, его убили. Насколько я понимаю, он им купил квартиру где-то на юго-западе. Не самый лучший район, от метро далеко, но отдельная квартира после коммуналки!

– Они разбогатели и захотели вернуться в квартиру, где родились? Так сказать, в родовое гнездо?

– Я не знаю, разбогатели они или нет, или собирались брать ипотеку, влезать в долги ко всем знакомым или еще каким-то образом доставать деньги, но они очень хотели приобрести эту квартиру. Мне трудно объяснить… но мне не захотелось иметь с ними дел. А потом одна бабка со второго этажа – вроде Прасковья? Отчество не помню, не знаю, жива или нет – сказала мне, что к моему, пока я за городом жила, молодая девка шастала. Ну, понимаете, я же знала, что у моего мужа бывают другие женщины. У всех бывают. Я глаза на это закрывала. А потом та же бабка увидела Лильку с матерью и спросила у меня, не на наследство ли они претендуют. «Какое наследство?» – спросила я. Она сказала, что вот эта и шастала. Может, родила и на ребеночка часть имущества хочет оттяпать. Тогда я и поняла, что что-то тут не так. И еще и назло этой Лильке продала квартиру тебе.

Зинаида улыбнулась, потом снова стала серьезной.

– У моего Владика проблемы с сердцем уже были, но не очень серьезные. Я понимаю: опасный для мужчины возраст, излишние возлияния. Он много работал, мало отдыхал. Но он регулярно проходил обследования и принимал лекарства. Мог еще жить и жить. С другой стороны, и смерть могла быть естественной. Но мне объясняли, что существуют препараты, ускоряющие или обеспечивающие – не знаю, как выразиться – сердечный приступ. В особенности если у человека уже есть проблемы с сердцем, и он принимает сердечные лекарства. Есть препараты, которые с этими сердечными лекарствами взаимодействуют. Мне дать такой – ничего не будет, дали Владику – и остановка сердца. Что-то при вскрытии нашли, но недостаточно, чтобы возбудить уголовное дело. И никому не надо лишних проблем. Мне просто в личной беседе следователь сказал, что у него есть сомнения, но доказать он ничего не может. Я тогда заказала и лично оплатила дорогую экспертизу. Она тоже не дала ничего конкретного. Проблем в бизнесе у него не было – таких, из-за которых убивают, в общем…

Костя объяснил, что Лилька сделала с ним.

– Может, тогда еще не освоила это нейролингвистическое программирование, – высказала свое мнение Зинаида. – Она же тогда совсем молоденькой была. И Владик не собирался от меня уходить. К молодой девке точно. Он умный был мужик. И на меня же часть активов была зарегистрирована. Развод ему точно был невыгоден. Я не знаю, что происходило между ним и этой девкой. Может, попыталась развести со мной, не получилось – и отравила.

– Но если она его отравила, вы находились на даче, почему она тогда не забрала клад? – воскликнул Костя.

Я напомнила, что она точно не знала, в какой комнате находится стена, которую нужно взрывать или разбирать. Сколько времени она находилась рядом с Костей? Где-то три-четыре месяца. Если считать с момента знакомства на территории пансионата, где проходили бои поп-ММА, то четыре точно. В квартире жила, наверное, три. Хотя нет, меньше. Она не могла переехать сразу. Но за это время успела нас развести и заставить Костю подписать исковое заявление о разделе совместно нажитого имущества. Зачем? Она не была уверена, что найдет клад? И тогда использовала бы Костю для повышения личного благосостояния? Или, как предположил Александр Моисеевич, как трамплин для поиска более богатого мужчины?

Она долго искала комнату с дополнительной стеной и нашла по идее только после того, как получила план квартиры от соседки снизу. О местонахождении этой стены было не догадаться!

Но, приходя в гости к Владику, мужу Зинаиды, она не могла бегать по квартире с рулеткой и портновским метром. У нее не было возможности определить местонахождение комнаты с дополнительной стеной. Владик бы явно что-то заподозрил. Но ведь она могла его усыплять.

Я сказала об этом вслух.

– Да, следователь говорил мне, что Владик регулярно принимал снотворное. Его следы нашли в крови. Но таблеток я не нашла. И я про снотворное не знала. При мне он его не принимал. Снотворное тоже могло спровоцировать или усугубить проблемы с сердцем. Могло не сочетаться с сердечными лекарствами. Может, Лилька и не хотела его убивать. Произошел несчастный случай. И с тобой, Костя, она уже использовала другой метод. Радуйся, что тебя ничем не травили.

– Неизвестно, – вздохнул Костя. – Хотя анализы ничего не показали, но в самом начале она тоже могла мне что-то подмешивать.

– Ты был сам не свой, когда сообщил мне, что мы расстаемся, – у меня на глаза навернулись слезы, когда я это вспомнила.

– Наташа, ну прости меня, дурака! Я не хотел и не хочу с тобой расставаться!

Костя обнял меня и прижал к себе.

– Наташа, его вины в этом нет, – поддакнула Зинаида. – Радуйся, что жив остался.

– Я радуюсь, – всхлипнула я. И я на самом деле радовалась.

Зинаида смотрела на нас, и у нее на глазах тоже выступили слезы.

– Костя, Наташа, если я могу вам чем-то помочь, звоните сразу же, – сказала она. – И просто приезжайте в гости. А то скучно мне. Сын остался в Англии, возвращаться не собирается. Живу с двумя собаками. С подругами общаюсь. Надо было еще пару детей родить…

Зинаида многозначительно посмотрела на меня. Наверное, надо, пока еще не слишком поздно. Сейчас, конечно, и в шестьдесят лет рожают, но надо реально смотреть на вещи. Ребенка еще нужно вырастить.

– Ты работаешь? – спросил Костя.

Оказалось, что Зинаида пишет любовные романы. Она показала нам целую полку, на которой выставлялись авторские экземпляры.

– Для моей работы проживание в этом загородном доме подходит прекрасно. Я и раньше сюда уезжала писать. Иногда так увлекусь, что и поесть забываю. Вон они напоминают, что пора перекусить и прогуляться. – Она кивнула на собак. – Но иногда просто не оторваться от компьютера. Тогда я открываю дверь, выпускаю их самих побегать, бросаю еду в миску – и снова погружаюсь в свой собственный мир. Но временами накатывает грусть. Нет, я неправильно сказала. Мне не скучно. Я – одиночка. Но вы все равно приезжайте в гости.

Костя сказал про свой архив, про то, что думал о том, что кто-нибудь когда-нибудь после его смерти…

– После нашей смерти о нас быстро забудут. Обо всех, кто сейчас поет, пишет, занимается еще каким-то творчеством. Среди ныне живущих нет таких величин, какие жили в веке девятнадцатом, в начале двадцатого. Почему в истории русской поэзии случился Серебряный век, который охватывает последнее десятилетие девятнадцатого века и первые два десятилетия двадцатого? Почему в России фактически одновременно родилось около двадцати гениальных поэтов? На этот вопрос уже давно пытаются ответить литературоведы и критики. Но однозначного ответа нет. А сейчас нет ничего подобного и никого подобного, не в обиду тебе будет сказано.

Я заметила, что в период Серебряного века расцвет наблюдался не только у нас. В этот же период в разных городах Европы стали открываться литературные и артистические кафе. Можно назвать «La Coupole» в Париже, где бывали Пикассо и Хемингуэй, «Четыре кота» в Барселоне, где прошли две первые персональные выставки Пикассо, бывал Антонио Гауди, скульптор Хулио Гонсалес и многие другие известные люди.

– Все правильно, Наташа. Но писать о тебе, Костя, надо сейчас. И мне будет просто интересно посмотреть твой архив. Давай я разберу хотя бы один мешок и скажу тебе свое мнение? Постарайся найти самый первый или хотя бы второй.

Костя сказал, что в ближайшее время завезет его Зинаиде.

– Я сама приеду. Мне на стену взорванную посмотреть интересно. Ты же ремонт после того, как въехал, не делал? Все осталось, как у нас было?

– Не делал. Мебель какую-то поставил, свои вещи перевез. Когда Лилька про ремонт заговорила, я рявкнул. Только мне ремонта не хватало. Она, по-моему, обрадовалась, что я не хочу в нем участвовать. Я сейчас вспоминаю… Сказала, что мне мешать не будет, сама «тут чуть-чуть подправит», капитального не будет. Я ничего не услышу. К моим инструментам, к моим архивам подступаться не будет. А в самом конце, перед своим исчезновением, заговорила про гостевую комнату. Типа негоже гостей вот так размещать… Да, мы с ней вместе еще шкаф отодвинули от той стены, которую она потом взорвала. Но мне по фигу было. Наташа, ты меня знаешь.

Я знала. Я представила, как было дело. Костя помог Лильке подвинуть шкаф, чтобы она только от него отстала. А она уже знала, что ей нужна та стена.

Я спросила у Зинаиды, в какой комнате жила Лилькина семья, когда квартира была коммунальной. Она ответила, что там, где спальня.

– Но вроде все Свиридовы уехали еще до революции?

– Мамаша с дочкой мне подробно про всех Свиридовых не рассказывали – только что квартира принадлежала их предкам, потом их уплотнили в одну комнату, в которой обе и родились. История для нашего города, можно сказать, обычная. Они могли ее слышать от каких-то знакомых, читать об этом в книгах. «Бывших» в одну комнату, во все остальные – рабочих и крестьян, солдат и матросов. Может, все те Свиридовы и уехали. Я не знаю. Но сколько их было-то за два века? Или три? А если еще двадцатый считать… Те, кто по прямой линии, уехали, боковые ветви остались. И я на самом деле не думаю, что уехали абсолютно все. Они являются потомками кого-то из оставшихся. Да те же промышленники, которые кирпичи делали, могли прижить массу детей в своих имениях, в квартирах от кухарок и горничных. Но легенда про клад передавалась из поколения в поколение. И оставшимся про нее сказали – чтобы выступали хранителями, ни в коем случае не выезжали из квартиры. Или они про клад как-то услышали – подслушали чьи-то разговоры. Может, уезжавшие обсуждали, брать его с собой или не брать. Ведь Лилька не знала, где находится потайная комната! Может, вообще не была уверена в ее существовании. Я сейчас уже точно не помню все, что мне говорили Лилька с мамашей. Но ведь могли врать.

Я вспомнила бабку со второго этажа, которую сегодня упоминала Зинаида – Прасковью или как там ее. Кстати, нужно будет заглянуть в ту квартиру и поинтересоваться. Если Лилька жила в Костиной квартире, когда она была коммуналкой, если она там родилась, то бабка должна была ее узнать, как жительницу дома, а не только как ходившую в гости к мужу Зинаиды девицу.

– Тогда Лилька была ребенком, маленьким ребенком. Если бы появилась мамаша, бабка могла бы ее узнать. Но не взрослую девицу, которую она до этого видела карапузом. – Больше вроде бы обсуждать было нечего, и мы распрощались. Зинаида сказала, что позвонит, когда в очередной раз соберется в город, чтобы заодно заехать к Косте за архивом.

– Лучше я перевезу мешок к Наташе, – сказал Костя. – Там все время будет Полина Петровна, и она его тебе отдаст в любое время. А то я могу оказаться на гастролях, на концерте, на записи, на репетиции. Или я сам сюда заеду, но мы живем у Наташи, и мне удобнее оттуда. Нет, я точно сам тебе его привезу. Что ты его будешь таскать?

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

– Все будет хорошо, – сказала я Анне Николаевне, пытаясь ее успокоить. – Мы позаботимся и о вашем сыне, и о вас. И вы не проведете последние дни в одиночестве.

– Я…

– Вы собираетесь закончить все разом? – прямо посмотрел на нее Забелин.

Она открыла рот, резко вдохнула воздух. Я взглянула на Анну Николаевну, на собственного мужа. А ведь он прав! Она хотела пристроить ребенка и не мучиться. Утопиться? Повеситься?

– Значит, собираетесь, – вздохнул Забелин. – Не нужно. Мы отвезем и вас, и Алексея в имение Елизаветы Алексеевны. Елизавета Алексеевна тоже поедет с вами. И ваш сын, и Арина. Мы вам поможем, мы вырастим вашего сына, но и нам требуется ваша помощь.

– Но как я могу вам помочь?!

Забелин пояснил. И еще он очень быстро доработал наш план. Вернее, придумал второй вариант. Правда, Анне Николаевне не стал объяснять все детали. Не нужно ей знать про мою беременность, по крайней мере, пока. И она вообще может про нее не узнать. Только бы прожила достаточно долго, чтобы «родить» ребенка. Это я быстро поняла, в чем заключается план. Первый вариант, как мы и придумали изначально, – Толстовцев женится на Анне Николаевне, получает законного ребенка, которого физически рожу я, но который будет записан в метрической книге как ребенок Елисея Петровича и Анны Николаевны. Анна Николаевна умирает, Толстовцев опять становится вдовцом, но с ребенком. Законным. Второй вариант, если Толстовцев отказывается – Анна Николаевна венчается в деревенской церкви с моим братом. Не важно, что мой брат уже ничего не осознает. Там бедный попик, который фактически живет на пожертвования нашей семьи. Да и представим все как благое дело. Первый ребенок узаконен высочайшим указом, пусть второй родится в браке.

Хотя тогда Забелину придется растить чужого ребенка. Но для общества все приличия будут соблюдены. Лешенька вернулся в Санкт-Петербург больным (о характере болезни никому сообщать не нужно), решил перед смертью сделать благое дело, женился на любимой женщине. Да, мезальянс, но перед лицом смерти… Однако успел сделать ей еще одного ребенка. Ребенок может родиться после смерти отца! Ну а там и мать преставилась… А я решила забыть про «сезон», посвятить себя брату, невестке, их детям. По крайней мере, облегчить им жизнь.

Анна Николаевна долго молчала. Переваривала.

– Вы мне многого не сказали, – наконец произнесла она.

– Вам не нужно знать все.

– Вы приехали ко мне… из-за ваших проблем?

– Мы даже не знали про Васечку, – сказала я. – Но я даю вам слово, клянусь жизнью собственного сына, что позабочусь о племяннике. Он будет расти с моими собственными детьми, как один из них.

– Я, конечно, хотела бы обвенчаться с Алексеем Алексеевичем… – Анна Николаевна вскинула глаза на моего мужа. – Когда вы сможете мне сказать, за кого мне выходить замуж?

– Нам с Елизаветой Алексеевной нужно встретиться с этим человеком… Но вы уже можете готовиться к отъезду. Поедем все вместе. Нам нужно подготовить Алексея Алексеевича к… транспортировке. Лизе нужно собрать вещи. Через неделю. Вы будете готовы к отъезду через неделю?

Анна Николаевна кивнула и спросила у меня, что это за место, в которое мы отправляемся. Я описала.

– Васечка никогда не жил в деревне, только в городе. Наверное, свежий воздух пойдет ему на пользу. Может, и мне… Мы будем готовы через неделю. Вы пришлете посыльного?

– Конечно. И эта квартира останется вашему сыну. Я решу все вопросы. Ее можно будет сдать, откладывать деньги ему на будущее. Не волнуйтесь. Вы помогаете нам, мы помогаем вам. Только мне нужно изучить документы.

Анна Николаевна улыбнулась. Это была настоящая улыбка. Я сказала, что пришла пора познакомиться с Васечкой. Где он?

– На кухне с Ариной. Он ее очень любит, а она его…

Я встала и сказала, что схожу познакомиться, пока Забелин просматривает имеющиеся у Анны Николаевны документы.

Глава 16

От Зинаиды мы поехали в Костину квартиру, но я сидела в машине, Костя сам быстро поднялся наверх, спустился с мешком (по-моему, первым попавшимся), и мы поехали в мою квартиру. Хотелось спать. День был напряженный, мы устали. В квартире моя дочь испекла торт под руководством Полины Петровны, и мы все выпили чая с тортом. Костя предупредил и Полину Петровну, и мою дочь насчет Зинаиды и мешка.

– Сам отвези. Нехорошо женщину гонять. И что, она на себе потащит мешок?

Костя сказал, что мешок легкий – там только фотографии и листы бумаги.

– Все равно, – настаивала Полина Петровна.

– Отвезу, – сказал Костя. – Выберу время и отвезу. Срочности нет. Знал бы – сегодня захватил. В последнее время столько дел навалилось и еще не меньше предстоит…

Моя дочь спросила, что мы еще планируем делать. Мы собирались съездить к дядьке-инвалиду, отцу бойца поп-ММА, может, с самим парнем поговорить, не посвящая в это дело представителей правоохранительных органов. Еще было бы неплохо найти кого-то из жильцов коммунальной квартиры, вместе с которыми проживали Лилька с матерью и, возможно, еще какими-то родственниками. Соседи по коммунальной квартире могут знать, какие родственники и где имеются у Свиридовых. Правда, родственников за границей в советские времена скрывали. Хотя, если бы Лилька пересекла границу Российской Федерации, это уже знал бы следователь. С другой стороны, у нее вполне может быть паспорт на другую фамилию и другое имя. Но не бросит же она клад здесь? Поэтому, скорее всего, она находилась в России.

Полина Петровна сказала, что сама до сих пор общается с одной соседкой из коммунальной квартиры. Для Питера это обычно дело. Некоторые люди, которые бок о бок прожили много лет, в особенности вместе пережили блокаду, послевоенные трудности, страшные сталинские времена, хрущевскую оттепель и все остальные периоды советской истории, становились почти родными. Конечно, не все. Многие соседи друг друга ненавидели. Но другие сохранили связь на долгие годы. Хотя те поколения уже по большей части ушли. Полина Петровна выехала из коммуналки молодой женщиной. Самые яркие воспоминания детства – как они, несколько детей, гоняли по длиннющему коридору на трофейном трехколесном велосипеде, который один из жильцов привез с войны сыну.

– Лучше бы, конечно, найти тех, кто их терпеть не мог, – заметила она. – То есть людей пролетарского происхождения – если Лилька с матерью на самом деле из благородных. Но сомнительно. Скорее из «прижитых».

Я заметила, что список жильцов с адресами мы можем получить только от следователя. Но станет ли он им с нами делиться?

– У них людей не хватает, – заметил Костя. – А мы – добровольные помощники. Ну, у меня есть фанаты и просто люди, которым нравятся мои песни… В общем, готовые делиться информацией, если она мне нужна. Скорее мне что-то расскажут, чем кому-то из органов.

– Вот так и скажи следователю, – посоветовала Полина Петровна.

Я вспомнила про некую Прасковью со второго этажа и спросила Полину Петровну, не знакома ли она с ней. Она ответила, что про Прасковью слышала от Костиной матери, они общались. Она Костиной матери докладывала про баб и гулянки у Кости. Костя закатил глаза. Но Прасковья умерла года три назад.

* * *

Проснулись мы от очередного звонка следователя.

– Опять кто-то пытался ко мне залезть? – спросил Костя.

– Не только пытался, но и залез. Приезжайте, Константин Алексеевич. У вас дверь не заперта…

– Вскрыли? Да я эту фирму…

– Ее открыли изнутри. Запереть снаружи не смогли из-за отсутствия ключей. И она у вас, Константин Алексеевич, не захлопывается с запиранием замка.

– Нет, мне такое не надо, – сказал Костя. – Забуду ключи внутри – и вызывай фирму вскрывать замок.

– В общем, вашу дверь просто прикрыли. Наши сотрудники на автомате взялись за ручку, когда звонили к вам – и… Зашли, чтобы проверить, все ли в порядке, в особенности после того, как увидели, что произошло на шестом этаже. Звали вас, Наталью Геннадьевну, вы не откликнулись, сотрудники осмотрели все помещения. У вас что-то искали.

– А мой архив? – первым делом спросил Костя.

– Все валяется на полу. Все содержимое всех мешков. Кучи огромные. Не могу сказать, взяли что-то или нет, но если взяли, то немного. Некоторые подарки ваших поклонников валяются, но, по-моему, только те, которые случайно задели. Они не интересовали тех, кто к вам проник. Одежда из шкафов выворочена, матрас с кровати сброшен и вспорот. Почему-то над матрасом больше всего «потрудились». – Он же у меня из лузги гречихи, – сказал Костя, словно в данном случае это имело какое-то значение.

Я помню, как он мне рассказывал, что приобрел этот матрас, когда у него начала болеть спина. А такой матрас помогает позвоночнику сохранять ту же форму, что и в нормальном прямом положении. В общем, поддерживает и выравнивает позвоночник. Считается, что у него оптимальная жесткость – не слишком жесткий и не слишком мягкий. И на самом деле спина стала меньше болеть.

Следователь сказал, что матрас точно придется покупать новый, а лузга гречихи рассыпана по спальне. Подушки тоже вспороты. Их тоже придется менять.

– Но в матрасе и подушках точно нельзя было спрятать никакие сокровища! Я же на них сплю! Чувствовалось бы! Толщина матраса шесть сантиметров. Уж кубок бы точно не влез. И в подушку никакой идиот никакое блюдо засовывать не будет!

– Мне вы это можете не объяснять, – вздохнул следователь. – В общем, приезжайте, Константин Алексеевич. Необходимо ваше присутствие, как собственника. Наши сотрудники пока только осмотрели помещение, предполагая, что кому-то потребуется срочно оказывать помощь. А все остальное – в вашем присутствии.

– Начинайте без меня, делайте все, что нужно. Я никаких претензий иметь не буду. Меня только архив интересует. Его без меня не трогайте. А в спальне, других местах снимайте отпечатки пальцев. Вам ведь они нужны? А раз Лилька перед уходом все протерла…

– Сейчас злодеи умные пошли, – вздохнул следователь. – Все в перчатках на дело идут. А вы пока едете, подумайте, что у вас могли искать.

– Клад, – сказал Костя. – Информация не могла не просочиться. Ну и кто-то решил проверить…

Следователь еще раз попросил приехать побыстрее и отключился.

– Давай кофе выпьем, – предложил Костя. – Подождут немного.

– Костя, а что он сказал про шестой этаж? – спросила я.

Костя на это даже не обратил внимания.

Полина Петровна сообщила нам, что уже позавтракала с Юлей и проводила ее в школу. И еще сказала, что, проснувшись у меня сегодня, в первое мгновение подумала, что находится в раю.

– Ты молодец, Наташа, – сказала она. – Растения дают тебе силу, энергию.

Я ответила, что все мои предки, которые что-то выращивали, жили долго, а большинство других погибали рано. Может, просто совпадение. Но я занялась растениями не с целью долго прожить (я в юности об этом даже не думала), а по велению души.

– Нет, Наташа, это не совпадение. Тебя твои растения защищают. И защищали твоих предков. Они же живые. Ты же, наверное, слышала, что цветы вянут и гибнут, если хозяйка болеет или уезжает. Некоторые гибнут после смерти хозяйки, не принимают других людей. Или не цветут, когда в доме поселилась болезнь.

Полина Петровна сказала, что у одной ее соседки год умирал муж, и в это время в доме не цвел ни один цветок, хотя муж цветами никогда не занимался. Но, видимо, атмосфера была удручающая – не до цветения. Примерно через три месяца после его смерти начали цвести. Потом зацвели так, как никогда раньше – и хозяйка как раз к этому времени отошла от горя.

Правда, я выращиваю алоэ и кактусы, и они ведут себя не совсем так, как «обычные» домашние цветы. Но я стараюсь, чтобы им было хорошо! А в ответ вижу, как быстро растут алоэ, как тянутся вверх, разрастаются вширь, превращаясь в деревья. А сколько сока в каждом «пальчике»! Они толстые, мясистые, мне просто радостно на них смотреть. Кактусы все время дают деток, и эти детки тоже быстро растут, достигая продажных размеров.

В общем, мы с Костей перекусили, выпили кофе и только после этого поехали. Выйдя из его внедорожника у нужного дома, я увидела не только уже привычные машины полиции, «скорую» и журналистов, но и двух мужчин в костюмах химзащиты и какой-то странный фургон, похожий на машины пожарных, только окрашенный не в красный, а в защитный цвет. Что тут еще произошло?! Я подняла голову вверх и увидела, что все выходящие на улицу окна Костиной квартиры раскрыты.

Полицейские были знакомые (хотя Костю они и до этого знали) и сразу же подошли к нам, пожали руку Косте, со мной вежливо поздоровались.

– Вас ждут, – сказали нам.

– А… – открыл рот Костя, глядя на двух мужчин в непривычных для улиц Питера костюмах.

– Вам там все объяснят. – Полицейские кивнули наверх. – У вас в квартире все в порядке. В смысле… Заходить можно. На шестом…

– Что здесь еще произошло?! – закричал Костя.

– На шестом этаже пустили газ.

– Газ в смысле…

– Не тот, который в плите. Всех, кто там находился, хотели усыпить – чтобы проникнуть в вашу квартиру. Пока это рабочая версия. Поднимайтесь. Заборы воздуха сделали, в общем… там сейчас безопасно.

Мы поднялись на лифте сразу на шестой этаж. Дверь в богадельню была раскрыта, мы услышали громкий женский плач и невнятные крики мужчины и женщины. Нам навстречу вышел еще один полицейский, похоже, по зову природы отлучившийся с поста у двери, так как наплыва любопытных ждать не приходилось, и даже никакие жильцы не могли проходить мимо. Кстати, а художника из мансарды кто-нибудь видел?

Откуда-то из глубины квартиры вышел знакомый следователь, кивнул мне, поздоровался за руку к Костей и предложил спускаться к нему.

Мы спустились, прошлись по квартире. Поскольку у Кости всегда бардак, я не могла сказать, что квартира «разгромлена». Просто стало побольше бардака, чем обычно. Костя сокрушался из-за своего архива, но на первый взгляд ничего не разорвали, не сожгли, даже не растоптали. Содержимое мешков, которые валялись рядом, просто высыпали на пол – вероятно, в поисках твердых металлических предметов (из золота и серебра), которые в мешках не обнаружились. Костина статуя на кухне валялась на боку. Похоже, ее просто задели. Костя с помощью следователя поднял своего каменного двойника и поставил на место. Спальня производила самое удручающее впечатление. Создавалось впечатление, что там поработал маньяк – или очень разозленный человек, что было более вероятно.

Мы расположились на кухне, и следователь спросил, как, по мнению Кости, в его квартиру можно проникнуть из квартиры на шестом этаже. Может, есть какой-то потайной ход? В доме одна лестница, черного хода в квартирах нет, только на первом этаже есть выход на улицу и выход во двор под лестницей, который именуют черным ходом.

– Через окно, – ответил Костя. – Это не с крыши лезть. И если их там усыпили… Мы правильно поняли, что их усыпили? Что там произошло?

Следователь сказал, что полицию вызвали очнувшиеся первыми узбечки, которые там ухаживают за стариками. Еще они вызвали хозяина и «скорую». У хозяина, как выяснилось, все оформлено официально, в квартире на шестом этаже проживают его мать и тетка – у обеих деменция. К ним добавились еще несколько стариков – родственников его знакомых, причем занимающих довольно высокие посты в городе или занятых в бизнесе. Они не могли оставить их дома и не хотели сдавать своих стариков в «официальные» учреждения, в частности, чтобы информация об этом никуда не просочилась. Им было бы проблемно их там навещать – сфотографируют и сольют в какое-нибудь «желтое» издание, конкурентам, новость всплывет во время предвыборной кампании. А тут все, так сказать, свои. Хозяину квартиры и богадельни помогли все правильно зарегистрировать. Не придерешься. И у обычных следователей нет желания связываться с теми, чьи родственники содержатся в такой богадельне. Хотя теперь придется. То есть придется с удвоенной силой заниматься расследованием того, что началось в квартире у Кости.

У хозяина квартиры на шестом этаже имеются еще две квартиры, которые он сдает командировочным и просто желающим в выходные отдохнуть в Питере. Немало обеспеченных людей (конечно, не уровня наших олигархов и руководителей госкорпораций, а пониже) не хочет светиться ни в каких гостиницах. Для них существуют такие квартиры – как правило, в старой части Петербурга. Предпочтение при оформлении квартиры под сдачу отдается виду. Прекрасно, если на Неву, но это могут быть и достопримечательности, и другая «вода». Изучаются соседи. В квартире делают хороший ремонт, хорошо обставляют. К приезду гостя выполняют конкретные заказы – закупают какие-то фрукты, продукты, цветы. Как правило, такие гости не хотят, чтобы прислуга присутствовала постоянно. Отдохнуть приезжают в пятницу вечером, уезжают в воскресенье вечером. Некоторые просят, чтобы на протяжении всего этого времени в квартиру никто не заходил. Не надо горничных! С заказом еды проблем в Питере нет, да и поблизости обычно находятся неплохие рестораны. Командировочные, партнеры, потенциальные клиенты приезжают в будни. В таких квартирах могут вестись переговоры, или человек может только проживать. И куролесить. Толстые стены в старых домах являются большим плюсом. Квартира над Костей изначально покупалась под богадельню – потому что возникла необходимость. К тому же для приема командировочных и отдыхающих она слишком большая, да и известный рокер, у которого дома бывает масса самых разных гостей, включая телевизионщиков и газетчиков, и художник сверху, у которого в мастерской не только пишутся картины, не подходят в качестве соседей людям, которые не хотят привлекать к себе внимания.

Хозяин квартиры на шестом этаже хорошо организовал дело. Претензий пока к нему не было. Никто никогда не засветился, все пожелания выполнялись, никаких журналистов и близко не было, за стариками обеспечен должный уход.

Но после гибели альпиниста обитатели богадельни разволновались. В квартиру заходили незнакомцы, шумели. Для таких людей любое нарушение рутины – стресс. Некоторые, наоборот, могут пытаться общаться с новыми людьми, лезть к ним с объятиями, буквально бросаться на них. Моей подруге, приезжавшей в пансион к матери, объясняли, что нужно маршировать по коридорам с таким видом, будто идешь по собственному дому, и не обращать никакого внимания на попытки с тобой пообщаться, которые обязательно будут предпринимать незнакомцы с деменцией, сбрасывать руки, хватающие тебя за одежду. Вчера хозяин обещал вечером прислать психолога. Днем врачи «скорой» и терапевт, постоянно наблюдающий обитателей богадельни, уже сделали все, что могли, хотя хозяин не исключал, что также пришлет и невролога, и еще одного терапевта.

Вечером узбечки, ухаживающие за стариками (все – с медицинским образованием, пусть и не высшим), пустили знакомого психолога, она провела необходимую работу, ушла. В начале одиннадцатого вечера в дверь опять позвонили. На площадке стояла женщина в форме сотрудников «Скорой помощи», на лице – респиратор. Узбечки решили, что, может, врач «скорой» вечером частным образом подрабатывает терапевтом, выезжая на адреса, и ничего не заподозрили. Хозяин же говорил, что пришлет специалистов. Одна из узбечек открыла дверь – и получила струю чего-то в лицо. Потом получили вторая и третья, которых гостья застала на кухне. К тому времени она была уже не в респираторе, а в противогазе.

Очнулись они только утром, поэтому специалисты высказали предположение, что количество газа было добавлено, причем, так сказать, не персонально, а на всю квартиру, чтобы старики заснули и не мешали. А помешать эта публика могла. Ведь проникшая в квартиру женщина наверняка знала про альпиниста.

Но двое стариков сегодня утром не проснулись – тетка хозяина и мать одного из наших депутатов. Вероятно, доза распыленного газа оказалась слишком большой. Хотя, может, и переживания сыграли свою роль. Предварительно в обоих случаях причиной смерти названа остановка сердца. Но что ее вызвало? Это предстоит выяснять. Будет проводиться расследование, а для начала нужно получить заключение патологоанатома. Никаких видимых повреждений на телах нет. И проникшая в квартиру женщина явно не собиралась убивать стариков.

– Это Лилька?

– Неизвестно, – вздохнул следователь. – Похоже, что нет.

Две узбечки из трех Лильку видели, пока она проживала у Кости, и по фотороботам ее опознали – как женщину Кости, но открывавшая дверь узбечка узнала бы ее, несмотря на респиратор, он же не все лицо закрывает. Она считает, что это была не Лилька. В противогазе, конечно, узнать не могли.

– Да и я, признаться, думаю, что Лилия Свиридова сейчас находится уже далеко от Петербурга, – заметил следователь. – Она отсюда забрала все, что хотела, все поверхности протерла. И прекрасно понимает, что в вашей квартире работала следственная группа, соответственно, если она что-то и забыла, мы это изъяли. Но она ничего не забыла.

– А другие так не считают?! – воскликнул Костя.

– Похоже, что еще что-то надеются найти.

– Что у меня еще можно искать?!

– Это я вам должен задавать этот вопрос, – усмехнулся следователь.

– Но я не храню дома наличные. Конечно, есть какая-то наличка, но не та, за которой следует лезть и рисковать отправкой в места не столь отдаленные. Тысяч пятьдесят.

Костя встал, сходил в «творческую», вернулся и сообщил, что все на месте – насколько он помнит. Если тысяча-другая пропала – значит, пропала. Но лезли явно не за деньгами. Или за какими-то другими деньгами, которых у Кости просто нет.

– У вас есть наркотики? – спросил следователь.

– Вы рассчитываете получить ответ на этот вопрос? – усмехнулся Костя.

– У тебя есть наркотики? – закричала я.

– Нет у меня наркотиков, – буркнул Костя. – Даже самой легкой травы никакой нет. Не балуюсь я этим. Вообще никогда. Да и в молодости я в основном бухал. Пробовал, конечно, дурь, как без этого?

– Я не пробовала, – сказала я и вспомнила, что Костя взял себя в руки после того, как ему приснилась первая жена. Он мне сам об этом рассказывал – как полностью завязал с дурью.

– Наташа, ты не из рок-тусовки! – Костя помолчал и снова заговорил: – Неужели какой-то идиот решил, что у меня тут склад наркоты?!

– Все могло быть, – на полном серьезе ответил следователь. – Вы почитайте, что в Интернете пишут. Мы же давали в СМИ очень ограниченную информацию. Про клад пока не сообщалось. Но про убитых, про раненых – да. И идиоты, и просто мающиеся от безделья граждане строят версии о том, что тут у вас случилось и что искали. У нас два сотрудника читают и диву даются. С такой работой воображения гражданам бы романы писать. Я слышал, что некоторые писатели идеи черпают на таких форумах после громких преступлений и не очень громких, но интересных для тех, кто участвует в их расследовании. Я сам частенько читаю высказывания граждан на форумах. И мне дважды идеи граждан помогли раскрыть преступления. Мне самому подобное и в голову бы никогда не пришло. Вот сейчас наши сотрудники и знакомятся с версиями. Может, появится интересная идея. Версия старинного клада фигурирует чаще всего. И там уже есть идея, что у вас хранятся какие-то очень дорогие наркотики с совершенно обалденным эффектом, но к которым не формируется привыкание. Под действием таких наркотиков человек совершает нетипичные для себя поступки – или то, что не собирался делать никогда, а потом ничего не помнит. Вы – прекрасный пример для подтверждения этой версии. Вы не помнили, что развелись с Натальей Геннадьевной и собрались делить с ней имущество. Вас отправили на анализ крови. Это все было в СМИ. Про НЛП нет. И что думать гражданам?

Я спросила, опознали ли альпиниста. Следователь кивнул. Но это ничего не дало. Он, как и его товарищи, брал заказы на выполнение высотных работ. Пока никаких данных о том, кто на него вышел с этим заказом, раздобыть не удалось. Идет проверка его телефона, но ведь номер может быть зарегистрирован и на умершего человека, и на старенькую бабушку. Скорее, это делается просто для отчетности. Друзья и родители альпиниста Лильку никогда не видели, ни про какие клады он никому не говорил. Скорее всего, эта ниточка ни к чему не приведет. Не наркоман, за наркотиками лезть не мог. Вообще те альпинисты, с которыми разговаривали следователи, говорили про профессиональную этику. Не берут профессиональные альпинисты заказы на воровство.

– В семье не без урода, – заметил Костя. – Англичане еще говорят про черную овцу. Разве люди с альпинистской подготовкой никогда не совершали преступлений, используя профессиональные навыки? Не верю.

– Были домушники-верхолазы, – подтвердил следователь. – Их верхолазами обычно называют – тех, кто похищает из квартир имущество с помощью альпинистского снаряжения. Не хочется оскорблять настоящих альпинистов, у которых и хобби, и профессия, если это промышленные альпинисты, опасные.

Следователь добавил, что промышленные альпинисты, с которыми говорили коллеги, высказали версию, что их коллега мог согласиться взять из квартиры какую-то не ценную вещь – в традиционном смысле, но ценную для заказчика. Например, мужчина и женщина расстались, женщина съехала, но забыла взять свою детскую игрушку, с которой не расставалась всю жизнь и которая служила ей талисманом.

– Но ведь в любом случае проникновение в чужой дом без согласия хозяина… – открыла рот я.

– Является деянием, за которое Уголовным кодексом Российской Федерации установлена уголовная ответственность, – закончил мою фразу следователь. – Но ведь парень явно считал, что его не поймают. Лез ночью. Наверное, посмотрел, как вы уехали. Или просто увидел, что свет не горит, а спать вроде бы еще рано. Наверное, хорошо заплатили. Может, рассказали слезливую историю. Даже если бы поймали, скорее всего, отделался бы штрафом. Явно сдал бы заказчика.

– А на крышу он как попал? – спросил Костя. – Он же должен был войти в наш подъезд. Вы смотрели записи с камер видеонаблюдения?

– Через черный ход. Вы бы сменили там замки и установили камеру, Константин Алексеевич. Хозяин квартиры на шестом этаже вас явно поддержит. Да и другие жильцы, чтобы никто посторонний не шлялся.

– Значит, его наняла Лилька?! Рассказала слезливую историю? Что она здесь забыла?!

– Не факт. Константин Алексеевич, вы мне лучше скажите, как к вам попасть из квартиры сверху?

– Но я же уже…

– Кроме окон. Ваши окна все были плотно закрыты изнутри. Их открыли наши сотрудники, чтобы проветрить квартиру. И проверили заодно. Нигде никаких следов проникновения.

– Камин, – сказала я. – Один из каминов. Поэтому и стариков нужно было усыпить – чтобы не помешали лезть. И уходили отсюда, чтобы не подниматься по дымоходу на шестой этаж. Вероятно, это сложно. Спуститься еще можно… Но ведь дымоходы, наверное, узкие?

– Пошли искать следы.

Следователь встал. Мы последовали за ним.

Использовался камин в спальне. Может, поэтому и рассыпали лузгу гречихи из матраса и подушек? Чтобы скрыть черные следы, которые до этого времени оставались засыпаны?

– М‐да, – только и сказал следователь. – Что же у вас еще ищут?

Насколько я помнила, Лиля среднего роста и худощавая. Но могла ли она пролезть в дымоход? Я спросила мнение Кости.

– Ну, если очень надо…

Костя полез в камин. Следователь хотел его остановить, потом махнул рукой. Явно не стоило ожидать в дымоходе никаких отпечатков пальцев.

– Не знаю, можно ли здесь пролезть, – произнес Костя.

– Если не можешь ты, это не значит, что не может никто, – заметила я.

– Мы не про меня говорим, а про Лильку. Я думаю, что и она не смогла бы.

– Мы говорим не про Лилию Свиридову, – заметил следователь. – А про некую женщину, которая вчера вечером под видом врача пришла в квартиру на шестом этаже. Кстати, я сейчас туда наведаюсь. Камин посмотрю и с узбечкой поговорю – насчет фигуры неизвестной нам дамы.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

При виде Васечки у меня перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы. В его возрасте именно так выглядел мой брат Алексей. Нет, не в его возрасте, чуть позже. Но у меня не возникло никаких сомнений, что это может быть сын не моего брата. Наша кровиночка!

Васечка расставлял на полу солдатиков. Если я ничего не перепутала, это были солдатики моего брата. Он так же играл в детстве, свинцовые солдатики штурмовали форты, сделанные из подушек и одеял, а потом мой брат стал строить настоящие крепости. Может, его сын пойдет по его стопам. Жаль, что Лешеньки уже не будет в живых, чтобы подсказывать сыну, как лучше поступить, направлять его, наставлять. Но буду я.

– Вы его заберете? – спросила Арина, глядя мне прямо в глаза. Ее взгляд, казалось, не просто пронзал, а прожигал меня насквозь.

– И его, и вас, и Анну Николаевну. Примерно через неделю поедем в мое имение. Собирайте вещи. Пока все поживем там. Я буду растить его как собственного сына. Вместе с моим сыном и другими детьми, которые у меня еще будут.

– Ваш брат еще жив?

– Да. Он тоже поедет.

Арина удивленно посмотрела на меня.

– В каком он состоянии?

– В плохом, – честно ответила я. – Шансов нет никаких. Но пусть последние дни проведет на свежем воздухе, подальше от этого города и людей.

– Люди тоже разные бывают, – заметила Арина.

– От светского общества.

– Вы не любите светское общество и светскую жизнь? – удивилась Арина.

– Я их часть, – ответила я. – И от моей любви или нелюбви не зависит ничего. И я должна быть их частью и жить по их законам, если хочу достойного будущего своим детям. А я хочу. Мы не можем существовать отдельно от общества.

– Но вы готовы от него уехать.

– Временно. На один сезон. Потому что меня вынуждают обстоятельства. Мой брат, этот брат, дороже мне, чем все светское общество, вместе взятое, – сказала я. Это было правдой. Я на самом деле отказалась бы от светской жизни, если бы это могло спасти Лешеньку. Но сейчас я спасала себя, и Арине об этом не нужно было знать. Хотя она, конечно, вскоре все узнает – я не смогу скрыть беременность, если мы будем проживать в одном доме в моем имении. Но если она любит Васечку, желает добра Анне Николаевне, хочет и дальше работать, теперь у меня, няней Васечки и, может, и других детей…

– Вы знаете, где Дарья, Елизавета Алексеевна? – вдруг спросила Арина, врываясь в поток моих мыслей.

– Какая Дарья? – опешила я.

– Вы знали женщин вашего брата?

Арина опустилась на табурет напротив меня, сложила руки на коленях и смотрела мне прямо в глаза.

– Я знала о некоторых женщинах своего брата. Анну Николаевну сегодня увидела впервые в жизни. Даже о рождении Васечки не знала. Не со всеми женщинами можно познакомить сестру… Хотя он мог бы познакомить меня с Анной Николаевной и рассказать про Васечку. Но… У него уже ничего не спросишь.

– А у его слуги, этого Степана вы можете спросить? Он не пустил на порог ни Анну Николаевну, ни меня.

– Этому есть причина, и вы ее знаете, – заметила я. – И насколько я понимаю, мой брат не знал, что болен, когда они с Анной Николаевной…

– Но он знал, что болен, когда к нему пришла Дарья.

Я моргнула и, естественно, спросила, кто такая Дарья. Оказалось – племянница Арины, сирота. Приехала в Санкт-Петербург, чтобы работать в услужении, как и тетка. В родной деревне никому не была нужна. Бесприданница. Тощая, значит, слабая, для работы в поле и по дому малопригодная. Шьет плохо, вышивает плохо, в общем, руки кривые. Кому нужна такая невестка? Какой толк от нее в хозяйстве? Да еще бедра узкие. Это вообще приговор. Как рожать-то будет? Родственники скинулись на дорогу и отправили ее к Арине с одним маленьким саквояжиком. Решили, что в городе она может найти место няньки – за детьми приглядывать. Арина тоже была высокой и худой. Но место в городе себе нашла, зацепилась, себя обеспечивала и, как я поняла, раз в год ездила к родственникам в гости похвастаться. Все мы любим маленькую женскую месть. А ее в деревне явно в свое время попрекали одним ее внешним видом. Родителям было не выдать ее замуж. У ее брата родилась дочь, фигурой точь-в‐точь как Арина.

Я знала, что на Руси в деревнях ценится дородность, нужны скрытые мышцы под слоем жирка, что позволяет женщине много работать и заниматься тяжелой работой – и по дому, и в поле. Невест оценивают по рукам и ногам, в частности по обхвату голени. Я бы деревенским женихам (то есть их родителям) не приглянулась. У меня тонкие ноги и руки. Но, к счастью, я родилась в семье производителей кирпичей, и никто не ожидал, что я буду таскать какие-то мешки и часами носить ребенка.

– У нас в роду почти в каждом поколении кто-то рождается такой, как я и как Дарья, – продолжала рассказ Арина. – Я сама приняла решение уехать. Дарью насильно отправили ко мне – худая трава с поля вон. Вот так относятся в деревнях к таким, как я и как она. Я ей и раньше говорила: приезжай ко мне, когда подрастешь немного, найдем тебе место. Вот она и приехала…

Я вопросительно посмотрела на служанку Анны Николаевны.

– Она решила наняться к моему брату? – уточнила я. – Служанкой?

– Она решила отдаться вашему брату, занять место Анны Николаевны.

Я открыла рот, потом закрыла.

Глава 17

Следователь ушел, мы остались. Костя попросил сварить кофе.

– Что думаешь? – спросил Костя.

– Не знаю, что думать. Может, у тебя тут еще один клад спрятан?

– Предлагаешь поискать?

– Почему бы и нет. Будет у нас с тобой оригинальный совместный досуг. Детей можем подключить. Металлоискатель купим. Ты же мне говорил, что кто-то из твоих знакомых торгует оснащением для поиска кладов. Или его изобретает? По всем стенам пройдемся. Или с их помощью клады в земле ищут? Я металлоискатель в руках не держала. Но сейчас можно найти ответы на все вопросы в Интернете и получить консультацию у профессиональных кладоискателей.

Костя печально рассмеялся и сказал, что вроде бы видел у Лильки металлоискатель. То есть он сейчас думает, что это был металлоискатель. Я предложила посмотреть в телефоне, как они выглядят. Сразу вылезло штук двадцать с ценами и предложениями доставки на дом.

– Похож вот на этот, – ткнул пальцем Костя.

– Что она могла тут забыть?!

Я считала, что Лиля Свиридова забыла в квартире Кости какую-то вещь, по которой ее можно связать с кладом. Она прекрасно понимала, что ее будут искать. Если бы все пошло по изначальному плану, она заделала бы стену потайной комнаты вместе с мумией и, может, искореженными серебряными блюдами, и просто исчезла из Костиной жизни. Никто не смог бы догадаться, что она извлекла оттуда старинные вещи. Надеюсь, что Костя «очнулся» бы. Не знаю, сошлись бы мы опять или нет. Надеюсь, что да. Лильку никто не стал бы искать. Костя уж точно. Александр Моисеевич и музыканты группы вздохнули бы с облегчением, как и Костины родственники. И его мама осталась бы жива, и Полина Петровна не лишилась бы руки, и другие люди не пострадали бы от взрыва. И альпинист бы не погиб, и двое стариков на шестом этаже.

Но она сама виновата, что устроила дележ нашего с Костей имущества. Ей пришлось быстро сматывать удочки, и она что-то забыла.

Она была очень осторожна: четкого изображения нет ни на одной камере видеонаблюдения. Нет записи, на которой она выносит тяжелые сумки или коробки из квартиры. Нет отпечатков пальцев. Нет доказательств, что она что-то украла! Вполне может сказать: в потайной комнате лежали два серебряных блюда и сидела мумия. Блюда пострадали при взрыве. Больше ничего не было. Мумия испугалась и сбежала. Блюда оставила хозяину.

Хотя были приготовлены пенобетонные блоки, и лежали они уже в потайной комнате… И на полках в пыли остались следы там, где стояли какие-то вещи.

Ей все сошло бы с рук, если бы не взрывное устройство на входной двери.

Доказать кражу чего-либо из Костиной квартиры практически невозможно. Доказать, что стену взорвала Лилька, невозможно. Она могла заявить, что вернулась в квартиру и увидела этот кошмар. И сбежала. Испугалась. Наверное, это Костя кого-то нанял. Рабочие тоже сбежали. Доказать ее причастность невозможно.

Кстати, и к установке взрывного устройства тоже. Даже если ее найдут, она отмажется от всего. Вероятно.

Но что-то осталось.

Может, она вела какие-то записи? Делала расчеты на бумаге?

Я сказала об этом Косте. Он пожал плечами.

Вернулся следователь. Никаких следов, обрывков одежды, даже ниток злоумышленница не оставила. Узбечка сказала, что женщина была худощавой и ростом как она сама, то есть от метра шестидесяти двух до метра шестидесяти пяти.

– Да, кстати, забыл вам сообщить, – воскликнул следователь. – Ваш французский друг Алекс Свиридов‐Броше пересек границу Российской Федерации две недели назад. В обратном направлении пока не пересекал, то есть находится где-то в России.

– А вот он мог, – сказал Костя.

– Что мог? – не понял следователь. Я тоже вопросительно посмотрела на мужа.

– Там пролезть. – Костя кивнул в направлении спальни. – Он худощавый, он же балетом занимался. Для мужика невысокий. Помню, мы еще обсуждали, как он балерин поднимал. Все-таки мужики в балете хоть и не гиганты, но за метр семьдесят. Цискаридзе – метр восемьдесят три. И много других за метр восемьдесят. Алекс тогда сказал, что танцевал в мужском балете, и баб ему таскать не приходилось. И еще лекцию нам прочитал про историю балета. Изначально в балете танцевали только мужчины. Зародился он в Италии в пятнадцатом веке, оттуда попал во Францию, потом стал популярен во всей Европе. В Россию попал при царе Алексее Михайловиче, в семнадцатом веке. И женщин у нас долго не пускали на сцену.

И сейчас у нас есть мужской балет Валерия Михайловского, явно есть и в Европе.

– То есть вы хотите сказать… – задумчиво произнес следователь. – Но на записи камер видеонаблюдения он ведь не попал?

Костя записи с них не просматривал.

– Да, точно, их показали нескольким вашим теткам, чтобы отсечь тех, кого они знают. Вы-то можете не знать, кто здесь живет и часто бывает. – Следователь усмехнулся.

– Не знаю, – согласился Костя. – Меня сплетни не интересуют.

– Это не сплетни, – вздохнул следователь. – Но кто же знал? Хотя в любом случае надо было вам их показать. Но лучше поздно, чем никогда. Придется проехать к нам. Как раз сейчас изымем вчерашние записи. Посмотрите этого «врача».

Мы поехали и посмотрели. Костя еще позвонил Александру Моисеевичу, чтобы тоже посмотрел.

Они опознали на записях Алекса Свиридова-Броше. Во «враче» «Скорой помощи» не опознали, это был другой человек – худощавая женщина, но худощавый мужчина приходил в Костин дом несколько раз. Все эти случаи предстояло изучить. «Врачу» повезло – в подъезд в тот момент заходил жилец со второго этажа. Судя по датам съемки, Свиридов‐Броше приходил, когда Костя находился на последних гастролях – прямо с которых поехал в суд делить со мной имущество. То есть Алекс приехал в Россию, в Петербург – и в первый же день отправился к Косте. Хотя Костя и Александр Моисеевич сказали, что в этом нет ничего удивительного. Он всегда встречался с их компанией. Хотя обычно оповещал о своем приезде и согласовывал даты встреч. Свиридов‐Броше вырос во Франции и всю жизнь общается с европейцами, а у них не принято заваливаться в гости «нежданчиком», потому что вот прямо сейчас захотелось выпить, или душа требует общения, потому что очень радостно или очень грустно.

Удивительным было то, что он открыл дверь в подъезд своим ключом.

– Откуда у него ключи?!

– Сделал слепки, пока ты дрых пьяный, – рявкнул Александр Моисеевич.

Судя по времени пребывания в доме, он заходил и в квартиру. К сожалению, камер видеонаблюдения на площадке не было, иначе мы все уже знали бы, кто установил взрывное устройство.

Общался с Лилькой? Наверное, она испытала шок, когда неизвестный мужчина открыл дверь своим ключом и оказался в квартире.

Или известный? И она ждала его приезда? Она его вызвала, обнаружив потайную комнату? Обнаружив клад?

Тогда получается, что ключи ему каким-то образом передала Лилька. Он мог быть ей нужен, чтобы переправить клад за рубеж. Для этого необходимы определенные возможности и связи. Если Свиридов‐Броше регулярно организует туры балетных и оперных трупп, то…

Клад можно было бы каким-то образом отправить с реквизитом.

Насколько я понимаю, труппы везут с собой декорации, костюмы. Много всего. При желании, в особенности большом желании, договориться можно. Естественно, хорошо заплатив при этом. Конечно, весь этот реквизит идет через таможню, но таможня физически не может осмотреть каждую вещь. Возможно, планировалось все вывозить частями. Даже скорее частями – меньше риска все потерять. Кубок, блюдо можно представить как часть реквизита. Мелкие предметы – кольца, серьги, броши – можно как-то спрятать. При желании место найдется. И мы же точно не знаем, что хранилось в потайной комнате!

В тот злополучный и все-таки счастливый для меня день, когда мы снова поженились с Костей, но пострадало столько людей, Свиридов‐Броше опять приехал в Костин дом, когда Лилька еще не уехала. Потом уехала она, затем он.

Каждый раз он приезжал и уезжал со спортивной сумкой средних размеров. Если в потайной комнате лежали мелкие вещи – драгоценности, ордена, чашки, ложки – то он вполне мог вынести свою долю. И мы не знаем, были ли там вообще какие-то сервизы, как в кладе из особняка Нарышкиных.

– На границе его остановят, – сказал следователь. – Но я думаю, что он не идиот и при нем ничего не найдут. Его можно допросить по поводу появления в вашем доме, но никаких доказательств у нас нет.

Следователь при нас позвонил Костиной соседке с четвертого этажа, у которой мы были в гостях, и сказал, что сейчас перешлет ей изображение одного человека, которого она опознала, как посещавшего их с Костей дом.

Она подтвердила, что видела его неоднократно на протяжении всех лет, которые живет в этом доме. Знает, что он ходил то ли к Косте, то ли к художнику в мансарду. Выглядит «как творческий человек». Костя с Александром Моисеевичем кивнули. Свиридов‐Броше на самом деле много раз бывал в квартире у Кости и выглядел богемно. По закону подлости он мог в большинстве случаев сталкиваться с соседкой, и в этот приезд она не восприняла его как чужого. А внешность (если ее не изменять) у него запоминающаяся, то есть он одевается обычно так, что привлекает внимание – шляпа, яркий шейный платок, какие-нибудь странные ботинки на платформе, неожиданного кроя плащ…

– Хотя в последний раз, когда я его видела, он выглядел как обычный человек, – задумчиво произнесла соседка. – Я еще удивилась. Но меня он узнал, со мной вежливо поздоровался, я с ним тоже.

Но ведь был еще один мужчина, представлявшийся Косте Лилькиным братом. Еще один Свиридов?

Следователь сказал, что Лилия Свиридова до сих пор зарегистрирована в доме на юго-западе Петербурга, который упоминали и бывшая сноубордистка Людмила, и бабка с первого этажа ее дома. Вначале они жили там вместе с матерью, пять лет назад мать умерла, Лиля перевела квартиру на себя и сдает, о чем сообщили соседи. Также соседи сказали, что к жильцам никаких претензий не имеют – там живут три сестры из Таджикистана, которые работают с утра до ночи, приходят только спать и никаких проблем соседям не создают. И соседи в свою очередь просят не создавать проблем этим работящим женщинам, чтобы в квартиру, не дай бог, не въехали какие-нибудь жаждущие веселья молодые люди. Такие уже были, спасибо, больше не надо. Но с таджичками, конечно, поговорили, и они сообщили, что платят хозяйке наличными. Она приезжает за деньгами раз в месяц и проверяет квартиру.

Больше на Лилию Свиридову никакое имущество зарегистрировано не было. И у нее никогда не было машины, у матери не было дачи. Соседка, сообщившая, что Лиля сдает квартиру после смерти матери, также рассказала, что они с матерью всегда жили небогато. Не нищенствовали, не бедствовали, но богатств у них не наблюдалось. И мужчин тоже не наблюдалось ни у матери, ни у дочери.

Но если Лиля не живет в единственной собственной квартире, то наверняка у нее имеется молодой человек с квартирой. И этот молодой человек помог ей найти клад. Только где его искать?

И где искать Алекса Свиридова-Броше? Хотя он ведь должен официально пересекать границу. Но я предполагала, что у этого типа, которого я никогда в жизни не встречала, на все вопросы заготовлены ответы.

– В принципе он мог переодеться женщиной, – задумчиво произнес Александр Моисеевич. – Но зачем ему это?

Костя напомнил, что поменял дверь, и старыми ключами новые замки не открыть. В подъезд можно попасть (хотя подъезд открыл сосед, и мы не знаем про ключи), но не в квартиру. Не факт, что Свиридов‐Броше умеет работать отмычкой, да и замки, которые поставили Косте, совсем не рассчитаны на простого взломщика. Об этом как раз говорили в фирме. Ни одна фирма не может гарантировать, что ее замки не вскроет вообще никто, в особенности в России, но совершенствуются все изделия, хотя криминал обычно идет впереди.

Нам рассказали про одного нашего старого вора, еще в девяностые годы эмигрировавшего в теплую страну греть кости после сибирских острогов. Он отошел от дел и решил немного пожить в тепле – пока деньги не закончатся. В этой теплой стране он познакомился с человеком своего возраста, но продолжающим работать. Он приезжал на свою виллу отдохнуть из Швейцарии. И начал хвастаться перед старым вором, что замки его фирмы не вскроет никто – и предлагать их установить на вилле у нового знакомого из России (после того как увидел, что у вора они самые простые – он-то знал, что замок можно вскрыть любой). Вор сказал, что вскроет. Швейцарец обещал ему миллион долларов, если он вскроет замки его фирмы. Они вместе поехали в Швейцарию, заключили официальный контракт (швейцарец был уверен в своей продукции). Наш вор вскрыл все механические – он сразу сказал, что с электроникой не работает. Все снималось на камеру. Ему заплатили миллион и предложили работу. Его давно нет в живых, но история трудоустройства нашего человека с четырьмя ходками в Швейцарии до сих пор не забыта.

– Значит, какая-то другая женщина, – тяжело вздохнул следователь. – И где их всех прикажете искать?! Никаких зацепок. Одна надежда на Свиридова-Броше.

Он посмотрел на Александра Моисеевича. Тот заверил, что если этот негодник с ним свяжется, то он лично его повяжет и сдаст органам. Следователь сказал, что лично не надо, надо каким-то образом его задержать у себя и вызвать органы, которые сделают и оформят все как надо.

В эту минуту в дверь постучали, и появились двое мужчин в штатском. Одного я точно видела в квартире у Кости. Насколько я поняла, по этому делу (или нескольким делам?) работала целая группа, включавшая разных специалистов.

– Ой, как хорошо, что и вы здесь, Наталья Геннадьевна! – воскликнул один из только что пришедших мужчин.

Мы все вопросительно посмотрели на него.

– Вы своих предков знаете? – спросил он.

– А Наташины предки тут с какого боку? – влез Костя.

Оказалось, что квартира на шестом этаже («богадельня») когда-то принадлежала Елисею Петровичу Толстовцеву, участнику Отечественной войны 1812 года. Он был ее вторым владельцем и владел ею как раз двести лет назад, когда, по всей вероятности, в квартире на пятом этаже появился труп и построили дополнительную стену. Он продал ее как раз в тот год, когда Свиридов‐врач уехал в Америку. И продал одному из Свиридовых. Но они потом тоже продали квартиру на шестом этаже – ближе к концу девятнадцатого века.

Я пояснила, что Елисей Петрович у нас считается кем-то вроде прародителя. Он был первым человеком с «зелеными руками». Наверное, и до него помещики выращивали яблоки и другие фрукты и ягоды, типичные для нашего региона. Но Елисей Петрович занялся «экзотикой». С Отечественной войны 1812 года он привез не традиционные трофеи, а разобранные и тщательно упакованные теплицы, отличавшиеся от наших (или это были оранжереи?), и французов‐садовников, стал выращивать под Петербургом ананасы и апельсины. У него и дивный яблоневый сад был. Прожил он очень долгую жизнь, то ли сто три, то ли сто четыре года, пережил нескольких жен. Был поставщиком императорского двора. Потом дело в свои руки взял один из внуков. И в каждом поколении нашей семьи обязательно кто-то что-то выращивал профессионально. Все люди с «зелеными руками» прожили долгую жизнь, и их не затронули войны, репрессии, голод и все остальные трудности, с которыми сталкивались другие члены семьи. Я вспомнила, как погибли мои родители, как я одна родила Юльку… Было тяжело, иногда очень тяжело, но стоило мне покопаться в земле, как сразу становилось легче, я успокаивалась.

Хотя имение Елисея Петровича располагалось за городом (и теперь там фермерствует один из моих дальних родственников), он приезжал в Санкт-Петербург и, вероятно, часто, потому что должен был встречаться с заказчиками лично. Я знаю, что он встречался с Александром I и Николаем I, многими представителями российской аристократии и поставлял к их столам свою продукцию. Конечно, ему требовалось здесь где-то жить. Даже мы с Юлькой сейчас обычно ездим к родственнику-фермеру с ночевкой, теоретически можно обернуться за один день, если едешь только за продуктами, но мы едем еще и погулять, подышать свежим воздухом, посмотреть, как там все растет. А в карете путь даже в одну сторону, наверное, занимал весь световой день. У Елисея Петровича в Петербурге явно было много дел и, думаю, он не ездил только ради одной встречи, а пытался во время каждого выезда в столицу объединить несколько дел. Может, он вообще предпочел бы не уезжать от своих растений, но если тебя приглашает сам император… И не в гостинице же останавливаться? Средства на покупку недвижимости в Санкт-Петербурге у моего предка точно были. Значит, вначале он купил квартиру.

Потом он купил в Санкт-Петербурге дом, в котором на первом и втором этажах располагалась торговая контора, а на третьем и четвертом – жилые комнаты. Дом, к сожалению, не сохранился. Отец рассказывал мне про дом, показывал место, где он стоял, квартиру не упоминал. Наверное, та квартира стала Елисею Петровичу просто не нужна, а расширившейся семье Свиридовых она подходила. И в истории нашей семьи она не стала важным объектом, как имение, где все выращивалось и в котором проживало большинство членов нашей семьи, или дом, который долго принадлежал Толстовцевым.

Вообще у многих моих предков в Петербурге были лавки и магазины. В НЭП мой прадед открыл лавку в Апраксином дворе, и отец мне показывал, где она находилась. Ему в свою очередь показывала его бабушка, жена прадеда.

– Как-нибудь расскажешь мне подробно про своих предков, – Костя взял мою руку в свою. – Но сейчас тебя ведь не просто так про них спросили?

А я увлеклась… Я и не подумала, что меня про них спрашивали с какой-то конкретной целью.

– Наталья Геннадьевна, вы не знали про квартиру на шестом этаже?

Я покачала головой. Бывают же в жизни такие совпадения!

– Мы также связались с одним из Свиридовых в Америке, – сообщил второй из появившихся в кабинете мужчин.

Все вопросительно посмотрели на него. Всем было интересно.

– Один из Свиридовых, врач, убил на дуэли одного из Толстовцевых, тоже врача.

– Я не слышала, что у нас в роду были врачи, – сообщила я.

– Но вы же говорили, что у вас те, кто ничего не выращивает, долго не живут? Вот он и погиб на дуэли. Это был младший брат Елисея Петровича Толстовцева. Причем этот Свиридов и этот Толстовцев вместе учились и дружили. Свиридов после той дуэли уехал в США.

– Что-то там было про близнецов… – сказал Костя. – Вроде он занимался изучением рождения близнецов от разных отцов, использовал для этого своих крепостных крестьянок. – Костя посмотрел на следователя. – Мы еще гадали, почему он в те годы увлекся этим вопросом. Когда женщина в Америке родила черного и белого ребенка одновременно – интерес врача понятен. Но у нас?

Оказалось, что ныне проживающий в США потомок тех Свиридовых рассказал нашим следователям их семейную легенду. Там у многих, переехавших из Европы и знающих своих предков, есть интересные семейные истории. Детям рассказывают, как их «пра-пра-пра» решились на переезд за океан. Конечно, частенько истории бывают приукрашены, потому что правду потомкам лучше не знать, предпочтительнее лелеять романтический или героический образ первопроходца и покорителя новых земель. На самом деле истории часто кровавые, это истории убийств, предательства, трудного выживания, жестокой борьбы.

Но от Свиридовых не скрывали правду. Хотя что-то за два века могло исказиться.

Сестра первого отбывшего за океан Свиридова, первого врача в их семье, Елизавета Алексеевна, в девичестве Свиридова родила двойню. Она была замужем, но муж подолгу отсутствовал, выполняя секретные поручения императора, а женщина она была… увлекающаяся, чтобы не выразиться грубо. Она забеременела в отсутствие мужа, как считалось – от младшего брата моего предка Елисея Петровича Толстовцева, который тогда только учился на врача. Муж вернулся раньше, чем должен был, а тут беременная не от него жена. Младший Толстовцев был готов на ней жениться. Но муж Елизаветы Алексеевны не хотел с ней разводиться. У них имелся общий сын, а потом она еще родила ему детей. В общем, он был готов ее простить, но не готов растить чужих детей. И двойняшек взял себе Елисей Петрович. У него умерла первая жена, вторая в то время была очень больна. Брат был слишком молод даже для женитьбы, содержать семью был не способен (его самого содержал старший брат) и просто физически не мог заниматься детьми. Оформили их как детей Елисея Петровича и его второй жены. Вроде тогда детей регистрировали, записывая в церковно-приходскую книгу. А взятки на Руси, кажется, существовали всегда, попик в бедной сельской церкви не стал бы выпендриваться, в особенности если речь шла о том, кто делал самые большие пожертвования. Да и дело-то было благородное. Занимались детьми крепостные няньки и мамки.

Но детки получились совсем непохожие друг на друга. Один – копия старшего Толстовцева (хотя отцом был младший и с Елизаветой Алексеевной у них романа не было). Дети нередко бывают похожи на родного дядю или тетю, и это сходство вопросов не вызывало, наоборот подтверждало родство. Второй получился похожим на какого-то графа, с которым все участники событий были знакомы.

Вероятно, Елизавета Алексеевна призналась брату, что они могут быть от разных отцов, и его как врача эта тема заинтересовала. Толстовцев‐врач узнал про изыскания друга – в особенности, раз тот печатал соответствующие статьи в журналах. Сложить два и два было несложно. Ну и, наверное, мог и у того графа уточнить, была связь или не была. Может, еще совпали какие-то родинки. Сейчас трудно сказать.

Дело закончилось дуэлью, гибелью Толстовцева-младшего (биологического отца по крайней мере одного ребенка), отъездом из России навсегда врача Свиридова.

– А Елизавета Алексеевна? – спросила я. – Мы… вы нашли ее?

Мужчины развели руками. Свиридов в США этого не знает. Елизавета Алексеевна из России и вроде даже из Санкт-Петербурга никуда не уезжала. Ее муж часто уезжал, она нет. Она точно родила детей мужу после рождения тех двойняшек. Но двойняшек больше не было. Поскольку генетическую экспертизу в те времена не проводили, что-то заподозрить смогли только через несколько лет.

Именно в той квартире, где нашли мумию, Елизавета Алексеевна встречалась с младшим Толстовцевым, который во время учебы проживал в купленной старшим братом квартире этажом выше. Жила она в особняке мужа. А сюда приходила в гости. Но, как выяснилось, не только к брату.

– Значит, мой предок убил Елизавету Алексеевну Свиридову, ее брат застрелил моего предка, а сам уехал в Америку? Свиридовы-промышленники остались. Так?

– Похоже, что так, – сказали мне. – Но что они могли спрятать в потайной комнате? Что с таким энтузиазмом искали Лилия Свиридова и, похоже, Алекс Свиридов‐Броше?

Информация об этом в моей семье из поколения в поколение не передавалась.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Арина, служанка Анны Николаевны, продолжила рассказ про свою племянницу Дарью.

По ее словам, Анна Николаевна, мать моего племянника, – очень добрая женщина и сразу разрешила Дарье остаться. Отдала Дарье несколько своих старых платьев и других вещей. Все хорошего качества. Дарья о таких и мечтать не могла. Арине они по размеру не подходили. Анна Николаевна даже помогла Дарье найти работу, пусть и временную. Дарья иногда сидела с ребенком одной знакомой Анны Николаевны, когда той вечером нужно было уйти. Я так поняла, что та знакомая была женщиной легкого поведения. Но не мне судить. Еще она ходила к кому-то убираться, но тоже не постоянно, а раз в неделю. И страшно хотела найти покровителя. Конечно, богатого. Надеялась, что здесь в городе в нее, молодуху, кто-то влюбится. Но она была не первой девушкой, приехавшей в Санкт-Петербург с такими надеждами. Тетя Арина пыталась ей это объяснить, себя приводила в пример, но без толку. Не хотела Дарья быть ни горничной, ни модисткой. Она не хотела жить в городе на скудное жалованье, раз здесь есть другие возможности для юной девушки – пока она еще может привлекать своей молодостью. Даже она понимала, что раз в деревне замуж никто не взял, то и здесь не возьмут. Но здесь, в отличие от деревни, можно найти покровителя.

Она с ума сходила по сатиновым корсажам, парчовым юбкам, кружевным нижним юбкам, шелковым чулкам, шерстяным плащам, отделанным мехом накидкам с капюшоном и шубам. Она обследовала все это в доме той женщины, с ребенком которой сидела, да и у Анны Николаевны был хороший гардероб в сравнении с тем, что имелось у Арины и Дарьи. А зонтик с расписным шелковым куполом и ручкой из слоновой кости! А шляпы в коробках!

Дарья страшно завидовала Анне Николаевне – даже больше, чем дорогой проститутке с роскошным гардеробом. У Анны Николаевны был один постоянный любовник, который ее содержал! А потом тот любовник решил с Анной Николаевной порвать. Анна Николаевна долго плакала. Каждый день плакала, до сих пор иногда плачет. Дарья злорадствовала.

– Но мы тогда не знали причину, – пояснила Арина. – То есть мы с Дарьей не знали. Ваш брат все честно сказал Анне Николаевне. Но было уже поздно. Хотя ведь не все заражаются…

Мой младший брат Степушка, мечтающий стать врачом и специально изучавший этот вопрос, сказал мне, что при единичном контакте есть шанс не заразиться. Но мы же не знаем, сколько таких контактов было у Лешеньки с Анной Николаевной, пока Лешенька не понял, что заразился дурной болезнью. И он успел заразить Анну Николаевну. Она сама это тоже не сразу поняла. Иногда болезнь распространяется по телу быстро, иногда нет. Мне Лешенька во всем признался только после того, как язвочки уже нельзя было скрывать с помощью косметических средств.

А Дарья, значит, решила предложить себя Лешеньке. Занять место Анны Николаевны.

Но домой она не вернулась. То есть в эту квартиру больше не вернулась. Назад в деревню она точно уехать не могла, и это понимали и я, и Арина.

– Вы уверены, что она отправилась к моему брату? – спросила я. – Мало ли куда она могла пойти. Или она вам записку оставила?

– Не обучена она грамоте. Как и я. Где нам было учиться? Но я туда ходила. Ваш Степан со мной даже разговаривать не стал. Но Дарью видел дворник из соседнего дома. Один раз видел. Как раз в тот день, когда она пропала. Я‐то сразу подумала, что она к вашему брату побежала. Она же одержима была поиском покровителя.

– Но ее нет у моего брата! Я же у него все время бываю. Я ее ни разу не видела. И… ему давно уже не нужна женщина. Он меня не узнает! Никого не узнает! А эти… потребности пропали уже несколько месяцев назад!

– Вот и Дарья пропала несколько месяцев назад.

– Но она не могла «пропасть» в квартире моего брата! Что вы такое говорите? На что намекаете?!

– Простите, Елизавета Алексеевна. Но вы, похоже, не знаете…

– Что не знаю? Я знаю, что мой брат, и когда был здоров, с юными девушками никогда не связывался, только с опытными взрослыми женщинами. Он пользовался услугами проституток, у него были любовницы, но не юные неопытные…

– Елизавета Алексеевна! Елизавета Алексеевна! Послушайте меня!

Я замолчала.

– Это считается одним из способов лечения сифилиса. Есть такое поверье. Это глупость. Это чушь собачья! Но человек в состоянии вашего брата хватается за соломинку. Я неотрывно смотрела на Арину.

– Вы не знаете? Не понимаете?

Я покачала головой.

– Зараженному сифилисом мужчине нужно переспать с девственницей, и тогда он вылечится, – сказала Арина.

Глава 18

– Что будем делать? – спросил Костя, когда мы оказались в его машине. – Меня не интересует мумия, хотя история твоей семьи, бесспорно, интересна. И получается, что у нас с тобой еще есть общее, общие враги: один Свиридов убил твоего предка, современные Свиридовы убили мою мать.

– Предлагаешь кровную месть? Начать вендетту? – печально улыбнулась я.

– Я просто хочу разобраться. Честно, я не хочу Лилькиной смерти. Посадят ее – это будет достаточным наказанием. Мою маму не вернешь, а в тюрьме ей может быть тяжелее, чем просто быстро умереть. Я вообще не хочу никого убивать! Я против убийств в принципе. Но я хочу с ней поговорить. Я хочу ей в глаза посмотреть. Мы с тобой уже это обсуждали.

– Если Следственный комитет и полиция не могут ее найти…

– Помнишь, куда мы с тобой собирались? Не сообщая никому из органов?

– К дядьке-инвалиду, сын которого участвует в боях поп-ММА?

Костя кивнул и тронул машину с места. Дом мы нашли легко, Костя набрал номер нужной квартиры на домофоне, через некоторое время мужской голос спросил: «Кто?» Костя представился.

– Вы? – пораженно спросили из динамика, и дверь тут же щелкнула.

На пороге нужной нам квартиры сидел дядька в коляске. Если сноубордистка Людмила следила за собой, была опрятно одета, причесана и вела борьбу за возвращение к нормальной жизни, этот дядька явно потерял весь интерес к ней. Давно требующие стрижки седые лохмы, отросшие брови, футболка не первой свежести с какими-то пятнами на груди, старые треники.

– На самом деле вы, – произнес дядька, глядя на Костю и не желая верить своим глазам. – Вы ко мне?

Мы кивнули и прошли в квартиру. Первое, на что я обратила внимание, – это на завешанное в прихожей зеркало. Не черной тканью, а каким-то серым покрывалом. Мы проследовали за инвалидной коляской в комнату, где на столе стоял портрет женщины с ритуальной черной лентой.

– Жена умерла, – сказал он.

Мы выразили соболезнования. Я подумала, не уехать ли нам сразу. Не вовремя мы тут появились. Совсем не вовремя. Но Костя явно считал, что раз уж мы приехали, то дело нужно доделать. В следующий раз вообще может быть поздно. Судя по виду мужчины, жить он не хотел.

– Вы не просто так приехали? – Дядька посмотрел на Костю.

Костя не стал тратить время на пустопорожние разговоры и расшаркивания и сразу же достал фоторобот Лильки.

– Это Лилечка, – сказал дядька. – Моя племянница. Ну, то есть… Она – дочь моей троюродной сестры. Получается четвероюродная племянница? Или сестра была четвероюродная? Я в этом плохо понимаю. Но мы всегда считали их семью родственниками, а они, в свою очередь, нас. У нас общие предки. У нас в семье было много военных, которые принесли славу России, а у них больше всего было производственников. Мы – Забелины. Лилечка из Свиридовых. Века два назад дочь промышленников Свиридовых вышла замуж за графа Забелина, героя Отечественной войны 1812 года. У него в роду все военные были. А Свиридовы были промышленниками и помещиками. Богатая семья. Они выдали дочь за небогатого графа, и ее дети уже считались аристократами. Две семьи соединились с пользой для обеих. Наши предки и славу Родине приносили на полях сражений, и делали известные свиридовские кирпичи. Теперь таких нет… Было несколько заводов… И имения были. Правда, один наш предок умудрился два из них проиграть в карты в самом начале двадцатого века. Потом говорил: не проиграл бы – все равно отобрали бы. А так удовольствие получил, остался в памяти людей честным человеком. Никого из наших во время революции не расстреляли, штыками не закололи, на дереве у дома не повесили, и никто из наших предков не видел, как взбесившаяся толпа разграбляла родовые гнезда.

Костя спросил, куда переехали члены семьи после того, как муж и отец проиграл имения. Хозяин ответил, что в квартиры в Санкт-Петербурге. Большая часть родственников уехала за границу – и до того, как один из них проиграл имения, и после. Бежали от революции. Но не у всех на это были средства и не у всех было желание покидать Россию. Хотя здесь оставшихся ничего хорошего не ждало – их уплотнили в квартирах, где они проживали, оставив по комнате. Две ветви продолжали общаться – это и есть его семья и семья Лили.

– Честно вам скажу: я этим мало интересовался. Но не мог не слышать: у нас семейные легенды всегда передавались из поколения в поколение. Я просто знаю, кто были мои предки. А вот Лилечкина мама и сама Лилечка очень сильно интересовались историей семьи. Хотя, наверное, правильно. Лиля даже сына моего увлекла. А почему вы задаете все эти вопросы? Вы же не просто так ко мне приехали?

Костя пояснил. Про Свиридова-Броше не говорил, чтобы не усложнять дело, только про себя, меня, проломленную стену, мумию, взрыв у входной двери, в результате которого погибла его мать, погибшего альпиниста, погибших стариков, которые не проснулись, вдохнув газа.

– Этого не может быть… – тихим голосом произнес мужчина, но, судя по выражению лица, понимал, что еще как может.

– Мы приехали к вам, потому что не хотели подставлять вашего сына. Не хотели сообщать в правоохранительные органы – чтобы не затаскали парня, если он ни в чем не виноват. У него, как мы понимаем, и так несладкая жизнь. Но, вероятно, он помогал Лиле. Он должен знать, где она сейчас, где клад. Что было в этом кладе?!

– Информация про клад тоже передавалась у нас из поколения в поколение, – вздохнул хозяин квартиры. – Но я в нее не очень верил. Семейная легенда. Вроде та дочь Свиридовых, которая вышла за нашего предка Забелина, и припрятала что-то на черный день. Опасалась, что муж ее выгонит – дама была любвеобильная. Она забеременела от другого мужчины, когда муж участвовал в какой-то военной кампании. Или он даже на секретной службе состоял и выполнял поручение императора. Но муж ее не выгнал, они вместе прожили до самой смерти, и спрятанными богатствами воспользоваться не пришлось. Но она передала эту тайну своей дочери, чтобы та, в свою очередь, если наступит черный день, воспользовалась этим кладом, а если не воспользуется, то рассказала бы о нем уже своей дочери. И так эта сказка про клад, то есть богатства, припрятанные на черный день, передавалась из поколения в поколение. Получается, что не сказка?

– Получается. Если там на самом деле были ценные вещи.

– Этого я вам сказать не могу. Я не знаю. Но, наверное, было что-то ценное, если Елизавета Алексеевна на все это жить собиралась.

– Я видел только два покореженных блюда и мумию, – сказал Костя. – Следователи считают, что это Елизавета Алексеевна Забелина, в девичестве Свиридова. Хотя точно, наверное, не скажет теперь никто. Но женщина, которую нашли в моей квартире, умерла молодой. Ни одного седого волоска. Платье на ней из дорогой ткани, правда, надето на голое тело. Может, ее возраст уже определили эксперты, просто мне не сообщили. Вы говорите, что Елизавета Алексеевна прожила с Забелиным до самой смерти?

– Да. Родила ему нескольких детей. Она же «передала» клад своей дочери, потому что ей он оказался не нужен.

«Тогда кто это?» – подумала я. Или Свиридовы еще кого-то убили? Может, кого-то из моих предков?!

– Где Лиля? – спросил Костя. – Куда она могла уехать? У нее есть собственность, кроме квартиры? Официально на нее ничего не зарегистрировано.

– Зарегистрировано на бабку, как и было изначально. Бабка в отдельной квартире с сиделкой. Адрес у меня записан, но Лиля навряд ли живет там. С бабкой сложно долго находиться рядом. У бабки здоровое сердце, ни давления, ни головокружения, а с головой проблемы. Проблески бывают, но все реже и реже. Оставить ни на минуту нельзя. И если Лиля нашла клад, то в ту квартиру она его точно не повезла – и бабка может любую вещь в окно вышвырнуть и раздавить, и сиделка – чужой человек. Сами понимаете. Вообще могла на дачу. Дача тоже на бабку. А на даче закопать можно. На Руси вроде клады было принято в землю закапывать?

Мужчина печально улыбнулся. Костя попросил адрес дачи. Хозяин квартиры его назвал и даже нарисовал схему расположения дома в дачном садоводстве – иначе не найти. На домах там никакие номера не висят и даже краской не нарисованы.

Костя спросил, когда он сможет поговорить с сыном хозяина.

– Я сам с ним вначале поговорю. Честное слово. Я не думаю, что мой сын участвовал в убийствах. Он мог помочь Лиле вскрыть стену – это да. Но вешать взрывное устройство на входную дверь? Мне сложно поверить, что и она это сделала.

– Пусть вначале свяжется со мной, а я поговорю со следователем, – сказал Костя. – Но он должен честно все рассказать. И ведь он, наверное, что-то получил за свои услуги?

– Я думаю, что он ввязался в это дело из-за денег. Только из-за денег. Из-за нас с матерью, – вздохнул отец.

Мы сами так думали.

– Он сегодня на кладбище. Что-то там надо сделать… Он очень переживает смерть матери. А я думаю, что ей там будет лучше. Зачем эти мучения здесь? И Тимофею со мной одним будет полегче. Признаться, я не хочу жить. Но Тимофей каждый день говорит, как я ему нужен, что он не потянет без меня. А я считаю себя обузой.

– Вы нужны сыну! – закричала я. – Моральная поддержка часто гораздо важнее физической!

Я сказала, что мои родители погибли в автокатастрофе, и я многое отдала бы, чтобы хотя бы один из них остался жив, пусть в инвалидном кресле, но жив! Я бы все делала, я бы справилась, но только бы общаться с ними, с кем-то из них. Сейчас есть все средства ухода, это не советские времена, когда матрас сеном набивали, а в дефицитный шампунь вливали спирт, чтобы обрабатывать пролежни. Но и тогда справлялись, и до революции справлялись. А теперь есть подгузники, одноразовые пеленки, влажные салфетки для лежачих больных, пенка для мытья, сухой шампунь для волос. Все есть! И парень крепкий, может отца поднимать и переносить куда требуется. Он ухаживает за отцом физически, а отец должен поддерживать его морально.

– Я и поддерживаю, – сказал отец. – Это я так… Проявил слабость. Сыну на самом деле сейчас, после смерти матери, станет полегче. Я ведь еду готовлю, сам ем, ее кормил с ложечки… Хотя в последние дни расклеился. Мы с женой с детства знакомы, в одном классе учились. Очень мне тяжело будет без нее. Но Тимофею со мной так возиться не придется, как с ней. И один инвалид – это не два инвалида на молодом парне. Он мне все расскажет. А я позвоню вам.

Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год

Только Дарья оказалась не девственницей, хотя я не стала говорить об этом Арине. Я изображала полное неведение. Мой брат и его репутация были для меня важнее, чем Дарья, Арина, Анна Николаевна, да кто угодно.

Она оказалась не девственницей, и мой брат пришел в ярость. Он в тот период вообще сразу приходил в ярость, дикие приступы были. Он избил ее, толкнул и… Потом они одели ее с дядькой Степаном. Нехорошо было оставлять девку голой – так дядька Степан сказал. Платье натянули и ботиночки. Ничего из исподнего не стали. Да и трудно им было одевать женщину, тем более мертвую. С ботиночками мне самой потом пришлось повозиться. Их толстые пальцы с такими застежками не могли справиться. Жутко было! Но ради Лешеньки…

И именно поэтому дядька Степан и построил ту стену, отделив часть комнаты. Куда было девать Дарью? Не рубить же девку на куски? Правда, пальто ее и белье, и нижнюю юбку, и чулки дядька Степан в Неве утопил. Камень тяжелый ими обернул и утопил. Навряд ли их куда-то вынесет. А если и вынесет, кто опознает в них вещи Дарьи? Может, могла бы Арина, но, думаю, шансов, что она когда-либо увидит эти вещи, нет. И, как теперь выяснилось, это были даже вещи не Дарьи, а Анны Николаевны, которые она ей пожертвовала.

Лешенька попросил у Михаила прислать пару подвод с кирпичами. Михаил даже не поинтересовался зачем.

После убийства Дарьи у Лешеньки как раз мысль появилась, что мне надо наследство оставить, про которое будут знать верный дядька Степан, нянюшка и я. Многое в той части комнаты и так красовалось на полках. И Лешенька сложил туда и все остальное, привезенное из походов в Европу – как наследство мне. Или моим потомкам. На самый крайний случай. И я положу туда эту тетрадь перед тем, как мы уедем в мое имение. Все уедем – Лешенька с дядькой Степаном, мы с нянюшкой и сыночком моим, Анна Николаевна с Васечкой и Ариной. Муж мой, граф Забелин, останется в Санкт-Петербурге. Может, опять уедет куда-то в Европу. Обществу мы скажем, что я уезжаю в имение с больным братом и его семьей. Лечить его у известной в тех краях знахарки. Он вернулся совсем больным, врачам не верит, верит бабке, которая его дважды вылечивала – в детстве и юности.

Про мое интересное положение общество не узнает. Васечка – официально признанный императорским указом за заслуги героя войны сын своего отца и моего брата Лешеньки. А что и Васечкина мать умрет в имении… Так все время люди умирают. Простужаются и умирают. А мы с Забелиным будем воспитывать моего племянника. И никто не посмеет кинуть в нас камень. Про имя Лешенькиной жены никто не спросит, никому нет до нее дела. Никто не будет знать, что она же – жена Елисея Петровича.

Елисей Петрович Толстовцев сказал, что на Анне Николаевне женится, а потом заберет ребенка, которого рожу я. Но в метрической книге он будет значиться, как рожденный в браке Елисея Петровича и Анны Николаевны. Мой муж сказал, что даже не желает знать, мальчика я рожу или девочку. Он ждет моего возвращения после того, как я восстановлю здоровье. К следующей осени. И для нашего сына лучше провести лето за городом, на природе, а не в душном Санкт-Петербурге. Наверное, он приедет нас туда навестить.

Все-таки мой муж – святой человек. Наверное, я не зря вышла за него замуж. Я обязательно рожу ему еще сыновей.

Все приличия будут соблюдены. Общество примет Васечку. Общество примет ребенка Толстовцева и еще будет жалеть дважды вдовца. Наверное, он будет всем говорить, что вторая жена умерла в родах. Бывает.

Анна Николаевна просит похоронить ее рядом с моим братом. Я обязательно выполню ее просьбу. И Васечку выращу как своего сына. Ну, а я сама…

Осталось написать несколько слов, и я уберу тетрадь в потайную комнату, подсуну в специально оставленную щель, а дядька Степан и ее замурует. Своему сыну или дочери (может, у меня еще будет дочь?), или внуку, или правнуку, или еще кому-то из младших родственников я скажу, где хранится то, что можно использовать только в крайнем случае. Если очень понадобятся деньги. Жить будет не на что. Жизнь придется спасать. Когда никаких других способов не останется, чтобы спасти семью от нищеты или какого-то несчастья. Это все для потомков собрал мой брат. Мой замечательный брат Лешенька.

А скелет Дарьи пусть это все охраняет. Может, девственница и не вылечивает от сифилиса (а она в любом случае оказалась не девственницей), но человеческое жертвоприношение нужно, чтобы к кладу никто не подступился. Я в это верю.

Наверное, в имении я начну новый дневник. Этот нельзя брать с собой. Вдруг попадет кому-то в руки? Пусть его прочитают мои потомки, когда меня уже не будет на этой земле… Пусть узнают, как мы жили.

Не судите меня строго. Не судите, да не судимы будете.

Глава 19

Мы вышли из подъезда и увидели, как к нему идет парень. Плечи опущены, голова опущена.

– Это он. Лилькин брат, – тихо сказал мне Костя.

Я тоже узнала его – но только как бойца поп-ММА, того человека, которого видела на присланных Косте записях боев.

– Осторожно, – прошептала я. – Как бы он…

– Тимофей! – позвал Костя.

Парень резко дернулся, мгновение озирался, вроде хотел сбежать, потом опять опустил плечи и стал ждать нашего приближения, вроде как смирившись с судьбой. Я поняла, что на него сильно подействовала смерть матери. Да, она лежала, но смерть всегда приходит неожиданно. Мы поймали Тимофея в «удачный» момент – для нас.

– Я хочу с тобой просто поговорить, – сказал Костя. – Мы только что поднимались к твоему отцу. Хочешь – в твоей машине поговорим, хочешь – в моей, или вон в садик на скамеечку прогуляемся. Полиция про тебя не знает и от того, что ты нам сейчас скажешь, зависит, сообщу я полиции о твоем существовании или нет. Они, конечно, могут сами на тебя выйти, без моей помощи. Но я ведь могу тебя не опознать. Я видел тебя в парике. Кстати, внешность ты здорово менял.

– Это Лилька, – вздохнул парень. – Пойдемте в садик. Не хочу сидеть в машине. Воздухом хочу дышать. Пока еще могу.

– Ты считаешь, что сядешь? – спросил Костя, шагая рядом с Тимофеем. Парень передернул плечами.

Я следовала за ними, и на скамеечке устроилась с краю. Костя сидел посередине, справа от него – Тимофей Забелин, который опять смотрел в землю.

– Рассказывай, – предложил Костя, закуривая. Тимофей отказался. Я вообще не курю.

– Я никого не убивал, – сказал Тимофей. – Клянусь памятью матери. Если бы я знал, что из этого выйдет…

– Как я понимаю, ты согласился из-за денег?

– Да, конечно. Я не знаю, сколько еще смогу драться. Недавно парень один у нас получил травму. То есть травмы постоянно бывают, но в этом случае, похоже, навсегда придется завязать. И мне это не нравится. Каждый бой может быть последним, и мне еще на свое лечение придется зарабатывать. Вот этим Лилька меня и поймала.

– Ты про клад раньше слышал?

– Слышал. Это же наша семейная легенда. Но не верил. А Лилька всегда верила. Их семья была просто помешана на кладе. И мать ее, и бабка. Бабка, может, и свихнулась на этом. Начала всем во дворе рассказывать, что она из графского рода, семья пострадала от большевиков, но теперь времена изменились, и она собирается подавать в суд с требованием вернуть ее семье то, что советская власть у нее отобрала.

– И требовать, чтобы ее потомки венчались на царство в Исаакиевском соборе, – хмыкнул Костя.

Забелин усмехнулся и сказал, что про венчание в Исаакиевском соборе бабка слышать не могла – она уже давно в полном неадеквате. И Свиридовы – это не потомки Романовых. Не тот уровень. Я заметила, что в 2021 году венчался на царство человек, не являющийся наследником императорского дома Романовых. Да и представители рода Романовых никогда не короновались в Исаакиевском соборе, и в статьях, посвященных венчанию великого князя Георгия Романова и Ребекки Беттарини, которые я читала, была масса ошибок. Вообще смешно было читать, что «женится русский царь». Но это совсем другая тема.

Тимофей частично повторил то, что мы уже знали. Оставшихся в России Свиридовых уплотнили в той квартире, которая принадлежала семье на протяжении двух веков. Они много лет прожили в коммунальной квартире, потом расселявший ее человек купил бабке, матери и дочери квартиру на юго-западе Петербурга. Лилька была ребенком, но историю многократно слышала от матери и бабушки. Им страшно не хотелось уезжать, им даже пригрозили, что если они и дальше будут выпендриваться, то не получат вообще ничего – в плане имущества. Это были девяностые годы, и было понятно, что они могут получить вместо квартиры в новостройке.

Потом мать с Лилькой пытались купить квартиру. Денег у них на нее, конечно, не хватало, но они собирались продать все, что было, и влезть в долги. Вообще после переезда на юго-запад мать с бабкой стали очень много работать, потом еще Лилька подключилась. Купили еще одну квартиру – ту, где сейчас живет бабка с сиделкой. Бабка успела на работе получить дачный участок – когда их еще давали. Потом Лилька сама себе небольшой загородный домик построила.

– На нее не зарегистрировано никакое имущество, кроме квартиры на юго-западе, – заметил Костя.

По этому поводу Тимофей ничего сказать не мог. Он понятия не имел, что на Лильку зарегистрировано. Она стала ландшафтным дизайнером. Возможно, ее целью было вхождение в круги, где можно познакомиться с потенциальным мужем. Богатым мужчиной. Но не ради того, чтобы просто получить богатого мужа, к чему стремится масса девушек и женщин. Она хотела, чтобы этот муж выкупил для нее их «семейное гнездо». Можно же было все соответствующим образом преподнести: я из графского рода, нас уплотнили, а мне так хочется вернуться в эту квартиру и опять жить в ней, как мои предки. Рассказывать нашим детям семейную историю. Хочется, чтобы дети жили в той квартире, где стены помнят их предков, где все дышит стариной. Чтобы гордились своими предками и семейной историей. И кто-то вполне мог повестись. В особенности если «из грязи».

Многие же сейчас вдруг находят титулованных предков. Деньги платят – хотя никакие дворянские титулы не могут быть куплены или проданы ни при каких условиях. Их жалуют. Но мы не в Англии, а в России, то, что нельзя, но очень хочется, можно сделать за деньги. А то, что нельзя за деньги, можно за очень большие деньги. А тут даже не требуется очень больших денег. Взнос в одно из дворянских обществ или лицу, уполномоченному раздавать титулы (в России) – и даже фамильный герб можешь сделать. Таким образом, наше отечество в последние годы пополнилось большим количеством дворян. Среди «новых дворян» есть и певцы, и губернаторы.

Хотя у нас есть и две законные дворянские организации – Петербургское дворянское собрание и Российское дворянское собрание. В первом состоят настоящие потомственные дворяне, происхождение которых подтверждается документально. Точно про требования второго Тимофей сказать не мог, он в свое время интересовался только Петербургским. Но ни одно из этих Собраний дворянские титулы не жалует и уж тем более не продает. Жаловать титул имеет право только правящий монарх. У нас мелькает информация, что и глава Императорского дома, – и именно по этой причине Георгию Романову разрешили венчаться в Исаакиевском дворце. Типа, потом расплатишься титулами.

Но Петербургское дворянское собрание эти титулы не признает. А кому-то хочется стать графом или князем. И он встречает девушку, которая может доказать свое аристократическое происхождение. Значит, дети вполне могут тоже стать графами или князьями! И девушка хочет вернуть «свою» квартиру – и оформить ее так, как было у предков. Ей же об этом с детства рассказывали. Из поколения в поколение передавалось, что в какой комнате стояло.

– Мои родители это осуждали, – сказал Тимофей. – Они считали Лилькиных мать и бабку, а потом и саму Лильку сдвинутыми на этой теме. И моя мать нисколько не удивилась, когда бабке поставили официальный диагноз. А Лилька с матерью продолжали свой крестовый поход. Она познакомилась с предыдущим владельцем квартиры. – «Умершим мужем Зинаиды», – вспомнила я. – Но с ним у нее не получилось. Тимофей деталей не знал. Потом Лилька с матерью хотели купить квартиру у вдовы. Опять не получилось. Это очень тяжело восприняла Лилькина мать. Возможно, эти два облома – провал дочери с хозяином квартиры и отказ в покупке – и свели ее в могилу. Лилька осталась одна.

– Где она жила? – спросил Костя. – Она же сдала квартиру.

– У бабки. Периодически – на объектах. Да даже большую часть сезона. С мая по сентябрь. Она же ландшафтным дизайном занимается. Я же вам сказал. И снимала квартиру. Крошечную студию, чтобы не платить лишнего. Двенадцать квадратных метров. Я даже не думал, что такие квартиры строят. А оказалось, что на них спрос большой. Может, даже выкупила ее. Не знаю точно. Но денежки она откладывала. Я еще помню, как она возмущалась введением налога на проценты с банковских вкладов. У нее деньги вроде в десяти банках лежат.

– На покупку моей квартиры? – удивленно спросил Костя.

– Наверное, у нее было задумано несколько вариантов действий. Ну а получилось… что получилось. Она познакомилась с вами.

– Она училась на психолога? – спросил Костя.

– Она посещала какие-то курсы. Точно не могу сказать какие. Говорила: ей это нужно для работы с клиентами. Я слышал, что крупные компании специально обучают сотрудников «работе» с покупателями – как облапошивать. Вот и Лилька чему-то подобному училась.

Мы переглянулись с Костей.

Тимофей сказал, что следил за происходящим с Костей в Интернете – ведь дело непосредственно касалось его самого. Он смотрел видео из зала суда, он читал комментарии.

– Я не знаю, что она с вами делала, Константин Алексеевич. Честное слово: не знаю. Но она с предыдущим хозяином квартиры ничего такого сделать не смогла. Не умела еще, как я понимаю.

– Она его убила?

Тимофей пораженно посмотрел на Костю. Костя пересказал то, что мы слышали от Зинаиды, вдовы умершего хозяина квартиры, которая и продала ее Косте.

– Лилькина мать была врачом. И вроде даже кардиологом. Я точно не помню. И бабка была врачом. Могли объяснить, как действовать, препарат дать. Может, хотела просто усыпить и осмотреть комнаты?

Я спросила, кто Лилькин отец. Оказалось – один из соседей по коммунальной квартире. И мать явно сошлась с ним из-за комнаты, которую требовалось обследовать. Но клад в ней не нашелся, поэтому мужчина стал быстро не нужен.

«Да они все сумасшедшие», – подумала я. Вероятно, то же самое подумал и Костя, да и Тимофей придерживался того же мнения. Тимофею страшно требовались деньги, и я могла понять его мотивы. Мне было его жалко! Но Лилька, как я понимала, неплохо зарабатывала. Она прекрасно могла бы прожить без этого клада. Без лишних проблем.

С другой стороны, многие люди живут одной идеей, одной целью. Она может быть бредовой с точки зрения обывателя, но помогает двигаться вперед, помогает достигать более мелких целей, зарабатывать деньги, продвигаться по карьерной лестнице. Но когда цель достигнута, наступает опустошение. И может произойти крушение надежд – если человек понимает, что все было зря и все достигнутое ему не нужно. А жизнь прошла, и много возможностей упущено, и ушедшее время, и ушедших людей уже не вернуть…

Но Лиля получила клад.

– Как я понимаю, она смогла выяснить, где находится потайная комната, – сказал Костя.

– Да. Простите, Константин Алексеевич…

Костя махнул рукой.

– Скажи мне только: как я тебе показался? Тогда, когда мы в квартире у меня виделись?

– Вам все было по фигу. Только бы вас не трогали и не мешали.

Вообще-то это обычное Костино состояние.

– Лилька не собиралась вас убивать. То есть я думаю, что не собиралась. Она хотела все сделать, пока вы находитесь на гастролях, и исчезнуть из вашей жизни. Мы все приготовили заранее. Вы уехали – начали работать.

– Взрывчатка откуда?

– Ну… это я. Только все было использовано! – быстро заговорил Тимофей. – Я купил через одного парня. Вы же понимаете, что в боях участвует разная публика. Он меня отвез к мужику. Тот детально расспросил, что я собираюсь делать. Я еще Лильке звонил, чтобы она какие-то дополнительные замеры сделала. Мужик все очень подробно объяснил. В общем, профессионал. Говорил, что лучше бы он сам все делал, в особенности раз в жилом доме. Но Лилька была категорически против. Она не хотела никому клад показывать. И на самом деле все хорошо получилось. Константин Алексеевич, честное слово: не осталось взрывчатки, которую я покупал! Я не знаю, где она взяла дополнительную. Или на двери граната была? Но это не мое!

– И что хранилось в потайной комнате?

Тимофей закатил глаза.

– Я такого шока никогда в жизни не испытывал, – признался он. – Честно. Я не верил.

– Комната была забита старинной посудой?

– Я не могу сказать, что она была «забита». Да, серебряная посуда стояла на полках. Еще сервизы в деревянных коробах. Я таких упаковок вообще никогда в жизни не видел, даже в фильмах.

– Начало девятнадцатого века, – пожал плечами Костя. – Золото? Украшения?

– Украшения Лилька сразу себе забрала. Я не рассматривал. Меня заинтересовали ордена. Ведь эти ордена завоевали мои предки! – У парня загорелись глаза.

– Что еще?

– Труп, – тихо произнес он. – Мы ее не сразу увидели. В общем… шок.

– То есть посуда, ордена и украшения? – уточнил Костя. – Посуда серебряная или еще и фарфоровая?

– И та, и та. И еще два сундука с одеждой. Огромных сундука! На них спать можно. Вроде раньше так и делали? Внутри добро хранили, а сверху спали. Я одежду не рассматривал, но вроде там все сгнило – или я не знаю, как выразиться. В пыль не превратилось… Но если тряпки лежали двести лет… Старые платья. Одежда женская. До самого низа мы не смотрели, но вроде только женская. Мы решили, что это одежда этой… ну, той, которая там в углу на стуле сидела. Ведь кого-то же в старые времена хоронили с вещами, едой? Не только в Египте? Вот я и подумал, что ей как бы с собой положили… В шоке я был! Она ведь из наших предков.

«Или ваши предки ее убили и постарались это скрыть», – подумала я.

Костя спросил, что Тимофей и Лиля сделали дальше. Тимофей сказал, что хочет взять ордена себе. Лиля не возражала и сказала, что берет украшения. Еще Тимофей забрал два сервиза. И «мелочь» – несколько отдельных серебряных тарелок, миску (или супницу?). Собрал один мешок. Остальное взяла Лиля, включая платья. Сказала, что «потом с ними разберется».

– Вы все вывезли из квартиры?

– Да, по ночам, через черный ход. Лилька где-то арендовала небольшой фургончик, в котором молочку возят. Или, может, не возят, но на нем реклама молочных продуктов. Я был в рабочем комбинезоне. То есть я работал у вас в квартире в этом комбинезоне, и за руль в нем садился. Ни разу не остановили. Но у Лильки и документы какие-то были приготовлены на этот случай. Но все равно я боялся.

– То есть стену вы взрывали днем, а вывозили все ночью?

– Конечно, днем. Днем звук можно было бы объяснить ремонтом. А ночью? Две ночи вывозили. Я сказал, что не поеду второй раз за одну ночь. И я же еще днем работаю. В тот день у меня выходной был. Ну, когда взрывали стену и разбирали все. Мы тогда до позднего вечера провозились. А на следующий на работу надо было выходить. Хоть сколько-то поспать нужно. Я не железный. И вывозили же за город.

Тимофей помолчал немного и вдруг сказал:

– Когда я приехал во второй раз, то увидел, что часть добра Лилька сама вывезла. Я не стал ничего ей говорить. Я не рассчитывал на все. И даже на половину. Вроде мы договорились. Свое я сразу забрал. Но во вторую ночь Лилька была очень зла. Я подумал: дать ей метлу – взлетит. Даже рявкнула, что надо было сразу все вывозить, а мне, видите ли, спать хотелось. Я спросил: в чем дело? Сюда кто-то приезжал и что-то забрал? Она не ответила. Мы снесли все в фургон, увезли.

– Куда?

– К ней на старую дачу и на нашу дачу.

– И у тебя все так и лежит на даче?

Тимофей вздохнул.

– Значит, так, – сказал Костя. – Поезжай на дачу и забери ордена. И еще какие-то мелкие вещицы из мешка, которые потом попробуешь продать. Может, я как-то помогу. Но они должны «отлежаться». Следователю скажешь: она отдала тебе два сервиза за работу и… супницу. Сам решишь. Отвези…

Тимофей посмотрел на Костю и улыбнулся.

– Спасибо вам. Но мы с вами мыслим одинаково.

Мы с Костей удивленно на него посмотрели.

– Я только что с кладбища. Надеюсь, следователи не будут разрывать мамину могилу? А там земля еще не слежалась, в общем… Сервизы на даче. И крупные вещи на даче.

– И еще экспертиза может признать их не представляющими исторической и культурной ценности, – заметила я.

Про Алекса Свиридова-Броше Тимофей Забелин никогда в жизни не слышал, хотя знал, что большая часть его предков уехала из России. Никаких контактов Забелины с ними не поддерживали. Вроде и Лилькины мать с бабкой тоже. В советские времена это не приветствовалось. Да и люди «из бывших» старались сидеть тише воды, ниже травы. Может, в новые времена Лилька и попыталась кого-то найти, когда появились социальные сети. Тимофей просто не знал. Родственники за границей его не интересовали.

– Когда ты в последний раз был у меня в квартире? – спросил Костя.

Тимофей ответил, что когда во второй раз вывозил добро из потайной комнаты. Они собирались через день заделывать проем, но Костя неожиданно вернулся в город – и началась вся эта история.

– Ты с Лилькой связывался?

– Она сама позвонила, сказала, чтобы сидел тихо и не высовывался. Она стерла все отпечатки пальцев, меня никто не видел. Ну, вы видели, но в парике. Она сама тоже уходит в подполье – она так выразилась. Сказала, чтобы сейчас даже не думал ничего продавать. Нельзя привлекать внимание. Я и не собирался. Ну, раньше собирался, а как началась эта шумиха… Я ее спросил, зачем она прикрепила взрывное устройство на дверь. Она ответила, что я дурак. Наверное, дурак, раз влез в эту историю. Но я не понял, зачем было так делать! Я так понял, что она вас хотела взорвать, чтобы вы никаких показаний дать не смогли.

– Ее видели и другие люди. Мои друзья. Хотя она старалась с ними не общаться.

– Из ее слов я понял, что ее, кроме вас, Константин Алексеевич, никто не знает. В общем… Мне нечего вам больше сказать.

Костя спросил про альпиниста и женщину, представившуюся врачом «Скорой помощи».

– Может, Лилька что-то забыла в квартире? – высказал предположение Тимофей. И мы с Костей, и следственные органы тоже так думали. – Но вроде мы все вывезли из той потайной комнаты. Но она сама собиралась в спешке. Может, забыла какие-то вещи, по которым ее можно опознать? Я не знаю.

– Она могла пролезть по дымоходу?

– Могла. Она вспоминала это как одну из детских забав, когда в доме были только коммунальные квартиры. Детей очень за это ругали, кто-то когда-то где-то застрял, но они все равно лазали. Она в свое время даже рассматривала этот вариант проникновения в квартиру. Купить квартиру на шестом этаже – и… Хотя как бы она тогда взрывала стену?

– Дождалась отъезда хозяев той квартиры, в которой сейчас живу я. И сделала бы то же самое. Может, успела бы заделать проем, может, не успела бы. И люди или ничего не узнали бы, или получили бы в подарок мумию и пустую потайную комнату.

Костя вздохнул и покачал головой.

Глава 20

Тимофей отправился домой, Костя отвез меня, а сам поехал на встречу к следователю. Тимофей сказал, что Лилька пока собиралась жить в своем загородном домике, построенном несколько лет назад – том, который неизвестно на кого зарегистрирован. Или, может, она его арендует? Или ей разрешили в нем жить, когда пожелает, владельцы какого-нибудь загородного особняка, территорию вокруг которого она оформляла? Может, это дом ее любовника. Тимофей про личную жизнь Лильки ничего не знал – в смысле ни про каких мужчин, кроме Кости.

Тимофей бывал и в этом домике, и на старой даче. Богатства из потайной комнаты в первый раз вывезли на старую дачу, оттуда проехали к даче Забелиных, Тимофей выгрузил там «свое», потом вернулись в город, поставили фургон недалеко от Костиного дома, в одном из дворов. Затем пересели в собственные машины и разъехались. Во второй раз он отвез Лильку в новый дом, там же оставил фургон, а сам вышел на шоссе и поймал попутку.

Тимофей нарисовал план. От его отца мы знали, как добраться до старой дачи. Тимофей еще добавил в него пару опознавательных знаков, так как был там совсем недавно, и подробно объяснил про новый дом.

Я не стала ждать Костю и легла. Полина Петровна сообщила, что приезжала Зинаида, забрала архив. Они душевно пообщались.

Костя вернулся только утром, принял душ и рухнул в постель.

– Все вечером. Прости, Наташа. Я никакой.

– Тимофей как?

– Все будет нормально. Заключил сделку со следствием. Вроде ему оформят явку с повинной. Я оплачу адвоката. Моисеич уже его прислал, он работает. Изъятие сервизов будут сегодня оформлять. А если они окажутся не ценными… Хотя им двести, а то и триста лет… Наташа, не знаю. Я сказал, что если можно будет выкупить сервизы, я их куплю. И адвокату, и в Следственном комитете. Вроде же изъятое в процессе обысков как-то выставляют на торги? В общем, я хочу их иметь.

– Ты их даже не видел, – напомнила я.

– Ну и что? Надо деньги куда-то вкладывать? Они столько лет стояли в моей квартире. Наташа, это будет подарок нам с тобой на свадьбу. Все-таки Свиридовы – это не Нарышкины и не Трубецкие. Герба у них своего не было. На кирпичах они ставили свое клеймо, но это другое. И вообще в квартире жили Свиридовы-врачи, даже не промышленники. Будет экспертиза. Наташа, я пока не знаю. Давай подождем.

– А… Лиля?

– Лиля мертва.

– Как?!

Костя опять попросил подождать до вечера. Он сейчас не в силах обо всем рассказывать. Я влезла в Интернет, но там пока никакой интересующей меня информации не появилось. Я занялась своей обычной работой, но мысли обо всей этой истории не давали сосредоточиться. Лилю убили в процессе задержания? Она покончила с собой, когда поняла, что ей не сбежать?

На все вопросы ответил Костя, когда выспался и поел.

Вначале в Следственный комитет вызвали Тимофея Забелина, а Костя для него пригласил адвоката. Но, конечно, все зависело от того, как пройдет задержание Лилии Свиридовой – если она вообще окажется в одном из своих домов. Кстати, следователь сказал, что использовалась разная взрывчатка – когда взрывали стену потайной комнаты и когда взорвалась дверь. Это показала экспертиза.

На задержание с собой взяли Тимофея, чтобы долго не искать дома, в особенности ночью. Он всеми силами сотрудничал со следствием, и ему это зачтется.

Лилию нашли в новом доме. Они была еще жива и успела сказать несколько слов. И еще, умирая, написала своей кровью на деревянном полу: «Броше» – до того, как в доме появилась опергруппа. Если бы они приехали раньше… Но неизвестно, что было бы лучше для самой Лили.

Она успела сказать: «В камине сверху», потом увидела Костю и еще добавила: «Ищи тетрадь, всё там». Костя, как и другие мужчины, приехавшие арестовывать Лилю, про тетрадь ничего не понял, но в камине нашли несгораемую металлическую коробку, пристроенную на полке с внутренней стороны. Возможно, Лиля почерпнула эту идею в своей старой квартире: коробка частично входила в стену изнутри и даже если бы камин зажгли, содержимое не пострадало бы.

Она предполагала, что ее убьет Алекс Свиридов‐Броше.

В коробке лежала написанная от руки исповедь, документы на две квартиры – оформленные на Лилю и на бабку, и на две дачи – эту и старую, и завещание. Оказалось, что она оформила этот дом на себя. Он долго числился «незавершенным объектом». Вероятно, когда следователи проверяли недвижимость, зарегистрированную на Лилию Свиридову, процесс регистрации еще не был завершен. Она завещала квартиру Тимофею Забелину, а этот дом… мне. Признаться, я испытала шок. Костя сказал: «Нормально» – и пожал плечами. Она также просила тех, кто найдет эти документы, помочь с переоформлением квартиры и дачи на Тимофея Забелина после смерти бабки. Никаких других родственников у нее нет – если не считать тех, предки которых уехали из России, но им она ничего завещать не собиралась. Она не хотела, чтобы Тимофей продолжал участвовать «в бойне», как она сама выразилась, а ему требуются деньги. И его родители – это тоже ее родственники. Они всегда были рядом, и им хочется помочь. У Тимофея нет личной жизни – он только пытается поддерживать жизнь в родителях. Доказать родство с Тимофеем можно – нужно поднять документы из архивов. Насколько Лиле было известно, сейчас есть люди, которые за определенную сумму занимаются доказательством родства, составлением генеалогического древа, ищут документы, подтверждающие дворянское происхождение.

Мы уже знали многое из того, что написала Лилия Свиридова в своей исповеди, и даже про связь с делом Алекса Свиридова-Броше. Не знали, что он и его предки были одержимы поиском клада точно так же, как Лиля, ее мать, бабушка и прабабушка. Ему точно так же рассказывали про него с детства, надеялись, что хотя бы он сможет до него добраться – раз времена изменились и в Россию можно легко попасть. Он хотел выкупить квартиру у предыдущего владельца – мужа Зинаиды, тот отказал.

После этого он каким-то образом нашел Лилину мать. Какое-то время они действовали совместно. Препарат, ускоривший смерть мужа Зинаиды, в Россию привез он. Свиридов‐Броше был готов дать деньги Лиле и матери на покупку квартиры у вдовы. У него они имелись. Но он не хотел светиться. Они, как и говорил Тимофей (который считал, что у родственников денег нет), должны были представлять определенную версию: страстно желаем вернуться в квартиру наших предков, где родились сами.

Но Зинаида продала квартиру Константину Мартьянову. И Свиридов‐Броше вместе с Лилей стали разрабатывать новый план. На его осуществление ушло несколько лет. Да и проблемы были – у Лили слегла и умерла мать. Ей было не до поиска кладов, пока она год боролась за жизнь матери. Лиля считала, что слегла она от крушения надежд, облом с квартирой очень сильно на нее повлиял. Счастье было так близко… Ведь они предлагали вдове заплатить больше, чем Мартьянов, а она продала своему любимому рокеру.

И Лиле еще требовалось кое-чему научиться. Она освоила нейролингвистическое программирование. Это посоветовала мать и даже вышла через своих знакомых на двух специалистов, которые занимались с Лилей. Также мать рассказывала ей про разные препараты и их действие – они с бабкой давно интересовались этой темой, предполагая, что подобными препаратами придется воспользоваться для достижения их цели. Остались их записи – про сочетание различных лекарств, дозировку. Вроде два безобидных лекарства, которые помогают людям с определенными заболеваниями, но вместе могут дать совсем неожиданный эффект – для того, кто их принял. А Лиле такие сочетания могут помочь. И бабка, и мать с детства учили ее: смотри, что принимает мужчина, клиент, кто угодно, с кем ты имеешь дело. Многим препаратам можно найти «пару» – и никто потом ничего не докажет.

Как выяснилось, Алекс Свиридов‐Броше думал в том же направлении. Лиля не знала, какую подготовку он прошел. Но только как-то родственник проговорился, что его в свое время завербовала какая-то французская спецслужба. Он же с детства прекрасно говорил по-русски, выбранная им работа позволяла много путешествовать. Его посылали в Россию, и здесь он не только организовывал гастроли балетных и оперных трупп, отправляя их в Европу.

Он решал еще и свои задачи.

– То есть он прошел специальную подготовку? – спросила я.

– А я откуда знаю? – ответил Костя. – И мужики из Следственного комитета не знают. Собирались связываться со «старшими братьями». Если наша ФСБ и не «вела» Свиридова-Броше раньше, то теперь им точно займется.

Я про французские спецслужбы никогда не слышала. Все знают МИ‐6 благодаря Джеймсу Бонду, израильский «Моссад». Благодаря голливудским сценаристам американская разведка представляется обывателям этаким монстром, раскинувшим по всему миру свои щупальца. Но ведь и во Франции не может не быть соответствующих служб. У Свиридова-Броше явно хорошая физическая подготовка – этому способствовали занятия балетом. Ну а остальное… Наверное, его обучили собирать взрывные устройства из подручных средств.

Взрывное устройство на дверь Костиной квартиры повесил Алекс Свиридов‐Броше – так, чтобы оно сработало, когда откроют дверь. И сделал он это, чтобы наши правоохранительные органы взялись за поиски Лили. Он сам сказал ей об этом. Она не взяла его в долю, она его опередила. Ему было сложнее ее отыскать в России – пусть органы поработают.

Но все равно он нашел ее раньше.

То есть вначале он приехал в квартиру Кости (у него были ключи от старой двери, о чем мы уже знали), увидел, что стена взломана, кое-что забрал, предъявил Лильке претензии. Но она с помощью Тимофея вывезла ночью оставшееся.

Свиридов‐Броше снова приехал в Костину квартиру, когда Лиля собирала свои вещи. Именно он сказал, что нужно вытереть все отпечатки пальцев, и даже помог. Он требовал свою долю клада. Лиле удалось его убедить, что сейчас нужно быстро покинуть квартиру, с этим он согласился. Они договорились встретиться через день в одном из загородных парков.

Но Лиля не поехала на встречу. Она хотела скрыться ото всех, в первую очередь – от родственника. С какой стати ей что-то ему отдавать? Приехал из своей Франции и требует свою долю. Если бы он участвовал в покупке квартиры – другое дело. А так все делала она сама. Ей помог «один человек» (она не называла Тимофея в исповеди, чтобы не подставить), и с ним она расплатилась.

Альпиниста нанимал Свиридов‐Броше. Женщину, спускавшуюся по дымоходу, тоже он. Возможно, она тут была его какой-то связной, агентессой или просто любовницей.

– Откуда Лиля могла узнать про альпиниста, и в особенности про женщину, пролезшую через дымоход? – спросила я.

– Про альпиниста сообщалось в СМИ. И потом ей Свиридов‐Броше сказал лично и про альпиниста, и про женщину, которую сам отправил в квартиру. Он нашел Лилю на старой даче. Ей пришлось отдать ему часть клада – все, что там было. Хорошо, что она успела увезти часть в новый дом. Правильно говорят: нельзя хранить все яйца в одной корзине.

Костя помолчал немного и добавил:

– Он ее пытал. Сволочь. Хотя он не знал про второй дом, тогда не знал. Но узнал, что часть клада отдана Тимофею. Наверное, он и до него планировал добраться. Но тут у Тимофея умерла мать. Не знаю, из чисто гуманных соображений он отложил общение с этим родственником, или из-за того, что рядом с Тимофеем все время кто-то был, но отложил. И его больше всего интересовала какая-то тетрадь. Он Лильку пытал из-за тетради.

Лиля писала в исповеди, что после взрыва стены она увидела книгу в кожаном переплете. Книга была одна-единственная. Валялась на полу сбоку от проема. Не тетрадь. Их с Тимофеем интересовало совсем другое. И это «другое» открылось перед их глазами. Она эту книгу куда-то положила в квартире, но не могла вспомнить, куда. Она ее не раскрывала. Она решила, что потом посмотрит. Не до книги было. А потом она про нее просто забыла.

И тогда Свиридов‐Броше стал ее пытать…

Он уехал, не добившись от Лили конкретного ответа. Он понял, что книга, которую он почему-то именовал тетрадью, ее совершенно не заинтересовала, и она на самом деле не помнит, куда ее положила. Это не отложилось в памяти. Для Лили книга важности не представляла. Она была из поколения, которое в своем большинстве не читает или читает мало. Тимофея книга тоже нисколько не заинтересовала. Может, он даже не обратил на нее внимания.

К этому времени Костя уже поставил новую дверь, ключей от нее у Свиридова-Броше не было. В квартиру можно было попасть или человеку с альпинистской подготовкой, или через камин. Про путь через камины Свиридов‐Броше знал. Еще когда была жива Лилина мать, они рассматривали вариант покупки квартиры на шестом этаже и исследования квартиры на пятом именно таким образом. Это должна была делать Лиля. Лиля поняла, что ее жизни угрожает опасность. Сдаваться следственным органам она не собиралась. Она надеялась выжить – и спокойно жить дальше. Ей было где жить, у нее имелись сбережения. Она не собиралась продавать ничего из клада. Она хотела с ним жить, смотреть на эти вещи, прикасаться к ним, перебирать, переставлять. Она уже начала разбирать старинные платья – и это доставляло ей огромное удовольствие. Это были вещи ее предков, то есть, вероятно, Елизаветы Алексеевны Свиридовой, которая вышла замуж за графа Забелина.

Но на всякий случай она написала эту исповедь, съездила к нотариусу и составила завещание.

– А как она собиралась жить дальше? – посмотрела я на Костю. – Ее же в розыск объявили. Она считает, что в правоохранительных органах идиоты работают? Что на нее невозможно выйти?

– Мне это наш следователь объяснил, – вздохнул Костя. – Все убийства и нанесение тяжких и легких телесных повреждений – дело рук Свиридова-Броше. Она не собиралась ничего продавать из этого клада. Тимофей тоже хотел придержать сервизы, а ордена, по-моему, он вообще продавать не планирует, а намерен оставить себе. Органы про них не знают. Он в своих официальных показаниях назвал два сервиза, которые еще даже не смотрел, и отдельные предметы в мешке, которые по памяти перечислить не мог. Может, Лиля собиралась купить у него эти сервизы. Кто теперь точно скажет?

– Но, предположим, следственная группа приехала бы в этот дом, то есть она туда приехала и…

– Там только два сундука с одеждой, – сказал Костя. – Никакого серебра, никакого фарфора. За старую одежду ее никто сажать бы не стал. И из-за одежды никто не стал бы напрягаться. Этим платьям двести лет. Они в не самом лучшем состоянии. Под словом «клад» никто не подразумевает старую одежду, которую нельзя носить. И в этом состоянии ее нельзя выставить в музее! И без ее признания не доказать, что одежда из потайной комнаты в моей квартире!

– Но она устроила взрыв у тебя в квартире!

– Никто не пострадал. Я претензий не имею. Я не стал бы с ней судиться – ни из-за чего. Сам дурак. Сам виноват. И следственная группа это прекрасно понимала. Ей нельзя было ничего предъявить. Хотя нервы бы помотали. Но она, как я понял, собиралась временно отсидеться за городом в этих домах или еще где-то. Ты же слышала: у нее есть сбережения. Кстати, она после обнаружения клада сняла в разных банках порядка миллиона рублей наличными. Это выяснили следователи. Отсиделась бы. А Свиридова-Броше могли арестовать на границе. И думаю, что арестуют. Пока он границу Российской Федерации в обратном направлении не пересекал.

– Но если он из спецслужб…

– Мало ли кто из спецслужб! У него нет дипломатического паспорта. Да, мог бы как-то в театральных декорациях попробовать вывезти – хоть что-то. Но вещей много! В отношении него уже возбуждено уголовное дело. И эта Лилькина исповедь очень кстати! И он ее убил! Сейчас будут просматривать записи со всех камер видеонаблюдения на подъездах к поселку, а потом еще к садоводству. Докажут его появление там. У нее на теле следы пыток! И ему не поможет то, что он гражданин Франции. Плюс еще проникновение в мою квартиру – есть запись, как он своими ключами открывает дверь в подъезд. Там видно, что на связке ключи, как мои старые. В общем, не отвертеться голубчику. Он хотел, чтобы полиция искала Лильку вместо него, чтобы не оставили ее в покое, но для этого он собирался убить меня! И убил мою мать! Слушай, неужели клады так затмевают мозги?

Я не знала ответа на этот вопрос.

Эпилог

Алекса Свиридова-Броше арестовали в Петербурге, как и его русскую подругу, которая пробиралась по дымоходу. Эта бывшая балерина сразу же стала давать показания, чтобы все свалить на Свиридова-Броше. У нее имелись к нему претензии: использовал ее, когда ему было нужно, жил у нее, когда приезжал в Россию, ел, пил, кровать она ему грела. Но ничего не подарил из найденного клада! Ничем не поделился. И даже не женился. Хотя ведь если она принимала его у себя, значит, он ее устраивал? Он дал ей баллончик, когда она отправилась по его просьбе в квартиру на шестом этаже. Сказал, что обитатели просто заснут, а потом проснутся. Да если бы она знала, что не проснутся, она бы никогда не согласилась!

Она должна была найти тетрадь в кожаном переплете, которая выглядит, как старинная книга. Она нашла старинный кожаный переплет, но в нем ничего не лежало. Он валялся под кроватью в спальне. Свиридов‐Броше велел вспороть матрас и подушки. Ушла не солоно хлебавши. В ее квартире нашлось несколько старинных серебряных вещей, но бывшая балерина упрямо твердила, что это ее вещи, которые в ее семье передавались из поколения в поколение. Вон, видите фотографию прабабушки на стене? Видите серебряную вазу с фруктами на столе рядом? Вот эта ваза. Ваза на самом деле была очень похожая.

Я понимала, что расследование дела Свиридова-Броше и процесс над ним будут длиться долго, и все это будет муссироваться и в наших, и европейских средствах массовой информации. Только в Европе его вполне могут представлять невинной жертвой коварных русских. Костя во всех интервью отказывался говорить на эту тему. Его мать мы похоронили рядом с отцом, Полине Петровне изготовили хороший протез, и она смогла переехать в свою квартиру. Ее регулярно навещает внук, мы с Костей и моя дочь. Мы с Костей так и живем на две квартиры.

Примерно через две недели после смерти Лили позвонила Зинаида, бывшая хозяйка Костиной квартиры, и пригласила нас к себе в гости.

– Я разобрала первый мешок, – сообщила она. – Нашла невероятно интересные записи. Хочу написать роман. Но вначале должна показать это вам обоим и задать несколько вопросов.

Мы собрались и поехали. На столе лежал старинный журнал. То есть я так назвала бы этот канцелярский товар.

– Что это? – спросил Костя.

– Об этом я тебя хочу спросить. Это дневник некой Елизаветы Алексеевны Свиридовой-Забелиной, который она вела в тысяча восемьсот двадцатом году. Поразительно, что он сохранился! Читать тяжело – она писала с ятями, ерами. Писала пером, чернила кое-где выцвели, где-то страницы залиты ее слезами. Я все отсканировала, но хочу попросить вас оставить этот дневник пока у меня. Я хочу еще раз его прочитать, а потом на его основе написать роман.

– Он лежал в мешке?! С другими моими бумагами? – воскликнул Костя, потом замолчал, явно стараясь что-то вспомнить. – Знаете… Наташа, я ведь тогда плохо соображал. Мать погибла, этот взрыв, стена проломлена, полиция в квартире… Лилька говорила про книгу в кожаном переплете, да? А балерина потом, что нашла переплет в спальне под кроватью? Я сейчас вспоминаю… Я увидел какую-то книгу на тумбочке у кровати. Не мог вспомнить, откуда она. Еще переплет странный. Я открыл – записи какие-то чернилами. Читать было некогда. Меня позвали. Ты помнишь, что тогда в квартире творилось, Наташа? Я не помню, почему снял обложку. Честно. Но у меня такое бывает. А еще в состоянии стресса… Записи, как и все записи, я сунул в один из мешков, чтобы потом…

– Кто-то их разобрал и написал о тебе книгу, – закончила я. Я много раз слышала об этом. Только Костя говорил «после моей смерти».

– Книга будет не обо мне. Наташа, ты о своих предках знаешь?

Я рассказала, что знаю, и спросила, что Зинаида узнала о них нового. Мне тоже страшно захотелось прочитать этот дневник! Значит, и преступление двухсотлетней давности будет раскрыто!

Зинаида пояснила, кто остался замурован в потайной комнате. Я вздохнула. Мне было жаль эту бедную девушку, которая, как и многие девушки сейчас, хотела найти себе богатого мужчину. Но богатый мужчина с ее помощью хотел вылечиться от сифилиса (какая глупость!), а потом избил и убил ее, когда выяснилось, что она не девственница.

Вот ведь семейка у Свиридовых!

Хотя во мне тоже есть немного их крови. Если сложить все, что нам стало известно из разных источников, получалась картина того, что произошло двести лет назад. Елизавета Алексеевна родила двойню – и дети были от разных мужчин. Мальчиков взял себе Елисей Петрович Толстовцев, который своих детей иметь не мог. Отцом одного ребенка был его младший брат Николай, учившийся на врача, второго – граф Никитин. В моем роду врачей не было (то есть я о них не знаю), были люди с «зелеными руками», как у Елисея Петровича. Информация о них передавалась из поколения в поколение. Но если детей растил он… И ведь внешность, черты характера, увлечения иногда наследуют от дяди, не правда ли? Но среди моих предков числится и эта Елизавета Алексеевна Свиридова, родившая двойняшек. Она вышла замуж за графа Забелина. Значит, Тимофей тоже мой родственник? Ведь ее дети от Забелина, ребенок от Толстовцева, ребенок от Никитина были братьями и сестрами. Жаль, что не сохранились их портреты. Фотографии еще не существовало.

Она закончила писать дневник до рождения двойняшек – до отъезда в свое имение. Она не знала, что беременна двойней. Может, она вела дневники до конца жизни, но они просто не сохранились. Хотя я уже знала, что произошло. Свиридов убил моего предка Николеньку, отца одного из двойняшек. Он обвинил Елизавету Алексеевну в распутстве, а брат Степушка решил отстоять честь сестры? Старший брат Елизаветы Алексей Алексеевич подозревал, что муж вполне может выгнать любвеобильную сестру и, пока мог, собирал для нее «приданое», чтобы ей было на что жить, когда его не станет.

Род Свиридовых не прекратил своего существования, как, впрочем, и Толстовцевых, и Забелиных. Семейные легенды передавались из поколения в поколение. Только у нас не было легенд о кладах. Удивительно, что мы все встретились двести лет спустя, пусть и при таких обстоятельствах.

– Костя, Наташа, как вы хотите: издать этот дневник так, как есть, или чтобы я на основании его написала роман? Мне, конечно, хотелось бы роман.

– Роман, – сказали мы хором с Костей и посмотрели друг на друга. Мы с ним даже думаем одинаково.

* * *

Потом мы встретились с Тимофеем Забелиным, рассказали, что узнали. Тимофей проходил в деле свидетелем. Он похоронил Лилю рядом с ее матерью. Сейчас занимается оформлением наследства.

– Лиля правильно оставила вам дом, Наталья Геннадьевна, – заметил он. – Она, конечно, думала, что это искупление вины за Константина Алексеевича. Но ведь раз вы тоже родственница… А давайте все вместе сходим в Эрмитаж? Мне ребята подсказали, что портреты наших предков могут висеть в Военной галерее. Они же все участвовали в Отечественной войне тысяча восемьсот двенадцатого года. Забелин, Свиридов, Толстовцев, даже Никитин, отец второго близнеца.

– Там только портреты генералов, – сказала я. – Они не были генералами. Но мне хотелось бы с ними встретиться. Больше всего – с Елисеем Петровичем. Про чувства и мысли Елизаветы Алексеевны мы узнали. С ее помощью заглянули в прошлое.

И ведь Свиридов‐Броше тоже больше всего хотел заполучить этот дневник. Не тарелки с ложками, а его. Мне говорили, что для эмигрантов послереволюционной волны важнее всего воспоминания, память о предках. Его тоже так воспитали, но явно что-то упустили, если он так легко убивает.

– Давайте все вместе съездим туда, где находилось имение Елисея Петровича, а теперь находится фермерское хозяйство еще одного Толстовцева, – предложила я. – Моему родственнику будет очень интересно послушать о наших общих предках.

Но вначале позвонил следователь и сказал, что Свиридов‐Броше просит свидания со мной. Я не понимала, зачем ему со мной встречаться. Мы никогда не виделись, хотя, можно сказать, родственники, пусть и очень дальние. Костя рвался пойти вместе, но Свиридов‐Броше настаивал на встрече тет-а‐тет.

Я впервые увидела его в комнате для свиданий, хотя он, возможно, видел меня и раньше. Наверное, он следил за жизнью Кости, как и Лилька.

– Тетрадь, насколько я знаю, у вас?

Мы сообщили об этом следователю, как и о планах Зинаиды. Дневник никто изымать не собирался – он представлял ценность только для нас, потомков, хотя и помог опознать мумию, которую уже передали в соответствующий музей.

Я пояснила, что не стала бы называть этот дневник тетрадью. Слово не вяжется с этим предметом! Хотя двести лет назад, возможно, все «тетради» были такого типа. Другой формат, другая бумага, все другое!

Свиридов‐Броше попросил рассказать, что я узнала из записей Елизаветы Алексеевны. Я рассказала.

– Там зашифровано местонахождение других тайников, – объявил Свиридов‐Броше.

Я уставилась на него, раскрыв рот.

– Так что, родственница, забирай эту тетрадь у писательницы и ищи. Я выйду из тюрьмы и подключусь к поискам.

– В Костиной квартире есть еще…

– Ты соображаешь, чем владели Свиридовы? Сколько у них было имений, домов, заводов?

– Но ведь все национализировано, разрушено…

– А ты поищи. Что-то могло сохраниться. Несколько заводов до сих пор работают или, по крайней мере, здания стоят. Два особняка в Петербурге остались. На территории имений надо съездить, я не успел. Займись ты.

Я молчала.

– Неужели неинтересно? Ты тоже имеешь право на эти клады. А я подключусь потом. Или мой сын. Или внук. Я уже говорил с сыном.

«И сообщил ему, где спрятал то, что нашли Лиля и Тимофей?»

– А этот клад где? Тот, что нашли Лиля с Тимофеем? – спросила я на всякий случай, хотя ответа не ожидала.

– В надежном месте. Власти до него не доберутся. Будет ждать меня. Или моего сына, или внука. А ты, родственница, повторяю, внимательно почитай дневник Елизаветы Алексеевны. Очень внимательно.

Я вышла из следственного изолятора на свежий воздух, радостно его вдохнула и направилась к машине, в которой меня ждал Костя.

– Ну что? – спросил он.

– Не хочу больше слышать ни про какие клады. Давай просто жить и наслаждаться каждым отведенным нам днем.

Костя обнял меня, поцеловал, мы посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.

* * *

Следователям не удалось найти ничего из того, что забрал Свиридов‐Броше. Все понимали, что именно он куда-то увез Лилькину часть клада, оставив в ее загородном доме только два сундука с платьями. Один сундук отправили в Эрмитаж, где есть и собрание старинных платьев императриц и придворных дам, которые шили у лучших кутюрье тех времен (и вообще колоссальная текстильная коллекция), второй – в какое-то специализированное ателье, занимающееся ремонтом старинной одежды и пошивом «под старину». В нем работают специалисты экстракласса. К ним обращаются киношники перед тем, как снимать исторические фильмы – и за нарядами, и за консультациями. Свиридов‐Броше молчит как рыба. От сделок со следствием отказался. Наверное, надеется забрать добро после того, как отсидит срок. Но сидеть ему долго. Председатель суда Виталий Иванович сказал нам с Костей, что пятнадцать дадут точно, может, и двадцать. И сидеть ему в России. Следователи будут выяснять его связи, уже подключилась ФСБ, вполне могут добраться до клада. А если не доберутся, то будут ждать, когда он выйдет из тюрьмы. Если выйдет. Он ведь не молодой человек.

Тимофей Забелин не смог описать все, что хранилось в потайной комнате. Он просто не заострял на этом внимания. Да фактически ничего не смог описать. Сказал: много всего. В основном в коробах и мешках, внутрь которых он не заглядывал. Лилька заплатила ему за помощь двумя сервизами и несколькими серебряными вещицами, и он за это благодарен. Вообще-то этот клад принадлежал и его предкам. Откуда он знал, что нужно сообщать в органы о нахождении клада? Конечно, незнание законов не освобождает от ответственности, но, поскольку Тимофей активно сотрудничал со следствием, все (как думали представители этого самого следствия) отдал, тянул на себе двух инвалидов, никого не убивал, телесных повреждений никому не наносил, он отделался легким испугом.

Но, наверное, больше всего помогло заступничество Кости. У Кости «особые» отношения с городским правительством и властями в целом, он их регулярно пропесочивает в своих песнях и клипах. А сотрудники правоохранительных органов его любят – к их работе он относится с уважением. Костя – владелец квартиры, в которой найден клад. Ему надо или платить компенсацию, или отдать часть найденного. Костя сказал, что хочет один сервиз и пару платьев, купит под них стеклянные шкафы, как в музеях, и выставит у себя в квартире. Сервизы были официально признаны не представляющими культурной и исторической ценности (хотя потом знакомый антиквар сказал, что это совсем не так). Серебряные вещи, на которые Костя не претендовал, – представляющими (чтобы еще и это предъявить Свиридову-Броше и иметь основания продолжать поиски спрятанного).

Через некоторое время все содержимое одного короба оказалось выставлено в потайной комнате в сделанном на заказ стеклянном шкафу с подсветкой. Обалденной красоты сервиз! В ней же появилась и круглая высокая стеклянная витрина под платья Елизаветы Алексеевны. Их нам помогли выбрать в ателье и отреставрировали. Проем в стене мастера превратили в красивую арку. В общем, в Костиной квартире появился мини-музей. Мы не знаем, куда отправился второй сервиз и серебряные вещи. Должны были в музеи, но это же Россия…

Поиски клада продолжаются. Официально точно, но думаю, что и неофициально. Хотя списка найденных в потайной комнате предметов нет. Лиля не успела его составить.

Примечания

1

Отечественную войну 1812 года в период написания дневника Елизаветой Алексеевной называли «нашествием двунадесяти языков». Двунадесять – двенадцать на старорусском. «Великая армия» Наполеона не была чисто французской, а включала представителей чуть ли не всех европейских народов. – Здесь и далее прим. автора.

2

Об этом писал Ф. Беллинсгаузен.

3

Эстляндия – нынешняя Эстония.

4

Во времена, когда Елизавета Алексеевна пишет дневник, был очень популярен теперь забытый Александр Бестужев, который публиковался под псевдонимом Марлинский. Большинство людей про Пушкина даже не слышали.

5

Фотографии еще нет.

6

Коловрат – восьмилучевой сакральный символ древних славян, обозначающий солнце, а также жизнь, силу, пробуждение энергии. Название происходит от слов «коло» – колесо и «ворот» – поворот. Появился во времена Древней Руси, но у многих людей ассоциируется с фашизмом. Хотя нацисты выбрали для своей эмблемы четырехлучевой символ.

7

В период жизни Елизаветы Алексеевны никаких свидетельств о рождении еще не было. Записи делались в церковно-приходских (метрических) книгах, из них можно было получить «выпись» необходимой статьи. До советского периода регистрацией актов гражданского состояния занимались только церковные учреждения разных конфессий.

8

Восприемники – крестные.

9

Такое право было у родителей. В метрических книгах была (но не сразу) специальная графа «для рукоприкладства свидетелей записи по желанию». Таким образом метрические книги приобрели большую юридическую силу.

Content

Мария Жукова-Гладкова
Мумия для новобрачных

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания