Сергей Кубрин

Между синим и зеленым

© С. Кубрин, 2019

© ИД «Городец», 2019

* * *

Между синим и зеленым

Повесть

1

Никто из пацанов не собирался мстить за Летчика, но каждый из них, бывших сослуживцев, уже мчался в его родное захолустье, на заброшенный богом аэродром, кто поездом, кто на попутках, кто рейсовым междугородним автобусом.

Костя не знал, что такое месть.

Он сменил две электрички, уломал таксиста на сторублевый проезд от одной станции к другой, а после долго шел пешком, прежде чем попал на перрон отправки поездов дальнего следования. Он и сам наверняка не знал, точнее, не помнил, как называется городок, где Летчик прожил свою недолгую жизнь. Пообещал встретить Ксива.

«А дальше мы разбе-ёмся», – привычно проглотил тот уязвимую «р».

Костя услышал не «разберемся», а «разобьемся», но решил, что жизнь, несмотря на свою удивительную жестокость, успокоится хотя бы на время, ограничившись Летчиком, который всегда был первым и, так уж вышло, первым помахал этой жизни рукой.

Он остановился, заметив двух сотрудников, патрулирующих привокзальную территорию. Бросив свежую сигарету, придавил ее мощной подошвой армейских берцев. Но от преследующего, что ли, страха или оправданного волнения зачем-то пошел напрямик, решив: если суждено попасться сегодня, так тому и быть. Костя почти случайно взглянул на одного, определив служебную усталость, проступающую на тяжелом полицейском лице отсутствующим и каким-то потусторонним, граничащим с равнодушием взглядом. Второй еще обладал признаками жизни, наверное, в силу молодости, но, даже обратив внимание на Костю, прошел мимо.

Костя понимал, что искать будут в любом случае. Никто не забудет про этот розовый танк. И найдут обязательно. Но пока он ехал к Летчику, чтобы отпустить того в последний, теперь уже вечный, рейс.

Костя не любил поезда. Не стал дымить на платформе, хотя умел курить в кулак – так, что ни один полицай не заметит. Да какой там полицай. Под конец службы даже комроты не видел, как борзый Вермут клубит в строю.

Постояв недолго, померзнув для порядка, поддавшись вечернему, свежему до скрипа ноябрьскому ветру, он показал проводнице билет, удостоверив тот паспортом. Проводница долго всматривалась в его упитанное лицо и бритую колючую голову. Потом кивнула. Костя тоже кивнул.

Отыскав место, бросил рюкзак на верхнюю полку. Дедушка, как и полагается, спал внизу, но гражданка давно отняла былые армейские прелести. Он хотел запрыгнуть наверх, избежать бы только предстоящих разговоров, но белье пока не принесли, а плацкартный сосед уже приземлился за столик, важно затолкав ногой здоровенную сумку.

– Туда уж не закину, – хохотнул старик, махнув на багажную полку. Костя посмотрел на часы. Пора бы уже.

Старик что-то еще сказал. Уже не седые, а совсем молочные, словно выбеленные, волосы тянулись по вискам, переходили в аккуратную мощную бороду. Сквозь очки таращились живые, полные ребяческой искры, большие глаза. Старик болтал без остановки, добавляя то и дело «ага, ага».

– Мой отец в войну ни одного человека не убил, – зачем-то сказал старик, – а потом всю жизнь считал себя трусом.

Когда поезд наконец тронулся и застонали рельсы под тяжестью колес, Костя рассмотрел все-таки в старике возможного собеседника, но тот уже переключился на себе подобного, сидящего напротив, и чуть-чуть стало обидно.

Поезд хоть и набирал скорость, но все равно тянулся монотонно и неуверенно. Так, словно некуда торопиться. Загоготал вагон. Шум разговоров слился со стуком дороги.

«Я в пути. Буду послезавтра», – набрал он сообщение Ксиве. Связь уже дохла, но где-то в проблесках городской жизни, появившейся вдруг за окном, холодный текст, казалось, взял себя в руки и, найдя силы, прорвался сквозь воздушные преграды, слившись с волной базовых мобильных станций.

Ксива не ответил.

Забитый насмерть людским удушьем, вагон мучительно давил, и Костя тоже решил стянуть волю в свой здоровенный кулак, потому что надо было как-то продержаться это время в пути, попросту выброшенное из жизни.

Дождался белья. Умело расстелил массивный матрас, заправив тот простыней, – не осталось ни складки, ни морщинки, будто молоко разлилось по столу. Наверху, все-таки обнаружив себя одним, лишенным вынужденных разговоров, он откинулся на взбитую подушку и первый раз, наверное, за сегодня улыбнулся.

Стало совсем хорошо, когда вытащил из рюкзака первую баночку с пивом. Громко пшикнул, сорвав клемму, и тут же обратил на себя несколько подозрительных стариковских глаз. Бабка, укутанная в шаль, недовольно хмыкнула и еще долго косилась в его сторону. Лысый дедок важно уставился на Костю, но ничего не сказал. И только болтливый сосед заметил: «Молодежь!.. Да нормальная молодежь, ага».

В общем-то было все равно. А после первого глотка, так тем более. Он отвернулся, перевалившись на другой бок, укрылся простыней, скрыв следы своей противоправной утехи.

Поезд без конца тормозил и кряхтел. Словно сам давно состарился, но продолжал трудиться до победного, невзирая на крепкий пенсионный возраст. Гудели пассажиры, иногда уж слишком громко, веселясь над шутками добряка соседа.

Не со зла, конечно, может, случайно или вроде того, он подумал, почему эти дряхлые старики живут, а другие умирают. Он всячески пытался понять, чем провинился Летчик, если его, молодого, бросили за ограду, а эти старые никак не наживутся и уверенно мчатся куда-то по гладким железнодорожным путям.

«Вы куда едете?» – слышал он. «Да туда…» – «А вы куда?» – «И мы туда же».

Может быть, только Костя и знал один, что едет к Летчику. «Я приеду», – ответил он в трубку его матери, отчего-то спокойной, уверенной, что произошедшее касается кого угодно, только не ее.

– Вы поездом? Вас встретить? Леша так вас ценил, столько всего рассказывал.

Тогда Костя почувствовал себя живым, способным на человеческую слабость, но во имя Летчика и теперь уже матери этого сбитого штурмовика сдержался и ответил совсем коротко, почти презрительно, как угодно, лишь бы не растратить свой былой армейский дух на слюнявый гражданский подгон:

– Да, поездом. Нет, не стоит.

Поезда он разлюбил, когда их, молодых, посаженных в камуфляжные скафандры, как стадо овец, гнали на срочку.

Старший команды, майор с фамилией на «ко», заигрывая с девочкой-проводницей, только-только, наверное, ступившей на первые свои километры, заставил будущих бойцов дежурить по вагону. Костя, с детства не любящий внимания, с самым средним школьным баллом, без особых достижений или врожденных способностей, не устоял на этот раз в привычном усредненном строю и тут же попал в первый свой наряд.

Проводница выдала тряпку и, наблюдая, как тот неумело обращается с главным боевым трофеем, готова была сама ринуться в бой с натоптанной духанской грязью. Майор не позволил. На зависть вчерашним призывникам, обнял ту за талию и спустился ниже, уведя в запретное купе.

Костя сказал ребятам, что не станет мыть полы. Сослуживцы не поддержали, но промолчали, выражая так согласие, опечатанное безопасной силой тишины.

Крепкий с виду майор, здоровенный лбина, закончил быстро, но вернулся довольным. Бросил только: «Сколько вас там? А ну, это, сосчитайтесь». Никто ни с кем не считался, никто никого не считал. Но майор, видимо, решил, что ничего не случится, если кто-нибудь и пропадет.

«Да и ец бы с вами», – сказал, и заслуженный офицерский сон укутал его завидным спокойствием.

Ночью пили. Сначала осторожно, не запалиться бы. Пили неумело и скоро, закусывая, чем попадется, остатками не съеденного на сборном областном пункте. Потом, одурев, потеряв ощущение пространства, но сохранив чувство времени, поняли, как вроде бы медленно движется состав, но как резво меняются станции и вокзалы, и стало нехорошо от неизбежного приближения к месту службы.

Стало еще хуже, когда крепкая водка победила молодой организм. Костя, конечно, пил и раньше, но солдатом – впервые. Пить солдатом – значит пить насмерть, потому что солдат должен либо трезво жить, либо умирать. А умирать надо счастливым. Изнанка крутилась и вертелась. Он плакал, и дрожал, и думал, Господи-Господи, все это не со мной.

И пусть сейчас он ехал свободным от армейской близости, что-то екало в нем неприятной казарменной тоской. На каждой долгоиграющей станции казалось, что где-то неподалеку трубит неуместный советский марш, и вялым рассосанным строем топчет первый круг взвод несчастных солдат.

Уже кружило голову, становилось понятно и хорошо.

Он подумал, что не хочет все-таки на эти похороны. И, может быть, не решится участвовать в выносе. Ехал он с другой задачей и готов был на все – лишь бы Летчик знал, что армейские друзья своих не бросают.

Когда на полуночной остановке затащился в вагон форменный типан, выстриженный узнаваемым переходом, с начищенной бляхой и значком классности, Костя подумал, что упился вконец, потому что в дембельском проходе, в этом родном почти армейском лице, он вдруг рассмотрел Летчика. Такой же вытянутый, несуразный, с широченными плечами, выступающими словно крылья из худого высушенного тела.

Костя проследил, как тот занял место на боковушке, следующей за его полкой. Аккуратно, не разбудить бы сопящих пассажиров, бурлящих нездоровым храпом, он достал из вещмешка командирский фонарик. Зажав тот во рту, пустил свет, разобрался с бушлатом и паутиной крепких шнурков.

Разматывая постельную скрутку, пацан случайно зацепил светом Костю и зачем-то кивнул, едва заметно дернув подбородком. Костя в ответ поднял руку с пивной банкой. Обнаружив проступившую улыбку, не раздумывая, спрыгнул.

Скоро они разместились за свободным столом.

Это был, конечно, не Летчик. Но Костя подумал, что смерть творит странные вещи и может изменить людей до такой вот неузнаваемости: до равнодушного туповатого взгляда, сухого голоса, выцветших рыжих волос.

Некоторое время они пили молча. Дембель пил глубокими размеренными глотками. Смаковал и щедро чмокал, растапливая во рту полоски копченого кальмара. Костя узнавал эту радость встречи с гражданкой. Закатанные рукава кителя, расстегнутая пуговица, казалось, весь мир лежал у ног, и алкогольная свобода сама клонила на пол – не пьяной усталостью, а заслуженным отдыхом.

Дембель держал боевое равновесие и лишь после двух или трех достойных глотков дал слабину, заговорил о ненужном.

Говорил, что служил в артиллерии, но как-то неважно прошел отбор и попал в роту обеспечения, где вместо огневой подготовки целый год только и делал, что намывал технику в автопарке, чистил плац, сметая опавшие листья с бордюров, и превращал в кубические канты выпавший снег.

Он признался, что лишь однажды стрелял, и то не попал по мишени. Виной всему оказался то ли списанный, то ли еще не пристрелянный экземпляр АК.

– На самом деле, – сказал он, – всякое было. Ну, как всякое. Так…

Отвернувшись, слившись с темнотой вагона, замолчал.

– Куда едешь? – спросил Костя.

– А, – махнул рукой, – никуда не еду, – и снова отвернулся.

Костя достал из рюкзака пивное подкрепление. Жестяная банка ловко скользнула в руке и, выпав, звонко покатилась по проходу. Зашуршали соседи, закашляли старики.

«Совсем потерял совесть», – отчетливо и наяву прошипела женщина, еще не старая, но успевшая потерять память о свободной молодости и желании жить.

– Извините, – включился дембель. – Виноваты.

Он прижал палец к губам, вроде тише. А Костя ответил:

– С виноватыми знаешь, что делают?

– Знаю, – выдохнул дембель, и вновь проступившая тишина убедила, что действительно знает и лучше об этом молчать.

Решили курнуть, пока ночь крепла и стоял в голове густой охмелевший туман.

В тамбуре трясло, но парни уверенно стояли. Крепко вжались ногами в ходящий пол, держали равновесие.

– Ты тоже, это самое? – спросил дембель, заметив Костины берцы.

– Было дело.

Дембель, вздохнув тяжело и многозначительно, выдал одно лишь протяжное «Да…».

Костя догадывался, что таилось в дембельском «да». Ему вдруг показалось, как дембель до сих пор где-то в воинской части. Забудь о нем, замолчи, оставь – не заметит, утопнет в прожитой строевой или в далеких отголосках вечерней поверки.

– Костя, – протянул он руку, вспомнив, что не представился.

– От души, – сказал дембель, но имя не назвал.

Вернулись в вагон и накинули еще, а потом еще и подумали, что было бы замечательно шлифануть пивную радость настоящим градусом. Поезд, как назло, забыл о прежних дневных остановках и набирал ночную скорость, минуя станции.

Когда пиво ушло, и банки заполнили всю поверхность стола, и даже звякали под столом, и, может, перекатывались на спальной полке, Костя устало наклонил голову, подперев руками лоб. Он шатался волной, раскачиваясь ритмично с дыханием поезда, а сам почти не дышал.

Ему было хорошо. Перевернулось небо, земля оставила ноги. Пред глазами заискрила россыпь звезд, и тут ему показалось, что вместе со звездами падает Летчик. Тот несся головой вниз, вытянув руки, и махал изо всех сил. Костя дернул в ответ кулаком, разбив стройный ряд жестяных банок. Грохнуло, тряхануло, в пробившемся шуме Летчик куда-то делся, растворился в прежней темноте, и только звезды сверкали фольгой.

– Летчик! Летчик! – прокричал пьяный Костя.

– Ау!.. Да… Чего? – откликнулся дембель.

Наверное, Костя протрезвел, по крайней мере, на некоторое время, едва заметное, но достаточное, чтобы поднять голову, растопырить глаза и убедиться, что откинувшийся с армейской запретки пацан хоть и свой, но совсем не сержант Летов.

– Ты не Летчик! – загремел Костя.

Он дернулся через стол и схватил того за воротник, растрепал края подшивы, оторвал пуговицу.

– Ты не Летчик! Понял?! Ты не Летчик!

– Я не Летчик, – подтвердил дембель, вяло мотая нетрезвой головой, не в силах дать заслуженный боевой отпор.

– Не Летчик, – повторил Костя и оттолкнул соседа. Проснулись пассажиры. Включили свет.

– Не Летчик, а Левчик. Я – Левчик, – сказал дембель. – Меня так называла мама. Левчик. Понимаешь?

Заиграла скрипучая помесь чужих голосов. Выскочила проводница, цепляя на ходу очки.

– Да что же это, в самом деле! – зашумела она. – Да разве можно…

Проводница развела руками при виде раскиданных банок, сушеной рыбы, ореховой скорлупы. Загундосили старики, и даже седой добряк прохрипел: «Ни стыда ни совести».

– Да еще и накурено! Господи ты Боже мой!

Растерянно пыталась она понять, что же делать и как быть, словно стояла перед ними не возрастная женщина, а та молоденькая практикантка, очумевшая от пьяных призывников.

– Мы уберем, – виновато сказал Костя.

– Обязательно, – уверил дембель.

– Уберет он, – крякнула с верхней полки женщина, еще недавно храпевшая неприличным глубоким ревом.

– Нет! Это невозможно! – заключила проводница. – Туда, значит, ехали, эти солдаты меня до капель довели. Сюда едем, и опять. Вы посмотрите, нет, вы посмотрите, – обратилась она ко всему вагону, и показалось, что весь вагон действительно посмотрел.

– Да все уже, все.

– Нет, не все. Сил моих нет. Я сейчас приглашу. Прямо сейчас вызову.

– Правильно! – поддержал какой-то старик и тут же принялся рассказывать про свое ушедшее время, в котором все было иначе и не было ничего.

– Да-да, пригласите. Мы деньги платим, – давила тетка, – и немалые. А тут, ой, – махнула рукой так, что Костя окончательно протрезвел и понял, как безнадежен.

– А милиция разберется.

Кто-то поправил, вспомнив, что милиции давно не существует, но полиция быть должна и, более того, просто обязана приструнить молодого нарушителя правопорядка.

– Не надо полицию, – попросил Костя.

– Нет, так нельзя, – засуетилась проводница и, не дав Косте последней возможности оправдаться, помчалась вглубь вагона к тамбурному переходу.

Поезд вяло тормозил, предвкушая недолгую остановку.

Что он мог сделать? Сидеть и ждать, пока придут сотрудники и начнут составлять протокол? Только этого не хватало.

Пока хватал рюкзак, накидывал куртку, выбегал, все думал про Летчика. Может быть, зря он решил ехать. Зачем теперь такая суета? Ради чего?

Приземлившись на жесткий асфальт безлюдного перрона, услышал невыносимое «Стой!» и почему-то остановился.

Вслед за ним прыгал из вагона дембель. Лысина его блестела в ночной прохладе.

2

Их подняли по тревоге. Дежурный по роте объявил построение на центральном проходе, и пока молодые занимали места, прикрывая ладонями участки мужской силы, сержант Летов нехотя будил Костю.

– Вермут, поднимайся. Вермут!

– А?!

– Построение! Ротный идет.

Кое-как проснулся, обнаружив себя в неизбежном армейском чистилище. А как ведь было хорошо минуту назад. Что-то снилось, настолько приятное и настолько невозможное, разбуди так вот внезапно – считай, приблизил на шаг, чтобы послать все далеко и надолго. Но сон быстро растворился казарменной былью. Пахло терпким хозяйственным мылом и костром. И, кроме черпаков, посылать было некого.

– Кто в наряде?

– Да Ксива, Ксива! – суетился Летчик, шныряя возле тумбочки. – Не видел мой ремень?

– Не видел, – отрезал Костя.

Неторопливо оделся, разгладив кулаком воротник со вчерашней подшивой. Важно почистил берцы и даже взял рыльно-мыльные – до того раздражало опухшее лицо и отекшие руки. Сильнее мог раздражать один Летчик, который прошмонал каждую тумбочку, поднял каждый духанский матрас, но так и упал в строй без ремня.

Костя тоже бросил зубную щетку с полотенцем на койку и занял свободное место. Ворвался ротный, следом зашли взводные офицеры, и пробраться в умывальную, что называется, не представилось возможным. Уставная церемония открылась привычным командирским грохотом.

– Та-и-ищ капитан, – подлетел Ксива, – по списку девяносто шесть, в ст-ё-ою восемьдесят два. Пять – на-яд, пять – увал, четы-е – госпиталь.

– Какой на хрен увал? – Скулы ротного задрожали. – Какой на хрен увал?

Ротный всегда повторял дважды. Сначала спрашивал себя. Убедившись, что ответ находится вне зоны его понимания, дублировал вопрос.

– Виноват, – залепетал Ксива, – увольнительная. Четы-е – в увольнительном.

– Какие четы-е? – неумышленно подхватил картавость командир. – Каком таком увольнительном? Каком, я спрашиваю? – и уже не тиранил своим тяжелым взглядом бедного Ксиву, а смотрел высоко сквозь, задрав голову, и здоровенный его кадык неприятно двигался.

Кого он спрашивал, никто наверняка не знал, но каждый готовил разумную ответочку на случай внезапного права голоса.

Костя не особо напрягался. Он давно уже не думал, а свято исполнял и строго соблюдал неважный воинский долг. Под святостью и строгостью скрывалось понятное дедовское безразличие, с которым кое-как, но мирилось звездное офицерское братство.

– Товарищ капитан, разрешите? – включился политрук.

– Разрешите? Ну, разрешаю.

– Под мою ответственность. Я обещал. Утром – вернутся.

– Ты мне это брось, – топнул ногой. Удар о дощатый отсыревший пол вышел позорно глухим. – Ты мне это брось! Ответственностью раскидываться.

Ротный было закрутился, чтобы раскрошить инициативного лейтенанта в камуфляжную сечку уставных взысканий и человеческих обид.

– Завтра утром – это поздно, – крикнул ротный. – Это уже очень поздно. И ты знаешь, почему.

Политрук виновато склонил голову. Будучи офицером, он по-прежнему сохранял в себе курсантский трепет при виде старшего по званию.

Костя уважал политрука, но не мог понять такой преданности командиру. За месяц до дембеля его самого настолько рассосало, что сейчас он стоял в строю, расслабив ногу, не дожидаясь команды «вольно». Увидел Летчика, струной держащего спину.

– Летчик, – прошептал Костя, но тот не обернулся. – Летчик, – чуть громче позвал, и тот услышал, но не стал поворачиваться.

Костя улыбнулся. Улыбку его заметил стоящий рядом солдат, который тоже вздумал разделить радость со своим сержантом. Но Костя оборвал проступающий взаимный контакт:

– Хули ты лыбишься, Чуча?

Костя вдруг заметил, что вся рота держит строй по форме раз, то есть в трусах и майках, а он с Летчиком красуется по четверке, в кителе и берцах.

– Вот те раз, Гондурас! – охренел командир. – Летов, ты что, берега попутал?

Он заметил, конечно. Как их можно было не заметить.

– Ага, и Неверов такой же. Посмотрите-ка, товарищи.

Командир рассмеялся. Смех его поддержали остальные солдаты. Стоящий рядом с Костей духан держался как мог, но не выдержал и пустил волну хохота. Выпала редкая возможность законного смеха над теми, кто обычно убивал даже намек на мимолетную радость.

– Отставить! – скомандовал командир.

– Отставить, – повторил лейтенант.

И снова стало неприятно тихо. Косте, в общем-то, было все равно, а вот Летчик покраснел, принялся растирать вспотевшие ладони о толстый камуфляж не к месту надетых штанов.

– Ну, что. Раз по форме, сам Бог велел.

Навряд ли капитан верил в Бога, иначе как Бог терпел его присутствие в грешном армейском периметре. Командир потребовал выйти из строя. Летчик протаранил два строевых, повернулся кругом. Костя вальяжно прошелся, распихав стоящих впереди солдат. Одного духана так бортанул плечом, что тот сам почти выпал из стройного безобразного ряда.

– Так вот, – продолжил комроты, – будем считать, что ваш дембельский аккорд требует игры. Требует игры ваш дембельский аккорд.

Костя не собирался идти на рабочку или прикручивать скосившиеся дверки шкафов. Что угодно, думал, только не чмошная духанская рабочка.

– Дежурный! Открывай оружейку.

Ксива затряс ключами, забегал туда-сюда, от сейфа к тумбочке дневального, обратно и вперед.

Летчик с Костей переглянулись. Не заставят же ночью чистить оружие. По распорядку чистка только послезавтра. В чем необходимость? Летов растерянно пожал плечами, потянулся к бляхе, но вспомнил, что потерял ремень.

– Че думаешь? – шепнул Летов.

– Ниче не думаю, – в голос ответил Костя.

В это время Ксива уже разобрался с ключами, и оружейная комната открыла решетчатые двери.

– Вперед! – скомандовал командир.

С центрального прохода продолжали доноситься командирские вопли. Волны голоса глушились о металлические шкафы, узкие перегородки, тяжелый плиточный пол.

– Номе-й помнишь? – спросил Ксива.

Летчик указал, на какой полке теплится его родной автомат. Костя ответил, что не помнит, хотя на самом деле помнил.

Ксива отслужил полгода, старики его почему-то не трогали. Сам Ксива не был рад дедовской теплоте и втайне желал, чтобы его дрюкали наравне с остальной молодежью. Однажды подошел к Летову и попросил ночной прокачки. «Меня свои не п-ъ-инимают», – пояснил Ксива.

В тот же вечер сержант Летов исполнил желание. Довольный Ксива отжимался на глазах сослуживцев, касаясь подбородком пыльной взлетки, терпел физуху в душной сушилке и, как полагается, испытывал на прочность дыхалку, пока старики практиковали удары с правой и левой.

Задохший Ксива, раненый и мятый, досыпал в полном счастье и верил, что теперь стал настоящим солдатом. Свои пацаны приутихли, хоть и подозревали, что дедушки били вполсилы. Ксива гордился мутными следами на теле и легкой недельной хромотой, а потом сам вдарил какому-то молодому и вроде бы завоевал окончательное уважение.

– Че случилось? – спросил Костя.

Ксива сказал «щас», выглянул из оружейки, убедился, что никто не услышит, и наконец раскурлыкался от души, не в силах больше хранить раскрытый ему по воле дежурного наряда секрет.

Он рассказал, что из подмосковной колонии сбежал заключенный и по каким-то неподтвержденным сведениям перемещается по лесу, окружающему их небольшую воинскую часть.

– Такие вот дела. Говорят, можно стрелять на поражение, если что.

– А мы-то при чем? – психанул Костя, бросив от злости снаряженный патронами рожок. – Я че, лысый, что ли, мне это надо? – завопил он, снабжая запасной рожок, протирая маслом ствол. Он понимал, сколько ни вопи, будет так, как решил командир. Приданные силы в лице срочников всегда пользовались спросом со стороны дружественных военизированных структур.

«Живое мясо, – думал Костя, – гонять дембелей, как собак паршивых. Ну, сбежал и сбежал. Убудет, что ли?»

Он непременно разразился бы вслух, если живое слово хоть что-то значило.

Упертый Летчик, напротив, стойко и равнодушно принял информацию. Волновал его только потерянный ремень.

– Ксива, не видел мой ремень?

– Не-а, не видел, – растерянно ответил Ксива. – Может, в бане забыл?

– В бане? Может, и в бане, – задумался Летчик. – Надо посмотреть. Долго еще там канитель будет?

– А кто ж знает.

Костя матюгнулся от души, харкнул в угол, не в силах успокоиться.

В оружейку заглянул Чуча с еще одной молодой черепушкой.

– Куда? – испугался Ксива. – Нельзя. Оружейка.

– Место! – скомандовал Костя, и молодые прыгнули обратно.

– Чего это, чего это нельзя? – заревел комроты.

После недолгих объяснений молодые вооружались как настоящие бойцы, а Костя по-прежнему плевался и шугал каждого встречного.

– Товарищ лейтенант, – после построения обратился он к политруку, – ч то за херня?

– Неверов! Держи базар.

– Да вы сами подумайте. Ну, куда с ними? Других, что ли, нет?

– А кто тебе нужен?

– Точно не эти сопляки. Жижу бы взяли, Фарша там, Корявого, на худой-то конец. Наших пацанов, короче, – указал Костя на дембелей.

– И они успеют. Радуйся, Неверов. Такая возможность. Государство тебя не забудет.

Но Косте было все равно на государство и его крепкую память. Он и сам хотел поскорее забыть о нем, вернуться домой и, как страшный сон, оставить даже мимолетное воспоминание о службе. Знал, что дома ждет его настоящая жизнь, хорошая работа, друзья, свобода. Захотел – пошел туда, не захотел – обратно вернулся. Покурил. Чай попил. Сколько хочешь хлеба. Устал – поспи. Проснулся – сам решай, чем заниматься.

Наблюдал за Летчиком и, может, завидовал его непробиваемой стойкости. Надо так надо.

– Пойдешь курить? Я договорился.

Кто бы сомневался, что Летчик не сможет договориться.

Само собой, Летова он ценил. Вместе они ловили дедовских лещей, умирали на частых марш-бросках, тырили пряники в столовой, попадали в наряды. Спали на соседних койках, стояли рядом в строю. Вместе мечтали поскорее вернуться домой. День за днем, бок о бок, впритирку, будто пленники, скованные тяжелой свинцовой цепью, невидимой, но ощутимой, шли навстречу забытому гражданскому горизонту.

И если один шел чуть медленнее или, наоборот, бежал впереди, рушилась дружба и побеждала глупость.

Курили прямо у казармы. Черпак Чуча со вторым неудачником дымили в беседке.

Докурив, Летчик помчался к полуразрушенной кирпичке, где доживала свой век солдатская баня. Новый призыв обязали восстанавливать постройку в ожидании министерской проверки, но работали срочники неохотно. Кто-то в приступе духанского мятежа замахнулся кирпичом на сослуживца, после чего работы прекратили. Потом кончился кирпич. Ждали стройматериалы в надежде, что денег на цемент и прочую дрянь не выделят.

Вернулся Летчик без ремня. Молчаливо закурил и зацепил краем глаза Костину бляху. Костя заметил этот как бы случайный, но пристальный взгляд.

– Ну, хочешь, отдам? Что ж ты в самом деле.

– Да не, – отмахнулся Ксива, – у тебя другая.

– Да хули другая?

Летчик не хотел объяснять, как дорога ему начищенная до слепоты звезда. Но Костя и так понимал, просто разводил ненужную бодягу случайных фраз, чтобы разбавить чем-то густой дым перекура.

– Ладно. Херня-война, – улыбнулся Летов, – пойдем?

Костя не ответил и только зашагал в казарму, поторапливая от души закурившихся черепушек.

Лейтенант Татаренко проводил инструктаж. Командир назначил его ответственным за первую вылазку лишь потому, что условно боевые офицеры, комвзводы, отдыхали дома после ночного дежурства, а сверху потребовали заступить на точку незамедлительно. Политрук говорил медленно и вдумчиво, так, словно проводил занятия по морально-психологической подготовке, а не готовился к лесополевому выходу.

У каждого он проверил свежесть подшивы и чистоту берцев, потребовал достать из нагрудных карманов расческу с платком, а из фуражек – комплект ниток с иголками, дал три минуты на утренний туалет, сам ополоснул лицо, собравшись с мыслями. Уже на выходе из казармы невзначай как бы позаботился о самочувствии, как молодой признался, что второй день температурит и, скорее всего, не достоин исполнять такую ответственную задачу.

Молодой хоть и был молодым, но знал, как разговаривать с политруком. Козырни при случае о чести и достоинстве, попробуй объяснять возвышенно, как можешь, и политрук тебя услышит.

– Так не пойдет. Нужно заменить, – определил Татарин.

Чуча ударил в бочину – ты что, кидаешь меня? Тот, не скрывая, кивнул. Извиняй. Чуча относился к той категории солдат, кто считал врожденную глупость достоинством, когда с дурака взятки гладки, погон на шеврон, а служба – каток, прокатится на дурочку. Но сейчас понял, что есть козырь покруче глупости, и если научишься хитрить, значит, проживешь еще дольше, то есть – быстрее.

– Даже не вздумай! – хлопнул его по затылку Костя. – Понял меня?

– Понял, – головы не поднимая, ответил Чуча.

– Ты мне еще за «смехуечки» ответишь.

– За какие еще… – не договорил Чуча и снова получил.

Чуча поклялся, что, вернувшись из леса, начнет служить иначе и первым же делом наведается в лазарет, чтобы отоспаться в плесневелом госпитале.

И пока он представлял, как пойдет к врачу и что у него заболит, двусторонней ли окажется пневмония или защемит нерв в лопаточной области, зашуганный Ксива оперативно сдавал дежурство, чтобы заменить молодого черепа.

– Калеч гъёбаный, – непонятно ругался Ксива, набрасывая на плечо автомат.

Татаренко понимал, что Ксиве положены два часа отдыха после наряда, но ситуация обязывала. Может быть, он не смог набраться духа, чтобы снова поднять роту, определив кандидата на подвиг.

В который раз Татарин пересчитал по головам свою четверку, указал на пятого себя, дал команду «ша-гом», но отчеканил строевые только Чуча, и, махнув рукой, позволил солдатам идти как вздумается.

– Не рассыпайтесь только в горох, – попросил лейтенант.

– Мы надолго?

– Да нет, – бросил Татарин, – к вечеру сменят.

– А если мы прямо сейчас его найдем? Зэка этого? Сразу вернемся?

Татаренко промолчал. Он знать не знал, что делать, если… И всячески надеялся, что обозначенное время пролетит в два щелчка.

«Ничего страшного, – успокаивал себя, – походим, воздухом подышим. Там, глядишь, и смена придет».

Он пытался вспомнить хоть какие-то изречения великих полководцев, которые обычно воодушевляли его на просветительский подвиг молодых солдат. Но голову как отбило. Все забыл.

Костя знал, что лейтенант очкует. Догадывался и Летчик, но молчал. Чуча вообще не следил за разговором. Молча шагая вслед за Татарином, думал о чем-то своем. Пеленал рассвет. Хотелось укутаться в домашнее одеяло и не просыпаться до конца.

А лес тем временем ждал.

Шуршали лапами бархатные ели, пропускали первые апрельские лучи обнаженные ветви тополей, чиркали стволы берез известными красками жизни, и Костя знал, что черная полоса обязательно кончится и спустя месяц он сам заслужит долгожданный белый цвет.

Они миновали КПП, прошли сколько-то по асфальту, и могло показаться, что свобода уже рядом. Отдалялась колючая проволока запретной части, мельчали часовые вышки, и пахло иначе, хотелось, по крайней мере, дышать.

– У тебя есть? – подмигнул Костя.

– А то ж, – улыбнулся Летчик.

До полного счастья оставалось несколько глотков разбавленного спирта. Не будь рядом Татаренко, Костя сейчас же попросил бы Летова разлить, чтобы всем своим поганым существом отдаться чужому лесу, не знающему верной солдатской тоски.

В окружении высоченных стволов, где утренний ветер завывал девичьим голоском, посвистывая и звеня, лейтенант определил место. Он расстелил плащ-палатку.

– Чего стоите? Здесь и будем пока.

Нес он беспробудную пургу, будто хотел заговорить осевший внутри страх. Но чем больше говорил, тем чаще оборачивался. Хруст веток, шелест птиц, кашель вечно простуженного Ксивы – все добивало трусливого летеху.

Костя отыскал бесформенную опору пня. Он рассчитывал бахнуть спиртовочки и выспаться, прежде чем новая смена соизволит их заменить. Вытянув уставшие ноги, кивнул Летчику. Тот агакнул как бы невзначай и зашуршал в вещмешке.

– Товарищ лейтенант, будете? – показал бутылку.

Костя загоготал, а Ксива с Чучей уставились на Татаренко.

– Откуда у тебя? – спросил летеха, что, в общем-то, было не важно. Наверное, действительно стоит выпить, – убеждал себя лейтенант.

Летчик пить не особо любил, но ценил алкогольную движуху с туманной круговертью и кажущейся простотой. Он понял, что забыл кружку, и протянул бутылку Татаренко.

– Давайте, после вас.

Лейтенант не стал отказываться, плюнув на офицерские принципы. Он поднес к губам пропитанное, словно росой, горлышко и, сделав порядочный глоток, зажмурившись от предстоящего огненного кайфа, хотел блаженно выдохнуть. Не смог.

Вскочил Костя. Хватанул бутылку Летчик. Присел на корточки испуганный Ксива.

Раздался протяжный звериный крик, и Чуча, как в нервном припадке, затряс головой.

3

Дембель кричал «подожди», но Костя шел, не останавливался, будто не слышал. Он двигался на фонарный свет, к проходящей дороге.

– Ты куда?

– Кошке на «муда». Знаешь, где это?

Дембель знал и не ответил.

– Ты чего, очканул? Подумаешь, менты.

– Слушай, – повернулся Костя, – чего тебе надо? Ты кто вообще такой? Что ты за мной прешься?

– Да ладно, – махнул дембель. – В се правильно сделал. С ментами лучше не связываться. Проблем и так хватает.

Костя упорно двигался к свету. Где-то должны быть жд-кассы. Нужно взять билет на следующий поезд. Сплошная темень, разряженная твердым ноябрьским холодом, пугала.

Шли молча. Дембель то и дело пытался заговорить, спросив, по крайней мере, куда так уверенно шлепает Костя, не обращая внимания на свежую грязь, покорившую нескончаемый голый пустырь. Фонари держали оборону, не подпуская парней к дороге.

– Твою же мать, – выругался Костя.

– Слушай, ты меня, честное слово, извини.

Костя оглянулся, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть сквозь туман. Отдаленный гудящий звук подсказал, поезд ушел. И ничего не поделаешь.

– Куда мы идем?

– Тебе не все равно? Можешь идти куда хочешь.

– Ты один не дойдешь.

– А ты знаешь, куда мне идти?

Наконец усохла грязь, и показался асфальт. Через один горели фонари.

– Допивать будешь? – показал дембель тронутую банку.

– Слушай, ты не понял? Пошел отсюда на хрен.

– Понял. Понял, – улыбнулся дембель и неслышно хохотнул.

Пронеслась на запредельной скорости случайная легковушка. Раздраженный Костя, проклиная пьяного попутчика, еле успел отскочить на обочину. Прогудел запоздалый сигнал. С завистью он проводил мельчающий свет задних фар, подумав, как хорошо бы сейчас было прыгнуть в салон и наверстать упущенные километры.

Колотил дубак, и вот-вот начиналось утро. Густое небо нехотя разбавляло черноту водянистой проседью. Крапал мимолетный дождь.

Все-таки зря он вышел.

– Сидели бы сейчас, чай пили, – проронил дембель.

Косте хотелось драки. Он решил, что перестанет вообще применять физическую силу, как только покинет армейские трущобы. И в принципе держался как мог. Правда, несколько раз пободался с местной шантрапой, и то по пьяной лавочке.

Драться он любил. Нравилось чистить лица и самому получать. Так выбитый армейский зуб подарил ему не только уверенный соленый привкус, но и чувство, сравнимое с мужской утехой, а припухший глаз и преследующая несколько дней мутная пелена вторили – ты живой, живой.

Потому, прежде чем ударить оборзевшего дембеля, он спросил:

– Ты нарываешься, да?

Со словами «ладно тебе, братуха» дембель охотно хлопнул Костю по плечу. Костя хлопнул следом, но чирканул кулаком шею и без особого желания задел подбородок.

Она должна была прозреть, эта бешеная дембельская сила. Вспомнил вчерашний солдат, что такое телесная боль, когда горит лицо и режет глотка.

Костя дал по ногам, и дембель пошатнулся. Тот прописал, не раздумывая, в лицо, и, кажется, сместилась раздолбанная перегородка носа. Они сцепились и долго не уступали друг другу, пока шея дембеля не оказалась сжатой в здоровые Костины ручища. Дембель вырвался и цапанул налетчика за шкибот. Шатаясь, рухнул, потянув за собой Костю. Они барахтались на асфальте, словно два оголенных провода. Стоило сомкнуться, как повторялся боевой приступ, кровь проступала, туман проседал в голове.

Было хорошо. Костя улыбался. Заслуженная боль освежила. Теперь он мог думать, оставив нетипичную злость в ссадинах на дембельском лице.

Заметили на дороге остановку. Дышали часто, сраженные взаимной силой. Дембель протрезвел. Похлопав по карманам, понял, что кончились сигареты. Не стал спрашивать, а глубоко промолчал в надежде, что сейчас вот он отдышится и что-нибудь обязательно придумает.

– На, – протянул пачку.

Курил в тишине. Костя изучал табличку с расписанием рейсов. На выцветшем фоне еще виднелось вечернее время единственного маршрутного автобуса.

– Не дождемся мы никакого автобуса, – сказал дембель, докурив.

До приятного хруста размял он шею, щелкнул пальцами.

– Ты самый умный, что ли? Что ты предлагаешь?

Он кое-как уловил сигнал и загрузил дохлый браузер на телефоне. Следующий поезд должен идти через сутки. Костя не хотел сдаваться. Он мог бы подождать, но вот Леха ждать не будет. Точнее, родственники Лехи. Леха-то что. Он теперь любого дождется.

– Можно пешком до какой-нибудь станции. Но идея так себе, если честно.

– Слушай, – заговорил Костя. Говорил он тихо, в надежде, что раздолбанный службой дембель лучше уяснит, если будет вслушиваться. – Слышишь? Мне надо уехать. Чем быстрее, тем лучше.

– Я уж понял. Ты думаешь, я не понял?

– Понимаешь, мой армейский друг, – задумался Костя, – товарищ мой армейский. Понимаешь. Он умер. Его убили вроде бы. Я точно не разобрался. И вот надо мне доехать. Вся эта церемония. Честно говоря, не особо мне хочется ехать. Я бы не поехал. Но матери его обещал. Там приедут все, кто служил. Не все, конечно. Так, несколько из нашей компании. Ты же понимаешь. Это армейский друг. Служили вместе.

И зачем он рассказывал это дембелю. Немая пустота проступала сквозь ночь, и будто бы не было вовсе никаких слов.

Дембель перестал кривляться. Попросил еще сигарету. И Костя тоже закурил.

– Хочешь, вместе поедем?

– Давай, – согласился Костя, не раздумывая, – может, мне твоя помощь потребуется.

– Помощь? Какая?

– Да есть одна идея. Если согласишься, я в долгу не останусь.

Костя не хотел пока рассказывать.

– Если, конечно, не боишься.

– Да никого я не боюсь. Расскажешь?

– Слушай. Давай сначала придумаем что-нибудь. Давай сначала доберемся.

Он снова забыл, как называется очередная российская глушь, но билет не стал доставать, потому что поезд ушел, и все такое.

Затараторил дождь. Разбиваясь о железный навес, капли монотонно причитали:

«Что же ты, Костя, за друг. Что же ты, Костя, за товарищ».

Тук-тыщ, тыщ-тук. Друг и товарищ. Товарищ и друг.

Дембель поднял воротник бушлата, но дождь все равно моросил на шею.

– Я даже не знаю, что делать. Надо подумать. Ты вот сам что думаешь?

– Не знаю. Ты сам далеко живешь? Где твой дом?

– Да нет у меня никакого дома, – отрезал дембель.

Теперь уже Костя догонял дембеля, который шел так быстро, будто скорость движения могла заполнить пропасть между вечной памятью и лишними вопросами.

Костя хотел уточнить про дом: куда-то же ехал дембель, – но проснулся телефон. Снова появилась связь.

Пропущенные вызовы от Ксивы, неизвестные номера, снова пропущенные, уведомления о роуминге от оператора, реклама, мама… пропущенные от мамы. В глубине входящих сообщений он отыскал родную весточку:

«Костенька, сынок. Что же ты опять натворил. Приходили сотрудники в форме. Про тебя спрашивали. Я им все рассказала. Про друга твоего. Сынок, ты мне напиши, все ли в порядке. Ты мне пообещай, что все будет хорошо».

Повсюду мама ставила многоточие. Костя знал, эту пробельную недосказанность мать заполняла слезами.

– А как убили твоего друга?

– Да я не знаю пока что, – ответил Костя и мысленно поставил три жирные точки.

Домой он возвращался героем. Сам-то, конечно, никаким героем себя не считал. Но мать не сводила глаз с повзрослевшего, да что там, возмужавшего сына, и все носилась кругами, чтобы, не дай бог, не остался голодным. Вот и пирожки, а вот картошечка, на ужин – пельмени, домашние, как любишь.

Она попросила никуда не вляпаться, потому что знала Костю и его замашки. Подкрепленный армейским недугом характер должен был проявиться, заиграв резким цветом бесстрашной пиксельной рамки.

– Наследственность плохая, – опасалась мать.

Костя пообещал, что все будет хорошо. И сейчас он свободен, как никогда. И уже завтра найдет достойную работу и станет получать хорошие деньги, потому что – все, теперь все прошло. Дороги открыты, жизнь впереди.

– Твой брат тоже так говорил.

Костя обнял мать, и та поняла, что младший сын – другой и действительно ничего страшного не случится. Наконец она может спокойно жить и знать, если наступит завтра, никто не заберет ее любимого мальчика.

По крайней мере, она хотела верить.

Завтра, через неделю, спустя месяц, в какой-то момент перестал он искать работу. Одни требовали вышку, вторые – опыт, третьих смущал армейский вакуум.

«Вы, наверное, из жизни выпали. Тяжело придется».

Костя понял, что консультантом в банк его не возьмут – нужен внешний вид и грамотная речь. Рискнул пробиться в строительный холдинг, там требовался кандидат в службу безопасности. То ли не таким здоровым, то ли не настолько крученым оказался Костя, что сразу его не приняли, но пообещали перезвонить. Тогда, не дождавшись, проработал недели две охранником в сетевом алкомаркете, но после первой же ревизии, когда недостачу повесили на всю дежурную смену, Костя ушел.

Работал он хорошо и старательно, но денег за это не платили.

Потому, когда встретил Старшого, не раздумывая, решил устроиться в его контору.

Старшого он уважал. Старшой дружил с его братом, пока тот еще гулял на свободе. Мать говорила, что по Старшому тоже плачет тюрьма.

– Ты бы с ним не общался, Костя.

Но Костя не просто общался, а считал делом чести продолжить товарищество. Старшой своими делишками рубил хорошие деньги.

– Жить вообще тяжело. Но с деньгами проще.

Костя надеялся, что Старшой возьмет его на дело. По районным слухам, тот давно уже влился в местную группировку и следил за какими-то кафешками и магазинами.

– Полет мелкий, но с чего-то надо начинать.

Город много лет крышевали то ли армяне, то ли чеченцы, а потом появились ниоткуда молодые ребята с большими амбициями и достойной физподготовкой. Не самый крепкий, но самый выежистый, Старшой влился в молодой дружный коллектив и через полгода сел за руль модной «Приоры», а потом купил себе новую «Камри».

О такой жизни мечтал Костя.

– Осторожней там. Я после чистки, – предупредил Старшой, когда Костя плюхнулся на заднее сиденье.

– Ладно, че ты.

– Да я шучу. Ну, как сам?

Старшой скалился выбеленной улыбкой. По малолетке он ходил беззубым. Как-то родители скопили денег и подарили ему на день рождения поход к стоматологу. Дорогущие импланты выбили в первой же драке. С тех пор подарки Старшой не любил, но с уважением относился к простой человеческой щедрости.

– Да ну как… Работу ищу. Не очень, правда, получается.

– Тебе нужно головой работать, – ответил Старшой. – Ты вроде парень-то неглупый.

– Я и руками могу. И ногами, если что, – всячески намекал Костя, что готов к любым поворотам своего профессионального пути.

– Ногами? – улыбнулся Старшой. – Ну, смотри сам.

Старшой искал ребят для новых дел, и в принципе Костя подходил по всем параметрам: здоровый, молодой, упрямый.

– Ты, Костян, вообще запомни. В наше время никому нельзя доверять. Если есть возможность, лучше все делать самому.

Костя легко бы оставил в мутном армейском прошлом коллективный дух товарищества и братского единства. Он бы мог доказать, что готов поработать и бесплатно, лишь бы взяли и платили потом.

Но Старшой знал, что такое деньги. Он также помнил, что такое безденежье, и старался хранить в памяти чувство голода и растерянности, когда не на что купить даже паршивую пачку сигарет.

Костя ждал указаний, а Старшой все тянул и тянул.

– Короче, давай я подумаю. Поспрашиваю, может быть, найдем что-нибудь. Ты что вообще умеешь?

– Я? – растерялся Костя и понял, что, в общем-то, ничего не умеет, но готов научиться чему угодно. – Я не знаю…

– Ты пойми. За деньгами нельзя гнаться. Не все решают деньги. Это все утопическая шняга.

Откуда Старшой понабрался таких слов, Костя не знал, но считал, что хорошая денежная жизнь сама выводит на какой-то новый уровень, в котором жить иначе просто невозможно.

– Может быть, с кем-то нужно разобраться? Я бы мог, – не выдержал Костя и напрямую спросил.

– Разобраться? Что значит разобраться?

– Я думал… – не знал он, что сказать.

– Не торопись. Успеешь. Ты пойми, я бы тебе прямо сейчас что-нибудь поручил. Надо подумать. А ты что, прямо можешь кого-нибудь… Ну, ты понял. Ты вообще понимаешь, что это не совсем законно.

– Понимаю, – ответил Костя, и Старшой поверил.

– Я обещал твоему брату, что тебя не оставлю. Как он, кстати?

– Да не знаю. Сидит.

Старшой уставился в окно и долго молчал, наблюдая, как стая дворовых собак потрошит мусорный пакет. Отходы разлетались по тротуару, до упрямого шелеста разрывал упаковку ветер.

Так бы и сидели, теребили слух, бодяжили прошлое. Старшому позвонили, и тот засуетился, зашуршал в карманах, спешно записал на ладони какой-то адрес.

– Слушай. Времени мало. Давай я тебе на днях позвоню. Они простились.

Костя чувствовал, что все получится.

На последние деньги он купил дорогущий вискарь и опьянел с первых же глотков. Сидел на каких-то завалинках у каких-то гаражей и, казалось, сам уже не понимал, где находится. Он покорно смотрел под ноги и не верил, что может теперь делать все, что захочется. Никакой армии, никакой уставщины, никаких шакалов и дембелей.

Еще бы пробиться к Старшому, вот тогда бы началась жизнь.

Возвращаясь домой, пьяным и свободным, он случайно пнул какую-то бляшку. Задержался, поднял, и в руках заблестел баллончик с краской. Таким – ну почти таким – он красил забор в части. Списанные распылители пустили тогда на всеобщее воинское преображение. Запестрили зеленым скамейки и турники, двери в казармы и даже бордюры возле мусорки.

Он осторожно пшикнул на руку, и розовым шлейфом покрылась ладонь.

Зачем только взял этот баллончик.

Как назло, он свернул раньше и оказался возле районного военкомата. Вытянув пушку, таращился у входа беззащитный танк. Гордо покоился на мертвых гусеницах, не смея возразить счастливому Косте.

Теребя в руках баллончик, он вдруг подумал о Денисе. Ему бы стоило думать о матери, прежде чем делать первый росчерк. Только вот о матери всегда вспоминаешь потом, когда уже поздно.

Показалось, конечно, что раздался голос брата, но пьяный Костя понимал – так говорит с ним алкоголь. А если вправду появился бы Денис и сказал «Немедленно иди домой», Костя все равно бы не послушался.

Он знал, что брат сидит за дело. Вальнул кого-то в переходе, отнял деньги и получил законные восемь лет. Квалифицировали как разбой, хотя Денис считал, что никакого разбоя не было. Так, легкий вред здоровью и обычная кража.

Мать заботливо отмечала в календаре каждый день, но где-то на четвертом году перестала, и то потому, что забрали Костю, и жить (считай ждать) стало невмоготу.

Костя не видел брата с начала отсидки. Он помнил суд, но брата на нем почему-то забыл. То ли специально тогда сторонился, лишь бы не увидеть его отекшее лицо и глубокие потерянные глаза, то ли сейчас решил проститься с теми воспоминаниями.

После второго росчерка он представил себя на месте брата и захотел убежать. Боялся, что загребут мусора и придется тянуть очередной срок, но уже не армейский.

Что-то держало его. Подожди, одумайся, сынок.

Он вспомнил, как однажды в армии комроты отправил провинившихся за самовольный перекур солдат начищать колеса огромных КамАЗов. Скорее всего, КамАЗы были вполне обычных размеров, но величие их перед никчемной затравленной солдатней удивляло.

«Перед вами стоит важная задача – придать блеск и чистоту опоре и основе наших защитных бронемашин», – убедительно воодушевлял командир.

Но не было никакой брони у этих долбаных КамАЗов.

И будь возможность, каждый из солдат выцарапал бы на двери или штампанул на том же колесе что-то вроде: «ДМБ-14» или «Армавир – навсегда».

Кто-то достал самодельную заточку, без которой передвигаться по части – почти смерть, и стал царапать, и вот почти появился зародыш буквы. Но нет. Никак нет. Ни в коем случае. Не потому, что страшно, что пришлось бы, в случае командирской облавы, умирать в нарядах или вовсе, не приведи бог, попасть на вахту за причинение ущерба госсобственности. Никто, ни один солдат, самый зашуганный или борзый, старый, молодой, самый обычный или мазанный капитанскими звездами, – не мог потревожить святую воинскую мощь.

Но теперь Костя был готов. Он был свободен, а значит, непобедим. Он был пьяным, в конце концов, и никто не мог его наказать. Во имя проклятых армейских командиров, за новую достойную жизнь, ради брата, будто бы в знак мести, окончательно поборов проснувшийся страх, долго и упорно шипел он розовым.

Танк безропотно молчал.

Брат тоже отказался от дачи показаний и лишь наблюдал сквозь решетку за высохшими матерями: своей и матерью того фуфлыжника, который перешел ему дорогу. Сраженные общей бедой, женщины по-разному чувствовали наступившее горе. Одна не хотела жить. Другая думала, как жить дальше.

«Костенька, сынок, только ты у меня остался».

Если бы он вспомнил про мать, случилось бы страшное. Может, кончилась бы краска, отсохли руки, уехал бы оживший танк.

Но Костя не вспомнил.

Уходил спокойно, не какими-нибудь киношными дворами, а самой прямой дорогой, с перепачканными руками, кипятком в груди.

– У тебя все в порядке? – спросила мама, когда Костя не стал завтракать, а курил в окно одну за другой, третью за второй. – Ты очень много куришь, сынок.

Костя не отказался бы пропустить домашней настойки, но пить на глазах матери не мог. Он следил за улицей и, услышав стройный вой полицейской сирены, готов был бежать к Старшому, узнать бы только, что делать дальше, куда прятаться, как скрыться.

Старшой долго не брал трубки, а потом прислал сообщение с просьбой перезвонить. «Пока не узнавал. Я сообщу, если что».

К вечеру в районной газете вышла заметка «Розовый Т-34».

– Ты видел, видел? – радовался Костя. – Я тебе говорю, Старшой, мне ничего не страшно. Возьми к себе работать, а?

– Да тише ты. Твою же мать.

Они встретились в новой кальянной. Костя впервые дымил проспиртованным молоком. Старшой глубоко вдыхал, лицо его то и дело скрывалось в плотном густом пару.

– Ты вообще забудь про эту ситуацию. Меньше трепа – больше дела.

– Понял-понял. – Костя говорил с паровым облаком, не в силах рассмотреть глаз Старшого.

– Зря ты, конечно, полез. Там, скорее всего, камеры. Сейчас везде глаза понатыканы.

– Да я выпил просто, – признался Костя. – Может, еще по пиву?

– Некогда, Костян, пиво распивать. Ты мне скажи лучше, как там брат?

– Не знаю. Надо ему написать, наверное. Я ни разу не писал.

– Ты напиши, чего же. Брат все-таки. А у матери не спрашивал про него?

– Да так, не особо. А чего спрашивать. Спрашивай не спрашивай, все равно сидеть.

– Ну да. Ну да, – бубнил Старшой, – ему сколько, два с половиной, что ли, осталось?..

Он расплатился, предупредив, чтобы Костя не палился. Лучше вообще не выходить из дома. Туда-сюда. А насчет работы он узнает. Все будет нормально.

– Это, Костян, – с казал Старшой на прощание, – узнай, как у брата дела. Напиши ему. Скажи, я интересовался. Мне же не все равно. Пусть знает.

Он пытался написать, но выходило так себе, будто брат отбывал наказание, совершив благо, а не особо тяжкое преступление. Ему бы стоило сказать, что вот вернулся, отслужил, все нормально. А получался волнующий треп, вроде как ты потерпи там, мы тебя ждем.

Мать сказала, что брат периодически звонит с разных номеров, а писанина не имеет смысла. Все равно администрация вскрывает конверты и зачитывает чуть ли не вслух каждое письмо.

– Надо к нему съездить, – сказала мама.

– А можно?

– Ведет он себя неправильно, Костя. Я уж сколько пыталась, а он там распорядок нарушает.

– Авторитет нарабатывает.

– Авторитет? Наверное, сынок, я уж не знаю. Может, заплатить кому. Да вот кому только, – задумалась мать, – да и заплатить-то…

Она не договорила, но Костя понял, что лишних денег сейчас нет, и почувствовал вину. Тогда он позвонил Старшому, и тот вновь попросил подождать.

«Я же сказал. Не все от меня зависит. Жди».

В конце месяца, возвращаясь домой после очередных поисков работы, Костя достал из почтового ящика повестку о вызове в РОВД.

Жизнь продолжалась.

4

Может, и не крик вовсе разразил молчащий веками лес, а засвистели птицы или неведомый солдатам зверь так встретил очередную заслуженную весну. Утих трепет голых веток, задержал дыхание утренний ветер, и никого не осталось, кроме Вермута и Летчика.

Татаренко забрал водку и скомандовал разделиться на две группы.

– Проредим территорию. Не нравится мне это.

Костя отказался идти без алкоголя, но Татарин ответил коротко:

– Я тебя, щенок, нарядами загружу.

Летчик взял ошалевшего Костю под руку и повел в понятную неизвестность, где стволы гордых деревьев то и дело преграждали путь, клонясь от вечной усталости к родной матушке-земле.

Чуча поверил в счастливую армейскую судьбу. Сперва ему разрешили остаться на стреме, но обезумевший от случившегося расклада Татарин, не успев уйти, отставил команду и вновь бросил рокировку, заменив черпака на Ксиву. Так Чуча убедился в своем никчемно-хрупком существовании, а Ксива послушно хлопнулся на землю и скоро задремал крепким непродолжительным сном.

Татарин шел осторожно. Опустив голову, он искал под ногами ответ на вопрос, который не мог задать, но знал, что руководство обязательно подыщет нужную формулировку и при любой возможности обезглавит его умную трусливую голову.

Чуча держался в стороне.

– Не отставай, – твердил Татаренко, словно шел уверенно быстро, а не плелся с покорившей колени дрожью.

– Так точно.

– Глотай сочно, – вновь проснулся в лейтенанте язвительно-жгучий треп, – либо «есть», либо «никак нет». Но в твоем случае только – есть.

– Есть, – промямлил голодный Чуча.

Татарин бессильно матерился. Нужная злость дремала в его добром сердце. Попробуй разбуди офицерского зверя – ведь должен тот проснуться в такие вот моменты, когда только дикий рев может сразить противника, а не эта попутная вежливость, командирское слово, неписаный боевой дух.

Он взял Чучу с собой, чтобы вернуть того целым и невредимым в расположение. Всяко лучше, если молодая черепушка рванула в невидаль, оставь ту на милость покорившей рассудок свободы. Татарин и сам сбежал бы, да только вот пятилетний контракт обязывал трубить, а мысль о военной ипотеке искушала, как вырванная с боем бутылка.

– А мне можно? – рискнул Чуча.

– Можно за хер подержаться, – ответил Татарин.

Разбей группы правильно, пусти молодняк со старшим, возьми с собой Летова или Костю, вышел бы совместный бухой перегон. Осел бы страх, и стало безразлично хорошо настолько, что попадись ты, сбежавший потрох, откинулся бы на месте.

Через силу Татарин сделал глоток, занюхал в рукав, прокашлял и пошел дальше. Чуча усмехнулся, представив, как бы он пил, подари ему право на минутный гражданский отдых. Стояли пред глазами долгожданный дембель и накрытый стол, поднятый по случаю праздника хрусталь, огурчики маринованные, селедка под шубой. Так замечтался бедный Чуча, что не услышал слов лейтенанта и уверенно пошел вперед к невозможной по сроку мечте.

– На месте! Твою же душу! – грохнул наконец Татарин, и Чуча вернулся в прежнюю солдатскую серость молодого апрельского леса.

Лейтенанта накрыл алкогольный саван. Размякли ступни, заискрило цветной стружкой в глазах. Разнылся голодный желудок, заставив опуститься на корточки. Поймав равновесие, не разгибаясь – лишь бы утихомирить спиртованную власть – он объяснил:

– Я тебе орать не буду. У нас тут задача. Нельзя тут орать. Ты мне перестань самовольничать.

Чуча закурил и протянул Татарину сигарету.

Едва слышное спасибо выдал лейтенант и позволил табачному дыму окутать себя мнимым защитным шлейфом. Когда успокоился топот сердца и виски перестали жать, он поднялся кое-как, хватился за хрупкую ветку и, поймав равновесие, шагнул за дерево и за другое и, уже не видя Чучу, приказал тому сидеть на месте.

Лейтенант зажурчал. Мочился он, как школьник, поглядывая по сторонам, будто нарушал установленный запрет, словно лес мог рассердиться, приметив, как отливает Татарин на его непорочной территории. Блаженно откинув голову, заметил пепельное небо. Оно смотрело на него свысока, равнодушно пуская по ветру густеющие тучи. Не спрятаться, не скрыться. Лейтенант зажмурился, добив остатки, тряханул не глядя и, еле справившись с уставной застежкой на штанах, пошел обратно.

Ему бы не стоило открывать глаза, точнее, открой их, показалось бы, что лейтенант по-прежнему где-то в своей личной темноте, уютной незримой каморке, только лес шумел тишиной и крадущимся скрежетом юной травяной поросли.

Он снова закрыл глаза, протер их ладонью, но если сон только подкрадывался, заменяя усталость, то явь жила и побеждала. Не своим шепотом, лесным дыханием, он спросил кого-то: «Чуча?», и, когда Чуча не ответил и стоило уже кричать настоящим офицерским басом, Татарин вдруг понял, что не знает и фамилии черпака, а уж имени – подавно.

«Чуча! Твою мать! Чуча!..» – Лейтенант кричал, перебивая волны эха, но Чуча не откликался и сам, казалось, уплывал вместе с гулким звуком.

Татарин растерянно посмотрел в небо, как если бы Чуча мог оказаться на нем, в его серой дымке с размазанной камуфляжной краской. Лейтенант бы спросил, что теперь делать, но не верил в небесную власть, да и небо обязательно промолчало, кутая лес пасмурным саваном.

Когда сделал круг, когда сколько-то прошел туда и обратно, не потерять бы след, заметив, что вещмешок с сухпаем тоже исчез, он позволил все-таки признаться, что Чуча смотался. Сел на прежнюю землю, потянулся за добавкой к уходящей силе, но и бутылка ушла, не попрощавшись. Закрапал дождь, намокло лицо, компенсируя возможные слезы. Ну ладно, две или три гордые офицерские слезы.

Он уже хлопнул по карману и полез за телефоном, решив доложить о случившемся, напрямую сообщив ротному, но так и не смог подобрать оправданий, да и связь кромсала сигнал. Покрутив мобильник, в который раз пожалел, что не выдал телефоны Ксиве и Летчику, и, решив сдаться, укусил манжет и закричал непростительным бабьим ревом.

И лишь тогда он был счастлив, что остался один и никто не видит, как добивает изнутри стойкий нервяк, превращая офицера в половую тряпку, которой и полы не вымоешь в сортире.

Простонав и выслушав, как режет дождь набухшую землю, он решил вернуться на точку, где нес дежурство Ксива. Екнула надежда, что Чуча мог быть там, ведь некуда бежать из леса. И так приветлив стал ветер, что ноги понеслись, как при свежем дыхании на последнем километре марш-броска.

Небо мчалось за ним. Бежала одинокая тропа. Завистливо тянули ветвистые пальцы молодые деревья, не в силах сдвинуться с места. Ожившие стаи птиц выпорхнули, как лесные стражи, и где-то застыли вновь, не успев захватить офицерскую суету. Донесся колокол ручья, а после застучало под ногами – рухнуло одеяло веток, согревавшее тополя всю минувшую в память ночь. Случайно стрельнула из неба лучистая пыль, но тут же затянулась прежней хмурью, и преградила путь уснувшая насмерть, когда-то павшая от старости, стать громадного ствола.

Запыхавшись, Татарин остановился. Неведомая сила, угрюмо задышав, пустила ему навстречу густую охапку тумана. Зачем-то замахал руками, чуть не слетел с плеча автомат. Изо рта выпорхнула струйка пара, и сам лейтенант чуть не растворился в спирали воздушных мощей.

Он хорошо бегал в курсантские времена, а теперь, засидевшись в кабинетной тесноте, с красками и стенгазетами, забыл, как скоро забиваются икры ног, как столбенеют ступни и деревенеет тело.

Оглянулся, закурил. Курево ушло с Чучей, но валил изо рта кулачный пар, и пахло табаком. Совсем не табачная дурь нахлынула вдруг, булькнула с издевкой случайная мысль – ты теперь совсем один, и стало страшно настолько, что страх уже не проступал, а зажил внутри лейтенанта.

Ему не показалось. Одинаково безразличными стали деревья, крестами закружились тропы, тонущий в пропасть овраг остался позади, а куда идти дальше, лейтенант не знал. Он было крикнул с надеждой «ау», но ударение пало на первый звук, и нелепость окончательно покорила бедного Татаренко.

Показалось, что ли, может, впрямь услышал голоса. Нет же, никого. Лишь ухнул вдали птичий трепет.

– Так нельзя, – говорил вслух лейтенант, – я же солдат, я же офицер, твою же мать.

Он говорил и говорил, словно кто-то мог услышать его и поддержать разговор. Иногда ему казалось, что и впрямь доносится ответный скрежет с неразличимых уст этих бесконечных деревьев.

Лейтенант не знал, что лес действительно говорит с ним и, подбадривая ветер на кружево, сводит офицера с ума.

С высоты вековых деревьев он видел Татаренко. Осторожно ступал за лейтенантом, игриво подталкивая в спину, вроде иди же, иди. Татарин куда-то шел, а вместе с ним разливалась дорога, вторая и третья, и некуда, в общем-то, было идти. Стоило лейтенанту сделать шаг, когда вроде бы узнал вон тот случайный камень или поваленное дерево, как рождалась чащоба и бил в невидимой дали упорный клич родника. Потом открылась голая полость земли, и Татарин наконец вспомнил, что именно здесь еще час назад он шел с пропавшим Чучей. Казалось, что в сером облаке земляного пара он уже видел Ксиву, но птичье улюлюканье, налетевшее стаей на глубинную тишину, разрывало мнимую близость, и все повторялось опять и опять.

Лес хохотал, и смех звенел, закладывая уши Татаренко. Лес умывался росой, и расплывался в глазах офицерский мир, мутнела картинка, пелена заметала след. Лес наслаждался предстоящим цветением весны, и задыхался в ответ лейтенант.

Лес ошибся, подумав, что Татаренко обнаружил его. Лейтенант, повинуясь уставным приказам, сам себе скомандовал «кругом», развернулся через левое плечо и рванул в обратную сторону. Добежав до прежнего камня, сиганул влево и заметил вялый ручей, тогда снова бросился назад и гонял вокруг да около так, что лес перестал петлять дорогу, не зная, куда может рвануть обезумевший Татарин.

И лишь, когда Татарин опять перешел на шаг, когда неизвестность победила, опустив того на землю и заставив просто быть, лес понял, что человек не изменился, человек не смог его одолеть, человек остался человеком.

Наверное, стоило Татаренко вовсе лечь пластом, слившись с древесной падалью, и лежать так, пока тело его не врастет в землю, не пустит корни и само не прорастет стволом, не распушит крону, не коснется неба, не скажет лесу – я с тобой. Но лейтенант опять попробовал шагнуть. Идти ему нравилось больше. Да и лес не был готов принять офицера, а только рассмеялся с прежней силой, до узнаваемого грохота, звона и топота в груди, равнодушно махнул голой апрельской лапой и, задрав голову, бросил тяжелый взгляд на довольных дембелей.

Они шли, не зная леса, не задумываясь, как долго придется идти, прежде чем лес отпустит их, не готовых к вечной древесной тишине.

Костя подыскивал удобное местечко, такое желательно, чтобы не спалиться (хотя перед кем тут спалишься, перед деревьями, что ли?). Обрадовал же Леха, что прихватил на базе еще бутылку. И когда волнистые холмы сменились на ровные полянки и наконец зарядили сосновые столбики, Костя обозначил позицию – здесь самое то.

– Ну вот, зря психовал. – Довольный Летчик достал бутылку.

– И тушенка?

– Обижаешь.

– Скажи ведь, что Татарин охамел все-таки. Не ожидал, конечно. Ты вот думаешь, он прав?

– Да какая, братан, разница? Нам домой скоро. Пусть хоть ошакалится в корень.

– Твоя правда, – махнул Костя, – ну че, здравы будем?

– Здравы будем, бояре, и все ваше, кореша.

Пацаны рассмеялись. Смех лился живой и невредимый и почти касался гражданки, звенел надеждой в лучшую жизнь. Они выпили быстро и по-мужицки не закусывали после первой, но не сдержались и все-таки хапнули тушенку.

– Так-то уже пили, – оправдался Летов.

– Ну, – протянул Костя, – заиграло в груди свежее тепло и захотелось жить.

Разливался по лесу безразличный тупой стук. Так, наверное, билось лесное сердце, но солдаты не думали об этом и разве что теребили в руках случайные прутья, сжимали в ладонях сырые ошметки земли.

– Ты вот как жить планируешь после армии?

– Я-то? – спросил Летчик, будто особо жить не собирался. – Да я не думал, если честно. Ну, как-как. Да как все, работу найду. Женюсь, ну, все дела.

– А я вот первым делом напьюсь, – выдал Костя и глотнул смачной добавки.

Лес поплыл, накрыл волной, но Костя и не думал тонуть. Только Летчик сидел с нетронутой молчаливой улыбкой и, видимо, наслаждался мыслями о светлом будущем.

Не о чем было говорить пацанам. За столько месяцев наговорились они от души, что и теперешнее молчание дышало своей какой-то словесной жизнью. Не напрягай язык, просто будь рядом и знай, что тебя понимают.

Шли долго.

Упрямо смотрели под ноги. Земля таращилась в ответ. Она бы с удовольствием захватила парней в свою адскую пропасть, но лес не разрешал. Лес медленно плыл и наблюдал. Близорукий, долго присматривался, не различая Летчика от Кости, один камуфляж от другого. И не было меж ними разницы.

Леха часто представлял, как наступает война и как в первом бою несется он во вражеский упор, подрывая защиту, раскидывая на ходу одного за другим. Мелькнула первая воображаемая медаль, и заломило в глазах от света наградного металла.

Жажда подвига иногда поднимала его на ту запредельную высоту, до которой даже героический лес не мог дотянуться.

Лес плелся за пацанами и ветром щекотал Лехин затылок. Ветер играл и заигрывал и мог в одночасье исполнить Лехину мечту, но все думал, стоит ли толкать на встречу с солдатами недавнего зэка, беглого мужика.

Лес дышал, и ветер суетился. Прошедшая зимняя скукотища насытила его до шквалистого края, и теперь он просто не мог дождаться, когда, ну когда уже начнется привычная весенняя свиристель.

Ветер подмигнул, и лес ответил: потянулись ветви к густому небу, родниковые воды зашумели под лесной опорой.

Летчик заметил первым. Костя тоже разглядел почти сразу тощее тельце и похожую на свою, бритую голову, но решил, что забродил так алкогольный градус, выдав нежелательную картинку сбежавшего зэка. Летчик врос в землю, не двигаясь, он спустил с плеча автомат и заметил краешком глаза, как приседает Костя, не в силах справиться с такой вот встречей. Стоило, наверное, сказать что-то, перекинуться, по крайней мере, согласованным, что ли, взглядом, чтобы действовать совместно и уверенно. Но молча они смотрели, как прямо на них тащится мужик в уставном тюремном тулупе, пуская изо рта табачный ли, природный пар.

Костя эту монотонную робу сразу узнал. Он видел в такой же брата, когда тот тянул первый срок. Помнил белые полоски на рукавах и такие же в области ног – светом надежды сияли они в бездонной черноте униформы, а где-то под сердцем, на груди, блестела нашивка с фамилией.

Они бы разглядели обязательно фамилию этого лесного блудника, но так он стремительно двигался навстречу, что стоило, наверное, дать обратную и рвануть, куда только можно, куда ноги понесут, не нарваться бы на вышедшего, словно из спячки, зверя. Он видел солдат и чувствовал, как дрожит в затворе уже досланный патрон, различал частые рывки дыхания Кости и слышал, как в Летове просыпается сила, как топчется его дух, готовый броситься и победить.

Вспотевший не от страха – от подарка судьбы, – Летов почуял, что вот она, возможность. Бежать передумал, а только навел в сторону зэка уверенный ствол и скомандовал грубое: «Стой!»

Мужик остановился и, топчась на месте, нехотя поднял расслабленные руки. Без напряга, почти зевая, смотрел на пацанов, терпеливо дожидаясь, будут ли новые команды, рискнет ли кто-то из солдат открыть огонь или вообще хоть слово сказать. Но слово сидело взаперти. Не готовое на побег, дожидалось часа, когда снимут с него оковы понятного страха.

Бледный Костя прицел не держал, он вовсе забыл, что вооружен, и только следил не мигаючи, как пялится дохлый зэк, как протягивается лыба на скомканном его, остром лице и гуляют игриво пальцы с намеком, что победа, как ни крути, останется за бывалым. Мужик распрямил правую ногу, отодвинув ту с заметным усилием, как если бы мучила боль или сводил перелом или вывих. Он пожал плечами, извиняясь за такой вот вынужденный поворот, покрутил ладонями, жестом объяснив, что не намерен дергаться, а готов при случае сдаться, гражданин начальник.

– Стой на месте, – повторил Летов, – ты кто? – спросил он, будто не знал, и не ждал, и не был готов к встрече.

– Дед в пальто и мать пихто, – оскалился мужик, низкий голос его гулкой трещиной кромсал неудобную тишину.

Замешкался Летчик, и Костя слышно сказал:

– Смотри не выстрели.

Летчик, не сводя прицельного взгляда, ответил:

– А чего так, чего бы не стрельнуть?

Между ним и зэком, в скольких-то метрах, теснилась твердая надежда, что сейчас вот он, сержант Летов, ухватится наконец за краешек настоящей медали за воинскую доблесть, и наградят его в огромном, может быть министерском, зале, где соберутся все, и сам Шойгу пожмет его маленькую руку и отметит глубину бесстрашной солдатской души. Он поравнял прицел с мишенью дощатой тюремной груди. Вспомнил, как учили на огневой подготовке обращаться со спусковым крючком.

«Как с женщиной, – учил взводный, – нежно и ласково. Аккуратно, мужики, с любовью».

Поглаживал Летчик стальную загибулину. И какая же тут любовь, думал он, если от нежности просыпается пуля и рвет наглухо живую плоть.

Но это не важно, это суета. Тогда на первой вылазке в боевую жизнь, когда учебный полигон казался разгромленным в щепки послевоенным городом, Летов стрелял по деревянным человечкам – те падали с мертвым покаянием, и гремел от радости командир: «Молодец, Летов! Давай дальше».

На следующем огневом рубеже он стрелял в ряд форматных А-4, пришпоренных канцелярскими гвоздями к стендам, выстроенным покорно для неминуемой смерти. Белые-белые, листы сами притягивали пули, несущиеся сквозь дым плотного воздуха, и комроты уже не хвалил, а гордо молчал, считая меткость Летова своей личной воспитательной заслугой.

О чем думал зэк, никто не знал. Может, лес даже не был в курсе, так уж задумчиво он молчал, удушливой казалась тишина. Может, сам зэк не догадывался, что способен думать в момент, когда наставлен на него прицел Калашникова.

И пока Летчик справлялся с дыханием – беспокойными волнами бродило оно без оглядки, – Костя вспоминал брата. Тот стоял перед ним, и черты его проглядывали в беглом зэке. А что, думал Костя, если брат побежит и нарвется вот так вот на двух раздолбайных солдат. Вдруг уже побежал и кроется где-нибудь в подземных трущобах, в подвальных оскоминах сырой гнили. А может, может, этот зэк и вовсе знаком с братом, вдруг вместе те сгущали черную масть в номерной ИК, борясь за свободный труд и право на режим. Он подумал даже, что ничем не отличается от них: уставная форма, ограниченное передвижение, кормежка почти наверняка такая же, эти командиры взводов, ощущение срока, время…

И так захотелось ему сейчас же прекратить застывшую паузу, что повторил:

– Ладно тебе, Леха. Отпусти.

Летчик не слышал. Он готов был выстрелить. Он мог бы, наверное, убить и не задуматься, что случится после. Зато Костя откуда-то знал, что такое смерть, будто видел ее – живую, словно сам был виновником чьей-то смерти.

Потянулся ладонью к стволу, и Летчик, сдавшись, сиганул россыпью мата.

Костя махнул зэку:

– Иди давай. Быстрее! Уходи!

Зэк опустил правую, за правой опустилась левая. И все внутри опустилось сперва у Кости, потом у Лехи. Опустилось, защемило и зажгло где-то в животе, дернулось в коленных чашечках, мякотью застыло в ступнях, а после хлынуло жаром. Захрипел зэк, кивнул и, не разворачиваясь, потопал спиной вперед, да так уверенно, будто раскрылись глаза на затылке или старый лес раздвинул ручищами стройные деревца, освобождая зэку незримый спасительный путь.

Летов долго еще смотрел на мельчающего зэка сквозь дрожащий кругляшок прицела. Он обязательно решился бы на выстрел, не будь рядом Кости. И сам, если честно, не понял, почему не стрелял.

Залил дождь. Так лес ревел от счастья. Пуля не пронзила лесную тишину, не ударил огнем отблеск свежей крови, жив остался человек, человек остался человеком.

– Извини, братан.

– Да пошел ты, – психанул Летчик.

В награду ли, от радости победы, лес размочил невидимые тропы, пустив к пацанам Татаренко. Он плакал, бедный-бедный лейтенант, и, втирая слезы в опухшее лицо, заметив издали родных сержантов, бежал к ним, не веря своему счастью, не веря вообще, что счастье может быть настолько внезапным.

5

Его сначала не пустили. Разрешили постоять возле турникета. Неприкаянно таращился на стенд с фотографиями руководящего состава. Седой полковник, поджав губы, глазел на него. Что же ты, Костя, наделал. Стой вот теперь и жди.

Закряхтела визгливо решетка двери. Повели мелких хулиганов, пьяных бородачей, живым шлейфом драконящих без того несвежий воздух.

– Вы к кому там? – в который раз крикнул сквозь защитный пластик дежурный.

– Да я это, – растерянно ответил Костя, – я не знаю, если честно. Мне вот тут вот, в общем… – Он протянул повестку.

Дежурный бегло заерзал по строчкам, что-то пришептывая, дергая губами. Разрывался без конца телефон. Дежурный бросался к трубке, с кем-то ругался, кому-то что-то доказывал, записывал в журнал адреса, оповещал по громкой связи о сборе следственной группы, отправлял наряд ППС на разборки с дворовой гопотой. В такой суматохе дежурный опять забыл про Костю.

Тот уже попятился к двери, оглядываясь, не палит ли его контора, как дежурный наконец успел вникнуть в содержание и, чуть ли не размахивая руками, принялся объяснять:

– Это не повестка вовсе. Повестка, – хмыкнул тот, – какая же это повестка.

– Так что, мне куда?

Испуганный Костя готов был прямо сейчас составить компанию задержанным. Догадывался, что не станут здесь церемониться, и придется рассказать правду.

– Да иди на здоровье, – заулыбался дежурный, – туда вон, в сто седьмой, – и даже паспорт не потребовал.

«Такие дела», – удивленный внезапным полицейским добродушием, Костя отыскал кабинет и, постучавшись тремя четкими ударами, приоткрыл дверь, заглядывая в невозможное будущее.

Пузатый майор с каким-то пластилиновым подбородком упорно бил по клавиатуре. Парень топтался у порога и вроде бы шагнул уже внутрь. Майор поднял голову, пытаясь распознать в гражданском пацане кого-то из сотрудников. Не опознал. Так напуган был Костя, что майору через силу пришлось улыбнуться, не спугнуть бы только случайного кандидата.

Жила еще в Косте былая армейская брешь. Вовремя вспомнил, как вертел на пальце завидные офицерские звезды, и, представив, что сидит перед ним тот же Татарин или ненавистный комроты, почти важно зашел в кабинет, закрыл до щелчка дверь.

– Я Неверов Константин. Мне тут в почтовый ящик пришло. – Он протянул листок майору. Но даже в руки не взял майор помятый типографский бланк, который самолично рассылал каждому демобилизованному солдатику.

– Лет сколько?

– Двадцать, – отчеканил Костя.

– Куришь?

– Курю.

– Пьешь?

– Нет, – соврал и отвел глаза.

– Плохо, – определил майор.

– Так точно, – согласился Костя.

Он ждал, когда майор дождется, пока заварится кофе. Это когда, и это пока, вялотекущая часовая стрелка сражали бедного Костю. Поскорее бы признаться, легче же будет. Так он думал, но понятия не имел, откуда в нем, бывшем противнике порядка, появилось желание сдаться и закончить враз преступную случайность.

– Чем на жизнь зарабатываешь? – спросил майор.

И Костя подумал, может, ненужность его и постармейская неустроенность выбили из колеи. Да была бы работа нормальная, разве слонялся бы тогда без дела, разукрасил бы танк.

– Да чем придется, – сглупил Костя, – матери помогаю пока что.

– Пока что. Почему пока что? Матери всегда нужно помогать, – заметил майор, и Костя в принципе согласился. Он кивнул, а майор застучал ложкой, размешивая сахар.

– Кофе бушь? – с просил майор и сразу перешел к делу, приняв недолгое молчаливое раздумье за ожидаемый отказ. Он указал на место, и Костя присел. Аккуратно сложил руки на коленях, отодвинул стул, освободив на всякий случай пространство между собой и столом.

– Служить в полиции хошь?

Костя, ждущий иных вопросов, согласный на все, лишь бы отпустили домой, не раздумывая, кивнул. Не понял, зачем. А когда понял, на что подписался, пусть кивком, пусть необдуманной улыбкой, пошел в отказ, ляпнув многозначительное «то есть», но майор уже доставал лист бумаги.

– Ну а что. Молодой, здоровый. В ППС бушь работать? Костя решил молчать.

– Вот и славно. ППС – это мощь. Основа основ, – радовался кадровик. – Нехватка, конечно. Кадровый голод. Но ничего, работа хорошая. Где ты такую работу найдешь? Вот именно. Нигде.

Костя верил, что не найдет такой работы. Да, может, вообще никакой не найдет. Но лучше уж остаться засаленным бездельником, думал он, чем снова надеть форму, да еще с нашивкой «полиция». Он осмелел, когда понял, что угрозы нет, и решил думать, что выходка с разноцветным танком не имеет к нему никакого отношения.

Когда надо было писать под майорскую диктовку «прошу принять меня на службу в органы внутренних дел», Костя аккуратно встал и вежливо кивнул майору.

– Извините, нет у меня желания.

– Да ты что, пацан? – раскраснелся майор. – Да разве можно? Я тебе тут письма шлю, время трачу. А ты мне что?

Костя замялся. И сам покраснел.

– Я тебе говорю, пацан, ты чего? Пенсия – рано, зарплата – раз в месяц. Стабильно. Без задержек. Форму – дают. Премия под Новый год. Да ты представляешь?

– Представляю. Можно, я подумаю?

– А что думать? Соглашайся, я тебе говорю. Подумает он.

– До завтра подумаю и завтра же позвоню.

– У нас некомплект. А ты вон какой, да у тебя на роже написано – мент. Что ты мне впариваешь? Уж я-то знаю.

Костю не обидела схожесть с ментом. Он сейчас прямо решил, если удастся работать в команде Старшого, возьмет себе ментовское погоняло. Назло, всем на зависть.

– Ну чего ты? – кричал майор, и слюна его брызгала во все стороны. Только уворачивайся.

– Да нельзя мне в полицию. Понимаете, не могу я. Брат у меня судимый. На зоне он срок валит. В тюрьме. Вы понимаете?

Майор хмыкнул, ноздри его набухли, и кровь опять бросилась в лицо. Красный-красный кадровик терпел поражение, а Костя мысленно благодарил брата за такой неумышленный корефанский подгон.

Старшой приехал утром. Мать ответила, что Кости нет дома.

– Как это нет?

– А так вот и нет. Не ночевал. Иди.

Костя, оправдываясь «Мама, ну ты чего?», открыл дверь и вышел на площадку.

– Тише говори, – предупредил, указав на дверь.

Мать и впрямь держала ухо по ту сторону. Распознавала тихую, но понятную речь. Вот-вот, и вышла бы сама, и прогнала бы этого негодяя, который подставил ее сына, который и младшего мог подставить. Но в младшего она верила. Младшему доверяла.

– Надо подождать, – просил Старшой и нервно ширялся в карманах. Спортачи ему шли больше, чем брюки со стрелками. – Ты подожди еще неделю. Должен приехать один человек, он все решает. Ты пойми.

Терпеливо слушал, как нагоняет суету Старшой.

– Да я понял, чего ты. Я подожду, конечно.

Он стоял и стоял. Можно было идти – Костя же услышал, через неделю, но Старшой мялся, как девчонка.

– Слушай, я тут договорился. Короче, хочешь брата увидеть?

Не заходя домой, Костя помчался по ступенькам. Мать открыла дверь. Тишина смело шагнула в квартиру.

Дембель спросил, как он хочет умереть. Костя ответил, что не собирается умирать.

– И все-таки. Рано или поздно придется.

– Думаешь, мне предоставят выбор?

– А если бы предоставили? – настаивал дембель.

И тогда Костя на отвяжись сказал, что не против расстрела.

– В упор из пистолета?

– В упор, – подтвердил Костя, – да хоть из пистолета. Какая разница.

Дембель произнес растянутое «ага», представил, как сражает затылок стальной сердечник пули.

– А вот я… – не дождавшись ответного вопроса, заговорил дембель.

Косте все равно было, как собирается уйти из жизни его странный попутчик, но ради спасения из этих приглушенных трущоб решил выслушать. Он закивал, изображая, как увлекательно рассказывает о смерти не убитый, к сожалению, солдат.

– Я бы вот знаешь, как хотел. Представь, что бежишь от людей. Толпа за тобой гонится. Хрен знает, что ты сделал такого. Но они бегут и бегут и хотят тебя разорвать на части.

– А потом? – спросил Костя.

– А потом пропасть. Представляешь, такой внезапный обрыв. И у тебя секунда всего, чтобы решить – прыгнуть или нет.

– И ты, конечно, прыгаешь.

– А как иначе. Прыгаешь, так и не поняв, правильно ли сделал.

Казалось, ни Костя, ни дембель не могли принять факт естественной смерти: старческого ухода, болезненного удушья, внезапной остановки сердца.

– Если прыгнешь, значит, герой. Не побоялся.

– Не побоялся умереть?

– Конечно.

– У тебя не было выбора. Все равно бы умер.

– Выбор есть всегда. Другое дело, что умирать придется каждому. Но лучше уж максимально смело. Это настоящее наслаждение. Вот знаешь, в этом и есть смысл. Смысл жизни. Мне так вот кажется.

– Да ну тебя, – хохотнул Костя, – бред какой-то.

– Да, бред, конечно, – с огласился дембель.

Они шли, и подвесной мосток раскачивался под ними, подыгрывая легкому речному ветру. Костя держался за стальные поручни, изношенные временем, похожие больше на тряпичные вытянутые тросы, и старался не смотреть вниз. Дембель задорно вышагивал и специально, что ли, раскачивал деревянную основу, треснувшую местами до глубоких прозрачных дыр.

– Ты сказал, понадобится моя помощь.

– Да… – растянул Костя. – Ты мне вот скажи. Ты бы мог убить человека?

– Еще чего? Зачем? – остановился дембель.

– Да ладно, не гони. Я просто так спросил.

– Нет, подожди. Ты что затеял?

Костя не ответил.

Фонарные столбы, понатыканные не к месту, транзисторные вышки, растянутые, обвисшие старческие провода намекали, что люди здесь лишние. Иногда преграждали им дорогу то одинокий старик, сгорбленный и сжатый, то рыночная какая-то тетка с сумищами в руках. Могли бы разойтись – пространство позволяло, бок о бок хотя бы, но местные уверенно шли напролом, не замечая двух молодых, не нужных полумертвому городу пацанов.

Дембель зачем-то здоровался с каждым редким встречным, но ответного «здравствуйте» не получал.

– По ходу жизнь тут тяжелая, – объяснялся дембель. – Одним собакам хорошо.

Дворовые стаи носились, как гончие, за невидимой палочной добычей. На деревянных колышках бывших заборов беззаботно дремали коты, поджав лапы. Грязная шерсть добро вписывалась в здешний контраст, а довольное мурчание подыгрывало отдаленным звукам загородной пилорамы.

Дембель шел все медленнее. Костя сказал бы – осторожнее. Останавливался, оборачивался. Нам туда. Нет, все-таки в ту вон сторону. Похоже, мог бы вовсе развернуться и пойти обратно к железной дороге. В двух домах заблудился, в трех электрических вышках.

– Куда мы идем?

– Туда, – указал дембель, хотя сам не знал, куда идти.

Показались осевшие домики.

Над входом, с пришпоренными к порогу смелыми гипсовыми какими-то колоннами, бугрился от ветра матерчатый плакат.

«Берегите природу – мать вашу».

Белые буквы, выцветшие от правды, обреченно сливались с прежде красным фоном, один непокорный контур сохранял фактуру и смысл написанного.

Покоилась у входа ржавая «Волга» с пробитым багажником.

Дембель кивнул, и Костя ответил – вариант.

Открыли с тяжелым мучительным скрипом гаражную дверь. Дыхнула холодная темнота, крутанул белый мертвецкий пар. Бахнуло звенящим громом, отдалось в деревянном полу глуховатым шумом. Дембель потянулся в карман за огнем зажигалки, но Костя уверенно нащупал выключатель, и просветлело. Заныли неприятно глаза.

С тем же выстраданным прищуром смотрело на них вытянутое лицо с рыбьим треугольным подбородком и чешуйчатой пористой кожей. Мужик, согнувшись, ютился в углу на корточках и было заговорил, но, дернув головой, опустил ее, и глаза, привыкшие к редкому свету, тоже устремились вниз.

Худая шея вертикально, словно торчащий флагшток, покачивалась нервным пульсом, и прижатая к ней голова ненормально тряслась.

– Здравствуйте, – сказал Костя.

Мужик нехотя дернул корпусом, так он поздоровался, не в силах, наверное, поднять ладонь. Сжатые кулаки грелись где-то в подмышках, а сплетенные у груди руки намекали, что особого желания говорить у мужика нет.

– Нам помощь нужна. Подбросишь до станции? – спросил дембель.

Костя сразу не заметил, что на голом костлявом теле висит старый милицейский китель с капитанской россыпью звезд на правом плече и старлеевским трезубцем на левом. Вытянутые коленки советских спортивок сочетались с порванными петлями у ног.

Мужик заерзал, достал откуда-то заготовленную самокрутку и одним движением запихнул ту в рот, снова покойно застыв глиняным равнодушием. Костя вытащил-таки зажигалку и, чиркнув огнем, приблизил пламя к спящему табаку.

Затянулся. Прокашлял неприятной трескучей хрипотцой и выпорхнул вслед остаток дыма, не осевший в легких. Мужик мусолил сигарету, гоняя ее по губам, и все не поднимал рук. Когда докурил, толкнул с силой языком, и скрюченный бумажный корешок стремительно понесся к соседнему углу. Сверкнув оранжевым, убился об стену.

– Пасыба, – сказал мужик, почти не открывая рта. А если б открыл, то перекошенные, сломленные через один зубы, гнойное небо и кровяные десны все равно не позволили бы слову пробраться живым и невредимым.

Дембель напомнил о просьбе. Но безвольный мужик и глаз не поднял.

Вышел обратно в улицу. Костя устало присел на деревянный поддон.

Мужик закашлял. Костя потянулся к спине – постучи да пройдет, – н о тот отодвинулся, типа сиди ровно и не мешай мне тут дохнуть. Я дох тут всю жизнь, а ты кто такой, чтобы мне теперь помогать.

Да и сдохни на здоровье.

Он смотрел на этого мужика и знал, не надо смотреть. Так не смотрят на больных детей или приговоренных к вечным мукам инвалидов. Но Костя не мог оторваться. В какой-то момент он понял, что никогда не докатится до такой глухой старости и лучше умрет молодым, чем останется жить с нелюбимой жизнью.

Он представил, а вдруг поймают все-таки. Вдруг там действительно были расставлены камеры, и на всех полицейских опорниках уже висят ориентировки с его лицом. Розовый-розовый танк. Зеленый испуганный Костя.

Видел наяву, как сперва звонили на брошенную симку, после – как пришли домой, как беседовали с матерью и опрашивали соседей. Сейчас, наверное, поднял шумиху участковый и заработали опера.

Костя думал про Летчика. Он вспомнил зачем-то, что ненавидит погибшего сослуживца, что никогда бы не общался с этим умником, встреть такого на гражданке. Он признался даже, что завидовал, как Летчик спокойно справляется со службой, как не трогают его суточные наряды, как быстро тот бегает и выносит марш-броски, как скоро запоминает статьи из устава караульной службы. Он говорил не думая, и слова, подбадривая друг друга на связный ненужный текст, лились кипятком пропащих обид.

Он вспомнил, как познакомился с Лехой. Как стояли они, голые, в кабинете хирурга, когда их притащили сержанты на первый казарменный медосмотр, как смущенно теснились в очереди и краснели, краснели, краснели. Это ведь Летчик не поддался команде «нагнись», когда бородатый врач хотел что-то рассмотреть в промежности. Это Костя нетронутым вышел вслед из кабинета и гордо пронес себя мимо запуганных до тряски черепов.

Он помнил, как их били дембеля, и если здоровый Костя задыхался от ударов, то мелкий Леха на удивление терпел и даже посмеивался, наслаждаясь словно такой понятной и ожидаемой близостью.

Долго жило в нем чувство небелой зависти, когда Летов стал замком и получил сержантские лычки. Окрепла зависть до ржаной ненависти, когда появилась фотография Лехи на доске Почета, и как на утреннем разводе сам комбриг благодарил его за службу, а потом играл гимн, и казалось, что гимн играет специально для Летчика.

Он пытался найти повод, чтобы разругаться с Лехой до последнего армейского дня, но не поддавался тот на провокации, терпел насмешки над своим ростом и лопухами ушей, улыбался всякий раз, когда срывался от дикой тоски психованный Костян. Пряталась в Летове какая-то своя особенная тайна, и знал о ней один Летов. Тайна эта позволяла Лехе просто быть, а не стараться кем-то стать. Ничто не могло расшатать его крепкий воинский дух.

А потом, много времени спустя, позвонила мать Лехи и сообщила страшное:

«Лешеньки не стало. Он так вас ценил. Вы приезжайте, пожалуйста».

И так паршиво стало, что Костя, не раздумывая, решил ехать. Он, конечно, не полюбил Летчика, но вконец возненавидел себя. Он живой, а Лехи больше нет.

Тогда и решил, что отомстит. Найдет и отомстит. Руками задушит, горло порежет, изобьет до смерти того, кто убил его друга. А как иначе, как еще он мог поступить?

Мужик запыхтел. Нещадно глотал он воздух, не мог раскашляться. Глаза его, белые-белые, заплыли, и Костя сам почувствовал пелену мути, густой войлок слепоты.

– Дай, – шипел он, – дай.

Костя вытащил сигарету, но мужик сжал губы, как ребенок. Не буду.

– Дай, дай, – повторял безумно.

И Косте тоже сказал – дай.

– Я видел там на улице машину. Это ваша машина? Не могли бы вы… ну, может быть, вы одолжили бы машину. Я верну, я отвечаю.

– Машину? – о жил мужик. – Что ты! Машина – это все, что у меня осталось. У меня больше ничего нет. Я всю жизнь старался жить правильно, а теперь что… кусок железа на последнем ходу.

Костя подумал, что машина все равно не спасет мужика.

– Понимаете… я должен добраться до одного места.

Он хотел рассказать, но не стал. Чем он мог помочь, этот пропитой мужик. Казалось, дотронься до него – упадет. Ватная мякоть, резиновый корпус. Вот кому нужно умирать.

Трещала проводка, и моргал назойливо свет.

– Дай, дай, – снова повторил безумный мужик.

– Что тебе дать? – рявкнул Костя.

– Дай, – кряхтел тот судорожно и страшно.

На всякий случай пошарил в карманах. Вытащил сложенную напополам пятихатку и сунул в передний карман кителя. Вбежал дембель. За мгновение до прощального полета мужик вдруг рассмотрел наконец Левчика. Потянул уже руку, рыбий рот задвигался, и выскользнула немота, понятная, может, одному только дембелю. Но тот ничего не ответил. И мужик не смог объяснить.

Дембель уверенно нащупал в его кармане ключ, обнаружил Костину пятихатку и, засияв, предложил взять в дорогу пива.

– Нет, оставь, – возразил Костя, – есть у меня деньги.

Старенькая «Волга» радостно заурчала, когда Костя занял водительское место.

Не поняли пацаны, что мужик ничего не просил. «В рай, в рай, рай…» – долго еще шептал он.

6

Он думал, ведут к начальнику. После какого-то по счету карцерного застоя Денис решил завязать с чернотой и добить оставшиеся два года без авторитетного розжига, козырной масти, кастовой требухи. Корявил желудок – местный врач попросил плюнуть в стаканчик, после чего на глаз определил язву.

– Меньше курить, больше зелени и фруктов.

Денис напомнил, что тюрьма хоть и дом родной, только не курорт. Он решил завязать с табаком. Тяжело прощался с единственной здешней радостью. На сигареты играли в карты. За сигареты можно было чиркануть строчку в соседний корпус. Ради сигарет дрались. Драки иногда заканчивались ножом. Иногда нож заходил так глубоко, что начинала кипеть жизнь. Возбуждали дело, кошмарили хаты опера, уводили основных, и те молчали, молчали, молчали. Какое-то время зона дрожала, а потом мокруху вешали на суицид, отписывались рапортом в Москву и трубили прежним скучным ритмом.

Сидел Денис с зеленой щелочью, молодыми кайфоманами, реже – с бытчиками химии. «Два-два-восемь, папиросим». Говорил он коротко, говорить было не с кем, слова попусту не тратил, ждал.

– Ты кто по жизни? – спросил его один.

В бычьи игры Денис не играл. Ответил раз и навсегда:

– Я с той станции, куда ты не доедешь.

Его не трогали. Его не боялись и не уважали. Его старались не замечать. Жил он сам по себе, без суеты и спешки.

Рассмотрев комнату краткосрочных свиданий, когда завели его, пропащего, для встречи с кем-то из мира живых, Денис обрадовался.

– С какой стати? – с просил дежурного. Тот развел руками – откуда мне знать. Мое дело маленькое: наблюдай за порядком, слушай, о чем говорят.

Ни о чем таком не говорили.

Денис спросил, как дела у матери. Костя ответил «нормально» и долго-долго всматривался в брата, пока тот не психанул.

Его прорвало: как с неба дождь, загрохотали стеклянные капли объяснений. Они бились и разбивались и звучали с такой силой (пойми же), что Костя глянул на дежурного сержанта (сделай хоть что-нибудь), но тот ничего не мог сделать, ведь порядок Денис не нарушал.

Сержант всякое видел. Каждый вторник и четверг наблюдал он, как плачут родственники, жены и матери, как держатся осужденные, как бестолково складывается разговор.

Денис говорил, что устал. «Я нормальный человек на самом деле. Я так больше не могу». Мать всегда говорила: «Кровь никуда не денешь», и Костя хотел бы помочь брату, но что тут сделаешь, как поможешь.

– Ты главное матери скажи: я вернусь обязательно.

– Да скажу, скажу, – уверял Костя.

Сержант посматривал на часы, но куда было торопить братьев. Говорили мало, и время повернулось к свиданке спиной, опустила голову минутная стрелка, задремала часовая. И Денис прекратил трещать.

Костя рассказывал, как служил в армии, как осточертели ему шакалистые офицеры и как рад он был вернуться. Он сказал: «Еще три года», и Денис, не выдержав, хватился за голову и замычал.

– Чего ты, Дэн? Денис, ты че?

– Я больше не могу, – повторял.

Сержант проронил однозначное «Неверов». Костя растерянно глянул на дежурного.

– Неверов! – повторил сержант. И Денис перестал.

– Ты знай, мы тебя все ждем.

– Все – это кто? Ты да мать.

– Старшой постоянно спрашивает. Это он же помог, он меня привез. Договорился с этими, – махнул Костя в сторону сержанта, – ну, не конкретно с этим, с верхушкой, наверное, то есть…

Костя не договорил, Денис не дослушал.

– Ты чо! – крикнул брат. – Ты ошалел? Да ты хоть знаешь, сопливый, что это все Старшой?! Это он замочил того, это он тут должен гнить. Это я, дурак, грузанулся. Иначе бы мы группой пошли. А ты знаешь, что такое группа? Это минимум два года плюсом. Старшой! Да гнать его в щель! – орал Денис во всю глотку.

Срывался голос, все тише и тише, через силу плевался Денис.

Потом прошли силы, и стало так неудобно и тесно, что зажали стены, опустился потолок и снова запахло тюрьмой.

– Меня тут в ментовку звали работать. Представляешь? – засмеялся Костя, пытаясь о чем-нибудь другом поговорить.

– Ну, а ты чё?

– Ну, а я чё. Нет, конечно, не согласился, – с гордостью ответил Костя.

– Ну и глупый, – сказал Денис, – надо жизнь устраивать. Ты у матери один. Ты о ней подумай.

– Да я думаю, что ты мне объясняешь.

– На меня-то не рассчитывай. Я уже списанный экземпляр.

– Да ладно тебе, – продолжал Костя.

– Складно. Гони этого Старшого и передай, что я все помню. А он ответит.

– Хочешь, он прямо сегодня ответит? – зачем-то предложил Костя, словно мог что-то сделать авторитетному Старшому.

– Я тебе сказал, делом займись. Работу найди. Хоть грузчиком, хоть дворником. Что у тебя, рук, что ли, нет? Голова вроде тоже на месте, ты же учился в школе, шарил там в этой математике. Армию вон прошел. Хули ты шкеришься.

– А нет никаких перспектив, – махнул Костя.

– Никаких перспектив нет здесь, на зоне, – ответил Денис, – а на свободе можно жить, ты мне тут не заливай.

Костя рассказал бы, как безуспешно искал работу, пока Старшой не появился, пока не подарил веру в лучшую денежную жизнь.

– Все будет нормально, – пообещал и сам вроде поверил в сказанную чепуху.

– Только попробуй накосячить. Я специально выйду, чтобы тебя придушить. А если не выйду – сбегу.

– Да выйдешь, куда ты денешься. А если бежать, найдут же.

– Найдут, – согласился Денис, – знаю.

Костя уже расхотел прощаться, но Денис кивнул и показал кулак. Смотри у меня.

– Ты понял? Будь молодцом! Не ввяжись никуда.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся Костя.

Мать говорила, что не простит.

– Ну почему ты не сказал? Я бы тоже поехала.

– Мама, перестань, – объяснял Костя, – Старшой и так еле договорился.

– Старшой. Нашел друга.

– По крайней мере, он помог.

– А мы бы сами справились. Я бы сама все решила, – не выдержала мать. Она взяла и расплакалась и успокоилась очень быстро, выплеснув разом порцию назревших слез.

– Дениска мой, как же он там?

– Нормально. Я бы сказал, очень даже. Поплотневший такой, краснощекий.

– Честно?

– А то, – соврал Костя.

Он не стал передавать слова Дениса.

– Я, наверное, пойду в полицию работать.

Мать кивнула.

– В полиции сейчас хорошо, у одной на работе сын там. И живут нормально.

– Ну вот, – взгрустнул Костя, – я думаю, справлюсь.

Весь день он лежал на стареньком своем диване с подбитыми ножками, взбивал без конца подушку и хотел уснуть. Иногда засыпал, проваливался в получасовой трепетный лабиринт. Зудело в ногах, тянуло в суставах. Снилось, как ходит по району, собирает алкашей. Вокруг теснится толпа, и каждый кричит обидное «мусор».

Потом просыпался и понимал, что не возьмут на службу. Судимый брат, у самого – те еще задатки. И легче как-то становилось, курил в форточку, и ноябрь бил в лицо когтями проступающих холодов.

Он не стал бодаться со Старшим. Пожал руку и сказал:

– Слушай, я, наверное, не пойду к вам.

– Это еще почему? Я почти договорился. Там серьезные люди все решают.

– Ну да, – согласился Костя.

– Ты пойми, я бы тебя взял без разговоров. Я тебя хорошо знаю. Я брата твоего знаю. Но пока ничего не могу сказать.

– Ладно, – сдался Костя, – если получится, я пойду. Не получится, пускай. Не судьба, значит. Но ты спроси все равно.

– Как там брат?

– Рассказал, как было на самом деле.

Старшой сделал вид, что не слышит, не понимает, о чем вообще разговор.

– Ты передал ему? Я переживаю. Все дела.

– Передал, – ответил Костя.

С очередной безнадегой, с былым безденежным постоянством он шатался по квартире и места не находил. Позвонил одному – извини, дружище, работаю. Позвонил второму – давай в другой раз, жена рожает. Третьему позвонил, не дозвонился. А четвертый позвонил сам, но Костя не ответил.

Потом звонили еще и еще. Звонок повторялся, и Костя специально не брал трубку, радуясь, что хоть кому-то нужен. С наслаждением всматривался в неизвестные цифры. Думал, ну вот еще раз позвонит, и точно возьму.

Позвонили. Взял.

Он угукнул – ага, понял. Он не понял и снова агакнул – угу, обязательно. Он попрощался и пообещал приехать. За матерью Летчика звонил Ксива, и приходило понимание. Потом он звонил, и понимать стало необязательно. Стоило ехать, и он оделся уже, собрался за билетом, но понял, что денег нет, и почти заглянул к матери, чтобы потеребить – на время, верну обязательно. Мать бы сказала, перестань, пожалуйста, не возвращай, да придумаем что-нибудь. Но не стал Костя просить, а только поделился не горем, но однозначным неприятным подгоном.

– Вот такие дела.

– И как же так? Да, Господи, ты мой. И сколько ему лет?

– Как мне.

– А как же его? А кто?

– Не знаю, – ответил Костя.

Он впрямь не знал, кто убил. Убили, и все. Понял, что случилась драка, избили до смерти, вот такая история.

– Я поеду тогда. Ну, понимаешь.

– Да, – сказала мама. – Денег дать тебе?

– Какие деньги, мам? Ты что? Есть у меня.

– Откуда у тебя есть? – махнула мать и поднялась уже, потянулась за сумкой.

Костя почти растаял в этом искушении, в спасительной материнской доброте, услышал, как звучит «молния» замка и клепка на кошельке. Ему бы согласиться (слушай маму, сынок), но так мерзко вдруг стало, почудился братский кулак (мать береги, а то…), и Костя неприятно закричал:

– Я сказал, не надо. Говорю же, есть.

Он убежал, схватив куртку, и не возвращался до утра, а мать до позднего вечера не убирала деньги, подсчитывая, сколько нужно оставить и сколько уже в заначке на тот самый случай, которого не ждешь, но который почему-то обязательно наступает.

7

Дорожный камушек, сам того не желая, ударил в лобовуху и швырнулся в обочину. Костя старался ехать ровно. Он и ездить-то особо не умел, сдав на права со второго, что ли, раза.

– Не заехал на эстакаду, – рассказывал дембелю.

– Как же так?

– А вот так, – пожал плечами Костя, – не заехал, и все.

Сейчас не выходил на обгон, держал полосу и свято соблюдал скоростной режим. До полного куража оставалось угодить под жезл гайцов, то и дело он давил на тормоз, пялился в боковое зеркало.

Простояли в очереди на заправке. Дембель довольно тянул пивко и признавался, как счастлив так вот ехать и ехать. По кайфу.

Ехали долго и голодно. Проехали несколько придорожных кафешек. Датый дембель уговаривал тормознуть за добавкой.

– Ну, и похавать чего-нибудь.

Он сдался, когда понял, что успевает в принципе. Раскрывала, как на ладонях, широкий путь полупустая трасса, и скрюченные фонари бились лампами с жестким картоном сумрака.

За постом ДПС, проехав нетронутым, незамеченным, словно и не было ни его, ни дембеля, ни этой замшелой «Волги», ржавой и потому, наверное, неуязвимой, он промчал километр, два и наконец остановился.

Предлагали шашлык и сауну. Дембель просил пива.

Костя расплатился – обещал дембелю легкую проставу.

– Магарыч.

Ели быстро. Дембель от голода, Костя от страха. Он пялился на часовую стрелку и думал, ну, сейчас вот до получаса, и поедем. Потом уже было без двадцати, и так дальше. А когда дембель уговорил Костю бахнуть по чуток и тот уломался, потому что бахнуть хотелось, и все тут, прошел быстро час, навернулся второй, и почти показался третий.

Он опьянел, как только мог, и сам не понял, как так быстро получилось опьянеть.

– Это усталость. Так всегда, – объяснял дембель, будто знал толк в алкогольных перипетиях, словно никто не мог его перепить.

Дембель пил и пил, но края держал. А может, придуривался, что пьяный.

– Я знаю, как не хочу умереть, – заговорил пьяный Костя.

– И как же?

– А так же. Я не хочу, чтобы меня били. Я хочу быстро и навсегда.

– Навсегда – это как пить дать, – и дембель выпил еще, – а вот быстро – это как повезет.

– А еще я знаю, как именно хочу убивать.

– Опять ты за свое! Тебе что, заняться нечем?

– Много ты понимаешь, – говорил пьяный Костя, – и не поймешь никогда. Ты вот вроде в армии служил. А по ходу не знаешь, что такое армейская дружба. У меня друга убили. Я что, должен сидеть спокойно?

– Ты же едешь на похороны. Что тебе еще нужно?

– Я должен отомстить, понимаешь?

– Полиция накажет.

– Полиция… ты сам-то веришь? А если и накажет. Разве это наказание? Тюрьма не наказание. А вот смерть – да. Я должен отомстить. Я за этим и еду, если честно. Мне на эти похороны наплевать совсем. Главное, разобраться, что там случилось. И отомстить. Ты понял меня?

Когда пьянеть расхотелось и стало нужно вытворить заслуженную чушь, они вышли на улицу и закурили в ночь так, что сытая луна стала едва заметной в приторном табачном дыму.

Послушная «Волга» молча ждала.

– Поехали, – сказал Костя, – время.

– Ты же пьяный, – отчеканил дембель.

– И ты пьяный. Или не пьяный?

– Пьяный, – согласился тот.

Они уселись, и Костя завел уже двигатель, как выбежала из кафешки официантка и раскричалась на всю придорожную глушь. За удовольствие надо платить. Не заплатили. Деньги были, а удовольствие с каждой минутой растворялось позорной трезвостью.

– Знаешь, – сказал дембель, – зря ты, конечно, так говоришь. Ну… этот план с ответным убийством.

– Не твое дело! Какая тебе разница?

– Да, – согласился, – но я тебе одно скажу: ты подумай хорошо. Иначе нам с тобой не по пути.

– Угу, – ответил Костя. – Если так, можешь проваливать.

Костя вышел вообще, хватанув полторашку, на улицу, где ночь пока жила, но казалось, вот-вот и засветит первый утренний проход.

Прошел дождь, что ли. Сырая свежесть таращилась из земли. Пахло кислятиной, и сразу долгой стынущей сладостью. Голова кружилась. Костя знал, сейчас вот выпьет чуток и грохнется. Тянул желудок, уже бугрилось в горле, хотелось согнуться и ухнуть тяжелым перепоем.

Он дошел кое-как, вальнулся на заднее сиденье, и добрая «Волга» так приветливо заскрипела, что Костя зачмокал, как младенец, и уснул.

Ничего ему не снилось, но чувствовал, что спит, ощущал, как греется сон под ладонью, под скрюченным ухом. Опять стреляли, россыпь случайного праздника ударяла фейерверком в небо. Чужое счастье мешало. Ночь мешала. Время стало ни к чему. Он знал, что плачет, и так радовался, что умеет плакать, будто слезы вдруг стали главным показателем жизни. Он плакал легко, густым водопадом срывалась с плеч прежняя тяжесть. Всхлипывая, ловил дыхание и продолжал. Сон заливался горючим кипятком, а думал, что слезы холодные. Пылал огнем жар. Бомбило в висках, тряслись коленки.

Когда перестало искриться небо, шум осел и утро постучало в запотевшие стекла, Костя увидел Летчика и проснулся. Летчик молчал, тот смотрел, и непонятно было Косте, Летчик ли смотрит или кто-то иной сквозь Летчика пытается в нем что-то рассмотреть. Он заморгал часто-часто, до прямой боли в глазах. Зарябило, нечем стало дышать, вдохнул глубоко, как перед погружением в воду, и проснулся.

Он шел на дно, и воздуха еще хватало.

Кто-то забубенил вход в сауну дешманским навесным замком. Торкнул дверь, подумал, что на ура бы сорвал смешную эту железяку, – не стал. Прошел в кафешку и там тоже не нашел никого. Одна сонная официантка, растянув на стойке руки, прятала в них больную от бессонной ночи голову.

Закашлял, не ожидая. Поперхнулся новым днем. Выспался, проспался.

Официантка механически поднялась, протерла рот и уставилась на Костю стеклянными, не своими глазами. Так же в момент пробуждения смотрел Летчик, но Костя не думал сейчас, что есть какая-то связь между официанткой, Летчиком, этим ночным балагуром. Да и не было никакой особенной связи.

– Вы… это самое… тут… – замямлил Костя.

Она привыкла к тупой растерянности тех, кто занял у ночи целое утро, полжизни даже, ради пьяного безобразия.

– Вы не видели тут одного, такого вот. – Он долго пытался изобразить дембеля, думая, какой же тот на самом деле, но слов не подобрал. Не потому, что не было слов, а ни одно слово не подходило дембелю. Ни высокий, ни низкий, ни широкий, ни худой. Дембель и дембель. Прозрачный, ненастоящий. Да хоть какой.

– Кого? – не понимала официантка.

– Так вот… в форме.

– Нет, – уверенно ответила официантка. – Никого я не видела.

Он прошелся вокруг, подышал воздухом, проверил машину. Бензина хватало. Хорошо, хоть так. Костя глянул в кошелек и понял, что денег осталось так себе. Их не осталось вовсе, если честно, в том смысле, что надо было покупать билет на обратный путь или заправляться на дорогу, да и вообще как-то жить, когда он приедет к Летчику. А он еще и не добрался.

Но сейчас Костя старался не думать, что будет завтра, через несколько дней. Что вообще может случиться, потому что знал: что-нибудь да точно произойдет. Такое ясное понимание пришло вдруг, что стало хорошо и понятно. Он просто решил – будь как будет, как бы ни было.

– Вас, может, подвезти куда? Я на машине, – предложил Костя, но официантка бросила нервное «вот еще».

Костя улыбнулся. Было что-то в этой официантке. Ничего особенного на самом деле не было, и Костя это понимал. Но захотелось считать, что эта утренняя девушка с вытрепанными волосами, сонным, опухшим от усталости лицом – та самая. Какая самая – да кто его знает. Никто не знает. Никто не хочет знать.

Шел вовсю третий день. Костя хлопнул по карману, надо уже звонить Ксиве, пусть встречает. Сколько там километров оставалось, триста, что ли. Но пустой карман ответил – ты все проморгал, Костя. Ты прочмокал время и деньги, тебя все кинули, и каждый бы кинул еще, дай только волю, ты даже телефон прохлопал, несчастный. Послышалось, не иначе, кто-то шепнул: «Себя не потеряй».

– А если и потеряю, – вслух ответил Костя, – что с того?

Тогда бы захотелось вернуться домой. Не глядя, кинуть пальцами в кнопки домофона, сигануть через ступеньки и пролеты на четвертый этаж и, не дожидаясь родного топота у порога, броситься, чуть не выломав дверь, на шею и, что есть мочи, закричать: «Прости, прости, пожалуйста».

Он представлял, как будет жить, если решится.

Его бы никто не простил. Ну, по крайней мере, вот так сразу. Но он верил, конечно, что сможет подобрать такие слова, после которых его обязательно поймут. И все станет как прежде – непонятно и легко одновременно.

Продрогший, растирал ладони до первых признаков живого тепла и, убедившись, что вроде бы способен еще как-то крутиться и вертеться, тяжело вздохнул.

Он лежал на родном диване. Что будет с матерью, когда узнает, когда придется ждать двоих, и вообще, дождется ли. И Костя уверенно отбрасывал нехорошие мысли. Таращился в потолок и представлял, как сейчас рухнет прямо на него тяжелая черная пустота.

Из пустоты этой обязательно бы вышел брат и надавал бы наконец ему по морде. Может быть, боль спасла его. Но ничего не болело у Кости, ничего не рвало изнутри.

«Будь молодцом», – вспоминал он слова брата. Но разве брат поступил бы иначе? Разве не отомстил бы за армейского друга? Пацанские принципы, живые дела.

Брат не пришел. Никто не пришел. Никто не приходил. Никто и не догадывался, что нужно прийти. И в тот момент, когда растерянность победила, родилась надежда. Одного желал – поскорее бы добраться до Летчика и добиться справедливости.

«Старики» не спали, но собирались уже слиться с мягким дедовским матрасом, разрешенным по сроку службы. Блаженно хлюпали чай, стучали ложками, хрустели пресным крекером, размачивали края в кипятке.

Неверов хотел прогнать пацанов, но подумал, что сам вчера так же чаевничал. Нет ничего хуже наблюдать, как свободные от нарядов товарищи радуются еще одному ушедшему навсегда дню, предвкушая скорый моментальный сон.

А тут следи за порядком и будь готов в любой момент доложить, если на пороге появится звездистый шакал.

Для системной профилактики нужно было поднять духов после отбоя. Молодой неокрепший организм все-таки должен успеть отойти от ночных побоев, отдохнуть перед встречей со скорым всесильным утром.

Но сегодня «старики» решили отдохнуть. Ночной мордобой, как ни крути, требовал и дедовского напряга: разбуди-подними-проверь на прочность. Убедись в отсутствии офицера, поставь на фишку бритого лоха, проверь, зрячий ли тот, в конце концов. Разомни кулаки, потяни суставы, сам успей встретить ночь и не сдохнуть от проклятого утреннего подъема.

В умывалке Неверов долго разглядывал зеркало. Следил за изгибами разводов и папиллярным орнаментом шлепков на поверхности. Трещал плафон, шумел сортирный бачок, сверлили в окне цикады.

Сегодня ему хотелось домой.

В какой-то момент он подумал: ничего – нет. Попробуй шагни, один только шаг сделай, окажешься дома. Напридумывал себе какую-то службу, а фантазия – с детства больная, и вот уже настоящая срочка, почти нереальная дрочка и вынужденный полууставной дебилизм: туда не ходи, здесь не стой, кури в строго отведенное время.

Но Костя никуда, само собой, не шагнул. Редко, в самом деле, впадал он в прописную тоску и даже не вел отсчет дней – полагал, не обращай внимания на срок, тот быстрее отвяжется.

Уже ведь май, радовался Костя, чего я бешусь. Плюнь в толчок, харча не долетит – дембель наступит. Но, мама дорогая, как же все надоело, ну разве можно столько находиться в замкнутом пространстве.

Право на подобную тоску имел каждый солдат: молодой ли, старый; чуханистый или авторитетный, мазаный, блатной, ничейный, способный, дебильный, созданный для службы или рожденный для другого, назначенный командовать, вынужденный подчиняться – каждая зеленая тварь имела такое право.

Скорее всего, это было единственное право, на которое могли рассчитывать солдаты.

Он прошел в курилку, задымил. Любил курить ночью и почему-то вспомнил учебный центр, где курить запрещали, и смысл службы сводился не к доблести и воинской славе, а к сигаретной свободе.

Но сейчас Неверов мог почти все. Кури в любое время на зависть духам, спи, когда придется, – только не нарвись на офицера. Устал в духоте – пожалуйста, гуляй по территории части. Встретишь командира – отдай воинское приветствие, и скатертью тебе траншея. Заслуженная халява на старость солдатских лет.

Скорее всего, он догадывался, что такое свобода. По крайней мере, как-то раз он гонял в самоволку и даже нашел нахваленный магазинчик, где купил две чекушки заказанного дедами «Зеленого кедра». Но та свобода была духанской и вынужденной, поскольку деды сказали – не вернешься с водярой, можешь не возвращаться вообще. Может, и рад бы Костя был не вернуться, только куда бежать молодому солдату в день принятия присяги. Разве что на гауптвахту.

Каждую нарядную ночь он ходил на КПП.

Сегодня на пропускном пункте дежурил сержант Летов. Он держался за шею, не отпускал руки.

– Чего ты?

– Да родинку сковырнул.

Большущая родинка в форме игрушечного сердца, по убеждению Лехи, досталась ему по наследству от деда, а тому от прадеда, потому родинку Летчик всячески оберегал.

– Нет у меня больше сердца, одна родинка только осталась.

– Что мне, Летов, до твоей родинки. У тебя, Летов, за плечами – Родина! Ее и защищай, – ерничал всякий офицеришка.

Непробиваемый Леха стоял на своем, полагая, что мир начинается именно с родинки, с этого крохотного морщинистого участка. Спасешь его – сохранишь всю страну. Справишься с малым – получишь большее.

– Морщинистая, Летов, далеко не родинка. От всех этих морщинистых одни беды, – продолжали учить.

Так и служили.

– Прижечь, может, чем? Спиртовкой?

– Да не, – отмахнулся Летчик, – пройдет. Комрота не видно там?

– У себя дрыхнет, – успокоил Вермут.

– Чего, как наряд?

– Да норм, молодых поднял – дрочатся.

– Нормально. Печенье будешь?

– Давай, – не отказался Костя.

Грели воду припрятанным кипятильником. Вода бурлила, чайный пакетик добавлял мрачного кружева, пахло горьким лимоном.

– Чифирок достойный.

– Аха.

Говорили о том о сем, об одном и другом, о разном и всяком. Хлюпали, как всегда, громко и с чувством. Ночь выдержанно справлялась с натиском предутреннего ветра, кружащего юлой. Как молодой солдат, напуганный дедушкой, держалась на боевом посту.

Розоватой пошлостью пропитывалось небо, выгорала тишина первыми криками лесных соловьев.

– Знаешь, Леха. Знаешь, что?

– Чего?

– Я вот тут подумал, что будет на гражданке?

– На гражданке будет гражданка, – улыбнулся Летов.

– Спасибо, кэп. Как думаешь, увидимся еще?

– А то ж. Приедешь ко мне, затусим с тобой.

– Лучше уж ты ко мне. В твоей дыре особо не затусишь.

– А в твоей как будто затусишь. Да пофигу, Костян, увидимся, конечно. Жизнь-то длинная.

– Ну да, – ответил Костя. – Пустишь погулять?

– Иди, конечно.

Крапал мускулистый дождь крепкими кулачными каплями. Промокала хабешная ткань, скрипело лицо, смахни только эти слезы радости от встречи со свободой. Дышала тяжело лесная чаща. Костя шел куда-то внутрь, в самую темноту леса.

Он помнил, само собой, как гонял по духанке в магазин за пойлом. И, казалось, даже различал однотипные тропы, полагаясь только на редкие отрыжки памяти. Еще он помнил, как ходил в лес за тем зэком и как дышал вместе с лесом и не мог надышаться.

Костя шел сквозь деревья, меж ними, будто не было их, может, так, словно сам не отличался от деревьев. Зелень формы его сливалась с молодыми листьями, шебуршали те на легком ночном ветру. Оглянулся, не потерять бы след. Придется же возвращаться.

Он шел и шел, пока не устал, пока не подумал, что пора бы устать. Растекалась темнота, и Костю не стало видно. Лес не замечал его. Лесу было все равно. А Костя, не пойми почему, улыбался и плакал почти навзрыд. И хотелось не возвращаться.

8

Он ехал по голой дороге, окруженной лесом. Лес не проходил. Тянулся бесконечно вслед за дохнущей «Волгой». Когда закончился подъем и еловые ветви тяжело коснулись земли, машина виновато дернулась. Костя успел сойти к обочине. Включил аварийку. Проморгали недолго фары, и все прошло.

Прошмонал салон, ничего не нашел. Завалялись бы деньги, телефон, может, все-таки. Ничего. Он вышел на дорогу и стал тормозить.

Редкие машины проносились, не замечая Костю. Он стоял, вытянув руку, без надежды, не чувствуя, как напрягаются мышцы и дрожит сустав.

Показался угрюмый уазик. Костя опустил руку и зашагал, не обращая внимания, как тормознула полицейская буханка, и сотрудник крикнул: «Подбросить?»

– Угу, – ответил Костя.

Он запрыгнул вперед и спросил, сколько до города.

– Доедем, – ответил сержант. – А ты чего тут шляешься?

– Машина сломалась, – ответил, – телефон потерял.

– Бухал?

– Бухал, – согласился.

Стало ему без разницы. Говорил, не задумываясь.

– Бывает, – выдал полицейский. – Я вот однажды так загулял, меня чуть со службы не выперли. Да лучше бы выперли, честное слово, – смеялся как угорелый.

– Я тоже думал в полицию пойти.

– Правильно. В полиции сейчас нормально. Дерут, правда, как тряпку половую, но ничего, работать можно. Я вот ипотеку взял. Двадцать лет выплачивать буду. Зато свое жилье, понимаешь?

– Понимаю.

– Так что, думай не думай, а делать что-то надо.

Сотрудник, не затыкаясь, рассказывал, как весело служить. Подумал Костя, что, когда вернется, первым делом пойдет в отделение и попробует все объяснить. Может, простят его. Ведь бывают же нормальные менты.

Ехали, ехали, и лес не кончался.

– Не местный, да?

– Не-а. К другу еду. В армии служили.

– Нормально, – с завистью выдал полицейский. – Не особо только буяньте. Я-то знаю, что такое дембельское счастье.

– Да уж, – ответил Костя. – Не получится. Я на похороны еду. Убили друга.

Полицейский замолчал.

– Леху, что ли, убили? – спросил полицейский. – Ты к Летову, что ли?

– К Летову, – кивнул, – знаешь его?

– Да. Мы тут все друг друга знаем.

Сержант сказал, что обязательно найдут злодея. Дело, типа, возбудили, все нормально будет.

– Нас за это убийство каждый день дрочат. Леха ведь нормальный парень был. Да вот нарвался, мать его. Ну куда он полез, ты мне скажи?

– А куда полез-то?

И сотрудник сказал: «А кто ж его знает?»

– Нашли на вокзале. Там несколько ножевых, жижа такая, уу-ууух. Алкоголя в крови нет. Представляешь? Ладно бы пьяного вальнули. Ну, может, перепил, туда-сюда. Сказал что-то обидное. А этот трезвый. Шел себе и шел. Никого не трогал. Да кого он тронуть-то мог? Ты мне вот скажи. Мог разве?

– Не мог.

– Вот и я говорю. А тут какая-то падла попалась. Что уже там произошло. Да как теперь вот разбираться. Но как-то ведь надо. Леха, Леха, – выдал сержант. – Тебя где выбросить?

– Не знаю, – ответил Костя. – Дашь позвонить?

По памяти набрал цифры. Ксива ответил: «Уже похоронили». Костя пытался объяснить, но грел здоровенные уши полицейский, и нельзя было объясняться.

«Ты где сейчас?»

«Здесь. У меня поезд вече-ом».

«Увидеться надо».

«Надо».

Играло радио. На милицейской волне дрожащим голосом надрывалось «Нет, я не верю». Костя устало зазевал и дремал дорогой, не видя леса.

Обнялись неожиданно крепко. Ксива хлопал Костю по спине, словно тот поперхнулся, будто правда жизни тесно встала поперек горла.

– Доехал же! И ладно, не успел. Главное, доехал, – трепетал Ксива.

– Ну, а как иначе. Все прошло?

Ксива отвел взгляд и дыхнул свежим пьянющим шлейфом.

– Тяжело пъ-ошло. Полго-еда соб-алось. Го-ед-то не го-ед, два пальца об асфальт. Из наших только Фа-еш был – уже смотался.

– Фарш? Как он?

– Таксует, – ответил Ксива, – сам на себя. Но-ймально в-й-оде.

Проходила здесь узловая станция, и, казалось, невозвратно убывали один за другим поезда. Пацаны двинули с платформы и засели в привокзальном сквере. Неизвестный солдат, возведенный в гранитный монумент, смотрел в далекое будущее и верил, что все будет хорошо.

– Помянуть надо, – сказал Ксива, – ты как?

Петляли неповоротливые голуби. Костя сыпанул остатки семечек, и птицы взмахнули оркестровым хором, подняв с земли густой дым пыли.

У Ксивы требовали паспорт. Моложавый, настаивал он продать бутылку без документов. Продавщица объясняла – такой порядок, закошмарили вконец мелкий бизнес. Костя сам расплатился последней пятихаткой. Ему продали.

Вернулись в сквер. На обгаженной скамейке уже спал засаленный бомж, и они приземлились у солдатских ног. С головы, облепленной голубями, крапало белым. «На счастье», – думал Костя.

– Ну, – вдохнул Ксива и, задержав дыхание, ничего больше не сказал. Костя бахнул, не занюхивая, а Ксива распаковал новую пачку и разжевал прямо с кожурой горсть.

Полегчало. Зажег опохмел, пронеслась ядреная мощь. Отпустило.

Костя не знал, стоит ли втягивать Ксиву. И как вообще сказать – давай найдем эту мразь и порешаем за нашего Леху. Навряд ли бы Ксива согласился, подумал Костя и ничего не сказал.

– Мать как?

– Да никак, – ответил Ксива и разлил еще, – его же на вокзале хлопнули. Якобы не местные. Да по пьяни хлопнули. Леха-то не пил, а те вот бухие были. Ищут. Найдут, мож. Ты думаешь, найдут?

– Найдут, – сказал Костя и потянулся к стаканчику.

Они пытались выпить, но шел разговор, кипели воспоминания.

Помнишь, как его комрот давил. Да подавился. Помнишь, как он десятку выбил. Лучший. А еще помнишь. То вот помнишь, это вот помнишь.

Либо никак, либо хорошо.

Выпили все-таки. Понеслось.

– Он же служить ехал. Ты знал? Я сам не знал. На конт-й-акт пошел. Его позвали. Не хотел сначала. А здесь помотался и согласился. Жить-то надо. Ты сам-то чем занимаешься? – спросил Ксива.

– Я-то? – растерялся Костя. – Я друзьям помогаю. Типа бизнес небольшой. Перевозка грузов, – врал уже напропалую.

– Но-й-мальная тема. Лучше на себя, чем на дядю. Я вот в охрану пошел.

– В охрану? Ты сказал, в охрану? – надавил на «р» Костя.

– В охрану, – подтвердил Ксива, – я с девчонкой начал мутить, она у меня этот, как его, логопед. Мы с ней занимаемся, – раскраснелся тот, – а в охране хо-й-ошо. Там гово-ить не нужно. Я, как научусь но-й-мально, – он зарычал довольно «охр-рррр-ана», – куда-нибудь еще пойду. Может, консультантом каким в магазин.

Поднялся бомж. Рассмотрев пацанов, потянул руку, но так тянула вниз его жизнь, что снова он повалился и больше не пробовал встать.

– Поезд у меня че-ез час, – обозначил Ксива.

Он бы рад был посидеть с армейским товарищем, потянуть водяры, и все в таком роде, но дома ждали, обещал скорее вернуться домой.

«Нет. Ксиву приплетать не надо. Свидетелей будет меньше», – подумал Костя.

Он предложил сгонять за второй. Ксива замялся и не знал, как отказать. Хорошо, что отказал, иначе остался бы Костя даже без мелочи.

«Попросить, что ли, в долг, – думал, – или доберусь как-нибудь». Обратный билет в былую пропасть, где придется что-то объяснять (и навряд ли объяснишь), Косте не светил. Денег бы хватило только на спасибо.

Когда прощались, каждый понимал, что, скорее всего, больше не увидятся. По крайней мере, так им хотелось. Лучше уж вечная разлука, чем смерть как единственный повод для мимолетной встречи.

Обнимаясь опять, настукивая друг другу по спинам, Ксива закурлыкал вдруг:

– Забыл! Еще же Тата-енко здесь. У него тут знакомый, он до конца недели здесь будет.

Так он вытаращил глаза, так затряс ладонями, словно полудохлая «р» прозрела окончательно, и стал Ксива единственным победителем в их общей армейской судьбе.

«Хорошо, – думал Костя, – обязательно все будет хорошо».

Не спрашивая дороги, шел он уверенно вперед. Некуда было сворачивать.

«Пря-мо (с ударением на «о»)», – с командовал себе и зашагал, как лучший солдат по вычищенному плацу. Он шел, будто был дома, и знал, казалось, что за тем вон перекрестком появится мост, а за мостом начнутся домишки.

Единственная улица шумела. Пацанские стаи кружили на каждом метре, и Костя чувствовал, как смотрят на него, чужого, как следят – не натворил бы чего.

А что он мог сделать? Он мог только идти до кирпичной двухэтажки, лишенной номера и любых обозначений. Он даже бояться не мог, что налетит борзый гоп-стоп. Отдать он был способен только жизнь. Но кому она только нужна, такая жизнь. Забирайте, пожалуйста. Нам не жалко.

Он шел и думал, что каждый из этих дворовых пацанов знает Летчика. И наверняка кто-то из них знает убийцу. А может, сами они – того.

Костя остановился. Нельзя было останавливаться. Постоишь еще, обязательно подойдут. Спросят, предъявят. Ему так не хотелось разговаривать. Он не знал, о чем вообще можно говорить. Сколько ни говори, случается то, что случается.

Татаренко увидел его первым. Он курил с балкона, и Костя, не обнаружив еще кирпички, услышал:

– Неверов! Живой!

– Товарищ лейтенант, – улыбнулся Костя.

Татарин спустился к подъезду, объяснив, что лучше на улице. Дома у кореша злая жена, а двадцать квадратов настолько тесны, что хоть вой.

– Я знал, что приедешь. Я Ксиве так и сказал – Неверов отвечает за слова.

Лейтенант бродил в запое. Нисколько он не колобродил, не дурил. Перегар окружал его личное пространство. Не подойдешь, не подберешься.

Татаренко мерз, прятался в тоненькой спортивке, постукивал ногами. Измызганные грязью тапочки мрачили прежде стойкий триколор, и ничего не оставалось от офицерского патриотизма.

Костя предложил хоть в подъезд зайти, но летеха сослался на кошачью вонь.

– Ты подожди, я за курткой сгоняю.

Туда-сюда, он примчался с пивной бутылкой. Костя отказался пить. Колошматило давление, и, может, хотелось крепкого чая. А может, и не хотелось. Не знал Костя, что он вообще хотел.

– У меня тут кореш, – объяснил Татаренко, – мы с ним в училище трубили. Сто лет не виделись.

Куда-то они пошли, озябшие, чтобы спастись от неживой стужи.

– Так вот кореш мой тут обосновался. Он тут всех знает. Но Леху не знал. Зато! – распрямил лейтенант руку. – Представляешь, я рассказываю про Летова, а кореш такой перебил меня и говорит, что знает, кто нашего Леху вальнул. Он пьяный был, потому и рассказал.

– Ваш друг знает, кто убил Летова?

– Слушай дальше. Начал я расспрашивать. Думал сначала, что гонит. Откуда ему знать. Сотрудники работают день и ночь. Это же резонанс для такой-то местности. Работают, а найти не могут. А он, кореш мой, хрен с горы, убийцу знает. Лично знает, ты понял?

– Угу, – сказал Костя, сам не понимая, бредит, что ли, Татаренко. Допился, наверное, до требухи.

– Я вот и остался у него. Так и так, говорю, давно не виделись. Мне-то все равно. Я бы всю жизнь его не видел. Не очень он хороший товарищ, если честно. Но ведь надо расколоть. Надо ведь узнать, что за мразь такая Леху нашего… А кореш говорит, оставайся, сколько хочешь. Нормально у него. Жена только злая. Ух! Ты сам-то не женился?

– Неа, – махнул Костя. Он хотел рассказать, что случилось с ним на мирной гражданке. Так он поверил Татаренко, так захотел доверять ему – признаться бы, может, легче стало. Но Татарин сам изливал пропитую душу.

– А я ведь уволился из армии. Осточертела мне, Костя, эта служба. Я теперь свободный человек. Что хочу, то и делаю. А я знаешь, что хочу делать? Я отдыхать хочу. Я хочу каждый день пьянствовать и тянуть ляжки.

– Всю жизнь не получится.

– А мне много не надо. Мне вот дали пять окладов, за отпуск дали и выходное пособие заплатили. На первое время хватит, а там все равно. Разочаровался я в службе, Костя.

– Даже не верю.

– Сам не верю, – улыбнулся лейтенант, – это я мало отслужил. А уже в печенках. Лучше вовремя валить, чем всю жизнь заваливать. Душно мне в армии. Вернуть бы все назад, я бы в театральный вуз пошел. А у меня что, суворовское, потом в нахимовское перевелся, потом курсантом.

Они постояли, подумали о своем. Татаренко об упущенных годах думал. Костя думать не хотел, как дальше придется жить.

– Ну так что, потрясете вы кореша? Расколется?

– Куда он денется? Два захода, три по ноль-пять, и заговорит как миленький. В другом, Костян, дело. Расколоть – расколю. А дальше?

– А дальше? Что дальше?

– Настоящие боевые товарищи поступают иначе! Пиво, не жалея, потрошило летеху на верный бред.

– Найдут его, предположим. Установят, допустим. И все? Тюрьма, срок? Думаешь, тюрьма лечит? Ты вот сам подумай.

– Да… – растерянно ответил Костя.

Он вспомнил братский кулак и слово свое вспомнил. Обещал заботиться о матери, обещал, что научится зарабатывать и станет жить как человек. А что в итоге? Водил за нос Костю невидимый ужас, и не знал он, что делать.

– Не лечит тюрьма. Армия не лечит. Жизнь вообще вылечить не может. Единственное, к чему нужно стремиться, – это к справедливости. Понимаешь, нет справедливости на белом свете. А я не верю, что нет. Так слабаки только думают или те, кто смог приручить справедливость и боится теперь лишиться своего счастья.

Татаренко не давал Косте говорить.

– Меня послушай. В армии не слушал, тут выслушай. Я вот… скрывать мне больше нечего, я тебе честно признаюсь. Я таким трусом раньше был. Я себя ненавижу за трусость. Я бы, может, и не хотел бояться, а боялся. Одного боялся, второго. Сделать что-нибудь боялся или не сделать что-то. Тоже боялся. А потом я не заметил, как сам стал одним сплошным куском страха. Страх во мне осел, он меня заполнил, понимаешь? И теперь я сам стал страхом для других. Я теперь ничего не боюсь, потому что погряз по горло в бесконечной тряске.

Скорее всего, Костя понимал. Он не чувствовал сил объяснить, как именно понимал и на что был готов, чтобы доказать свою правду. Но, глядя на пропитого лейтенанта, почувствовал: так мерзко ему стало, что в одночасье захотелось вернуться домой, бросить все и попробовать еще раз зажить иначе.

Хватанув момент, когда летеха заговорился, он выдал решительно, как умел:

– Я вас понял, товарищ лейтенант.

Татаренко звал к корешу. Говорил, что жена вечером уедет, и вдвоем (раз теперь они в одной лодке) легче будет выпытать правду. Он винил себя в смерти Лехи. Если бы не контракт, тот бы остался дома, не поехал бы никуда.

Костя сказал, что обязательно придет.

Ушел бы сразу – такой холод стоял на кладбищенском пустыре, так беспокоил ветер, что невозможно было говорить с Летчиком.

Костя не верил, конечно, что Летчик слышит его. Он даже был уверен, что нет его ни здесь, ни там где-то. Одна память осталась. И то, вот-вот, да забудется, переживется.

Он оборачивался, сам не понимая, что такого страшного может произойти. Самое страшное – позади. Самое страшное – впереди. А сейчас бояться нечего.

Он смотрел поверх, стараясь не замечать блеска новой ограды на фоне соседних, обшарпанных и забытых.

– Леха, ты не обижайся, – сказал Костя и сам не поверил, что начал говорить. Сигарет не осталось. Жадно замусолил он поникшую веточку. Вяжущий привкус промчался во рту. Горько стало.

Леха молчал. Смотрел с фотографии без улыбки, испуганно сжав губы. В спелом камуфляже, в черной беретке, с автоматом в руках. По духанке щелкали их на пересыльном пункте. Леха вышел неплохо, только топырило ухо и глупо сияли веснушки.

«Главное – держаться вместе», – с казал тогда Летчик.

И они держались.

– Я не знаю, – сказал Костя, – что будет дальше. Но ты не обижайся. Мы, Леха, за тебя отомстим.

Он хотел бы услышать: «Нет, Костян, не вздумай. Так должно быть. Возвращайся домой и живи как сможешь. Не нужно мести. Не нужно никаких убийств. Я не позволю тебе совершить ужас».

Но ничего Костя не услышал.

Куда он мог вернуться? Представил, как будет мстить за Летчика, как накинется на хмыря и начнет душить, и так нехорошо стало, что крутануло голову, и Костя присел на корточки, схватившись за край оградки.

В какой-то момент он передумал идти к Татаренко.

Усталость била по лицу. Сверкало пред глазами. В ногах перестала крепнуть земля.

Подняв голову, он вдруг разглядел в фотографии не молодого призывника, а пьяного дембеля. Тот лыбился кособоким зубным оскалом, и бритая голова нещадно слепила большим солнечным пятном.

За пустырем он рассмотрел краешек леса. Массивные ели тянули к нему лапы и звали-звали, как своего. В еловом поднебесье, задрав голову, важно стоял Левчик, по-дембельски спрятав в карманы руки.

Костя шаг сделал, и дембель повторил. Прошел вперед – дембель сиганул в темноту леса.

Он бежал за ним и видел, как тот задыхается. Тощие ветки царапали бушлат, щебень бросался в ноги. Потом Костя сам стал подыхать. Стучало в груди, лицо горело на сквозном ветру.

– Где ты? Я передумал, никого я не буду убивать. Теперь все будет по-другому.

Эхо разило шальной волной. Костя разглядел, рванул через силу, но лес хватил солдата, и зелень формы ослепила раздетые ветки, накрыла голые стволы.

Он мчал по крутым тропам, и птицы неслись, не видя неба, задевая древесные головы. Пестрил шум, свистел вдогонку ветер.

Он бежал не за дембелем, растворился тот снова, и уже безвозвратно. Бежал он прочь от новых смертей, прочь от предстоящей расправы, прочь от лейтенанта и всего, что жило в нем все это время.

Когда лес перекрыл дорогу непроходимым вечнозеленым ельником, Костя сдался и рухнул живьем. Больно ударившись о тяжелый камень, случайно брошенный не пойми кем, он еще мог разглядеть, как свесился над ним синий островок неба.

Там, между синим небом и зеленой еловой каймой, плыл неторопливо Летчик. Там, между синим и зеленым, кружил засыпающий Костя. Так ему стало легко, что, набрав воздуха, отпустив себя, поднялся на ту запредельную высоту, с которой только начиналась невнятная, но совершенно другая жизнь.

Радовалась мама. Вой полицейской сирены разрывал ночную тишину. Молодой Костя хватал офицерские звезды и улыбался, улыбался, улыбался.

2017–2018

День матери

Роман

1

Пока нагревается топливное масло и дрожит перед взлетом ракета, я говорю Грише – завтра пойдем в зоопарк.

Завтра, мой мальчик, суббота, заслуженный выходной, и пусть только попробуют нам помешать. Мы бросим их в клетку с тигром и будем смотреть, как тот разрывает на части звездную офицерскую мощь.

Гриша захлопал в ладоши, обнял меня изо всех сил, не по-детски крепко, будто в последний раз, и плюхнулся в кровать до пружинного стона.

– Честно-честно пойдем?

– Обещаю, – ответил. Поцеловал сына в лоб, укрыл одеялом по самый нос и погасил свет. Смертельная тоска разбежалась по комнате и, ударившись в угол стены, замерла стоической тишиной.

Гриша не боится спать без света. Ему скоро шесть. Настоящий мужик. Он давно привык ночевать один, потому что отец я никакой, если честно.

А Гриша – замечательный.

И вот я пообещал сходить в зоопарк. Сам не пойму, как это решился уделить время ребенку. За прошедший год нас так накрыло, что Гриша разучился капризничать и теперь стойко переносит все тяготы и лишения.

Время полтретьего ночи. Я стою навеселе, покачиваюсь. Грех одинокому мужику не выпить в пятницу. Дожить бы до утра. Продержаться бы день в грядущем щенячьем восторге.

Гриша вовсю сопит. Я даже с кухни слышу. Но все равно тихонечко – не дай бог разбудить – заполняю рюмку, и водка так сильно звенит о стенки хрусталя, что напоминает трель будильника. Пьянею быстро. Не пил я сколько-то уже недель. Пожить бы успеть, а вот пить некогда. Скоро вставать, а мне бы еще проспаться.

Я думаю, набрать, что ли, матери. Она же так любит Гришу, провела бы с ним время. Но уже ночь, и звонить пьяному хуже некуда. Так-то я могу собраться, язык привязать. Попробуй угадай, что я выпиваю. Но мать поймет. Мать не проведешь. Расстроится еще, накрутит лишнего.

Бахнуть, что ли, еще рюмочку. Сейчас отключусь крепким моментальным сном, и начнется моя новая счастливая жизнь.

Пресервы хорошо перебивают горечь. В бутылке почти пусто. Думаю, надо все-таки спуститься в «Пятерочку», купить сигарет с минералкой. Завтра утром придется нелегко.

«Без документов не продаем, – скажет продавщица, – закон». Вот это да. Оказывается, хорошо еще сохранился. Таращусь в зеркало над кассовой лентой. И впрямь, красавчик. Побреюсь утром, расчешусь, и вообще держитесь.

Смеюсь. Нет, говорю, паспорта.

– Без документов не продаем, – как заведенная повторяет девушка.

Я-то знаю. Она хочет узнать мое имя. Заглянет еще на соседние страницы, узнает адрес, напросится в гости.

– Улица Победы, дом семь, квартира… в общем, заходите в гости.

– Вот еще, – а сама краснеет, отворачивается.

Так и придется достать ментовскую ксиву. Продавщица уставится внимательно в форменную фотографию, убедится, что я действительно сотрудник, и спросит:

– Сигареты какие?

Я зачем-то начну рассказывать, что недавно бросил курить. Но все равно дымлю, когда прижмет. Главное, говорю, чтобы Гриша не видел. Не дай бог научится плохому. Все говорю и говорю и сам понимаю, что надо замолчать, а не получается.

– Сергей, – протягиваю руку, и продавщица нехотя кивает.

Я забуду, как ее зовут. Проснусь и забуду. Я только одно имя помню.

Прощаюсь, улыбаюсь. Продавщица говорит:

– Приходите еще.

У подъезда – никого. Так хорошо: октябрь, ветерок, скамеечка. Предельная пустота, и ни черта не видно в пробирающейся куриной слепоте. Сижу, потягиваю. Крепкие продала, кашляю до хрипоты. Сквозь кашель слышу женский голос. Оборачиваюсь. Никого.

Я звоню и звоню, каждый день звоню в надежде, что голос все-таки раздастся. И номер помню наизусть. Тыкаю в сенсор, вместо цифр попадаю то в решетку, то в звездочку. Бежать некуда. И ничем не отличаешься от бедных зверей в городском зоопарке.

Буду звонить, пока не сядет аккумулятор. Не ответишь – уеду на Байконур к однокурснику. Там космос ближе, чем кажется.

Я пока не знаю, как сказать Грише, что мамы больше нет. Нужно привыкать, Гриша, мы справимся, я тебе обещаю. Хорошо, что Гриша особенный. Он почти перестал спрашивать, где мама, и, кажется, поверил, что наша мама – космонавт.

Я другого ничего не придумал. Пусть лучше останется космонавтом. Теперь Гриша каждый вечер смотрит фильмы про космос на этом проклятом «Би-би-си» и мечтает, что однажды сам наденет скафандр, добравшись до той невозможной звезды, где якобы прячется мама.

Мы прилетим вместе. Мы что-нибудь обязательно придумаем.

Холодно, и пора, наверное, домой. Тебе рано вставать, завтра важный день, важнее всех твоих оперативных мероприятий, чертовых жуликов и разыскных дел. Завтра ты будешь учиться воспитывать сына, ведь рано или поздно придется стать хорошим отцом.

Пытаюсь отыскать домофонный ключ, а уже потрясывает – приход начался. Кружится голова, как при тренировочном полете на космодроме, хватаюсь за ручку, держи-держи равновесие, смотри в одну точку. Тебе столько предстоит пройти, что ты, прямо сейчас свалишься. Прямо здесь и сейчас, что ли?

Не упаду, конечно. Легче, может, упасть и сдаться, признавшись, что тебе просто не повезло. Но я обещал Грише, что мы победим.

Мне кажется, я слышу привычное «эй, мужик» и догадываюсь, что случится дальше. Как же надоели эти районные колдыри, сколько можно бодаться. Щурюсь в темноте. Кого увижу – залетчика Афоню, торчка Зубана ли, может, работягу Трактора – да нет, разлив не местный.

– Мужик, дай закурить.

Не реагирую. Так надоели эти жулики на работе, что вот сейчас ну совершенно нет желания общаться с ним. Можно вызвать дежурный наряд, но за неделю так устал, что и служивые хари видеть не могу.

Копошусь в карманах. Колдырь думает, сигареты ищу. А я молча достаю ключи и тыкаю в домофон.

– Ну, давай уже, а? – хрипит гоповское рыло.

– Будь счастлив! – отвечаю и ржу, как больной.

Гриша спрашивает, опасный ли был преступник. Говорю, так себе – разобрались, поймали.

– Я слышал, как ты уходил.

– Правда?

– Ага, – кивает Гриша.

Я смотрю на него и убеждаюсь, что он не просто большой, а по-настоящему взрослый.

– Старался не шуметь, – оправдываюсь.

– Да ничего, – отмахивается сын, – я же привык.

К чему он привык, спросить боюсь. Вдруг признается, что к сиротству привык или к отцу, который не появляется дома, потому что работает сутками. Страшно услышать правду от маленького сына.

– Ну что, готов к зоопарку?

– Всегда готов, – отвечает мой герой. – Тебе принести салфетки?

– Давай, – соглашаюсь – и все зажимаю нос. С утра поднялось давление, и теперь вот бомбит кровяное похмелье.

Голова кругом, ноги ходуном. В мусорном ведре дохнет бутылка со вчерашними остатками. Нет сил – достаю, и только подношу к губам в надежде, что станет легче, как замечаю, в дверях стоит Гриша, салфетки держит.

– Я принес, – протягивает он пачку.

Руки трясутся, ватные пальцы повисли в невесомом стыде.

Кое-как, не пойми зачем, пропитываю салфетки алкоголем. Гриша внимательно смотрит, что я делаю.

– Отрава такая, – зачем-то говорю про водку.

– Это да, – отвечает Гриша, будто знает, что действительно – да.

Гриша морщится, словно сам выжал нужную дозу. Ладно, будем считать, что ничего не случилось, а детской памяти свойственно забывать всякие мелочи. По крайней мере, так говорит наша бабушка, имея в виду Катю.

Только Катя вовсе не мелочь, а центр вселенной.

Гриша говорит, если мне совсем плохо, то можно не ходить в зоопарк. Он смотрит в окно, отворачивается. Я понимаю, что в зоопарк ему хочется больше всего на свете.

– Ну уж нет! Ты что! Знаешь, какие там тигры?!

Я с рыками подбегаю к сыну, кусаю за уши. Гриша хохочет, пытаясь вырваться.

– Не пущу! – рычу изо всех сил. Рык отдает в голову, сводит затылок, щемит висок. Но я все равно рычу, как настоящий тигр, и шумящая боль на мгновение становится приятной, и хочется рычать еще сильнее, чтобы вовсе победить случайную боль, решившую одолеть выходной день.

– А можно я возьму Плюху? – спрашивает Гриша.

– Плюху? – не понимаю.

– Ну, Плюху, – повторяет сын, и показывает на плюшевую собаку с большим хвостом. – Мне бабушка подарила.

– А… – продолжаю. – Ну, если Плюха с нами хочет, то конечно.

– Хочет! Хочет! – прыгает Гриша. – Плюха, ты пойдешь с нами? Папа, она пойдет!

Мы стоим в очереди за билетами. Гриша без конца дергает меня за руку.

– Смотри-смотри, – показывает он в сторону вольера, – там тигр?

– И не один!

– Настоящие тигры, – ликует Гриша, – а мы скоро, пап? Скоро пройдем?

Иногда он жутко нетерпелив, но его можно понять. Очередь движется медленно, и типичные мамаши начинают потихоньку психовать.

– Уважаемая, – кричит одна, – а можно побыстрее? Мы с детьми!

– Все с детьми, – отвечает билетерша.

– Все, да не все! Что вы себе позволяете?

Мамочки норовят устроить скандал. Гриша внимательно следит за разговором и, кажется, совсем забыл о тигре.

Я не хочу, чтобы он слушал ругань.

– Нравится тебе Плюха?

– Нравится, – отвечает Гриша, – мы с ней рисуем и поем. Хочешь, споем?

– Ну, давай, конечно.

Поет он, скорее всего, неважно. Бабушка говорит, не попадает в ноты. А я думаю, поет Гриша лучше всех. Что он там курлычет, не могу понять: то ли про мамонтенка и синее море, то ли иностранное что-то. Откуда только слова знает.

Кто-то в очереди оборачивается и, приметив заботливого отца, приведшего любимого сына на субботнее развлечение, глубоко и пристально улыбается, а я, нерушимый, продолжаю смотреть сквозь.

Может, от неожиданного моего мужского равнодушия улыбчивая мамаша выходит из себя. Кажется, еще чуть-чуть, и вся очередь услышит, куда нужно идти нерасторопной билетерше. Гриша прекращает свое не самое лучшее пение и снова таращится на женщину. Голос у той противный, без того тошнит, а тут еще бабий визг.

– А почему она такая ругливая, пап?

– Да нравится ей, – отвечаю и все стараюсь заболтать сына. – Каких мы с тобой животных увидим?

Гриша начинает перечислять всех известных ему зверей, от кошки до верблюда. Вообще он достаточно смышленый. Я знать не знал, что ему известно о существовании верблюдов. Хотя, наверное, ничего особенного в верблюдах нет. Я, по правде говоря, не знаю, что и в каком возрасте должны знать дети. Но, скорее всего, мама опять смотрела кабельное и что-то ему рассказывала.

– Кошка говорит «мяу», – рассказывает Гриша, – собака – «ав-гав», корова – «муу»… а верблюд как говорит?

– Верблюд?

И не знаю, что ответить.

– Не знаешь, – удивляется сын, – ты правда не знаешь?

Наверное, я должен знать ответы на все вопросы. И я выдаю на ходу:

– Верблюды трещат. Как трещотки.

– Это как? Тррр?… Тррр?… – спрашивает Гриша, – не выговаривая пока коварное «р».

Он все перечисляет животных. Мне приходит смс-ка, и я прикрываю экран.

«По ходу, сегодня рабочий день. Но это неточно».

Я наскоро удаляю сообщение. Кто бы сомневался, что меня лишат выходного. Набираю «ок», но вместо краткого согласия выходит то «около», то «Оксана».

Только прячу телефон, как снова дрожит. Я даже по вибрации чувствую, что звонят с работы. Ну, то есть я, конечно, ничего не чувствую, просто восемь из десяти звонков мне поступает из отдела. Два других остаются за матерью.

Я киваю и угукаю – принял, говорю, есть, сейчас буду. Трудно спорить с руководством, от которого зависит твоя более или менее финансовая стабильность.

Гриша таращится и, кажется, все понимает.

– Сынок, – говорю, – ты это, тут такое дело…

Он кивает и уже готов развернуться, чтобы идти домой. Отцепил руку и поплелся к бордюру под предлогом разборки с развязавшимся шнурком, а сам до того раскис, до ожидаемых пробивающихся слез.

– Ты куда собрался? – спрашиваю.

– А ты куда? – хнычет Гриша.

– Я? Я-то никуда, с чего ты взял?

Смотрит недоверчиво, наматывая шнурки на палец.

– Что у тебя там?

– Ничего.

– Гриш, я никуда не собрался. Но сейчас я позвоню бабушке. Хорошо?

– Зачем бабушке? Не хочу.

– Вы пока в очереди стоите, я туда-сюда. Мне в одно место надо сгонять.

– Опять с бабушкой, – хнычет Гриша.

– Полчаса времени. Договорились?

Молчит и всхлипывает чуть слышно.

– Григорий, – говорю я как можно серьезней, – что за хныканья? Ты же мужчина! – И Гриша клонит голову.

Мне некуда деться. Я должен работать и зарабатывать, потому что у сына должно быть будущее.

Стоим ждем бабушку. Очередь растворилась, и прежде многоголосые женщины уже хихикают перед клетками, придерживая за болоньевые капюшоны избалованных детей. Гриша сидит на бордюре и завязывает в узел длиннющие уши бесформенного Плюхи. Надо сказать, чтобы немедленно поднялся, отморозит все что можно, хуже – начнет болеть, и придется думать, как справиться с детской простудой. Но сейчас я виноват и должен либо молчать, либо исправлять ошибки.

Телефон разрывается, и надо бежать.

2

– Бухал, что ли? – спрашивает Гнус, мой напарник по сектору. – А чего не позвал?

– Че-то втихую решил.

Гнусов каждый вечер находит достойный повод, чтобы опрокинуть одну-вторую и, если позволит доброе оперское сердце, третью. В прошлую пятницу он праздновал, например, очередное раскрытие, когда пришлось рапортовать об использовании боевого ПМ, во вторник ловил градус по случаю высадки из ИК нашего старого клиента по кличке Мирный, который делает определенную статистику отделу уголовного розыска своим неугомонным воровским поведением.

– Какой повод?

Расскажу, что праздновал – ну, скажем, день рождения матери. Признаться бы, что пил просто так, потому что хочется настоящего пьяного одиночества, но нельзя – начнется понятный дружеский разговор, типа нужно учиться жить, и все такое, брать себя в руки, идти вперед. Проходили – знаем, но когда проходим заново – учимся опять.

«Личному составу отдела полиции срочно собраться в кабинете у начальника».

Мы гоним на планерку. Что-то случилось в нашем беспокойном районе, раз подняли всю полицейскую братию.

Начальник орет: мы ни черта не делаем и попросту получаем деньги. Избитая бодяга. Главное в нашей работе – сразу получить люлей. Гнус говорит, после отмены компенсации за ненормированный рабочий день утренний прессинг – единственная стимулирующая выплата, как залог успешного выполнения поручений.

Гнусов любит потрещать. Вообще, неплохое качество для оперативника.

Мы примостились на заднем ряду. Леха стал рассказывать о новой подруге, которая сдалась после первой встречи.

– Тихо ты, потом расскажешь.

– Отвечаю, такая бомба, ты в жизни таких не знал. Вовсю долбили участковых за плохие показатели.

– Раскрываемость упала, выявлений по нулям! А мы еще удивляемся, почему? Почему? Вот кто мне скажет, почему? – зверьем грохочет наш старый полковник, и я думаю, как там Гриша в зоопарке, смотрит ли уже на тигра.

Одна за другой поднимаются головы бедных полицейских, клонящиеся от неизбежного командирского разбора. Я понимаю, рано или поздно отчитается каждый участковый, и дойдет очередь до оперских бездельников. Спрятаться бы в клетку и дожить в ней до льготной пенсии. Ходите-смотрите, подбрасывайте украдкой кормежку, фотографируйтесь даже, мне не жалко.

– Я еще раз повторяю! Кто! Кто мне ответит?

– Ответишь? – толкаю Гнусова.

– Вот еще, – жмется он.

– Может быть, Гнусов знает? Гнусов!

– Я! – вскакивает Гнусов так, что стул под ним тоже подпрыгивает инерционной бездействующей волной.

– Что я? Что я? – надрывается начальник. – Ты мне ответишь, почему?

Гнусов молчать не умеет. Второе оперское правило – молчи, когда сыпет руководство. Он заряжает:

– Товарищ полковник! Работаем, товарищ полковник. По плану то-то, по распорядку что-то, по факту – третье, на вечер запланировано мероприятие, будет к утру результат. – Гнусов умеет заливать и не любит работать. Ему бы прошататься налегке, но с тех пор, как мы стали работать вместе, халтурить не получается.

– Прокатило, думаешь?

– Думаю, нет.

Полковник хмурится и стучит ручкой по истерзанному А-4, словно колет не листок, а пронизывает душу. Молчит, и думаешь, заорал бы, что ли, как умеет. Молчание – главный козырь на обреченном пути к поражению.

Очередь по списку за мной, но полковник пропускает мою фамилию.

– Мне это надо? – бесится Гнусов. – Слушать, какой я дегенерат. Да я знаю прекрасно сам. Нравится мне служить в органах. Знаешь, почему?

Я молчу, будто не слышу.

– Вот какой бы тварью ни был, все равно станешь уважаемым пенсионером. И кто-то непременно скажет: «А ведь служил когда-то такой оперативник. Всему розыску голова!»

– Свой район надо знать! Он вам должен быть роднее, чем ваши гребаные семьи! – плещет дерьмом начальник.

По сводке стало известно, что число малолетних потеряшек возросло до шести. А мы так и не нашли ни одного ребенка. Строили версии, что появился залетный маньяк.

– Если они уходят с детских площадок, значит, надо вставать на фишку, – говорю я Гнусову.

– Кому надо, пусть встает. Некогда мне этим заниматься.

– Гнусов, ты охамел? Это же дети.

– А мне без разницы.

– Просто у тебя своих нет.

– А у тебя есть как будто… то есть я хотел сказать… – И Гнусов не сказал.

– В смысле, Леха? Я не понял.

– Да забей. Я что-то загнался.

Я вспомнил о Грише. Мать не отвечала на сообщение. Либо не увидела входящую эсэмэску, либо окончательно обиделась, что между ребенком и работой я снова выбрал работу. Мало того, между своим ребенком и чужими детьми, я выбрал чужих.

– Чужих детей не бывает.

– Тьфу на тебя, задолбал. Говори уже, что делать, – сдался Гнусов.

Я говорю, нужно ехать на места. Если разорвем цепочку, назначат служебную проверку, наверняка повесят выговор, а не за горами главный полицейский праздник – лишат премии и надбавок, а ребята из УСБ снова станут рассекать по кабакам в поиске пьянствующих сотрудников.

У нас есть время до утра, чтобы отчитаться о проделанной работе. Первое правило оперативника – выводи на доклад каждое действие. Проехал до точки – пиши рапорт, поговорил с соседями – черкани две строчки и положи в красную канцелярскую папку.

Весь блокнот исписан гнусовским кудрявым почерком. Обложка, и та разрисована каракульной схемой со стрелками и кружочками.

– Что ты все пишешь?

– Я так думаю.

Гнусов бездетный холостяк. Времени у него, как у меня – проблем. Говорю, что сегодня должен быть дома. Но Гнусу не понять.

– Ты мне одному предлагаешь работать?

– Нет, я тебя сменю вечером.

– Вот ты гад, конечно. Перейду на другой сектор.

– Да кому ты нужен такой.

Гнус просит в долг до зарплаты. Куда он тратит деньги, понятия не имею.

– Я браслет ей куплю, – говорит. – За браслет она вообще меня в космос отправит. Знаешь, как там в космосе?

– Знаю.

– Не знаешь, – ухохатывается Гнус, – такая девочка, ты бы знал.

Звоню матери. Тишина.

Купить, что ли, Грише телефон?

Иногда – очень редко – мне звонит Оксана. Да, восемь звонков с работы. Два – от матери. Оксана не в счет. Она вообще, как там говорят, не часть моей жизни.

Предлагает встретиться. Ну, как встретиться: нужно приехать и остаться на ночь. Я говорю, что работаю.

– Ты всегда работаешь, – отвечает Оксана.

И, в общем-то, права.

Сижу в стареньком фокусе, мониторю детскую площадку. Еще немного, и какая-нибудь бдительная мамаша наберет простое «ноль-два» и сообщит, что какой-то хмырь подглядывает за детьми. Вообще, это значимое оперативно-розыскное мероприятие под названием – наблюдение. Но выдержка у меня в последнее время никакая. Гнусов говорит, я старею, и скоро он обгонит меня по показателям. Я напоминаю, что показатели у нас общие.

Мать все-таки берет трубку.

– Ну, как вы?

– Нормально, – отвечает, и я понимаю, что все-таки обиделась. По крайней мере, недовольна.

– Дай Гришу.

– Он купается.

– Что, сам? – удивляюсь, будто Гриша не плещется в ванной, которую бабушка наполнила меньше, чем наполовину, а прорывает безвоздушную преграду.

– Когда ты приедешь?

Я думаю, когда приеду. Сперва думаю, когда смогу приехать, после – смогу ли приехать вообще, затем думаю, как сказать, что сегодня приехать не получится.

За молчанием следует все то же краткое: «Поняла». И мать отключается.

Дети визжат, катятся с горок. Один – роет песок, вторая – лезет на турник. Повсюду плач и смех в одном флаконе.

Гриша другой. Мне повезло. Хотя, откуда знать, какой он, мой Гриша. Что там сейчас, правда ли купается.

Дети оцепили песочницу. Маленькая девочка кружит на месте, кричит и заставляет остальных бежать за ней. Никто не обращает внимания на девочку, будто ее вовсе не существует. А девочка кричит и кричит. Уже непонятно, просит ли она бежать или пытается объяснить: я здесь, смотрите же, я существую. Девочка всем безразлична.

Вдруг понимаю, что где-то есть такая же песочница, в которой копошатся дети. Они строят замки, фигурки выделывают, закапываются по шею в песок. Удивляюсь, где родители и почему за детьми никто не следит. Нужно срочно писать представление инспекторам по делам несовершеннолетних. Темнеет, дети исчезают. Сначала берутся за руки, чтобы не потеряться в резко прозревшей темноте, идут осторожно, кажется, по заученному пути.

Я за ними. Но после долгой проходи сквозь тяжелый туман теряю из виду. Темнеет резко, а небо сплошное, матовое, без единого просвета. И даже себя самого можно потерять. Ни рук не видно, ни ног. Плывешь тем же туманом, долго-долго, а потом дети появляются снова. Излучают свет, и темнота высыхает.

Дети тянут свои толстые ручонки. Папа, папа, возьми нас.

Я иду к ним навстречу, зову с собой. Пойдемте же, наконец. Вас ищут родители. Я окружен детьми, у каждого мои густые черные брови, толстые губы, кудрявые волосы, но совсем чужие разрезы глаз – узковатые, азиатские.

Они все кружат и кружат, как метель возле огромной новогодней ели. Кто-то говорит:

– Они твои, забирай.

– Вы потерялись? – с прашиваю.

Они продолжают кричать, просят остаться.

– Потерялись… забери их, они – твои. Это твоя кровь, ты не можешь бросить собственных детей.

Тогда я хватаю синеглазую девочку, подкидываю на плечо краснощекого мальчика. Две близняшки цепляются за ноги, и мы бежим все вместе непонятно куда. Бежать до того тяжело, что вот-вот упадем.

Голос преследует, я вдруг понимаю, что это голос Кати, тот вечный ровный голос.

– Забери детей, их нужно забрать, понимаешь. Они же не справятся одни. Ты главная надежда, понимаешь?

Я понимаю и прошу Катю пойти со мной. Смотрит устало. Она не уйдет. А потом все закончится.

Я затрясу головой, протру глаза, зевну от души до заветного щелчка. Дети взрывают песочницу, мир стоит на месте. Все будет хорошо. Пока я тут, они в безопасности.

Я хотел сходить с Гришей в зоопарк. Не вышло. Мне бы ехать домой, хоть как-то объясниться.

«Ну что?» – пишет Оксана.

«Скоро буду».

Говорит, мне нужно чаще расслабляться.

– У тебя такая жизнь, такая работа. Иди сюда.

Она появилась давно, может быть, раньше, чем нужно, когда Гриша только увидел свет и наступила та послеродовая женская особенность, справиться с которой может не каждый мужик.

– Налей мне.

– Давай еще разок.

– Налей, – повторяю. Оксана знает, со мной лучше не спорить. Все равно будет так, как я скажу.

Шампанское пузырится в фужерах, тускнеющий салют бьется о края и погибает. Я слежу за пузырьками и улетаю с ними в пьяную неизвестность.

– Много не пей. Ты за рулем, – имитирует заботу Оксана.

Она вообще хорошо имитирует. Ей хочется, чтобы я чувствовал себя мужчиной. За ежемесячное пособие она готова уделять внимание, терпеть мои недостойные выходки, вроде встань туда или сделай то.

Я до сих пор не знаю, где она работает и чем занимается. Мне вообще неинтересны детали чужой жизни. По-моему, говорила, что сидит в обычном офисе и отвечает на звонки. Я же предпочитаю думать, что Оксана библиотекарь или медсестра, скажем. Сегодня я попросил ее стать учительницей. Поганое сегодня настроение.

– Расскажи мне что-нибудь, – просит.

Я терпеть не могу говорить о чем-нибудь. Будь моя воля – вовсе бы с ней не разговаривал, а только любил бы и любил. Ну, изображал, по крайней мере, любовь.

– Ну, расскажи, – все стонет, как маленькая, и, чтобы она замолчала, я занимаюсь главным.

– Ты мой, – шепчет Оксана.

Я бы доплачивал ей премиальные, пусть только не говорит.

– Как на службе? – все не успокоится она.

Таращусь вверх. Черный-черный потолок, лишь в углу бьется отражение торшера. Целый космос надо мной, и кажется, что вот-вот появится Катя и все наконец станет хорошо. Тогда я придумаю что-нибудь и даже выслушаю Оксану, потому что последний разговор, он всегда такой, обязательный и долгий.

Завтра утром идти на доклад. А что докладывать: дети не найдены, родители в панике. Я почти вскакиваю с постели, надо-надо продолжать, но Оксана жмется и просит: еще.

Все преступления совершаются из стремления стать счастливым. Так пусть же мы будем счастливы. Надо позвонить Гнусу, может быть, он хоть что-то нарыл. Хотя что он может нарыть. Сейчас отделаюсь от Оксаны, проведу ночную отработку, побеседую с местными, подниму агентуру.

– Будешь моим агентом? – спрашиваю.

– Агентом? – смеется Оксана. – Как Джеймс Бонд?

– Что-то вроде.

– Ты мой Джеймс Бонд, – снова лезет она.

Сколько-то плавимся в вынужденной близости, пьем шампанское.

– А как там Гриша? Расскажи мне о Грише. Ты никогда о нем…

И тут я вспоминаю о Грише. Представляю, как не может уснуть, переворачивает без конца подушку, жмется к стенке, стягивает простыню. И все потому, что отец, призванный теперь быть рядом, сам стремится куда-то уйти. А куда идти, и податься не к кому. Что я могу рассказать? Что она вообще может знать о Грише.

– Никогда! Никогда не спрашивай о моем сыне, поняла?

– Я только хотела…

– Ты меня поняла?

– Поняла, – отвечает Оксана, сползая под одеяло.

– Ты ничего не понимаешь. Ты вообще не должна спрашивать о нем!

Я лью остатки шампанского и все говорю что-то обидное, будто Оксана в чем-то виновата, будто она должна была раствориться в этой чертовой вселенной, которая не спрашивает на самом деле, кто ей нужен, а забирает первого встречного или того, кто сам готов оказаться в ее огромных космических лапах.

Завтра отправлю эсэмэску с извинениями. Она ответит как всегда: «Приезжай».

Гриша спит, прижав к груди Плюху. У него дергается правое веко, что-то бормочет сквозь сон, нечто схожее с понятным «мама». Я поправляю одеяло, целую в лоб – чмокает губами, вздыхает тяжело, и в этом вздохе вся моя жизнь.

– Иди ешь, – шепчет мать, приоткрыв дверь.

– Не хочу.

– Я уже разогрела. Не хочет он.

Спорить бесполезно. Если мать дома, она командует парадом, в котором ты простой солдатик, замыкающий строй, чеканящий шаг под менторский барабанный бой.

Сидим молча. Я нехотя вожу ложкой и, словно в детстве, жду, когда мать начнет считать до трех. Раз-два-три (отбивает дробь), с хлебом ешь и прожевывай. Кто долго жует, тот долго живет.

И так хочется долго жить. Но мать ничего не говорит.

«Ну, давай: за маму, за папу». Да хоть за кого, брось хоть что-нибудь.

Важно перебирает спицами, и, судя по конструкции вязки, скоро у Гриши появится новый свитер.

– Ходили в зоопарк?

Мать кивает.

– Понравилось?

Она изображает все-таки счет петель, а я разглядываю жижу супа и не знаю, что делать. Сегодня лучше не говорить. Глотаю ложку за ложкой и все норовлю ударить о край тарелки до булькающего звона – мать раздражает этот звук. Специально крошу хлеб в тарелку, чтобы бульон пропитал мякоть, смягчилась зачерствелая корочка.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Мою посуду. Вода жужжит, шумит и жалобно посвистывает кран. Стонет и стонет, надо бы собраться и починить, что ли.

– Спокойной ночи, – говорю, дожидаясь прощального ответа.

Мать все молчит, сосредоточившись на свитере. А потом заявляет:

– Гришу нужно отдать в садик.

– Зачем? – н е понимаю.

Матушка оставляет спицы. Смотрит на меня в упор, и я, как школьник, отвожу взгляд, будто нашкодил в классе, завалил четверть и пытаюсь теперь как-то оправдаться.

– А затем, дорогой мой сынок, что детям нужно ходить в сад. Особенно если у этих детей нет нормальных родителей.

Она ждет, когда стану выкручиваться, убеждая, что отец я нормальный, просто сегодня опять случилась тревога, и вообще – надо понимать, что я не работаю, а служу, а интересы государства выше интересов семьи. По крайней мере, так считает руководство.

Но оправдываться не собираюсь, потому что мать права.

– Ему в садике будет лучше.

– Даже если так, надо спросить Гришу.

– Надо спросить Гришу? Ты послушай себя, сыночек, ты себя послушай. А лучше самого себя спроси, как ты планируешь жить дальше?

– Нормально планирую.

Разговор не нравится ни мне, ни матери, но иногда приходится говорить, пока не кончатся слова и не останется ничего, кроме правды.

– Планирует он. У тебя ребенок, а ты не пойми где шляешься.

– Я работал.

– Работал он, рассказывай, ага. Давно ли у вас опять начались пьянки на работе?

– Могу же расслабиться.

– Не можешь! – топает ногой. – Не мо-жешь! – шипит она, не позволяя властному голосу вырваться и разбудить Гришу. – Теперь не можешь! Теперь ты должен учиться быть отцом!

– То есть ты считаешь, что я плохой отец? – завожусь не с пол-оборота, а по праву, словно отец я самый лучший, а в тройке по математике виноват учитель.

– По-моему, ты сам знаешь, – добивает мать.

Судорожно хватается за тряпку и начинает протирать стол, смахивает пыль с покошенных дверок навесных шкафчиков, сыплет в ржавчину раковины бестолковый порошок – нам ничто не поможет, мы просто должны замолчать.

– Разумеется, – соглашаюсь, – все знаю. Думаешь, мне это все нравится? Думаешь, мне безразлично? Может быть, я виноват, и все такое. Может быть, из-за меня все так получилось. Но я люблю ее, понимаешь? Я ее всегда буду любить!

– Помолчи!

– Не помолчу! В жизни всякое случается, но это временные трудности. А ты устала. Мама, помоги. Мама, посиди с Гришей. Мама – одно, мама – другое. Если невмоготу, не приходи. Я сам разберусь.

Она швыряет тряпку в мусорное ведро и говорит:

– Воспитала, кого я воспитала, Господи. Кого я воспитала…

Закуриваю прямо в кухне. У меня припрятана пачка за хлебницей. Мать выключает свет, осторожно прикрывает дверь, которую давно пора смазать, потому что хрипит и скрипит и вот-вот развалится, как вся моя жизнь.

– Дурак, – добавляет она.

Курю в форточку. Зрелая ночь никак не пройдет. Все тянет и тянет смоляной тоской, и звезды на этом густом полотнище блещут совсем не к месту, почти как редкие слезы на щетинистом лице взрослого мужика.

3

Я докладываю, что в ходе ночных отработок проверялись ранее судимые, а также лица, ведущие антиобщественный образ жизни. В подтверждение сую восемь рапортов и несколько объяснений от жульбанов местного разлива.

Бумаги аккуратно подшиты белой канцелярской ниткой в четыре дырки, сквозь которые пробивают редкие осенние лучи. Преломляясь, сверлят они мясистое лицо начальника, поглаживая мохнатую опушку усов и разрешенную по статусу густую бородку.

Полковник долго вчитывается, хмурясь, почесывая переносицу – никак не разберет мой угловатый почерк. Выгнет шею, прошепчет, выдергивая знакомые слова из контекста невыдуманной истории.

Сегодня я бледный, а предвкушение от скорой прокачки вовсе желтит и зеленит, пошатываюсь, повторяя движение часового маятника, прикованного к стене.

Начальник спокоен.

– Ты – молодец. У меня к тебе вопросов нет. Но результата тоже нет, ты понимаешь?

– Товарищ полковник, я разберусь.

– Я еще раз повторяю: мне нужен результат! Результат! Мне нужен результат, – говорит он механически точно и сдержанно. – Я понятно объясняю?

– Так точн…, тарищ полков… – б урчу, сглатывая окончания, спаянные слюной трепета и страха.

– Сколько ты служишь? Скажи мне, сколько ты служишь? – повторяет, словно с первого раза бывалый опер не поймет.

– Почти десять лет.

– Почти десять лет. Очень хорошо. Так вот, послушай. Если найдешь детей, я тебя начальником розыска сделаю. Понял меня?

Я киваю.

– На самом деле, у нас есть перспектива. Мы сейчас проведем обыски. Скорее всего, кое-что узнаем. Мы доложим к вечеру.

Полковник молчит, и кажется, что сейчас, преклонившись перед заслуженным опытом и почетной выслугой, скажет: «Свободен. Занимайся».

– А где твой Гнусов?

И он тут как тут.

– Товарищ полковник! Разрешите, товарищ полковник? – уверенно бьется в косяк здоровым кулаком и, не дождавшись одобрительного кивка, вступает в разговор.

– Вот он, – хмыкает начальник.

И здесь начинается та физическая близость, о которой не принято говорить за стенами типичного отдела полиции.

Ладно, Гнусов, раздолбай и халявщик, но я же опер с десятилетним стажем, отличник боевой и служебной подготовки, и мы оба терпим невозможный, почти интимный офицерский кач.

– Вот у тебя есть дети? – кричит он Гнусову.

– Никак нет, – с непонятной гордостью и одновременной радостью отвечает Леха.

– Плохо, Гнусов! Стыдно! А у тебя?

Киваю спокойно, потому что за последние двадцать минут это единственный положительный ответ, который я мог дать руководству.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, мы справимся.

Мы должны справиться, товарищ полковник. Мы обязательно справимся, потому что не бывает таких пропастей, откуда мы не выбрались бы с Гришей. Хотите, расскажу о сыне – мой сын вам всем покажет. Вот как полетит в космос, как помашет рукой в прямом эфире, как передаст мне привет и скажет: «Папа, папа, папа…», вот посмотрим тогда, вот тогда посмотрим.

– Только попробуйте не найти.

Получив блаженную дрожь, курим в подсобке.

Я говорю про цыганский поселок, накидываю план совместных действий, где первым пунктом – осмотры, а во главе спецгруппа. Звоню операм из областного главка, нужна будет помощь, и все в этом роде.

– Одни-то мы не справимся.

Надо вооружаться, идти к следакам за неотложным обыском, начинать работать – получать этот самый важный в нашей жизни результат.

– Я тебе говорю, мы их накроем.

– Угу, – кивает Гнусов, – накроем.

– Главное, чтобы дети… ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – говорит, – главное, чтобы дети.

Я привык, что Гнус работает без нужной оперской пылкости, но все равно психую.

– Ты вообще собираешься работать?

– А тебе какая разница? Предложили должность начальника – и ты сразу решил умничать?

– С чего ты вообще?..

– Да я все слышал. Тоже мне, начальник розыска. Хах.

– Леха, – говорю, – не забывайся. Мы одним делом занимаемся.

Нехотя он идет к следакам с рапортом на обыск. А я снова к начальнику.

Стучу в дверь.

– Товарищ полковник. Можно?

– Можно, если не сложно, – бросает полковник. – Чего тебе? – спрашивает, как всегда, глаз не поднимая от новой порции бесполезных бумаг.

– Я по личному.

И тот все-таки оставляет писанину.

Мнусь, как малолетка, так и сяк, нужно место в детском саду. Ходит слух, что сотрудникам положено вне очереди, не могли бы оказать содействие.

– Ты как вообще? – спрашивает он, будто не было никакой предшествующей разминки с зарядом бодрости на весь день.

– Да нормально.

– Нормально? Ты мне брось! Думаешь, один такой? Сколько я повидал в этой жизни. Столько и не бывает, сколько повидал.

Упав на спинку зачетного командирского кресла, прокручиваясь на месте туда-сюда, продолжает:

– Всякое в жизни бывает… Но ты знай: мы тебя всегда поддержим.

После ночной отработки решили посидеть с Гнусом в нашем баре. Ну, как в нашем – Гнусов на пенсии мечтает открыть подобную забегаловку и продавать дешманское пиво под видом фирменных поставок из Богемии, поэтому, выпив, каждый раз представляет, развалившись на диванчике, что вьющийся повсюду хмельной мир принадлежит только ему.

– Будешь моим замом?

– Буду.

Следаки сказали, что разрешение на обыск подготовят через сутки, а неотложку проводить нет смысла – указание прокуратуры.

Гнусов не парится. А я места не найду. Что значит, через сутки? Какое на фиг судебное решение – речь идет о детях. Вдруг их там – того. Успокойся, думаю. Все будет нормально.

Гнусов любит нефильтрованное пивко, но каждый раз догоняется холодной водкой. Пиво – оно, как жена, любит причитать – куражит, а водка – любовница: голову сносит.

– Ершишься?

– Отвлекаюсь.

Хорошее занятие на самом деле.

Жалуется, что опять ушла баба.

– Что им нужно, не пойму. Я и так, – говорит, – и эдак. Нет, ты не подумай. У меня в том плане-то все зашибись. Я долго могу и много. Но вот знаешь, что мне последняя сказала. Ты, говорит, банальный. Так прямо и сказала, представляешь? Банальный. Я посмотрел, что это значит. Типа самый обычный, ничем не примечательный. А я-то думал, она опупенная, а она сама – банальная.

– А ты ей что?

– Сказал, чтоб выметывалась.

– И что?

– Ну и все.

– Так, получается, – ты выгнал. А не она ушла.

– Так-то да, выходит, что – я.

И, кажется, Леха приободрился.

Приносят водку. Мы пьем не закусывая. Леха на выходе балуется остатками пивной пены. Я тяну сигарету. В этом баре разрешают курить. По крайней мере, нам с Гнусом.

– У тебя что? – спрашивает Гнус.

– Что?

– Ну, не нашел никого?

– Нет, – говорю, – а что, надо?

– Ну, как надо? Не знаю, надо, наверное. Как ты теперь один-то будешь?

– А хрен его знает, – отвечаю и думаю, как перевести разговор, сменить, что называется, тему.

Рассказываю, что хочу поменять машину. Не хочу, на самом деле – деньги нужны. И хоть деньги есть, ведь деньги я зарабатывать умею, не очень люблю их тратить.

– Нет, без бабы никак. Я бы вот не смог, – трещит уже захмелевший Леха.

Да что ты знаешь про это «никак». Что ты вообще знаешь, Гнусов. Ни хрена ты еще не знаешь. И водку пить не умеешь.

Но я все равно сижу с ним, потому что Гнусов на самом деле хороший парень.

Он держит обычно планку, но сейчас вот загасился под градусный плинтус и, кажется, поставил цель – убиться в хлам. Такую же цель я ставил себе, когда закончилась история с Катей, когда Катя сама закончилась, и мне тоже хотелось прекратить, щелкнуть пальцем и выключить на хрен главный канал этой прекрасной жизни.

– Баба тебе нужна, баба, – все режет Гнусов.

Я не выдерживаю все-таки.

– Слышь, Гнусов, давай не учи меня. Сам разберусь.

– Ага, понял. Чего ты сразу?

Леха пьет скоро, с резкими выпадами, вроде предварительного выдоха и последующей тяги в рукав. Я тоже пью быстро, но спокойно. Вдумчиво, я бы сказал. Есть большая разница между пить не задумываясь и пить, осознавая, как пьешь. В первом случае ты рядовой гуляка. Во втором – заслуженный алкоголик.

– Но все равно, кто тебе еще скажет правду? Только я. Согласен?

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы не страдал по ней. Нет. Так нельзя говорить. Ну, то есть пострадал, и хватит. Как там, в песне – не надо печалиться…

Он в самом деле поет, и на удивление слушаю до победного, как вот-вот пройдут дожди, и все станет зашибись.

– Я бы тебе сказал, – шепчет Гнусов и, затыкая ладонью рот, на время затихает, пытаясь собрать нетрезвые мысли в пятерню. – Я бы сказал кое-что, но ты обидишься. Хочешь, я тебе скажу?

– Говори.

– Говори, – ухмыляется, – не так легко мне говорить. А я скажу, – тычет пальцем пьяный Гнус, – я скажу, и не останавливай.

Он хохочет, блаженный Леха, и говорит. Кажется, пьяной бывает одна правда, но я все равно не верю.

– Так вот, я скажу. Я твою Катю, знаешь, что я с твоей Катей…

– Чего ты? Чего? – сжимаю кулаки до верной боли. – Ну?

– Драл я твою Катю. И не раз! И не надо мне тут закатывать. Я знаю – так нельзя. Но драл я все твои нельзя, потому что драл я все и всех, и тебя, и Катю.

Он молчит и сторонится в стену, справляясь с противной икотой. Воздух наберет – держится до багровых пятен и выдыхает, выдыхает…

– Я тоже, может, грущу. Не ты один. А не надо…

И не успевает он продолжить, что не нужно грустить, со странным, взявшимся из ниоткуда, не моим совсем чувством достойного пофигизма я говорю:

– Хочешь, Гнусов, морду тебе набью?

– Бей! – н е сдается Гнус. – Б ей! Это еще не все. Я тебе столько могу рассказать.

– Вот знаешь, сижу и понимаю, как сильно хочу тебе дать по морде. По твоей этой свинячьей харе. Ты такая потому что мразь, Гнусов.

Я разливаю, пью, а Гнусов не пьет – слушает.

Я выпиваю еще. Следом снова накидываю для окончательной свободы.

Гнусов до конца не понимает, серьезен ли я: то полыбится, то нахмурится. Но я серьезен, насколько может мне это позволить алкоголь.

– Бей! Давай! Заслужил!

Я не верю Гнусову, ни одному слову, но хватануть по роже он обязан. Какой бы ни была моя Катя, никто не может обидеть ее. Тем более сейчас.

– Думаешь, я тебе поверю? – встаю из-за стола. – Думаешь, я бы ничего не знал, – прокидываю контрольную. – Хочешь сказать, ты такой охрененный, – и вот уже готов кинуться в драку.

Но тут Гнусов сам толкает меня в грудь – даже не толкает, а как-то трогает, что ли, с напором. Я теряю равновесие, держусь за край стола, приседаю.

– Не быкуй, братуха, загнался что-то.

Он кидает деньги на стол, смотрит долго-долго и молчит. Целехонький, уходит, оставляя меня на растерзание всесильной водки.

Но больше пить не хочется.

4

Гриша все-таки спросил о матери. Промолчать бы, вроде не услышал, но сын повторил:

– Мама ведь прилетит?

Он смотрел на меня, выпучив глаза (ее глаза), карие-карие, с едва прозревающими пузырьками слез – попробуй сказать правду, как лопнет пленка, и прорвется наконец уже не детская, а настоящая мужская слабость.

Если бы я знал, сынок, где сейчас мама, разве стоял здесь…

Что мне оставалось делать, зачем-то я ответил: «Обязательно».

Гриша кивнул, сглотнув непосильную тяжесть. Скажи ему, попробуй, и жизнь вдруг остановится: рухнет внутри та самая сила, что держит и ведет, как спиленное дерево громыхнет о землю глухим безразличным стуком, переломав засохшие ветки.

Поэтому я повторил: «Обязательно, Гриша. Даже не сомневайся. Наша мама обязательно прилетит».

В какой-то момент я потерял контроль, опьянел этой детской надеждой и тоской и, впав в известное безумство, буквально прокричал: «Она прилетит, честное слово, вот увидишь».

Я схватил Гришу за плечо, тот испуганно уставился – что ты, папа, а я кричу как дурак, сам пытаясь поверить в невозможное:

– Гриша, слышишь! Мама тебя любит! Помни об этом! Она прилетит!

Я не знаю, верит ли мне Гриша. А может, делает вид, лишь бы я успокоился. Вот так стоим и ждем то ли маму, то ли утро, потому что утром всегда становится легче.

До того, как Гриша сдался, я решил показать ему комету с огненным хвостом и блестящим тельцем. Передавали в новостях, должна пройти сегодня над Землей в такой близи, что даже невооруженным глазом удастся рассмотреть.

– А как это, невооруженным? – спросил он, так и не выговорив непонятное слово.

– Значит, глаз не вооружили, – ответил я хрен знает что, подумав, сдал ли в оружейку служебный ПМ.

Мать сказала – прождал весь день и спрашивал, что такое комета.

– А ты?

– А я что? Как всегда, – и понял, что рассказала, как нужно, в мельчайших подробностях, строгим непростительным учительским тоном.

Я смог не задержаться и ровно в семь перешагнул порог родного отдела полиции. Гнусов промолчал, потому что мы теперь не разговариваем.

Но как-то без разницы.

Главное, у меня есть сын, ради которого я готов на все. Как минимум, хоть раз уйти с работы вовремя.

Так вот я не просто пришел в обещанный вечерний час, а смог достать настоящий бинокль. «Бледный, – сказал я одному шинкарю, – давай сюда свои окуляры, хватить заглядывать в окна».

– Гриша, – говорю, – надевай куртку, холодно.

– Ну, можно без куртки? – уговаривает Гриша, хотя сам уже кружит в прихожей возле шкафа.

– И шапку не забудь.

– Ну, папа.

Он говорит мне это «ну» и «папа», и я понимаю, как же люблю Гришу. Господи, знал бы ты, как я люблю его. И нет предела этой любви, потому наматываю вдобавок шарф. Гриша недовольно жмет губы, но все равно невозможно не увидеть, как светится мой Гриша, как торопится он в ночь на встречу с кометой.

Неживая холодища бродит на балконе. Миндалем светит луна и, наливаясь голубым сиянием, дышит и растет на глазах.

– А почему ты без куртки?

И ответить нечего – накидываю капюшон толстовки, и Гриша замечает:

– Ну, ты хитрый, папа.

Он еще не знает про бинокль. Я протягиваю, на, смотри, но сын не знает, что делать. «Это зачем?» – хохочет. Но стоит объяснить и показать, в общем, сделать то, что должен нормальный родитель, как Гришу не оторвать уже от бинокля.

Весь мир перед ним, и, кажется, благодаря тебе. Словно ты и впрямь тот самый человек, кто способен сделать ребенка счастливым. Гриша ухает, вроде «охо-хо» и тут же издает протяжное «бли-и-и-ин», звонкое и настоящее.

– Папа-папа, смотри, – в изжит он, – папа, ты видишь?

– Вижу, – говорю, – конечно, вижу.

Что он там рассмотрел, понятия не имею.

– На луну посмотри обязательно.

– Ага… – тянет сын. – Папа, видишь, какая луна?

И туда посмотрит, и в сторону, и вот уже оставил небо и бросился выслеживать кого-то из людей, как настоящий шпион, не денешь никуда оперскую кровь, и снова затянулся вверх.

– Смотри-смотри.

Он вдруг убирает бинокль, чтобы посмотреть, вижу ли я. Но вместо того, чтобы разделять с Гришей радость свидания с ночной свободой, я залипаю в телефоне.

– Папа! Ты что, не смотришь?

– Смотрю-смотрю, сынок, отвлекся тут, – пряча телефон.

Гриша таращится, будто проверяет, правду ли я говорю. Он следит за каждым моим движением, вот я засунул руку в карман, потому что телефон опять прожужжал, вот почесал затылок – нервничаю, что ли. Увожу взгляд, но чувствую, что Гриша смотрит и смотрит. Представить могу, кто вырастет из него, не спрячешься, не проведешь. Убедившись, что готов к появлению кометы (стою себе, смотрю в небо), Гриша протянул бинокль и, как-то, извиняясь, пояснил:

– Ты бы сразу сказал, что не видно. Прости меня.

Говорю, что ты, Гриша, я все вижу, не думай даже. Прошу взять бинокль обратно, но Гриша упертый, ни в какую, нет, и все. Смотри, папа, расскажешь, какая там луна. А я проверю.

Изображаю, что рассматриваю небо, и тоже «ого-го-каю».

– Сынок, я увидел. Давай теперь ты.

– Точно?

– Сто процентов.

– Двести процентов?

– Триста! Честное слово.

Дальше трехсот мы считать не умеем.

Гриша принимает бинокль, но теперь то косится, проверяя, смотрю ли в небо, то без конца интересуется, не хочу ли взглянуть.

– Твоя очередь, папа.

– Да ничего, сынок, я потом посмотрю.

Мы ждем комету, и уже до того стемнело, что непривычная тишина глубже, чем сама ночь.

Уже поздно, и завтра мне заступать на дежурство. Утром придет мать и потащит Гришу в детский сад на собеседование. Какое такое собеседование, что они хотят проверить? Сомневаются, все ли в порядке с моим ребенком, так, что ли? Мать говорит, это нормальная процедура, что сейчас везде одни подготовительные беседы, якобы новая атмосфера, к ней нужно готовить. Я же думаю, что воспитатели, не видя еще Гришу ни разу, считают того неполноценным.

– Гриша, – говорю, – ты хочешь в детский садик?

– Наверное, – отвечает сын, – бабушка сказала, там интересно.

– Ты расскажи завтра в саду, как мы с тобой здесь… хорошо?

– Я расскажу, – обещает Гриша, а сам все ждет и ждет, когда обещанная мной комета изволит показать свой огненный хвост.

Мне начинает казаться, что комета не прилетит, что меня обманули (и вообще, где я прочитал эту новость), вслед обманул Гришу и теперь окончательно стану конченым болтуном. Что за отец, который не держит слов.

– А что мне рассказать?

– Ну, про комету расскажи, про бинокль.

– А про луну?

– И про луну расскажи.

– Вот они с ума сойдут.

Телефон никак не успокоится. Оксана зовет на ужин, ей хочется, чтобы сегодня все получилось. А мне хочется, чтобы наконец появилась, комета, потому что небо чистое и высокое и комету мы должны разглядеть. У меня в планах еще смотаться на любельку, расслабиться и улететь.

Да неужели…

– Смотри, – кричит Гриша, – папа, смотри.

Я рыскаю по всему полотнищу, от звезды к звезде и между, но ничего не вижу.

– Папа, – продолжает голосить Гриша, – ты видел, падала звезда? Ты видел? Папа, ты правда видел?

– Конечно, видел.

– Нет, ты не видел, бинокль же у меня.

– И что, – пытаюсь выкрутиться, как жулик на допросе, – я хорошо вижу. Когда ты подрастешь… – Но Гришу не проведешь.

– Папа, – смотрит на меня сын. – Не расстраивайся, я тебе расскажу.

И тут он говорит, что звезда долго-долго летела, а потом погасла.

– Она спряталась, папа. Давай найдем ее. Такая яркая звезда, давай найдем.

– Давай, – говорю.

Мы ищем ту самую звезду. Я предлагаю Грише, может, вон блестит или вон – тускнеет. Никак нет – звезда спряталась, и все. Гриша водит биноклем в разные стороны, и я зачем-то спрашиваю:

– Ты успел загадать желание?

Гриша убирает бинокль, глядит растерянно.

– Какое желание?

– Когда падает звезда, нужно загадывать желание. Тогда оно обязательно сбудется. Разве ты не знал?

Но Гриша, кажется, действительно не знал. Да и откуда знать ему, если с одной стороны кружит дебильный папаша, а с другой бабушка, которая не может рассказать все.

Сын стоит и не знает, что делать. Я думаю, он бы заплакал, если бы жил в нормальной семье и вообще плакал бы гораздо чаще, если кто-то мог видеть его слезы. Но даже сейчас, когда я был рядом, Гриша, скорее всего, понимал, что плакать бесполезно. В любой момент я могу неожиданно исчезнуть, как та звезда. Сколько ни загадывай желаний, ничего не изменится.

– А если я сейчас загадаю, – спрашивает Гриша, – не сбудется?

– Сбудется, конечно, – радуюсь я детской находчивости.

При этом думаю, вполне возможно, что Гриша сам решил спасти ситуацию. Меня выручить, глупого и безнадежного. Честное слово, Гриша – особенный.

Кажется, про комету мы совсем забыли. Где она, кто же знает. И никто не ответит. Зачем я вообще придумал эту историю, поверив в очередную новостную байку.

– Ты не замерз? Может, погреемся?

– Нет, не замерз. А ты?

Качаю головой. На свежем воздухе мне хочется курить, но достать при сыне сигарету – все равно что совершить преступление на глазах толпы, тогда ты не сможешь доказать, что невиновен.

– Если ты замерз, ты иди, папа.

– Нет, давай постоим.

Молчим и ждем комету. Ночь уже с головой окунулась куда-то внутрь и, кажется, в самого меня проникла, растворившись и поглотив окончательно до самой последней черноты. Не выдерживаю, достаю телефон, но в этот раз объясняю Грише, что нужно позвонить.

Оксана молчит, скорее всего, уже легла спать. Думаю, к лучшему, но при этом понимаю, что должен разбудить ее. Как же так, разве может она не говорить со мной, разве способна вот так не взять трубку. Кто она вообще такая, чтобы… но тут приходит сообщение: «Я легла спать, если хочешь – приезжай, жду тебя в любое время». Отвечаю: не выйдет, давай попробуем завтра.

Спокойный, что хоть кому-то нужен, продолжаю упрашивать ночь на встречу с кометой. Нет, и все.

Я выдумываю сказку, которую мог бы рассказать Грише перед сном. Мог бы, если бы Гриша хоть иногда просил почитать ему. Но, скорее всего, он думает, что сказок я не знаю, потому что сказки может знать только мама.

Но все равно я что-то сочиняю. Вот жила-была комета, и летела она из тридевятых земель на нашу единственную Землю. Летела она долго-долго, сквозь миллионы световых лет, через небесные пустыни и космические леса, звездные поля и галактические озера. И гнал эту комету самый злой из всех чародеев, и звали его (в общем, как-то его звали). И неслась комета от чародея так быстро, что сумела вырваться из далекой вселенной и пробраться на Млечный Путь. Каждый знал, как страшно бедной комете – единственной в нашей вселенной, – как хочется ей быть замеченной, как хочется найти приют и родного брата. И каждый стоял на своем балконе и думал, что сможет протянуть небесной гостье руку и помочь чужестранке. Но когда комета узнала, как много людей жаждут встречи, что каждый норовит хватануть ее за дышащий лавой хвост, так стало страшно этой крохотке, что решила она исчезнуть. Так и спряталась под небесным одеялом, и никто ее не дождался.

– Что ты там, папа?

– Да я просто… ничего.

Тогда он и спросил о матери. Точнее, сказал, что мама, наверное, летит сейчас на той самой комете, которую мы ждем. Но, видимо, что-то случилось, может, пришлось приземлиться на Луну, и сегодня встретиться не получится. Гриша снова стал рассматривать бездушный холодный диск и, вздохнув, протянул мне бинокль, покачав головой.

– Она прилетит, правда?

Прижался ко мне. Крохотный, бедный мальчик, обнял мою ногу, опустил голову. Я присел, чтобы видеть его лицо. Да, он заплакал бы обязательно, но я сказал:

– Сынок, ты просто не представляешь, как я люблю тебя.

– Я тебя тоже, папа, – говорит Гриша, а голос дрожит и вот-вот прорвется.

– Хочешь, мы купим телескоп? Самый настоящий, как у астрономов.

– Астро-гномов?

– Да, самый настоящий телескоп.

– Не знаю, – жмет он плечами, – наверное, хочу.

– Я тебе обещаю, мы обязательно дождемся маму.

– Да. Обязательно.

– Ты мне веришь?

Гриша молчит и не верит.

Уже после, когда комету перестали ждать, а Гриша возмужал еще больше, я совсем случайно наткнулся на заметку в сети.

«Указанная комета, – писали там, – носит название Хаякутакэ (С/1996 В2), названа в честь ее первооткрывателя, который незадолго до появления улицезрел ее в телескоп. Комета проходила сравнительно близко от Земли, была очень яркой и легко наблюдалась невооруженным глазом в ночном небе. Научные расчеты показали, что в последний раз комета была в Солнечной системе 17 000 лет назад».

Что такое эти семнадцать тысяч? Подумаешь, просто цифры.

5

Договорились с матерью, что после собеседования она позвонит.

– Только не говори, что переживаешь.

– Я переживаю, позвони.

Гриша учится завязывать шнурки. В садике, говорит бабушка, все придется делать самому. Сидит на табуретке, упорно пытаясь совладать с петлями. Бабушка терпеливо ждет и не пытается даже помочь. Я не могу смотреть, как мучается мой ребенок. Мне проще будет каждый раз приезжать в детский сад.

– Гриш, если не получится, ты их прямо в ботинки заправь. И все.

– Ну! Научишь! Тоже мне, советчик, – недовольно бурчит матушка.

Гриша просит оценить – получилось вроде. Бабушка ворчит, повторяя, что завязать на узел может каждый, а развязать – на, попробуй.

В результате я сдаюсь и помогаю. Гриша улыбается, но получает от бабушки очередное наставление, как тяжело ему придется в саду. Таких, как ты, у воспитателей целая группа.

Неправда, Гриша такой один.

Я развяжу любой узел, двойной и тройной, лишь бы Гриша был счастлив. Как в прощальный бой провожаю мальчика, представляя, что вот-вот окунется он в новый мир, встретится с системой обязательств и станет почти таким же, как все, безвольным рабом, выполняющим требования воспитателей и нянечек.

– Вечером еще потренируемся.

Обнимаю сына и прошу, чтобы тот не беспокоился.

Все будет хорошо, вот увидишь.

Сегодня Гриша останется с бабушкой. Мне заступать на сутки, весь район в моем распоряжении. Или, наоборот, я в распоряжении всего района. Единственная уважительная причина, по которой могу провести ночь вне дома, – дежурство. Иногда, честно сказать, я вру матери про очередной служебный наряд. Особенно, когда Оксана готова меня принять, когда я готов приехать или когда хочется расслабиться, упившись, например, вдрызг. Доверием матери особо не пользуюсь. Да и за годы службы она изучила мой примерный рабочий график.

Но сегодня все действительно чисто. Я никого не обманул.

В сутках, на самом деле, есть приятный момент – следующий за ним отсыпной день. Значит, завтра смогу провести время с сыном. Даст бог, разберемся мы со шнурками.

Я следую в комнату вооружения, чтобы получить табельный «Макаров» и шестнадцать патронов. Дежурный кричит, что планерку сегодня отменили, можно не торопиться. Да я особо и не тороплюсь. Куда мне теперь торопиться.

– Второй шкаф. Тридцать семь.

Получаю пистолет, надо бы почистить. В последний раз я использовал масленку после контрольных стрельб. С тех пор сколько уже прошло, месяц, два. Сейчас нахлынет тыловая проверка, заставят писать объяснения. Ну, напишу. Сложно, что ли.

И, словно прочитав мои мысли, дежурный кричит:

– Серега, почисти ствол. Обещали приехать.

В дежурке постоянно кричат. Дежурного можно понять. Он раньше молчал, а потом узнали, что это за дежурный, стали подкалывать, и теперь тот огрызается на каждого.

– Когда в космос полетим, Андрюха?

– Полетим, – отвечает.

– Привези посылочку с Луны, а? Попросишь?

Брат Андрюхи – самый настоящий космонавт и выходил – т уда, в непостижимую толщу, и возвращался даже. Теперь брат живет в Москве ли, в Подмосковье, сам Герой России и новых готовит героев, а вот Андрюха сидит за непробиваемым стеклом, отвечает на звонки обиженных и оскорбленных, формирует наряд, заполняет журнал учета и кричит, кричит оттого, что не герой, оттого, что космоса не видел и ничего уже не увидит, кроме жеваных стен полицейской трущобы.

– Кто во второй группе? – кричу в ответ, еще сильнее, чтобы дежурный понял, кто здесь главный.

– Гнусов, – кажется, совсем уж неприлично громко орет дежурный. Или я так реагирую, услышав фамилию напарника.

Гнусов так Гнусов – мне с ним детей не крестить.

Захожу в кабинет, не здороваясь. Гнусов перебирает бумажки, заглядывает без конца в шкаф. Нам поговорить бы, так и так, выпили-перебрали, понесло не туда.

Но мы не разговариваем.

В дежурные сутки я не занимаюсь рядовыми служебными делами. Если начнешь работать, хотя бы в сводку заглянешь или в информационную базу, чтобы проверить, не засветился ли кто из твоих, – знай, в тот же миг на районе что-то случится, и теплый прокуренный кабинет придется сменить на свежий участок местности.

Поэтому спокойно включаю компьютер и вместо протокольных бланков выбираю пасьянс «Паук». Гнусов косится, что я там делаю, неужели работаю. Убеждается, что своим дежурным принципам и суточным суевериям не изменяю, бросает бумаги и уходит. Дверью он хлопать научился, подумаешь. Раньше держался, то покурит, то на улицу выйдет, а сейчас – херакнет от души, до предельного стона косяка, и успокоится.

Шалят нервишки, а куда деваться.

Но вспоминаю про «детский материал». Время уходит, а детей не нашли. Все-таки надо поработать. Некогда расслабляться.

То один заглянет, то второй.

– А где Гнусов? – с просит следак, молодой совсем парнище. Пожму плечами. – Гнусов не появлялся, нет? – задаст участковый, уже постарше. Я крикну: «Вы задолбали!» – потому что на молодых сотрудников кричать не надо, им без того тяжко, а вот служивым бездарям неожиданный пропесончик – самое то.

Нервничаю. Разозлить меня стало просто, и все чаще я стал задумываться о профпригодности. Сейчас нагрянут кадровики с психологами, проведут тестирование.

Да пусть приходят.

На самом деле я психую, что Гнусов нужен всем, а я – никому. Как-то один пепеэсник в шутку назвал меня списанным материалом. Расслабься, говорит, сколько тебе до пенсии. А до пенсии мне больше, чем этому пепеэснику до рыльно-мыльного перепихона. Он, кстати, тоже со мной не разговаривает. Никто не любит правду.

Пишу Оксане. Хочу, чтобы пришла в отдел на ночь. Посидим, попьем чайку. Поговорим. Так и пишу односложно и размыто, чтобы поняла обратное: никаких разговоров, никакого чая. Отвечает сразу, обещает прийти.

Ночью в отделе хорошо. Ни души.

Скребется за стенкой дежурный следак, разбирая бумажные завалы. Шьет свои делишки, поручения пишет. Внизу шумит дежурка, и, даст Бог, спокойная выдастся ночь.

Но пока ночь еще не пришла, пока Оксана кружит где-то и жизнь идет, как должна идти, я оставляю рабочее место, перемещаясь на диван.

Диван на сутках – святое место. Или как там, диван на сутках больше, чем диван. Только прилягу, вот голову приложу к подлокотнику (подушек нет, подушки почему-то запрещены), и все. Одну минуту, максимум две-три, полежу, и все. Одну минуту.

Не знаю, в полудреме, наверное, я все думаю о Грише. Мне снятся черные шнурки, сцепленные морским узлом, с массивной кулачной вязью. Шнурки настолько черные, что заполняют пространство меж и вдоль, и вот уже совсем черно – к осмос проступает, и кажется, что вот-вот появится комета, которую мы ждали. Что-то поблескивает, должно быть, она самая, светится красным, и я хочу позвать Гришу.

– Гриша, – бормочу, – Гриша, иди скорее.

Не слышит, а я смотрю и смотрю, пытаясь разглядеть, чтобы запомнить хоть, чтобы рассказать потом. Не придумать, не соврать, а рассказать правду. Я знаю, комета сейчас исчезнет. И в самом деле почти уже накрыла ее тельце дымка ночного облака, и не стало кометы.

И ничего не стало.

Карман дрожит, мычит телефон.

И я мычу, пролетая сквозь звездную крошку. Бьет судорога света, и слово «мама» на экране двоится и троится, а после буквы расплываются по горизонту и превращаются в те же звезды.

– Да, мам, – говорю, – вы там как? Хорошо, что позвонила.

– Спустись к нам.

– Не понял, – говорю, – куда спустись?

– На улицу выйди, мы тут у тебя.

Я никак не пойму, куда мне нужно выйти, и хочу спросить еще раз, но мать больше ничего не говорит и отключается в тот самый момент, когда я почти сошел с орбиты и простился с мирской атмосферой.

Уже спустился на первый этаж, вернулся. Не убрал пистолет в сейф. Признал вину – исправился.

Мама с Гришей стоят возле крыльца.

– А чего тут мерзнете, зашли бы в отдел.

– Папа! – кричит Гриша, бежит обниматься.

– Привет-привет, – говорю, – ну ты как?

– Хорошо, – отвечает сын, – только со шнурками не получается.

– Не получается?

– Угу.

– Получится, мы их того, – смеюсь, – нагнем.

И Гриша тоже смеется.

Мать ждет, пока я наговорюсь, исполню отцовскую прелюдию. По лицу вижу, дела так себе. В саду, наверное, что-то не прокатило. Может, им денег предложить. Сейчас кругом одни деньги.

– Как прошло?

– Все хорошо, – говорит мама. Сама в глаза не смотрит, все наверх, по сторонам. Губы жмет без конца – первый признак, что-то случилось.

– Ты чего? – спрашиваю.

– Да тут… – бросит обмылок слова и молчит.

– Мам! Ну я все вижу, говори, а?

– Да отец, – не выдерживает, – отец… – вздыхает опять.

– Приехал, что ли?

Машет рукой – да какой там приехал.

И правда, разве может приехать, если не приезжал столько лет. Странное дело, не думаешь о человеке и, может, совсем перестал понимать, что был когда-то, а тут услышишь невнятное и когда-то привычное «отец» и поймешь, что человек всегда рядом.

– А чего же?

– Да умер, – шепчет, – отец умер.

Гриша возится с лужей, копошит палкой густую грязь и все ждет, пока бабушка или я скажут – нельзя. Но мать молчит, а я думаю, что делать.

– А ты как вообще…

– Да позвонили. Представляешь, взяли и позвонили. Такое дело. Я бы тоже позвонила.

– Ну да.

Поэтому нужно теперь как-то, я даже не знаю, что же тут и как…

– Поедешь? – спрашиваю и теперь сам не смотрю в глаза. Наблюдаю за жижей, та стекает с палки, и Гриша весь уже в грязи.

Мать кивает и, сдерживая подступающую к горлу волну, за которой должны появиться слезы, подтверждает: «Надо».

– Надо ехать, сынок. Все-таки родной, ну как иначе.

Она молчит, а я понимаю, о чем она так яростно молчит. И ярость эта на глазах преображается, и вот уже не ярость вовсе, а настоящая прежняя любовь, в которой прощение и смирение, а значит, победа и свобода. Ну да, бросил (сколько лет прошло, сколько мне тогда было). Ну да, не звонил, приезжал ли… да, вроде приезжал. Помню то первое сентября, когда появился. А больше ничего не помню.

Но мама-то помнит больше. Я даже не спрашиваю, отчего он умер. Не знаю, и знать не хочется.

– Когда?

– Завтра уже. Гришу взять не смогу. Не до этого.

– Да и не надо Гришу. Кто он для Гриши?

– Ну вот.

– Нет, никто. И звать никак.

– Не начинай. Я тебя прошу. Пожалуйста, – просит мать, и тут я, конечно, бессилен.

– Извини, я не должен.

Гриша бьет палкой по луже, брызги летят во все стороны. На вынужденном автомате я произношу многозначное «Гриша», без единого намека на воспитание – так, чтобы хоть слово прозвучало. И сын прекращает колотить грязь.

– Папа, я у тебя останусь? Да? – хлопает в ладоши, подбегая. Он все еще держит палку, норовит резануть ею воздух, в котором разглядел врага.

– Да, по ходу у меня… Ты это, палку брось.

Гриша кобенится, и даже «ну, папа» не спасает. Я повторяю, и Гриша сдается. Палка летит далеко-далеко, почти до самой проезжей части. Откуда столько сил у этого мальчика.

– Справишься с ним? Я понимаю, ты дежуришь. Но куда вот теперь.

Гриша, конечно, не входил в мои суточные планы. И можно было козырнуть чем-то вроде «это невозможно», «нам не разрешают» или «возьми Гришу с собой», но, посмотрев на мать, потерянную и пусть не убитую, но тронутую горем, я согласился. Что мне оставалось делать.

– Да, – говорю, – Гриша, сегодня я покажу тебе, где работаю.

– Ура-а-а-а-а-а! – кричит Гриша. И снова мчится к луже.

Мать со всем соглашается. И деньги, говорит, есть. И чувствует себя хорошо. Я все-таки сую немного, не надо, говорит, ты не обязан.

– Ему не обязан. А тебе – да.

– Перестань.

Иди, говорит мама. Стоишь тут в форме, красуешься со мной, глупой. Иди. Какой ты у меня красивый.

Матери нужен повод, чтобы разрыдаться. Если уж расплакаться – только от счастья и гордости. И вроде плачет уже. А я не могу эти слезы принять, потому что плачет из-за отца. Она всегда из-за него рыдала.

И вот уже развернулась и почти зашагала к остановке, как встала вдруг. Обернулась и смотрит. Смотрит и молчит. Я-то понимаю, должна спросить. Или я сам должен сказать, что не поеду. Ей спрашивать не хочется, мне – копошиться в пережитом.

Гриша по колено уже в грязи, благо – сапоги резиновые. И без них, что с ними.

– Мам, – говорю, – иди. Опоздаешь. Не ближний свет.

– Ага, – отвечает, – я поняла. Да, нужно.

– Позвони, – кричу. Хватаю Гришу за капюшон, добавляя избитое «поросенок». Смеется, ничего не понимает.

Мы входим в отдел, и Гриша вовсю уже таращится по сторонам. Вон повели колдырей в КАЗ, вон задержанные в кольцах матерят больную жизнь, клянутся расправой.

– Пап, а чего это он? – спрашивает Гриша, глядя на бьющегося в припадке районного бездаря. Сейчас тот запустит пену изо рта в лучших традициях эпилептического припадка и станет колотить ногами о дощатый прогнивший пол – так, что доски почти провалятся.

– Не смотри туда.

– Почему?

Я провожу Гришу через турникет. Дежурный кивает, типа, твой, что ли? Мой, говорю.

Эпилептик визжит, а Гриша все пялится.

– А-а-а, смотрите, – рычит жулик, – малого загребли. Мусора малого накрыли.

– Пап, – не может успокоиться он, – смотри, пап.

– Дежурный, – ору, – да заткните вы его!

– Водки?

Услышав заветное, припадочный молкнет. Гриша идет за мной и все повторяет:

– Ну ничего себе. Вот ничего же себе.

Мы поднимаемся по лестнице, и каждый, кого встречаем, улыбается. Кто-то отдает Грише служебное приветствие: здравия желаю, все дела. Девочки из ПДН треплют за щеки, ух, какой хомячок. Кажется, я сам краснею, будто не Гришу, а меня щекочут эти молодые женские руки.

Заходим в кабинет. Гнусов говорит по телефону. С моим появлением, видимо, пропадает мобильная связь, тот кричит в трубку пустое «Алло!» и еще раз «Алло-алло», но никто не слышит Гнуса. И я не хочу ни слышать, ни разговаривать.

Один Гриша, воспитанный мальчик, чуть слышно выдает «здравствуйте» и вот уже сам краснеет.

Гнус лыбится, хоть кто-то с ним разговаривает в этом кабинете. Протягивает Грише мощную пятерню. Я толкаю сына – поздоровайся, ну, и Гриша, отворачиваясь, жмет руку.

– Хочешь конфет? – суетится Гнусов.

Гриша смотрит на меня, ждет разрешения. Я киваю, и вот уже сын пристроился рядом с Гнусовым за столом. Тот греет чайник, раскидывает пакетики. Тебе с лимоном или клубникой? «Клубникой», – отвечает сын. Губа не дура.

Так-то нормально, пусть возятся друг с другом. Я хоть работой займусь.

Но стоит мне сесть за компьютер, понимаю, что работать все-таки не получится. Не потому, что нельзя, отставить суеверия. Не могу работать. В глазах – отец, каким помню. Вот он в костюме Деда Мороза. Я маленький совсем, кружусь и жду подарка. Отец просит, чтобы я прочитал стихотворение. Вся эта детская бодяга, далекая, едва различимая, но прочная какая. Помню до сих пор.

Обычное дело, стоит умереть человеку, и все плохое забывается. Мелькнет светлячком в памяти неладное и сразу же растворится, словно комета, которую никогда уже не увидим. Может, и была комета в тот вечер, может, и плохое когда-то было. Но все прошло, и Бог бы с ним.

Я даже представляю, как встану сейчас и побегу вслед за матерью. Хватану Гришу, и все вместе мы поедем хрен знает куда (где он там жил), чтобы в последний раз глянуть на отца, и уже без страха – все равно мертвый, бросить землю в пропасть и подумать о чем-то своем, не озвучив. И тогда, быть может, все изменится. Тогда, наверное, я прощу отца, сам стану хорошим отцом и начну жить по-другому.

Папа, папа, прости меня.

– Папа-папа, – зовет меня Гриша, – ты будешь чай?

– Нет, сынушка, не буду.

Гнусов молча разливает кипяток. Он хмыкнул, видимо, над этим, не свойственным мне, «сынушка» и сказал:

– Гриша, осторожно, горячо.

Скорее всего, из Гнусова получится хороший отец. Сидит весь такой правильный, что-то расспрашивает, а Гриша отвечает.

Плюхаюсь на диван так, что визгливо скрипит пружина. Паршиво, словно малолетняя девка, измученная первой любовью, секретом физической близости и прочим, что делает человека живым.

Кто-то дергает за ручку – никак. Еще раз, и почти с корнем, рывком до нужного хруста (переломать бы руки). Дверь нараспашку.

– Мужики… вы че тут… у нас тут… – и в многоточиях столько правды, что я жму зубы, Гнус растерянно лупится на остряка, а Гриша хохочет.

Отчего злюсь, чему удивлен больше: внезапному оперскому подгону или Гришиной осведомленности о не совсем привычных словах. Тут же думаю, разве дома я ругаюсь, неужели хоть раз ляпнул то, чем живу здесь. Ведь давал же установку фильтровать рабочий базар.

– Ох ты ж, е-мое. Это… я, вообще, извиняюсь, – суетится опер.

– Принято, – говорю, – чего ты?

– По вашей части, потеряшки тут, – сует бумаги. Гнусов кивает в мою сторону, и я получаю свежую информацию.

Гриша лезет в сейф с секреткой.

– Гриша, иди ко мне.

– Ну, пап.

– Иди, – повторяю.

Ему приходится меня слушать. Пока еще не понял, что слушать меня необязательно. Да что уж там – лучше вообще не слушать. Рано или поздно это время настанет. Гриша вырастет и скажет примерно то, что я говорил своему отцу. Скорее всего, я ничего не смогу сделать, потому что все будет правильно.

– Папа, а где преступники? – спрашивает Гриша, прижавшись так, словно вот-вот я начну рассказывать ему страшную сказку.

– Преступники в тюрьме.

– В тюрьме?

– В тюрьме, – подтверждаю, – а ты что, хочешь посмотреть преступников?

Гриша кивает часто-часто, в предвкушении от возможной встречи. Я знаю, открой дверь, пока ту не выбили с корнем, зайди в соседний кабинет (постучись только) – увидишь и преступников, и злодеев, от уличных фраерков-карманников до почетных разбойников, гиблых мокрушников, знатных королей.

– Покажу как-нибудь, честное слово.

– А когда? – не может успокоиться сын.

Надо работать. Надо заниматься ребенком. Надо матери позвонить. Но пока не время, ей тоже хочется побыть одной.

Как важно это ощущение – чувствовать только себя и ничего вокруг. Словно ты единственный в этой вселенной, ни звезд, ни созвездий, ни даже комет. Оставь суету, жизнь оставь – и не станет тебя. Но вот очнешься, поймешь, что рядом сидит сын, уткнувшись в твое крепкое отцовское плечо, на котором теплится большая (и тоже одинокая) майорская звезда, и все пройдет. И ты поймешь, что счастлив. Живи, пока живется.

Гриша молчит – понимает, что именно сейчас ему нужно помолчать. Гнусов дымит в окно. Из коридора слышны вечные шаги, служебные возгласы, гражданские вопли.

И больше ничего не нужно.

6

«Внимание! Следственно-оперативная группа, на выезд!» – ревут динамики.

«Повторяю. Следственно-оперативная группа, на выезд. В полном составе».

Ну, сейчас, думаю, еще третий. Сейчас дежурный даст команду в третий раз, и я обязательно поднимусь. Гриша лупится в потолок.

– Кто это говорит, папа? Что сейчас будет?

Где моя фуражка… Господи, что же делать с Гришей? Ага, фуражка на сейфе, где же быть ей.

– Гриша, подай-ка фуражку, – и сын послушно протягивает мне головной убор.

Еще же протоколы, надо распечатать протоколы, а пакеты для вещдоков, их, наверное, тоже…

В лучшие времена мог помочь Гнусов. Но сейчас он сидит, будто ничего не слышит.

В третий раз звонят на рабочий. Хватаю трубку. Провод спутался, приходится говорить согнувшись.

– Але, ну где ты! Ну, твою же мать, ну, все уже собрались.

– Чего там?

– Потеряшка. Опять ребенок. Мать вся в истерике. Вся управа сейчас пригонит.

– Сколько лет?

– Да какая разница! – шумит трубка.

– Эксперта вызвали?

– Да все уже здесь, говорю же. И следователь, и эксперт. Поехали!

– Пять минут, – отвечаю.

Время три часа. Все верно. Еще не было такого, чтобы район жил спокойно. Кто-нибудь обязательно проснется. Налакается местный забулдыга, очухается уставший на свободе жулик, захочет мокрухи бывалый лимонщик. Так и есть. Окружная шпана, думаю, специально выгадывает мои дежурные сутки, чтобы устроить либо воровскую вальпургиеву ночь с чередой разбойных нападений, либо дневные кровяные замесы с тяжкими телесными извращениями.

– Потеряшка, опять ребенок, – н е могу успокоиться. – Сколько можно? Это уже предел. Начальник меня убьет.

По-прежнему, уткнувшись в монитор, сидит равнодушный Гнусов. Щелкает семечки, а мне хочется подойти и щелкнуть ему в глаз. Гриша суетится по образу и подобию, хочет что-то спросить, но только наберет воздух, полный восторга (папа…), как я снова брошу невнятную похабщину. Прости меня, мальчик.

Шли сутки, и многое требовало прощения. Ладно, была бы ночь. Ночью все иначе: и жизнь создается, и пахнет жизнью. Я родился сотрудником. Был бы кем-нибудь другим, схожим с городским пижоном или на худой конец сотрудником кафедры тепловой обработки материалов (ведь работал же отец на факультете), может, не переживал бы так.

Дети…

Проверяю содержимое папки, трогаю кобуру (все на месте), с тоской смотрю на кабинет, на обшарпанные стены, полоток с разводами недавней протечки и думаю почему-то, что больше сюда не вернусь.

Но слышу знакомое «папа» и понимаю, обратной дороге – быть.

– Папа, а можно с тобой?

У Гриши до того большие глаза, скажи откровенное нет – утонешь во взгляде и будешь барахтаться до тех пор, пока не скажешь «ладно, поехали».

Но ехать со мной нельзя. Такой порядок. Никто не знает, что случится на месте происшествия, поэтому кручусь, как умею.

– А что тебе там делать, Гриш? Там неинтересно. Преступников нет. Скукотища.

– Ну, пожалуйста, – просит Гриша.

– Давай ты побудешь здесь, – смотрю на Гнуса (посидит ли), – а как приеду, покажу тебе настоящих злодеев. Договорились?

– Ну, папа. Ну, я тихо буду.

– Гриша, – сдается Гнусов, – хочешь, мы в стрелялку поиграем?

– Папа не разрешает играть.

– А мы не скажем.

Я поднимаю большой палец – красавчик. Гриша, раскинув руки, не знает, что выбрать. На меня посмотрит, на Гнусова.

– Ладно, поиграй, – говорю, – я туда-обратно.

И, кажется, победа за мной.

Отдел живет своей жизнью. Из камеры временного содержания привычно доносятся кряканья задержанных с воплями: «Отпусти – умираю», в оружейке сдают патроны дежурные пепеэсники, у входа толпятся нескончаемые пострадавшие, и таким плотным кажется шум, таким густым бьющий отовсюду свет, что представляю, как в этом свете растворяется мой отец, как хорошо ему стало теперь.

Захожу в дежурную часть. Сплошная полицейская суматоха. Вот следователь кружит у стола и уже наводит какие-то справки, звонит кому-то из своих, выясняет: «А помнишь, в седьмом году», «А как звали того, ну, ты понял – с ушами», «А скинь-ка номерок, пробью через оперов». Рядом эксперт с чемоданом: теребит бутыльки, пакует пленки, проверяет объектив камеры. А следак уже мысленно заполняет протокол: «Поверхность кухонного стола обрабатывалась дактопорошком светлого цвета, в результате чего обнаружены следы рук».

При чем тут кухонный стол, при чем тут руки, никуда еще не поехали. Но стол и кухня, руки (сынок, помой руки, садись за стол) и фоновый свет, рвущийся сквозь потолок, забирают в детство.

– Есть курить?

Неспешно достанешь пачку, протянешь сигарету водиле ГНР-ки, подумаешь: надо, надо бросить, и не закуришь сам, а только скажешь: «Едем? Нет?», потому что нужно покурить, оттого тянет в улицу и просто тянет, словно ты сам отборный табак, и кто-то невидимый выкуривает тебя в свободу.

– А, ну наконец-то. Мы тебя тут…

И каждый смотрит на меня: и следак, и эксперт, и даже водитель, награжденный за ожидание сигаретой, смотрит.

– Едем, конечно. Вы там осторожней. Я-то вас знаю. Ты-то знаешь, – повторяю и, усмехаясь, спрашиваю: – Адрес какой?

Дежурный скоро ответит, заглянув под корку КУСПа.

На улице хорошо. Слышен запах проступающего вечера, легкая гарь с ноткой пресной воды, проблески сухой осенней настойки, все рядом – бери. Вот оно, что искал. Обязательно хватанул бы самую крохотку такого полета, но дежурная «газель» уже заурчала, и вроде как неудобно – в самом деле – стоять и что-то там ловить, когда следственная группа ждет одного тебя. Даже закурить не рискую.

Уже в машине чиркаю, затягиваюсь глубоко, пускаю тугую волну. Эксперт закашлял, но промолчал. Оперу можно все – такой неформальный закон. И следователь тоже стал курить, не отступая. Тот курит без удовольствия, курит часто, не замечая, как расстается с одной и находит другую. Я же – вдумчиво и с толком, до самого фильтра и дальше, чтобы защемило под лопаткой через несколько минут после прописного кайфа.

Дороги почему-то спят. Проскальзывают иногда случайные легковушки, сбавляющие скорость перед нашим патрулем. Реже мчатся мигалки «скорой». В бульканье неотложной сирены считываешь желание спасти мир.

Я прошу кого-то – ну, кто якобы наблюдает за нами (либо спрятавшись в тишине, либо укутавшись в плотном ночном покрывале), чтобы ребенок нашелся. Может быть, ложный вызов. Нельзя же так, в самом деле. Какой по счету? Седьмой? Восьмой?

Салон «газели» все клубится оборотами свежего дыма. Щурю глаза и верю почти, что плыву по облакам. Сверху смотрю, как табачит следак, как светится вечно довольный эксперт, как напевает «Эх, дороги» ни в чем не виновный водитель. На плечах каждого заслуженным золотым блеском сияют офицерские звезды, сияют до придуманной ломоты зрачка.

С высоты, на которую поднялся, можно рухнуть, подумай только, и размочиться в грязевые брызги, которые летят без стыда с колес дежурки. Держусь изо всех сил, дым клубится, я лечу. Сверху вижу весь район, свой родной «Первомай». Расставлю руки – обхвачу, накрою телом, спасая от любви. Каждый переулок люблю и подворотню, от коротеньких тупиковых улиц до всех трех проспектов, каждый чулан заброшенной постройки и подвал плесневеющих многоэтажек.

От любви, что ли, так сильно закололо до неприличного стона в груди, щелкнуло у самого затылка. Жулики, думаю. Вот Паша Самокат вышел со строгого режима, а это Черпак, бродящий по району на подписке. Где-то в стенах следственного изолятора еще дремлет цыган Юкин, царапая на стене зачетное «чмо», обращенное в мой адрес, по крупицам нарабатывая авторитет среди бывалых зонщиков. Так щемит, так дрожит в коликах, будто все районное жулье выбралось на свободу и вцепилось в грудь, прогрызло шерстяную куртку и форменную рубашку, сквозь шевроны и нагрудный знак, к самому доброму, может быть, полицейскому сердцу.

Что-то ударило, толкнуло. «Газель» зашла на поворот, облака загустели до той невозможной силы, что растворились вовсе. Сердце не выдержало, и все пропало. В беспамятстве ударился о спинку сиденья.

Бубним о чем-то своем и далеком. А я думаю, вспомнит ли кто обо мне через несколько лет. Кто-то скажет, был такой оперативник, нормальный мужик. Другой, может, вспомнит, как вышел на «олимпийскую» группировку. А остальные – что? Ну, был и был. Майор, вроде. С залысиной, подтянутый, кропал свои делишки.

Забудется. Пройдется. Вот и об отце забудут.

Я все кручу и накручиваю, и хочется верить, что, может, перед смертью, незадолго хотя бы, отец думал обо мне. Не важно, что думал. Пусть даже проклинал, утопая в старых обидах, бился в молчаливой ненависти из-за брошенных когда-то «ты мне больше не отец». Главное, чтобы думал. В тот самый момент, когда накрыло и придавило тугой удушающей пеленой, пусть бы он подумал обо мне.

Я бы смог тогда простить.

Папа, прости меня. Я же помню, как мы ездили на рыбалку, как червяков копали. Я червей боялся, потому бросал в озеро хлеб. А еще помню, как потерялись в лесу, и ты говорил, что знаешь дорогу. Дорогу ты не знал, но все равно шли. Сквозь лес и посадки, через тропы, утоптанные зверьем, овраги, забитые сухими ветками. Смеркалось, но вышли, и я тебе верил.

Папа, я верю тебе. Пожалуйста, будь счастлив.

Замочил дождь. Зашумела прилегающая к дороге стена леса. Заухал кто-то, замычал, и стало темно, будто наступила ночь. Фонари молчат. Сутулые отражатели, согнутые обесточенным параличом, провожают следственную группу и думают сквозь сон: что вы тут забыли, ребята.

Говорим о ненужном – о предстоящей работе. Могли бы и молчать. Но каждый все равно знает, что сейчас придется работать. Следователь помнит о протоколе осмотра, о каждой детали участка происшествия, вещдоках, неотложных мероприятиях. Эксперт считает, сколько следов рук нужно изъять, чтобы не сбить показатели отдела: кто-то решил, что количество важнее качества. Скорее всего, удастся найти потожир и провести «биологию»: раскрываемость по биологии тянет на две «палки», а если стрельнет все и сразу, то, может, получит он должность старшего к следующей весне.

Набираю номер матери. Не отвечает. Я пишу: «Мама, как дела?» И снова молчит. Не случилось ли чего. Вдруг расстроилась так, что сама не выдержала. А ведь расстроилась, потому что любила и простила давно. Не смогла лишь оформить это прощение в реальную прежнюю семью. Мама, ответь. Не хватало еще с тобой расстаться – сейчас, когда нужна Грише, мне нужна.

Звоню и звоню. Тишина.

Эксперт гонит шутки. Следак ржет, угоревший весельем. Бесстыдно гогочет водитель, и кажется, все пространство, от крайней точки неба, уловимой глазом, до черной трещины, прожженной в земле, наполнено смехом. А я вырван из этого праздника и плакать готов, потому что умею плакать.

Наконец отвечает.

– Мама, – кричу, – мама, – и крик мой убивает всеобщую радость.

– Да-да, – шепчет, – да.

Я не знаю, что сказать. Мне нужно было только услышать живое «да».

– Мама, все нормально?

– Все нормально, еду.

И плачет. И я готов.

Слова размываются, дрожат. «Ее-е-ду», «д-дд-даа…» По стеклам сползает дождь, струйки тянутся и рвутся.

Нас разделяет грязевая трясина, неезженая борозда с едва заметным протектором по краю, череда сопутствующих ямок с дохнущим чертополохом в глубине и, может, целая непроходимая вечность с ухабистыми кочками.

От голоса матери всегда становится легче. Все хорошо.

Женщина схватилась за край стола, узнав, что это седьмой случай за последние две недели. Она успокоилась, когда я наврал, что все дети найдены.

– И вашего найдем. Не переживайте.

Предложила чай. Мы отказались, хотя так запахло имбирем, что зря, наверное, сказали «спасибо, не стоит».

– Ваши уже приезжали. Быстро уехали.

– Ну и хорошо. Это важняки. Мы без них разберемся.

Эксперт работал с камерой и просил, чтобы все вышли из комнаты.

– Я попылю тут, потом уберете.

– Конечно-конечно, – ответила женщина, глядя на густой дактопорошок, заполняющий все пространство.

– Ты что тут пытаешься найти? – влез следак. – Изымай зубную щетку, назначим биологию. Была же у ребенка зубная щетка?

– Была? – ответила мать. – Почему была? Есть. Зубная щетка.

Растерянная, понеслась она в ванную. Досадно я махнул рукой.

– Ну, что ты какой резкий. Надо же постепенно, не руби.

– Времени нет.

На месте происшествия главный – следователь. Ходит важный, дает указания. Молодой совсем парниша. И только раскрыл рот, заметив, что стою без дела, как я поднял ладонь. Не учи, товарищ. Разберусь без тебя.

Мы ушли в спальню, чтобы никто не мешал.

Женщина достала фотографию ребенка. Совсем как мой Гриша. Глазастый, улыбчивый. В костюме пирата.

– Это в детском саду на празднике.

– Сколько ему?

– Восемь, – ответила женщина, – это имеет значение, да? Вы его найдете?

Не ответив, я стал заполнять протокол. Паста заедала, буквы не прописывались.

– Найдете?

– Я постараюсь. Вы, главное, успокойтесь.

– Как же мне успокоиться. Вы разве не понимаете?

– Я понимаю, – ответил и представил, что, наверное, с ума бы сошел, если бы с Гришей хоть что-то случилось.

– Вы женаты?.. Простите… я просто хотела…

– Да, – говорю, – я женат. У меня тоже есть сын. Я все понимаю, честное слово.

– Это хорошо, что вы тоже родитель. Я вам доверяю.

Из кухни доносился бесконечный спор эксперта и следователя. Не выдержав, я вышел и попросил заткнуться:

– Чего устроили? Как дети!

Эксперт сказал, что тут нечего делать. Никаких следов. Пустая трата времени. Следователь, схватив папку, вышел в подъезд и слова не сказал.

– Дайте мне полчаса. Скоро поедем.

Женщина, скорее всего, услышала разговор и спросила:

– Дохлый номер, да? Все это зря?

– Не обращайте внимания. Это наши учетные показатели. Они ничего общего не имеют с реальной жизнью. Так, значит, восемь лет. Как, говорите, его зовут?

Она покорно отвечала на вопросы, перекладывала фотографии и все рассказывала, какой замечательный у нее сын. Иногда резко поворачивала голову, будто слышала знакомый топот и, понятно вздыхая, снова возвращалась в прежний растерянный мир.

– Может, кто-то его забрал? Родственники, знакомые? А где отец?

– У нас нет папы, – ответила женщина.

Кивнув, я нервно зачиркал ручкой, отказывающейся пускать чернила.

– Бывает.

Женщина согласилась и сказала, что отец раньше виделся с сыном. А сейчас они обходятся без него. Привыкли жить вдвоем.

Я смотрел на нее, бедную женщину. Долго-долго смотрел. И так захотел обнять ее, молодую совсем, не тронутую даже первыми признаками возрастной зрелости, что еле сдержался. Ожила ручка, посыпался связный текст.

Пока она молчала, пока я накидывал бланк объяснения, представлял, как было бы здорово отыскать ребенка. Какое счастье прийти сюда снова, доставить потеряшку и доказать, какой ты все-таки герой. Может, мы бы стали общаться с этой женщиной после. А потом случилось важное. Стали вместе жить. Гриша подружился бы с ее сыном. Хорошая получилась бы семья.

Так стремительно неслись фантазии, так хорошо мне стало, что не заметил, как в лице бедной женщины я в очередной раз увидел Катю.

Где она сейчас, хорошо ли ей? Что она там делает? А где – там? Кто бы знал. А может быть, ей плохо, может, сама попала в беду. А я сижу здесь и строю несбыточные планы.

– Прочитайте, все ли так?

Несколько раз пыталась женщина разобрать мой почерк. Но так ничего не поняла и спросила, где расписаться.

Я молча указал на строчку внизу листа, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Ничего страшного еще не произошло. Все будет хорошо.

– Еще? Еще не случилось.

– Вы успокойтесь. И не думайте, если мы уезжаем, значит, работа прекращается. Работа только начинается. Работа уже идет. Ориентированы наружные службы. ПДН работает с неблагополучными.

– Но мы благополучные.

– Я в этом не сомневаюсь. Но, тем не менее, пока никто не знает, что случилось.

– Вы думаете, что-то случилось?

– Нет, – ответил я на выдохе, и женщина поняла, видимо, что задает лишнего. – Нет, я думаю, все хорошо. Ложитесь спать, если сможете. А утром я вам позвоню.

– А если не позвоните?

– Позвоню, – кивнул я убедительно и, взглянув еще раз на нее, понял, что лучше Кати нет никого на всем этом свете.

Где ты, милая моя Катя? Была бы ты с нами, разве пришлось разрываться между работой и сыном. Пришлось бы вообще искать тебе замену? Нет. Ты одна такая, Гриша такой один. Это я самый обычный, а с вами мне повезло.

Знать бы, где ошибся. Вернуться бы, дай только шанс. Но где тебя искать? В какую сторону двигаться? Я, лучший оперативник, будущий начальник розыска, и то не способен раскрыть эту преступную схему, в которой сам виноват.

Я говорю водителю: останови. Водитель жует семечки, и шум дороги, бьющий в открытое окно, заглушает мою скромную просьбу.

– Я сказал, останови машину.

– Нафиг?

– Купить чего-нибудь на ночь.

– Ночью есть вредно, – замечает эксперт.

– Останови, говорю.

Водитель тормозит у придорожной торговой точки.

– Сигарет возьмешь? – спрашивает следак.

Я набираю какие-то шоколадки и мармелад, лапшу быстрого приготовления, консервы. Приготовить бы наскоро хоть что-нибудь существенное, да как со службы убежишь. Может, смотаться в какую кафешку? Гриша-то будет счастлив сладостям, ну, а бабушке мы не расскажем.

На витрине выставлены распечатки с потерявшимися ребятишками. Я понимаю, что, скорее всего, кафешка отменяется. Надо заниматься поиском.

Сую в окошко новый портрет.

– Не видели такого? Восемь лет? Сегодня ушел из дома.

– И куда они все уходят? Что им дома не сидится. Мой вот никогда не пропадет. Он мальчик воспитанный. Лишнего не просит, плохого не говорит.

– Так видели, нет?

– Неа, – мычит продавщица.

– Хорошо, – отвечаю, поправляя фуражку.

В отдел возвращаемся не спеша. Уже стемнело. «Газель» невнятно движется по ухабистой дороге.

– Ты чего сегодня, с ребенком?

– С ребенком.

– Случилось что?

Про отца молчу. Не хочу рассказывать. Я бы рассказал, но зачем печалить личный состав, да еще в дежурные сутки.

– Мать просто уехала к тетке. Гришку не с кем оставить.

– А… ну да. Как ты вообще? Привык?

Киваю и думаю, пора сменить разговор. Но следаку дай только волю закидать вопросами.

– Нормально справляешься? Я понятия не имею, что бы делал на твоем месте. Маленький ребенок, такая ответственность. Ну как, нормально?

– Не сомневайся. Лучше, чем думаешь.

– Красава тогда. А она чего? Ничего?

Слава богу, раздался приемник рации, и дежурный кинул новый адрес.

– Земля. Земля-пятнадцать. Прием.

– Земля-пятнадцать. Слушаю.

– Квартирная кража. Ущерб значительный. Как принял?

– Принял, квартирная кража.

– Конец связи.

Этого не хватало. Я предлагаю заехать на базу, но упертый следак гонит водилу на место.

– Слушай, у меня там ребенок… один.

– Он же с Гнусовым.

– Давай на базу. Гнусов на кражу поедет. Я детьми заниматься буду.

– Потеряшками?

– И потеряшками тоже.

Следак сдался, поехали в отдел.

…Темнело. Ночь смотрела на меня своими черными глубокими глазами. Смотрела свысока, плевалась мелким дождем, бурела холодом. Я смотрел на ночь и уверял: мы наравне. Тронь густую смоляную вечность, прижмись к ней телом. Как хорошо, ей-богу.

Возле отдела пусто, иду по влажной брусчатке, и лишь вдали светится окно.

Нужно покормить Гришу. Сейчас мы поужинаем, я уложу его и займусь работой. А завтра пойдем гулять. Завтра – отсыпной день, и я полностью посвящу его сыну.

Прохожу мимо дежурки и слышу:

– Подожди, там приехали…

– Кто?

– Ну, эти… – теряется дежурный. – Они вроде к тебе. Их Гнусов встречал. Я ему сразу позвонил, сказал, как пришли. Думаешь, докладывать начальнику?

– Кто приехал-то?

Дежурный машет руками и, кажется, разучился говорить. Так и эдак, неужели не понимаешь?

Поднимаюсь по лестнице. Толпятся опера. «Слушай, по твою душу тут».

Смотрю, возле кабинета Оксана. Слава богу, приехала. Я и забыл предупредить, что сегодня ничего не получится.

Оксан, говорю, езжай домой. Созвонимся, обещаю. Она почему-то испугана: бледная, молчаливая.

– Твой друг, он сказал, чтобы я уезжала.

– Еще чего?

Жмет плечами, откуда ей знать, в самом деле.

Вхожу в кабинет. Гриша бежит, расставив руки. Мальчик мой.

– Папа!

Гнусова нет, а за столом мужик в гражданском костюме. Пиджачок с лампасами, брюки с отглаженными стрелками. Где-то видел его, никак не вспомню. Здороваюсь. Костюм нехотя приподнимается, жмет руку.

Сует удостоверение, и пол становится мягким-мягким.

– Управление собственной безопасности. Сергей Александрович, давайте проедем с нами.

7

Пока ехали в управу, думал об отце.

Сколько лет прошло.

Отец сказал, что я уже взрослый. Должен понять.

Веселился костер. Сухое беззаботное лето. В жару огонь – страшное дело, тогда у соседей случился пожар, и тема костра во дворе стала закрытой.

Но в тот вечер отец сам позвал меня жарить картошку.

– Только матери не говори, – предупредил.

Я кивнул. Можешь на меня рассчитывать, папа.

Костер пригревал. Разлеглись на траве, ноги вытянули. Соловьиная свиристель, прерывистый кукушкин ответ.

– Считай за кукушкой. Раз ку-ку, два ку-ку…

Сколько-то мы насчитали, и отец спросил:

– Если вдруг уеду, будешь по мне скучать?

Опять кивнул. Такая была установка: когда отец говорит, я должен молчать. А он говорил и говорил.

– Ты уже взрослый, – повторил и посмотрел внимательно, прищурив глаза. Убедившись, что действительно взрослый и все понимаю, по крайней мере, так мне казалось, он продолжил: – Ты уже взрослый и должен понять, что иногда родители не могут жить вместе.

Отец ковырялся в углях, ворочал картошку и что-то пил. Я, скорее всего, понимал, о чем он говорит, но боялся спросить.

– Так вот, если мне придется уехать, ты, пожалуйста, не думай, что я тебя разлюбил. И никогда не слушай маму. Они такие – мамы, иногда ошибаются и говорят неправду.

Он все-таки говорил не столько с сыном, сколько с ребенком. Если бы впрямь считал меня взрослым, заявил бы сразу:

«Я ухожу от вас, потому что, потому…»

Мог бы сказать, что встретил другую женщину (я уже понимал), или разлюбил маму, или не знает, как дальше жить… Да что угодно, поэтому я не стал молчать и, нарушив отцовский закон, сказал:

– Папа, а скоро мы будем есть?

Это единственное, что мог сказать. Отец растерянно зашуршал в пепелище. Да, конечно, самое время.

Ели молча. Я долго стягивал горячую мундирную кожицу, солил картофельное тельце, пережевывал до влажного тепла на языке. Отец тоже не говорил. Кусал почти целиком и все пил: разом, с предшествующим выдохом.

Наконец, когда есть перестали, отец продолжил:

– Ты всегда сможешь приезжать в гости. Тебе понравится у нас.

У кого это «у нас». Я представил новую отцовскую семью, почему-то страшную женщину в платке и длинной юбке, кучу маленьких детей, требующих от папы невозможного: папа, на ручки, папа, купи, папа, поиграй, папа, папа, папа…

Снова ожила кукушка, и мы стали считать.

На двадцать восьмом прекратила. Не ошиблась.

Почему-то отец не уехал, как обещал. Мы жили почти счастливо, точнее, жили обычно, без намека на возможный семейный раскол. Правда, отец стал чаще задерживаться на работе. Иногда не приходил домой неделями. Мама прощала. Мама любила.

Но потом он все-таки уехал. Я ждал и теребил без конца: мама, когда он приедет, ну, когда. Мама отвечала – никогда. И, кажется, будь кто-то рядом, она тоже стала бы воротить, когда-когда. Но рядом никого не было.

Каждый вечер я смотрел в окно. Мать ругалась и как-то связала шторы мощным узлом, чтобы неповадно было залазить на подоконник. Я все равно ждал. Сперва днями напролет, после – реже, а когда ждать перестал, отец вернулся.

Он поздоровался, я отвернулся, спрятавшись за маму, которая сама не знала, броситься ли навстречу, закрыть ли дверь.

В ночи я слышал их разговор. Отец говорил, что любит, а мама ничего не говорила. Я думал, что значит – любит, как это вообще – любить. А потом слышал то, о чем думал иногда и всякий раз краснел, представив. Мне казалось, что любовь – это счастливая мама, которая печет блины, пока отец шинкует капусту для борща.

Я стал называть его отцом. Мы редко говорили.

Однажды он позвал меня, пока мама ходила во двор, и протянул деньги:

– Не рассказывай маме, хорошо?

Я кивнул и взял, спрятав в школьный пенал, а потом передал маме, когда он уехал снова.

Сколько возвращался, сколько уходил. Невозможно было представить, кончится ли когда-нибудь это вечное возвращение.

Приезжал снова и снова, но каждый раз мне удавалось не видеться с ним: то лагерные каникулы, то зимние тренировки в академическом городке.

– Мама, ты еще молодая, – сказал я как-то, намекнув, что не буду против, если…

– Нет, – сказала, – не хочу.

Я долго не видел отца. И встретил однажды, когда все прошло, забылось и надоело.

Тогда я мотал срочку, и тяжесть вялотекущего времени давила со всех сторон.

Ротный вызвал на КПП. Я решил, придется нести наряд на контрольном пункте, но, выйдя за шлагбаум, разделяющий мир грубой армейской силы и манящую гражданскую свободу, увидел папу.

Я так и назвал его – папа. Не вслух, конечно, а как научился за время службы, мысленно и глубоко, по-настоящему.

Он стоял с какой-то дорожной сумкой на плече и пакетом в руках. Увидев меня, тощего и бритого, но с шаркающей уже почти дембельской походкой, замешкался (в небо глянет, дорогу зацепит) и протянул пакет, шелестящую «майку», режущую ладони от тяжести родительской заботы.

Молчали. Отец поправлял сползающий с плеча ремень и все подкидывал сумку, чтобы держалась. Я не выдержал:

– Поставь, чисто же.

Солдатики подметали. Сухие метлы царапали свежую крошку асфальта, и листья не могли сорваться с деревьев, не нарушить бы только уставную чистоту.

В общем, так стояли и молчали. Я набрался смелости и спросил:

– Ну, как ты вообще?

И отец стал рассказывать, что живет под Москвой и все вроде бы хорошо. Он пытался заговорить про новую семью и новых детей, но я отворачивался, как только слышал про девочку-отличницу с невозможными спортивными достижениями.

– Матери звонил, она вот сказала, ты служишь. Как тебе тут?

– Лучше, чем на гражданке.

– Правда?

Отец мялся и топтался, и мы не знали, о чем говорить. Он смотрел и смотрел, разглядывал, что ли, меня, как бывает при первой встрече или последнем свидании. Запомнить бы черты, вот родинка, ямочка у подбородка, а над бровью шрам – родной, не подменили.

Мы стояли минут сорок, и проходящий мимо комроты потребовал, чтобы я направлялся в расположение. Бросил однозначное «есть», пожал отцу руку, развернулся и, сделав зачем-то почетные три строевых, зашагал в привычную зону комфорта, камуфляжный беспредел.

Я думаю, как это бывает, отец смотрел мне в спину. Провожал. И, может, еще долго тиранил оградительные ворота, двери КПП, пытаясь уловить мое последнее присутствие.

Тогда я не знал, что вижу отца в последний раз. Перед сном, открыв пакет и разделив гражданскую передачку с пацанами, нащупал на дне лист бумаги. Отец писал коряво и кудряво, будто бы моим неразборчивым почерком – либо сам я не хотел понимать, что пишет.

Услышав заветное «рота, отбой», я плюхнулся в кровать и долго не спал. Взволнованно ухали за окном южные совы, но казалось, что не совы это, а те старые кукушки из далекого детства.

Папа, я помню.

Что ты писал, откуда вообще эти фразы нашел. В какой книжке прочитал, да ведь не читал ничего, кроме телепрограммы. Где услышал? Папа, давай мы все забудем.

«Я рад, что однажды встретил твою маму. Не будь этой встречи, не было бы тебя. Если бы не ты, я бы давно потерялся. Прости меня, Серега. Ты сможешь. Ты мой сын, и это главное».

Он что-то еще писал. И, может, вернись в ту армейскую казарму, завари чай, затянись «Беломором», я бы вспомнил.

– Чай хочешь?

Я кивнул. С утра не ел, поужинать не смог. И предложенный имбирь еще крепок. Я пока не знаю, что случилось, да и сотрудник не торопится объяснять. Важно расхаживает по кабинету, щелкает кнопку чайника, достает сахар. Я узнал его: начинал в соседнем отделе, а теперь вот трудится в управе.

– Что случилось-то? Я сегодня на сутках, начальство предупредили?

– Да предупредили мы твое начальство. Не суетись. Держать тут тебя никто не собирается.

– У меня в отделе сын остался. Долго тут сидеть?

– Да говорю же, недолго.

Представил, как стоит Гриша у кабинета и ждет, когда вернусь. Никому нет дела до него – ни девушкам из ПДН, ни Гнусову. Оксана рванула домой, матери нет. Сейчас пройдет через вертушку, услышит обидное от забуревших пьянчуг и совсем расстроится, шагнет в улицу и станет бродить по району.

Темнота за окном. Самое время для шпанской бойни. Иди домой, Гриша. Ты же знаешь дорогу. Затяни потуже шнурки, как я учил, хоть на узел и вовнутрь. Голову выше, Гриша, кулаки сожми, зубы стисни. Иди.

– Ну, а что тогда?

Он разливает чай и, не спрашивая, сыпет мне три ложки сахара. В кабинете твердая непрерывная тишина. Сделав глоток, чувствую, как крепнет в груди тепло.

– Коньячку, может?

– Ну уж нет, – смеюсь, – знаю ваш коньячок.

Уэсбэшник соглашается, вроде, да, действительно, попутал. А сам открывает дверку шкафа и добавляет в чашку. Сначала себе, после мне.

Я хлюпаю осторожно, и становится незаслуженно хорошо.

– Курить можно?

– Можно, – кивает уэсбэшник.

Такое ощущение, что получил внеочередной отгул за проявленную доблесть и могу теперь позволить все что угодно.

Когда прочувствовал коньяк, значительно дыхнув, уэсбэшник спросил:

– Тебе знакома такая, Воронина Екатерина? Восемьдесят девятый год.

Запиликал факс, зашумела входящая бумага. Управник резко поднялся, буквально вытянув лист из лотка. Он спешно заерзал по тексту и, поняв, что ничего важного не прислали, спрятал письмо в нижний ящик стола.

– Ну так что? Знаешь?

– Знаю, – выдал испуганно. – Знаю, конечно.

Достал с верхней полки распечатку.

– Она?

Я увидел свою Катю, ее фотографию на паспорт. Маленькая глупая девочка. Сколько тут, двадцать еще. Боже, какая красивая все-таки.

– Она, – киваю, – что случилось?

Густеет ночь, и небо давит привычный районный сумрак.

– Нам поступила информация, что Воронина… то есть твоя Катя, в общем, тут произошла нехорошая история… – тянет уэсбэшник.

Я нервно хлебаю чай. Кипяток съедает губы, прожигает язык.

– Какая история? Ты что такое говоришь? Какая еще история?

– Спокойно, не психуй.

– А ты бы не психовал?

– Пока еще ничего не известно, мы работаем, проверяем. Поэтому тебя и дернули. Думаешь, мне, что ли, хочется приезжать за тобой в такое время?

– Могли бы в отделе поговорить.

– Ушей много в ваших отделах. А тут дело особое.

Не выдерживаю, беру без спроса бутылку и добавляю в остатки чая коньяк.

– Говори уже, а? Заиграл тянуть. Куда она ввязалась? Что опять натворила?

– Опять?

– Где она? Говори лучше, пока не поздно.

– Когда видел ее в последний раз?

– Да какая разница? Скажи, что случилось!

– Это правда, что она уехала в прошлом году? Она приезжала? Вы общались? О чем вы говорили? Как она себя вела?

– Слушай, брат, я понимаю, ты из УСБ, но мы все-таки коллеги. Давай уже начистоту, к чему эти вопросы?

Уэсбэшник молчит и ждет, когда я отвечу первым.

Я сдаюсь, иначе просидим до утра. Закалка у этого опера неплохая. Я бы одолел его, но только не сейчас. Сейчас я хочу услышать правду.

– Да, твою мать. Она уехала в прошлом году. Она сказала, что не может больше. Понимаешь? Нет, не понимаешь. Взяла и уехала. Устала, говорит. Хочет новой жизни. Я больше ничего не знаю. Я не видел ее почти год. Что ты хочешь от меня услышать?

– А куда она уехала?

– Да откуда мне знать?

– То есть ты даже не искал свою жену? Взял и отпустил?

– Послушай, это мое дело. Давай я сам разберусь.

– А как же сын?

Я не собираюсь отвечать, потому что не придумали пока ответов на такие вопросы. Может быть, жизнь на самом деле простая штука, но остались в ней неразгаданные тайны. Куда она уехала? Почему? Думает ли обо мне? Помнит ли Гришу? Что будет дальше?

Я понятия не имею. Только одно знаю: люблю ее, люблю по-прежнему, несмотря ни на что, люблю. И, будь она проклята, эта Катя, все равно буду любить.

Наконец, когда молчание победило и кончился тяжелый коньяк, уэсбэшник признался. Сказал он коротко, встал и отвернулся к шкафу. Зашарил в бумагах, отыскал очередное письмо.

– Катя предположительно мертва. Нашли ее тело. Вроде бы опознали.

Я подошел к подоконнику. Пыль ласково оседала на выбеленную поверхность. Провел пальцем до глубокого следа и открыл окно. Дыхнул ветер, поднялась шторка. Бумаги полетели со стола. Уэсбэшник зашуршал, поднимая документы.

– Все что угодно. Я думал, ты скажешь, она куда-то ввязалась. Кто-то ее обманул, подставил и так далее. Понимаешь? А ты такое…

– Прости, ты должен был знать.

– Ты сказал, предположительно мертва?

– В наше время никому нельзя доверять.

– А при чем тут УСБ? С какого перепугу?

Сотрудник промолчал, и, не желая того, я догадался. Рассмеялся. И сам ошалел от собственного смеха.

– Вы тут с ума сошли, что ли? Вы тут дернулись на своих выявлениях?

Подошел к уэсбэшнику. Здоровенный, выше на голову, он сторонил взгляд. Обезумевший, я готов был кинуться в драку за такие вот подозрения.

– Спокойно, Сергей Александрович! – Он поправил ворот рубашки и потянул за манжеты.

– С покойно, говоришь? Ты что тут устроил?

– Тебя никто не обвиняет. Мы проводим обычную проверку. Так положено. Я поэтому и спрашиваю. Заметь, спокойно спрашиваю. Когда ты ее видел? Какие у вас были отношения?

– Отношения? Нет, ты продолжай. Скажи, что я убил собственную жену. Давай! Конечно! Я был так обижен, что она ушла, ребенка бросила. Это же такой мотив. В наше-то время, когда из семей обычно мужья уходят. А тут жена ушла. В самом деле, почему бы и не отомстить. Да? Ты это хотел услышать? Давай, я все подпишу. Это же надо!

Уэсбэшник сколько-то таращился, а потом порвал бумагу, застывшую в руках, и внятно заматерился. Полез за второй бутылкой, загремел бокалами.

– Слушай, ты извини, честное слово. У нас руководство сменилось, по каждой мелочи гоняют. Сам понимаешь.

– По мелочи, говоришь.

– Ты понял. Ты прости, я загнался.

– Где она сейчас?

– Пришла информация от питерских коллег. Мы проверяем. Ничего еще не понятно… то есть мне все понятно, я к тому, что…

– Ладно, – говорю, – мне что, в Питер ехать?

– Сам решай. Тут я не советчик. Будешь?

Он нарезал лимон, и пить стало легче. После третьей меня развезло, и уэсбэшник тоже раскраснелся от высокого градуса.

– Понимаешь, дружище, ты, главное, выслушай. Ты меня выслушаешь?

– Да.

– Ты меня выслушай, пожалуйста, я тебе все расскажу. Ты просто пойми, я ее люблю. Точнее, любил. Нет, теперь люблю еще больше. Вот она уехала, понимаешь, просто так. Проснулась утром, собрала сумку и уехала. Даже вещи все почти оставила. Я за ней, а она говорит, оставь, у нас ничего не получится. Я про Гришу, она молчит. Сам разбирайся, вроде того. А мне что делать? Я спрашиваю, почему? Она говорит, устала, ошиблась с выбором. Хочет жить по-другому. Понимаешь? И ладно бы мы ругались, ну, ладно была бы причина. А я проморгал все эти причины. Я даже не заметил, когда она там ошиблась с этим долбаным выбором.

– Так не бывает.

– Оказывается, бывает. Представляешь, оказывается, бывает. Ну, вот и все. Я, конечно, мониторил, куда она поехала. Взяла билет в Сочи. Даже ездил туда, искал через местных. Никто ее не видел. В Сочи ли она поехала. Она же умная, на самом деле. Ты вот говоришь, Питер. Какой еще Питер…

– Вроде так, вроде Питер.

– Не важно. Все равно теперь. Я только тебе могу сказать. Я ее всегда буду любить. Мне теперь даже легче стало, потому что некого ждать. Не приедет наша мама. Все. Это конец.

Звонил рабочий телефон, но управленец не слышал, а пил монотонно и долго, не сводя с меня глаз.

– Сочувствую, конечно.

– Ты мне вот скажи. Ты хоть раз в жизни любил? Нет, ты подожди. Ты скажи, по-настоящему. Любил по-настоящему?

– Не любил, – признался уэсбэшник. И не собираюсь. Любовь – это так себе, для неудачников.

Он осекся, заерзав на стуле.

– Ты извини, я не в этом смысле. Мне кажется просто, что не стоит никого любить. Так проще живется. А проблем без того хватает. Не мне тебе рассказывать.

Как всегда без стука, зашел Гнусов.

– Ну как? – спросил он уэсбэшника, и тот кивнул.

Я смотрел на Леху и так хотел, чтобы тот заговорил со мной. Он же всегда что-то несет. Пусть скажет, что Катя жива, что это неправда.

– Собирайся, поедем, – сказал он.

Пока спускался, оступился на лестницах, и Гнусов, хватив за руку, удержал мою пьяную жизнь.

Служебная «Приора» светит здоровенными фарами. Свищет дождь в глухой ночи, бьет в лицо. Небо затянуто гуталиновой мембраной с проседью тучевых разводов. Мы куда-то едем. Я не спрашиваю, куда. Лишь бы откуда.

– Я бы сказал, крепись. Но ты уже год крепишься. Забей, короче, – говорит равнодушный Гнусов.

– Решил помириться?

Не отвечает.

Звоню Оксане. В мужском голосе оператора я почему-то узнаю отца.

«Обслуживание абонента временно недоступно».

«Терпи, сынок».

– Расскажи мне про Катю. Ты уже пытался.

– Опять начинаешь?

– Нет, ты расскажи. Сейчас-то ничего не имеет смысла.

Звонят с неизвестного номера. Не успеваю ответить. Набираю, и снова голос, теперь женский, и будто мать, заикаясь и плача, убеждает, что обслуживание действительно остановлено, жизнь кончена, все прошло.

Мы гоним домой. Гнусов давит на педаль, разрывая в щепки зачерствевшую ночь. Нет ничего, кроме свободы. Ничего, кроме любви. И что будет дальше, не важно…

…А дальше будет плакать Гриша, повторяя до знакомой тоски: «Я думал, ты не вернешься». Будет держаться в стороне Оксана, наблюдая, как прячу сына в своих ручищах. Будет страшно и холодно от блеклого равнодушия старой луны. И будет казаться, что с высоты наблюдает отец, пуская от печали слезливый осенний дождь.

8

Есть что-то особенное, когда уличная шпана, которую стараешься не замечать, здоровается с тобой, заводит разговор. Встретишь у подъезда местного забулдыгу, стреляющего мелочь на опохмел, – засуетится, пригладит растрепанные пряди сальных волос, прокашляет зачем-то в руку и на выдохе, слегка растерянно, скажет:

– Все в порядке, начальник, не нарушаю.

Он попросит у меня сигарету, так, мол, и так, курить хочется, а нечего. Я угощу, конечно, и, махнув рукой, вроде – все нормально, оставлю несчастного корифея уголовного мира в покое.

Тот прокричит вдогонку сиплым своим, оставленным на попойках голосом: «Честное слово, не нарушаю», а я подумаю, дай бог, если так. Что с него взять, свое получил, может, и впрямь одумался.

– Товарищ начальник, – кричит, – товарищ начальник, – а зажигалочки не найдется, спички хоть?

Он догоняет меня, смотрит глубокими, почему-то добрыми глазами, вот-вот утонешь в этом его взгляде – так он умеет казаться порядочным, что, не зная жулика, все его ходки, решишь – бедный, бедный человек, спившийся, затравленный неудачник.

Я чиркаю зажигалкой, и, довольный, скоро он расправляется с моей сигаретой.

– Товарищ начальник, не нарушаю, – в который раз повторяет жулик.

– Молодец, – говорю, – чем живешь?

– Да чем… чем придется: тут подкручу, там подкрашу. Кран поставлю, замок поменяю.

– Да уж, по замкам ты мастер.

– Ну, – смущается жулик, – есть такое дело. Но я не нарушаю, век сидеть, не нарушаю.

Ухожу, нет желания говорить с ним, а жулик все гонит и гонит за мной.

– А у вас как дела, – спрашивает, – все работаете?

– Работаю.

– Вы, это, если что, ко мне обращайтесь, я ж тут всю шантрапу знаю, всех фраерков вижу.

– Дети у нас пропали. Семь фактов за две недели. Слышал что-нибудь?

– Не, это не моя тема.

Не будь он жульбаном, Васей Мирным с пятью судимостями, я бы забухал с ним, честное слово. Не будь я ментом, Вася тоже предложил бы выпить. Он протянул костлявую руку с россыпью колотых перстней на пальцах и сказал: «Бывайте».

Ну, бывай, Вася.

– А это ваш, да? – спрашивает, показывая на Гришу.

– Наш, – соглашаюсь и кричу: – Гриша, давай быстрее.

Сын издали бросает пакет в мусорный контейнер, и часть отходов валится наземь. Бежит ко мне изо всех сил. Того гляди, развяжется шнурок, споткнется – упадет. Надо бы сказать: убери ошметки, но мы опаздываем в садик, и Грише еще предстоит понять, что такое труд и порядок.

– Похож, – заключает Вася. – Будущий опер.

– Кто это, папа? – спрашивает Гриша, оборачиваясь.

– Старый знакомый, не бойся.

– А я не боюсь.

– Ну ты же молодец. Мужик, – говорю, – и Гриша идет, задрав голову. Накидываю капюшон, застегиваю верхнюю пуговицу.

– Папа, – хмурится Гриша.

Завтрак мы уже пропустили. Вчера я не мог уснуть и потому проспал сегодня, после Гриша ворочался и просил остаться дома. Туда-сюда, вот теперь бежим.

– Папа, а тетя Оксана придет к нам?

– Какая тетя?

– Ну, тетя Оксана!

– А, – доходит наконец, – а что, ты хочешь, чтоб пришла?

– Не знаю, – отвечает. – О на сказала, что научит завязывать шнурки.

– А ты?

– Я и так умею, посмотри.

Гриша останавливается и хочет, чтобы я оценил узловатый бант с торчащими петлями.

– Ты умница, – говорю, и мы бежим дальше. – Гриша, я скоро уеду ненадолго.

Он смотрит и боится спросить: куда?

– Всего на пару дней. Скоро вернется бабушка, побудешь с ней, хорошо?

– Хорошо, – кивает. – А ты приедешь обратно?

– Быстрее, чем ты думаешь.

– Мама тоже так говорила, – чуть слышно отвечает Гриша и бежит без спроса вперед.

– Гриша! – кричу. – Гриша, стой!

Он бежит не останавливаясь. Слез капюшон, шапка сползла, развязался по ходу шнурок, и Гриша рухнул на асфальт, растянувшись.

Лишь бы не заплакал.

– Ты как?

– Папа, не сердись, – просит Гриша.

– Я не сержусь.

Поднимается, цепляется в мою ладонь. Крепко сжимает руку, еще сильнее.

– Ты не ушибся?

– Нет.

Детсад за перекрестком. Старая панельная двухэтажка с детской площадкой во дворе. Выпуклая паутинка – заберись наверх первым, иначе станешь отбросом. Лесенка с турником, барабан с покосившимися креплениями. Обшарпанная рамка футбольных ворот и высокий забор, выкрашенный в свежий зеленый цвет. Сейчас эти ворота сожрут моего Гришу, как городская толпа. Он выживет и выйдет другим человеком.

– Ты придешь за мной?

Я не успеваю сказать: «Да, Гриша, ну, конечно, приду. Ну что ты говоришь такое. Как я могу не прийти…»

Плотная дамочка в кардигане отвечает за меня:

– Обязательно придет. Гриша, да, правильно? Гриша? Твой папа обязательно придет. Беги скорее в группу.

Он машет рукой, я в ответ. Как ему объяснить, что люблю и никогда не брошу. Никакого космоса нет, Гриша. Я никуда не улечу.

Думаю, разглядывая кардиган. Крупная вязка запутанных кос плетется до самого низа и снова тянется вверх к массивной шее, переплетаясь с фактурным цветочным орнаментом.

– Вы же папа, я правильно поняла? – спрашивает дамочка.

– А вы же воспитательница? – улыбаюсь.

– Да, воспитатель, вы правильно поняли, – отвечает как можно строже.

Не пойму, что такого в этом кардигане. На груди два плетеных бутона роз или пионов, у талии выпуклый вязаный стебель с угловатыми резкими листьями. Пытаюсь определить, розы или пионы все-таки.

– К-хм, – выдает она заносчиво, дернув подбородком, – я говорила бабушке, но раз уж вы пришли. В общем, сейчас мы собираем деньги на благоустройство территории и покупку новых игрушек детям. Видите ли, современным детям нужны современные игрушки.

– Можно узнать, какие? – спрашиваю, а сам все разглядываю цветочный набор.

– Покупкой занимаюсь не я, но, если хотите, – суетится воспитательница, – уточню, прямо сейчас могу уточнить.

– Да не нужно, – говорю, – что вы.

– Смотрите сами.

Я смотрю, убеждаясь, что все-таки розы цветут на груди этой властной женщины.

– Я бы попросила, – намекает дамочка, разворачиваясь, – извините, мне нужно к детям.

– Работа, – говорю.

– Работа, – соглашается женщина.

Она уже вплывает в зальное помещение, сливаясь с голосящим звоном тянущих срок детей, как оборачивается, замечая мой прежний оценивающий взгляд, и добавляет:

– Постарайтесь не медлить с деньгами, хорошо?

– Хорошо, – улыбаюсь и хочу что-нибудь еще спросить, только не уходите, товарищ воспитательница, но та растворяется.

– Ах да, – появляется снова, – у нас есть группа в Вайбере. Вступите, пожалуйста. Там родители общаются. Мамочки в основном. Не знаю, будет ли вам интересно. Но спросите, по крайней мере, какие игрушки закупают детям.

– Хорошо. Нет проблем.

Я кричу вслед, что вернусь вечером. Ответа не дожидаюсь. Наблюдаю украдкой, как Гриша возится с ребятней, переставляя кубики на паласе, и думаю, что все будет хорошо.

Надо торопиться. Сегодня много дел. Нужно подписать рапорт на отпуск, взять билет до Питера, навестить Оксану, позвонить матери…

Когда я зашел, рухнула бархатная крышка гроба. Какое-то мгновение она еще прижималась к стене, увешанной овалами венков, но, почувствовав присутствие жизни, не удержалась, видимо, кивнула и бахнула. Обозначила свое присутствие и мое вхождение в обитель церемониального прощания.

С нарастающим звоном дверных колокольчиков послышался топот. Вышел мужичок, испуганный, бледный от старости и круглый от хорошей жизни, он выделялся на фоне тощих цветов, красноты матерчатых лепестков и зелени пластмассовых листьев, черных ленточек с золотым тиснением и желтым воском горбатых свечей.

– Здравствуйте, – произнес я чуть слышно. Но в густой, забитой ритуальной теснотой комнате звук разряжался и становился до того четким, что, казалось, говорит кто-то другой, невидимый.

– Здравствуйте. Я вас слушаю.

Он говорил, будто я пришел на прием к врачу, а не в ритуальное агентство.

Старик поправил очки, потянулся к тетради, где вел черновой учет.

– Это вы мне звонили?

– Нет, я не звонил. А что, надо звонить?

– Желательно, – сказал старик. – У нас большие очереди, хороший спрос. – От значимости собственного дела он ахнул, присев на табуретку.

Табуретка пошатнулась. Старик закурил и пожаловался на низкое давление.

– Много клиентов?

– Постоянным посетителям скидка, – ответил старик.

Он прокашлялся и затушил сигарету прямо о край стола. Недокуренный кончик сверкнул и умер, и старик опять внимательно кивнул, придавая значимость моему визиту.

Снова заиграли колокольчики.

Я отошел в сторону, облокотился на стеклянную витрину, под которой пестрели образцы крестов, как наглядный пример предстоящей вечности.

Женщина, уже обтянутая черным платком с какой-то марлевой подкладкой, объясняла старику, что нужен самый дешевый вариант, якобы воля покойного не претендовала на роскошь. Иногда она срывалась и плакала, рассказывая, каким замечательным тот был и как несправедливо иногда поступает жизнь с лучшими ее представителями.

Старик слушал и, как полагается, тяжело вздыхал. Он спросил о наличии дисконтной карты, на что женщина машинально отмахнулась, не придав значения возможной динамике смерти и тенденции утраты.

Щелкали кнопки калькулятора, и всплывающая сумма убеждала, как невыгодно умирать. Женщина спрашивала, предусмотрена ли доставка и есть ли возможность оформить рассрочку. Говорила она коротко, понимая, что нужно продержаться, решить эту проблему, а потом впустить заслуженную слабость и предаться скорбящей участи.

В тот момент я подумал об отце. Представилась мне одинокая оградка посреди заросшего пожухлой травой поля, деревянная скамейка, на которой сидит бедная мать и тоже готовится к встрече. Я было подошел к этой несчастной вдове ли, матери, встретившей известную каждому потерю, но та, заметив, что я нахожусь рядом, засуетилась, еще раз поблагодарила старика и вырвалась на улицу. Так бывает, когда личная беда не должна стать известной никому, потому что боль нужно пережить, а не растратить.

Повсюду стоял пресный запах тоски. Настолько откровенно пахло, что даже свет не проникал, уверенно крепла темнота, разбавленная слабым мерцанием дневной лампы.

Старик что-то записывал в тетрадь, кряхтя, довольно поглаживая глубокую залысину. Он собирался жить до тех пор, пока не умрет последний человек, которым, наверное, окажется сам.

Наконец старик вспомнил, что пока еще не один, встряхнул рукой – ну, как же я забыл, – отложил в сторону писанину, зарыскал в поиске портсигара.

– Да, вы же хотели что-то сказать. Пожалуйста, говорите. Я выслушаю вас и сделаю все, что пожелаете.

Он чиркнул непривычно длинной спичкой. Ожившее пламя воскресило сигарету.

Говорил он возвышенно, потому некрасиво, словно каждое слово давно выпустило жизнь и осталось просто словом, не способным на предписанный подвиг. Говорить не хотелось – все равно бы любая фраза оказалась лишней.

– Я просто так заглянул. Посмотреть, прицениться.

– У вас горе?

– Да… наверное, горе.

– Все что пожелаете. Все что угодно, – лепетал старик.

А что мне было нужно, что вообще мог сделать старик, для которого чужое горе – самое главное счастье. И тогда я сказал:

– Давайте жить вечно.

Прозревающий дождь шептал по дороге – все хорошо, все хорошо. Шептал неуверенно, и хотелось, чтобы в небе громыхнула правда. Я не верил, что Кати больше нет.

На родной ментовской земле подозрительно тихо.

– Начальника не видел?

Нужно забрать личные вещи, постирать форму. Прошу Гнусова забронировать билет до Петербурга, пока ношусь с рапортом.

– Все-таки поедешь?

– Поеду, а ты как думал?

– Я бы не поехал. И тебе не советую.

– Она мать Гриши, если ты забыл. Она моя жена, в конце концов. У нее даже родственников нет.

Гнусов нехотя водит курсором по экрану. Его душит затяжное похмелье. Небритый, с мятым воротником, согнутым погоном, что он может понимать.

– Как дела у тебя?

– Лучше всех, – огрызается Леха, – материалов накидали. Ты еще в отпуск собрался.

– Всего неделя, Гнусов. Не ной. Лучше займись детьми. Новостей нет?

– Не знаю, не узнавал. Мне все равно. Тебе, кстати, одна из матерей звонила. Говорит, что обещал связаться, а сам забыл. Это по вчерашней потеряшке.

– Да, точно. Забыл.

– Вот-вот. А то я-я, крутой оперативник, все дела. А кому теперь разгребать за тобой? Конечно, только Гнусову.

– Слушай, где мой ноут?

– Ноут? А, начальник забрал.

– Зачем?

– Спроси у него. Разве с ним поспоришь.

– А ты будто спорил.

– Не спорил, – признается Гнусов, продавливая кнопки.

Я думал, как-то иначе поговорю с ним. Пожму руку, скажу – ладно, Гнусов, забыли.

– Билет на второе число. Можешь ехать. Мне пора.

Он рывком хватает папку, накидывает кобуру и мчится спасать мир.

В курилке никого. Один щенок, прижавшись к стальной решетке, ежится и жмется, похрипывая от тоски. Мелкий, но мордастый.

«Ты откуда?» – говорю, словно понимает. Щенок обнюхивает ботинки, слизывая с носов гуталиновый налет. Пинаю осторожно по морде. Урчит и продолжает ласкаться с обувью.

Присел. И вот показал шершавый язык. Маленький, короткошерстный, виляет хвостом, к руке ластится. Хлопнет глазами, шелохнется. Прижался к ноге, отпускать не хочет. Беру – крохотного и беззащитного. Обратно ставлю, приметив следака.

– Чего это ты? – спрашивает следак.

– Да вот, – показываю, – пристал.

– И ец бы с ним. Слышал, в отпуск уходишь? Счастливый.

– Да уж, счастливый.

– Поедешь куда?

– Посмотрим.

– Поживем – увидим, ага.

– Выживем – забудем.

Щенок послушно сидит у ног, наблюдает за разговором. Вывалив тонкий перламутровый язык, довольно слушает, как следак жалуется на количество возбужденных дел. Прокуратура прохода не дает. Со всех сторон прижали.

Я киваю – да, разумеется, и щенок тоже дергает головой.

– А тут еще серия потеряшек. Гнусов твой работать не хочет. Поручение дашь – он порвет и забудет. Нас каждый день на коллегии поднимают за этих детей. Что сам думаешь?

– Работать надо, пока не поздно.

– А я про что. Ты Гнусову скажи. Ваш сектор, а ты вроде старший.

– Скажу, – и понимаю сам, сколько ни говори, ничего не изменится.

Может, впрямь остаться. Целый год Катя жила без меня. Наверняка не одна жила, кто-то ее опознал. Вот и пусть занимаются похоронами.

Щенок беззаботно кружит. Вглядывается так преданно, как, бывает, смотрит Гриша в надежде, что действительно его не брошу.

Угрюмые полицейские бобики таращатся пуговичными фарами, поперек двора покоится раздолбанная служебная десятка, напоминая, как совсем недавно мы задерживали на ней залетчиков из столицы. В плесневелом фасаде старенького здания с имперской важностью светится окно.

В ваших руках наша победа. Работайте, братья.

Щенок бежит за мной, шлепая где придется. Вдоль по лужам, сквозь бордюр. И, кажется, мы обречены. Пошли, раз такое дело. Гриша будет счастлив.

Много позже бедная собака, не обнаружив щенка, долго будет скулить за воротами, но этот материнский плач никто не услышит.

Щенок вразвалочку шатается по квартире, обнюхивает углы. Я зову его Диком, а иногда, свернув губенки, причмокиваю, и щенок тут же прибегает. Вьется спиралью хвост, дышит жилистое тело.

Надо купить поводок. А намордник тебе нужен, интересно, спрашиваю щенка, и тот мчится к двери. Я наблюдаю, как, упершись лапами в кожаную обивку, выпускает когти и, зевнув, начинает скулить.

– Подожди, скоро приведу Гришу, будете с ним куролесить.

Щенок пищит. Разбежится, ударится в косяк. Покружит у порога, прыгнет и зацепит ручку так, что дверь почти откроется.

– Хочешь гулять?

Задышит в надежде и снова заскулит, услышав внеочередное «подожди».

По кабельному крутят передачу про будущих марсиан. Там целая команда молодых людей готовится к эмиграции на красную планету. Какой-то черный, больше индус, нежели американец, клянется, что готов умереть, лишь бы шагнуть на поверхность Марса, почувствовать морщинистые впадины, кратерную тягу. Его перебивает девочка-славянка – говорю прямо, заявляет, я готова к внеземному продолжению рода. Индус протягивает многозначительное «йе-еее…», а сидящий напротив азиат теребит карманы, предвкушая вкус космической близости.

Когда полет состоится, девочка-славянка станет женщиной с типичным потомством, погаснет звезда во лбу у женушки индуса и, может, успеет заделать второго ребенка китаец. Говорят, теперь разрешено рожать двоих. Демография.

– Хочешь на Марс? – спрашиваю щенка.

Тот дергает мордой. Ну, давай, покажи язык, засранец.

И продолжает скулить.

Обошел прихожую и зал, в спальню зашел и кухню. Где-то у гарнитура, меж батарейной рамой и хрущевской морозилкой примостился, поднял заднюю лапу и выдал огромную лужу. Побежала вдоль стены, сползла по ламинату, замерла угловатой струйкой у порога.

Щенок пялится, как я мчусь из ванной с половой тряпкой. Гонит к двери, сгорбившись, изогнув хребет.

– Пшел-на, – пинком в подъезд, хлопаю дверью, как истеричный Гнусов в период больших служебных неудач. Слышно, как дышит, бедолага, и воет по-девичьи высоко.

Я бы тоже, наверное, завыл, но пока твои руки пропитаны собачьей мочой и от злости прошибает свежий тягучий пот, надо держаться.

Пестрят звездные кадры, и слышно без конца про туманность Андромеды.

Ношусь с тряпкой, выжму – намочу, выжму – намочу.

Они передают, что конец света неизбежен. Будто бы существует еще один календарь, и двенадцатый год оказался просчетом астрологов. Сколько нам осталось? В двенадцатом году родился Гриша, вот вам историческая ошибка, нагнули вашу систему. Форточка нараспашку, окно в свободу, голый ветер с придурковатым сквозняком.

Успокаиваюсь быстро. В холодильнике ждет не дождется бутылка. Это же так просто: потянул за ручку, ударил по стеклянному днищу, забулькала в рюмочке священная сила, и вроде бы стало еще легче, по крайней мере, подумалось на мгновение – ну, нассал, господи, переживем как-нибудь.

Таращусь сквозь рюмку. Водка – слеза прозрачная. И нет ничего лучше, кроме этой водки. Не напиться бы, в самом деле.

Свет растекается у подножья потолка, преломляется у гардины. Тащит с улицы случайным морозцем, дышишь и дышишь, и хорошо-то как, Господи.

Помянуть надо. Есть повод.

Катя не любила меня пьяного. Вообще любила, я думаю, а пьяного нет. Оправдывался – не от водки пьяный, от любви – такой. Она стелила мне в кухне. Прямо тут вот, на диванчике. Отсыпайся, завтра поговорим. И говорили, и не злилась ни капельки. Так сильно я любил Катю, что спился бы, наверное. И, может, хорошо, что бросила, дала повод разлюбить. Не разлюбил. Еще сильнее начал.

А теперь, когда не стало моей Кати, ну как тут не запить. Теперь любовь будет вечной. Все умрут, все кончится, все прекратится рано или поздно. А любовь – никогда.

За тебя, Катя. Прости меня, честное слово.

Голова кругом. Космос просыпается. Темно и свободно в этой темноте. Не страшно даже, потому что побеждаешь, потому что любовь победит.

Я нахожу в телефоне нашу совместную фотографию. Катя еще блондинка. Я еще самый счастливый человек. И, кажется, так будет всегда.

Почему ты ушла, Катя? Поговорить бы сейчас, объясниться, помолчать. Мы в молчании поймем друг друга, ты же знаешь. Где ты? Вернись, давай помолчим. Давай долго будем молчать, всю жизнь, главное, вернись, главное, будь рядом.

Ничего не изменить.

Занюхаешь и хряпнешь в последний на сегодня раз. Ну, ладно, может, не последний, может, перед сном еще граммов двести, если Гриша нормально заснет.

По телевизору гонят вечную чепуху. Щелкаю, раз, два… вот она, моя любимая передача, под названием «Жди меня».

Люди плачут, люди радуются. Вот потерялся человек, и никто его уже лет семь не видел, а тут – раз, и все, как прежде. Человек вернулся. Настоящая сказка. Нет, я не люблю эту передачу, но каждый раз, когда вижу фотографии исчезнувших и, может быть, по факту умерших уже, избитых и выброшенных в канаву возле трассы, всегда стараюсь запомнить хоть какие-то детали лиц.

Мне хочется верить, что когда-нибудь этих людей найдут.

И тут бы вспомнить о Кате, но пора идти за Гришей.

Выхожу на площадку, застегивая на ходу «молнию» гражданской телогрейки. Свищу, причмокиваю. Тузик, Бобик, как тебя там, Дик, мужик, где ты, в самом деле, ну. Куда-то спрятался. По лестнице вверх, этаж за этажом, пролеты осматриваю, как бывало на оперативных вылазках.

Ни следа. Бычки, бутылки пустые, банки-пепельницы. Дым клубится, глаза царапает. Сам не пойму, я ли тот, кто продолжает шастать в надежде, что щенок выберется и, как прежде, задышав беспокойно, задорно высунет язык и сможет меня простить.

Тьфу ты, е-мое.

Сидит у подъезда, надышаться не может.

Глажу макушку, ухо тереблю. Щенок петляет меж ног, карабкается, на руки хочет. Ну уж нет, дорогой. Пойдешь домой, спрашиваю, осматриваясь, никто ли не слышит, как взрослый мужик разговаривает с щенячьей мордой. Открываю подъездную дверь – заходи давай. Щенок упирается лапами в бетонку, подпинываю осторожно, ни в какую. Ладно, сиди. Приведу тебе сейчас друга.

Щенок хлопает глазищами, и зачем-то я машу рукой.

Машу рукой, и Гриша тоже машет. Он бежит, расставив руки, и (успей только присесть) запрыгивает почти на шею, целуя в щеку, в прыжке пробивая мне грудак рельефной подошвой. Маленький мой мальчик, любимый сынок.

– Папа! Папа, ты пришел.

– Ну конечно, пришел. Как ты здесь?

– Нормально, – отвечает Гриша, – я тебя так ждал, так сильно ждал.

– Ну, – протягиваю, не зная, что сказать.

Гриша продолжает обниматься, а я тороплю. Одевайся скорее, дома тебя ждет сюрприз.

– Сюрприз? – сверкает улыбкой Гриша. – Какой сюрприз? Папа, какой сюрприз?

– Увидишь! Давай скорее.

– Бабушка приехала? Да?

– Нет, – говорю, – бабушка приедет в воскресенье.

– А какой тогда сюрприз? Ну, папа! Ну, скажи.

Я помогаю сыну с курткой и шарфом. Гриша просит завязать шарф петлей, как вон у того мальчика.

– Ваня говорит, что он самый модный, – шепчет мне Гриша.

– А ты что?

– Я не знаю.

– А ты у меня самый умный. И самый сильный. И самый вообще замечательный.

– Да! – радуется Гриша и хочет сию же минуту рассказать всем, какой он хороший. – Папа, а какой сюрприз?

В раздевалке две мамочки без конца дергают сыновей, одна за рукав, другая за воротник.

«Совсем уже взбесился», – сквозь зубы шипит первая. «Бесеныш мелкий, весь в отца выродился», – точит вторая.

Иногда я радуюсь, что мы с Гришей лишены такого материнского внимания. Мамочки, исхудавшие от хорошей жизни с нехорошими мужьями, ковыряют детей, будто дети в чем-то виноваты, будто дети их главная беда.

Мальчик сдается и плачет навзрыд. Гриша важно завязывает шнурки и плакать не собирается. Он смотрит на меня, потом на шнурок. Зацени, папа.

– Ну вот, другое дело! Я же говорю, мы всех победим.

Наконец я встречаю нашу воспитательницу. Выплывают мои бутоны, полные живой силы.

– Беги на крыльцо, Гриша, я сейчас. Воспитательница кивает. «Здравствуйте», – говорю.

– Уже виделись, – поправляет, морща гладкий лоб, почесывая носик. Уловила, видимо, свежее мое паровое дыхание, кристаллики разбавленного градуса.

– Да, – теряюсь почему-то и, чтобы вырваться из этой случайной пропасти, добавляю: – Я тут деньги принес. На игрушки.

– Ах, ну конечно. На игрушки и на территорию, – замечает женщина.

Я сую сколько-то, говорит, что много. Да ладно, отмахиваюсь. Все для детей, как говорится.

– Да, хорошо. Мне кажется, или вы того…

– Того?

– Я бы не рекомендовала появляться здесь… ну… под этим делом. У нас образцовый детский сад.

– Я абсолютно трезв, если вы про это.

– Про это, – кивает воспитательница.

– Это всего лишь лекарство. Погода, – говорю, – давление. Настойка «электрокока».

– Элеутерококка, вы хотели сказать.

– Именно.

– Ладно, – не хочется ей спорить. – На самом деле есть проблемы поважнее. Я бы хотела поговорить о Грише.

– Да? Что такое?

– Понимаете, мне как-то неловко. Но я должна сказать.

Что, думаю, что такое – что ты хочешь сказать. Что мог натворить мой сын? Ударил кого-то? Не поверю. Плохое поведение? Мальчишка. Хочет домой? А вы не хотите?

Я бы сказал не раздумывая: мой сын самый лучший, и не надо мне тут никаких ля-ля. Вы таких, как мой Гриша, никогда не знали.

– Понимаете, у нас тут в конце месяца планируется утренник. Вы же знаете, есть такой праздник, День матери. Вот, – подбирает она слова, – каждый ребенок будет читать стихи или в сценке участвовать, мы скоро начнем разучивать песню. Но ведь у Гришы нет мамы, я подумала, как же нам быть…

Она говорит и говорит, и мне почему-то уже безразлична ее плетеная вязь, все эти гармоничные припухлости, узелки и точечки. Я думаю, как вы меня достали, честное слово. Что ты хочешь, бедная женщина, чтобы я сам стал матерью и приперся слушать детский лепет?

– Ну, наверное, мы не одни такие? У вас же наверняка есть опыт.

– Есть, – соглашается женщина, – поэтому и советуюсь с вами. На самом деле такое нечасто бывает. В основном у ребятишек нет отцов. Как вы думаете?

– Мы обязательно что-нибудь придумаем, – говорю как можно убедительнее – так, чтобы глупая женщина перестала меня изводить.

– Это хорошо. Может быть, вы подготовите его. Скажете, что нет ничего страшного, если мамы нет. Конечно, это очень страшно. В общем, поговорите с Гришей, хорошо?

Мы что-нибудь обязательно придумаем. Правда, Гриша?

– Правда, – отвечает сын, не понимая, что мы должны придумать.

Кто придумал этот праздник? Почему не существует Дня отца, например. Мы бы такие стихи подготовили, такую бы песню спели: «Папа может, папа может все что угодно».

– Все будет хорошо, – талдычу я, перешагивая лужи. Гриша идет напролом, расплескивая грязь.

– Папа, что за сюрприз? А, пап?

– Тебе понравится, потерпи. Скоро увидишь.

Всю дорогу он что-то бубнит. Просит в задачки поиграть. Я начинаю: на ветке сидели три воробья, а потом один улетел.

– Два, два осталось, – кричит Гриша, – было три, осталось два. Три минус один равно два. Папа, правильно?

– Правильно, молодец.

Вот и нас, думаю, было трое, а теперь идем вдвоем. И так будет всегда.

Потом начинаются «слова».

– Яблоко, – кричит Гриша.

– Облако, – называю с ходу, не думая, потому что Гриша всегда начинает с яблок, а заканчивать приходится мне. С цифрами у него пока лучше получается, чем со словами.

Когда мы заходим во двор, я говорю: «дом» в ответ на «холод», а Гриша произносит равнодушно «мама», не придавая значения этому главному слову.

Гриша молчит – я же не пойму: молчит, потому что ждет очередного слова на «А», либо думает все-таки о матери. И, как назло, ничего не приходит на ум, все слова забыл, а первую букву почти возненавидел.

И тоже молчу. Туда-сюда, уже к подъезду подошли. Брожу у скамейки, всматриваюсь.

– Папа, ты чего?

– Да ничего, пошли.

А сам шаг сделаю – обернусь, дверь открыл – загляделся. Пропала наша собачонка.

Гриша стоит у порога, не думая разуваться. Он понятия не имеет, что никакого сюрприза не будет. Обещание мое – все равно что игра с яблоком и облаком.

Хожу, насвистываю, губы в трубочку, тру-ту-ту. А вдруг выбежит сейчас, расставив лапы, рухнет у ног и запыхтит тяжело и довольно.

– Папа, не свисти, – умничает Гриша.

– Денег не будет? – спрашиваю.

– Ты так говоришь.

Я соглашаюсь и отвечаю:

– Не переживай, сынок, все у нас будет.

Начинает разуваться, стягивает шапку, закидывает на полку шарф. Обычно с шарфом разбираюсь я, но Гриша не просит помочь. Подбросит – упадет, подкинет – снова свалится на пол. Никаких сюрпризов больше. Гриша знает, лучше молчать, потому что случился, видимо, очередной мой провал.

Свисти не свисти, что мне от этих денег.

– Гриш, – говорю, – иди-ка сюда.

– Ну, что там?

В очередной раз падает шарф, собирая на пороге уличную грязь.

– Я подумал, ты у меня большой. Ты у меня взрослый, Гриша. И лучшим сюрпризом…

– Сюрприз? – оживает Гриша. – Папа, сюрприз?

Я протягиваю ему купюру и обещаю, что на выходных мы пойдем в магазин.

– Ты сможешь купить все, что захочешь. Сам решишь, и сам купишь. Ты же взрослый.

Гриша держит в руках бумажку и не знает, что с ней делать. Наверное, потому, что взрослый действительно, аккуратно сложил пополам, после надвое и, спрятав в карман, обнял меня, как обычно, крепко.

Когда уже спать ложились, он спросил:

– А что мне купить?

– Да что хочешь, походим-посмотрим. Что понравится, то и купим. Может, возьмем телескоп?

– А можно я отдам деньги в садик?

– Зачем? – не понимаю.

– Я отдам деньги, а сам туда не пойду больше. Можно так?

– Тебе в садик не хочется?

– Не-а, – отвечает Гриша и отворачивается к стене. – Там стихи заставляют учить, а я не хочу эти стихи. Не нравится мне. Там про маму стихи, а я не хочу. В садике все дураки, им стихи нравятся. Папа, они дураки все.

Мне кажется, он хнычет. Глажу по затылку – точно, всхлипывает. Долго все-таки держался. Не выдержал.

Я не могу слушать, как он шмыгает, задыхаясь.

– Гриш, ну чего ты. Перестань.

Ущипну его тихонько, перебить бы слезы. И сам бы заплакал, разрешил бы кто.

9

Свежесть осени игриво тянет занавеску к потолку. Подкрадывается жар, я раздеваюсь и таращусь на дверную ручку.

Звонок трещит и скрипит, голова разрывается. Уже слышен стук, и параллельно кто-то стучит изнутри головы. Все плывет и расплывается. Стараюсь держаться, сползаю на пол. Холодно, а во рту – сухо. Глубоко дышу и, кажется, проваливаюсь внутрь себя. И вот меня уже нет, один маленький сгусток воспоминания.

И больше ничего.

Катя проходила потерпевшей по одному разбойному делу. Злодея установили, вину доказали и вроде бы – все счастливы и свободны.

Но каждый день она возвращалась в отдел.

– Привет…

Это «привет» крепким стояком держалось у меня в памяти до того, как я решил навсегда забыть и пухлые щечки, красные от мороза, и губы, не менее сочные, и вообще все, что связано с ней.

– Я без тебя не могу, – так она и говорила, дешево, с киношной пошлостью.

– Откуда ты взялась?

– Я… ты пойми, за это время… в общем.

Конечно, я все понял. Некого тогда любить было, а тут любовь сама пришла, точнее, предложила, может, того, попробуем.

Я бы напомнил, девочка, сколько тебе лет, и потребовал, сосчитав значительную разницу, чтобы ты шла учиться или работать в нормальное место, продавцом или менеджером, где там трудятся нормальные люди. Но так смотрела она, так улыбалась ненавязчиво и, кажется, не ждала и намека на мое согласие.

– Все равно я уезжаю, поэтому…

– Куда? Надолго? Я буду тебя ждать.

– В командировку на Кавказ. Сводный отряд. Так положено.

Бедная девочка. Она, видимо, никого никогда не ждала и сама не знала, как можно ждать так, что ожидание перерастает в простую травоядную ненависть, и приходится сочинять сказки про звезды и космонавтов, далекий Северный полюс и экспедицию полярников.

Она зачем-то повторила, что поедет со мной куда угодно. Я не верил, конечно, но так хотелось, чтобы правда победила.

– Возвращайся скорее, – сказала, – без тебя я пропаду.

Когда время тянулось от тяжести службы, когда не знал, дождется ли, – вернулся и окончательно полюбил.

А потом она сама пропала.

Гриша плакал, вспоминая прежнюю материнскую заботу. Она ведь и впрямь любила Гришу – ну, так мне казалось. Нянчилась, что-то напевала, за руку водила, мир открывала, обычная такая мать.

«Где мама, где мама», даже так, «демама, де-мама», – травил меня Гриша.

…И вот теперь он мечтает стать космонавтом, когда вырастет, утром ест кашу до последней ложки, пьет молоко с пенкой, ложится спать без уговоров и поднимается ровно в семь, потому что настоящие космонавты, сынок, соблюдают режим, потому что настоящие космонавты выходят в открытый космос, где в межзвездной пыли, за пределами всех галактик, живет наша мама и ждет, как и ты, встречи.

– Она будет ждать? – спрашивает Гриша.

– До конца, пока не подрастешь, обязательно будет.

– А когда я вырасту?

– Скоро, Гриша, ты очень скоро станешь взрослым.

Знает, что пора спать, что все будущие космонавты уже видят сны. Мне бы рассказать ему сказку или, как раньше, зачитать про волчка, который почему-то должен укусить, но сегодня обойдемся без стихов.

Не надо расти, Гриша. Не надо быть космонавтом. Мама не прилетит.

10

В шесть утра позвонила Оксана:

– Срочная новость. Приедешь?

– А до вечера никак?

– Не знаю, – говорит Оксана.

Гриша еще спит. Сегодня, так и быть, мы прогуляем детский сад. Ничего страшного не случится. Пусть дрыхнет – космонавтам нужно отдыхать. Все что угодно, лишь бы не плакал.

У меня есть часок-другой, пока он не проснулся. Ношусь по квартире, переходя с тяжелого топота на цыпочки. Еще дремлю под огненным душем и, как всегда, вспоминаю Катю.

Завтра вечером поеду в Петербург и сам разберусь, что произошло. Катя, как ты могла? Почему допустила собственную смерть? Разве имеет право мать уходить первой? Я представляю, что время обязательно пройдет, и тогда я смогу рассказать обо всем Грише.

Я расскажу, как любил его маму, и придумаю, конечно, как мама сильно любила его. А пока время не прошло, пока маленький Гриша нежится в теплой кровати, я продолжу молчать и сочинять сказки про космос.

То и дело бурчит телефон. Мамочки из группы детского сада обсуждают подготовку к празднику.

«День матери. Как мило. Боже!»

«Мой будет петь песню».

«А мы в сценке участвуем».

«А у нас тут еще есть одинокий папа. Вы тут? Вы с нами?»

Я шлю первый попавшийся смайлик и отключаю уведомления.

В нашем дворе идет строительство небоскреба. Заберусь как-нибудь на крышу и дотронусь рукой до выдуманных звезд. Вот они, совсем рядом, а где-то там и наша мама. Катя, как ты могла? Честное слово.

Строительством занимаются таджики или узбеки, точно не разберу, кто. Смотрю, как ловко поднимаются они по навесным лестницам, штукатурят стены, отделывают фасад.

Они кричат что-то на своем далеком непонятном языке. И после каждого слова я слышу бесконечное «Катя».

Столько людей вокруг, да все чужие.

Навстречу движется знакомая женщина.

– Молодой человек, молодой человек, вы меня извините. Извините меня, ради бога, – нервничает женщина. – Молодой человек, не одолжите сигарету?

Эту женщину с судорогой у подбородка, со старой пористой кожей я угощаю всегда. Сам не знаю, почему. Может быть, она похожа на Катю.

Нет же, не похожа.

Долго звоню в дверь, кнопку не отпускаю. Потом стучу и жду. Звоню и стучу одновременно. Она тоже не похожа.

– Пришел, – говорит Оксана.

– Что у тебя? – спрашиваю резко.

– Ничего, – признается Оксана, – просто соскучилась.

Лезет обниматься, к губам тянется.

– Просто соскучилась? Ты себя слышишь?

Оксана не реагирует на мой вечный треп.

– Кофе будешь?

– Давай потом. Дела у меня так себе. Некогда.

– Что случилось?

– Да ничего не случилось. Личные проблемы.

– Расскажешь?

– Я же говорю, личные…

– Хорошо, ладно. Я просто думала, могу знать. Я думала, имею право.

– Имеешь. Да, наверное, имеешь право. Но давай не сейчас.

Сегодня утром я не хочу никакой близости. Оксана крутится и жмется, и шелковый халат ее поднимается высоко-высоко.

– Останешься?

– Лучше на днях заеду. В конце недели.

– Ну, пожалуйста, – просит, и настолько близка, что я бессилен.

Справляемся быстро, дольше молчим, вспоминая слова.

– Ты ведь справишься?

– Ага, – говорю, – куда я денусь.

– Я, правда, не поняла, что у тебя случилось и что вообще происходит.

Не хочу объяснять и ловко перескакиваю на запретную прежде тему.

– Гриша про тебя спрашивал.

– Правда? – улыбается Оксана. – Такой миленький мальчик. Я обещала помочь со шнурками. Может, как-нибудь встретимся все вместе? А? – на полном серьезе говорит она, будто так легко взять и встретиться, избежав при этом очевидных вопросов от Гриши: «Папа, а вы с тетей Оксаной дружите?», «А когда прилетит мама, вы продолжите дружить?»

– Он тебя очень любит, – говорит Оксана.

– Да? Честно? Ты так думаешь?

– Правда, – отвечает, – а ты сомневаешься?

– Не знаю, может, сомневаюсь, может, нет. Думаешь, я хороший отец?

– Я в этом уверена. Когда мы стояли, ждали тебя, я ведь знала, что ты придешь. Точнее, я не знала, но почему-то говорила об этом Грише. Так и так, папа сейчас придет, понимаешь? Такое ощущение, что я была с тобой в тот момент, ну, где ты там был, с этими людьми, я не знаю… Так вот я тогда такую связь между нами почувствовала, словно сама стала мамой для Гриши, я тебе серьезно говорю. И вот мы стояли у подъезда и ждали тебя, и Гриша совсем не плакал. Он потом только начал, когда ты приехал. А так не плакал. И все рассказывал, какой ты хороший и как он тебя любит.

– Так и сказал? Сказал, что любит?

– Ну да, так и сказал. А в чем ты сомневаешься?

– Ни в чем, – говорю и целую Оксану неожиданно глубоко и долго.

– Когда приедешь?

– Приеду.

– Я буду ждать.

Щеки у нее красные-красные, словно пробрался собачий холод, когтями расцарапав кожу.

11

«Папа, я хотел яичницу, а не получилось, – вытаращив глаза, оправдывается Гриша, – сковорода теперь не отмывается».

Сколько раз я говорил: не включай плиту, когда никого нет дома. Мало ли что. Гриша смотрит, не понимая, в чем его вина. Пахнет яичницей и помидорами.

– Папа, я не буду больше.

Он хлопает глазенками, приподняв плечи. Я вздыхаю, потому что Гриша ни в чем не виноват. Это я решил сбежать, не рассчитал время.

– Никто не приходил?

– Кто-то стучался.

– Кто?

– Я не знаю, я не подходил к двери. Как ты учил, – замечает Гриша, будто все-таки он послушный и помнит мои наставления.

– Умница, – говорю, – все правильно. Иди-ка сюда.

Я беру его на руки и несу в прихожую. Гриша хохочет, просит отпустить.

– Я не маленький, папа. Перестань.

Глаза от матери, тут не поспоришь. Но вот губы и нос мои же, честное слово. Смуглый, кучерявый – так ведь и меня в детстве называли чертом, а кто-то из дворовых подарил кликуху Цыган.

Я как-то напугал его цыганами. Откроешь дверь, они тебя хвать в мешок – и унесут. С тех пор ни один посторонний не сможет войти в наш дом.

А если в профиль. Гриша, поверни голову. А так – чужой: подбородок с рельефными неровностями вытянут, будто слеплен из твердой глины, пухлые щеки бодрятся червонной краской. Бог с ними, щеками, главное, брови густые – точно мои.

– Пап, зачем ты меня?

– Подожди, – говорю, рассматривая изгибы ушей.

– Папа, ну отпусти.

Пока возвращался домой, подумал: а что, если Гриша не мой сын? Ну, мало ли. Вдруг Катя не сказала. Вдруг узнала и не смогла признаться и потому рванула не пойми куда.

Он стоит рядом и тоже разглядывает отражение, а потом на полном серьезе говорит:

– Мы с тобой один в один.

– Как две капли? – улыбаюсь я.

– Угу, – подтверждает Гриша.

Я обнимаю сына. Идем, говорю, будем жарить яичницу.

Пока бьет напор воды и я сжимаю губку до снежной пены, Гриша показывает, как тренируются космонавты.

– Вот так вот, смотри.

Он тянет руки и подпрыгивает и, вытянувшись, как змееныш, падает в упор лежа. Руки перед грудью, повороты в сторону, правую ногу вперед, резкий наклон, выдох, присед, и так по порядку.

– Надо тыщу раз.

На третьем подходе он сдается. Запыхавшийся, валится на диван и лежит, прижав руки. Отдышаться не может. «Это тоже упражнение, они так в космических кораблях летают».

– Неплохо.

– Ага, – соглашается Гриша и продолжает валяться, изображая героя, уставшего от долгого прорыва сквозь вселенскую пелену.

Отмокает сковородка – закоченелые шкварки неспешно барахтаются у поверхности воды, всплывают прожаренные желтки, словно морское чудище из Гришиных сказок, сверкая одноглазым белком.

Гриша задирает ноги, упирается ступнями в стену. Голову свесил, лежит вверх тормашками, хохочет.

«Да-да, это очередная тренировка. Не переусердствуй».

«Не переу… что?» – и снова трещит, заливаясь.

Смеется он как мать. Не смеется, а заикается.

«Йи-х, йи-х, йи-х».

Я все гляжу на сына и думаю: вдруг он чужой, тогда что? Пихнулась Катя с каким-нибудь абреком, потом устроила семейную любельку, и вот, пожалуйста, любимый мой, ты скоро станешь папой.

А что, если Гнусов правду говорил. Что, если Гриша не мой, а вообще гнусовский…

От мыслей этих жуть проступает. Отчего-то хочется крикнуть на Гришу. Может, не крикнуть, но запретить космические игрища в пределах скромного кухонного пространства или дать ему на перспективу несильный отцовский шлепок.

Но я продолжаю отчищать сковородку и думаю: даже если чужой, да разве бросишь, разлюбишь ли теперь. Никогда. Единственный мой Гриша. Любимый сын.

Гордый кипяток растапливает кожу на ладонях до глубоких марсианских пор, и я почти превратился в инопланетную тварь.

Пугаю Гришу разбухшими пальцами, издавая дикое «у-уу-ууу…».

Гришу не испугаешь. Оттолкнувшись от диванной пружины, пускает в прыжке почти мастерский лоу-ик, и я, как преступник, поднимаю руки. Ты снова победил, мой мальчик.

Но прогиб не засчитан. Не рассчитав скорость полета и размах ноги, космонавт сошел с орбиты, крякнувшись на пол. Пришелся не к месту проклятый угол подоконника, пробивший защитную маску. Гриша молча держится за лоб. Попробуй завой, и боль застонет в унисон.

Захныкал, чего уж там.

Бросился за льдом в холодильник, схватил полотенце. Ну же, давай, сейчас пройдет. И все тычу в лоб спасительной мерзлотой. Ну-ка покажи. Вот-вот прозреет зачетный шишкарь с синющим кантом.

То ли еще будет, Гриша. Сколько раз накроет незаслуженно, и дай бог, если телесных травм окажется больше. Раны заживут – затянется корочкой самый глубокий порез, забьется жизнью сквозная трещина.

Все получится, Гриша. Когда-нибудь ты простишься с детской мечтой, помашешь рукой далекой звезде, а потом убежишь, потому что нет никакого космоса. Но дорога, ведущая в космос, есть.

– Все пройдет.

Дую, поджав губы, плоской воздушной струей.

– Космонавты должны терпеть, космонавтам всегда нелегко.

– Не хочу я никаким космонавтом… – захлебывается Гриша.

– Не хочешь?

– Не хочу.

Я не знаю, как успокоить его боль. Сказать что-то нужно, типа «маленький мой, маленький, ути-ути… больно, да?», и согласиться «больно, ну не плачь, мой хороший».

Особое искусство быть отцом, который должен хоть иногда быть матерью.

– Папа, – всхлипывает Гриша, – папа, слышишь?

– Да, Гриш.

– Мы больше не пойдем в садик? Ведь правда?

– Правда, – говорю, – не пойдем.

– Честно-честно?

Я вздыхаю, попробуй тут откажи. Разрастется шишка до размеров галактики, и вселенский потоп разнесет в щепки все, что встретит на пути.

12

Я пожелал ему спокойной ночи и снова потянулся к бутылке. Дернул за дверку холодильника, и тут настоящее счастье. Грела, согревала, обжигала, что еще она делала, эта проклятая водка. Ни одна женщина меня так не любила, как любила водка. Я никого не хотел так сильно, как эту живую градусную силу, голову срубавшую на раз-два.

Мелькал в ночи Гриша, шастая в туалет:

– Почему не ложишься, папа?

Что-то отвечал, пыхтел. И да, курил, курил, прямо в Гришу пускал облачка. Лети-лети, лепесток, в вечный космос на восток.

Это был мой космос – сплошная водянистая темь, лишенная звезд и планет, проведи сквозь ладонью, загреби руками, ногами дерни и плыви, плыви, плыви.

Когда путь преградило любимое кресло, я свернулся в нем, укрылся почему-то армейской простыней со звездочками и захрапел.

…Мне снится Катюша.

Она велит купить мясо на крытом рынке. Вечером у нас праздник: год совместной жизни.

Я смотрю на рубленые куски, пропитанные кровью, с лужицами рябиновой красноты вокруг. Под целлофаном дышит мякоть, довольные мухи перебирают лапами, орошая поверхность, пробираются к ребрам и печени. Наглая свинячья морда с топором в голове наблюдает равнодушно со стола, сверкая заводским штампом.

«Все по закону, товарищ капитан», – говорит продавщица в синем, пятнистом от жира фартуке и сует мне четыре куска мякоти. Здоровенных таких свиных куска. Мухи сердятся, крадутся суетливо к новому бруску.

«Отдохните хорошо, товарищ капитан», – улыбается фартук.

Голова с топором тоже лыбится, и в огромных ее ноздрях уже целая рота мух.

На выходе меня останавливает цыганка. Одна рука вытянута, в другой – кулек с младенцем. Цыганенок визжит, баба стребечет и просит денег. Я кладу в ладонь мелочь. Красные камни на пальцах, серьги зеленые, платок цветастый.

– Счастья тебе, дорогой мой, хороший.

Рынок покрыт блестящей фольгой, а под куполом серебрятся звезды.

Наяву ли, там – под куполом, чувствую, по ноге ползет муха. Щелкаю, от удара летит, подбитая, на пол.

Катюша, где же твои ноги, колготки в сеточку, белье. Ноги длинные, кожа шелковая. Мой капитан, говорит, хочешь, я тебе… да что угодно проси, все для тебя, мой капитан. И смотрит, и дышит, и ждет.

Губы пухлые, грудь холмистая, голос – речка под горой. Водка льется и жжет.

Капитанские звезды мои улетают: жужжат и кружатся, и щекочут ладони Катюши, и жить хочется до ужаса.

У подножья тряхнуло, голову дернуло и в бок стрельнуло.

…Гриша терпеливо ждет, когда рассеется пьяная сказка и трезвый страх накроет меня, как накрыл его самого.

– Папа, там стучат.

Стучат, ага. Туки-стуки, поочередно в виски и переносицу, молоточек – чпок до звездопада в глазах.

– В дверь стучат, – повторяет Гриша.

Действительно, стучат. Кое-как поднимаюсь. Ноги затекли, руки чужие, невесомость, одним словом. Плетется рядом Гриша, ступает осторожно, чтобы там, за дверью, никто не услышал наш воздушный проход. Все правильно, мой мальчик. Учись быть незаметным. Только не пей никогда, как бы легко ни ускользала из-под ног матушка-жизнь.

На лестничной площадке вечный космос. Давно мы не устраивали собрание жильцов, где я чуть ли не председатель правления с решающим голосом. Нужно лампочки вкрутить, купить плафоны – соседи давно борются за звание лучшего подъезда в доме. Так устроены люди, что не могут спокойно жить.

– Бабушка! – кричит Гриша. – Ура, бабушка приехала!

Через порог переступила, сумки поставила, а Гриша задался трещать, как прожил эти дни, как преступников видел (ну, почти), как тренировался перед скорым полетом в космос, и почти дошел до того, как ждал у подъезда папу, – хорошо, я вовремя очухался и бросил понятное:

– Ну, как ты? Как добралась?

Она сторонит взгляд и морщится, почуяв, что я под этим делом.

– Опять пьешь?

Толку-то спрашивать, если вся прелесть на лице.

– Гриша, сынок, иди спать.

– Ну, папа. Бабушка приехала.

– Иди, хороший мой, – убеждает бабушка, – уже поздно, а завтра поиграемся.

Грех не слушаться бабушку, которая готова оторвать уши взрослому сыну за подростковые шалости. Будто вернулся в свободное пацанство – стою, оправдываюсь, бурча «да ладно тебе, мама, да я чуток выпил».

– Если ты сопьешься, я заберу Гришу, понял? Я не допущу, чтобы мальчика воспитывал пьяница.

– Мам, – драконю я уверенным горящим свежаком.

– Ох ты, Господи… – отмахивается она. – Возьми пакеты, я привезла тут.

И кажется, будто ездила не к отцу, а на воскресный рынок. Набиваю холодильник сырами и зеленью, молоком в бутылках.

Мне бы стоит рассказать, наверное, про Катю. Самое время, пока пьяный, высказаться, засунув куда подальше мужской нерушимый стержень. Но я молчу, потому что алкоголь не убил, как считает мать, мою надежду на лучшее.

Бросаю в морозилку горбатые куски мяса. Окровавленный целлофан пробивает память, сжимая затылок до последнего желания хряпнуть хоть полстопки.

– Зачем ты купила так много?

– А кто, если не я? Ты ребенка хочешь уморить?

– Мама, что ты заладила… Я же не какой-нибудь там…

– Не какой-нибудь. Вот молчи поэтому, и все. Лучше молчи. Не могу с тобой таким. Пить он взялся, тоже мне нашелся здесь самый умный.

Хочется смеяться и, в общем-то, смеюсь. В самом деле, как ребенок, которого мать прикрыла от всех мирских бед. Повсюду россыпь жгучих гранатных взрывов, пыльная грунтовая рябь, всклокоченная дрожью катастрофы, а ты стоишь, не тронутый, разбирая провизию, и веришь, что непобедим.

Мать тоже не рассказывает, как там прошло. Открыла форточку, и занавеска вздыбилась от горбатого ветра. Ходит, размахивает, типа, накурено и жить в таком балагане недопустимо.

Спросить бы, зачем она тут посреди ночи. Шла бы к себе, живем-то в соседних домах. Но, кажется, решила остаться, чтобы я не распустился вконец. Точно так же брала меня в оборот, когда классе в девятом я пустился в шальной дворовый загул, прогуляв на каких-то вписках сперва одну ночь, после вторую. В третий залет она сама нашла место вселенского разврата, хватанула за шиворот и потащила, убитого в хлам, домой. Я помню эти возгласы про безотцовщину и значимость мужицкого приклада. Но трезвел бесповоротно от материнского «я тебя воспитаю, сукин выродок» и «покажу тебе волю».

Показала, прополоскав мне рот моим же одеколоном. Вцепилась в щеки – а ну, открывай, до ломоты зубов и свода челюсти, напшикала внушительную дозу модного тогда Whisky de Parfum, приказав молчать, чтобы сладкая проспиртованная жуть замочила крутой табачный привкус. Помню прожиг влажного полотенца и хлыстовый звук, подгоняющий меня, – лишь бы спрятаться, увернуться. Ледяную воду из-под крана помню, как, ржавая, стрельнула в затылок, а мать приговаривала: «Потерял голову, да? Потерял?»

И, наверное, помню материнские слезы, если не балагурило тогда похмелье примесью помутненной фантазии и спертым проблеском рассудка.

Потому ли, что пьяный (да не пьяный ведь) или просто соскучился, тошнотворная ли муть последних событий накрыла, не знаю, но захотелось подойти к матери, обнять и сказать спасибо.

Не выдержав, обнял и признался. Могла бы сослаться на алкоголь, но слишком слабо любое материнское сердце. Она прижалась к груди и заплакала. Я долго просил: не плачь, не плачь, пожалуйста, мама, ну что ты, все же хорошо. Она плакала и плакала и не могла прекратить.

До утра мы сидели и говорили о всяком ненужном, пережитом и ушедшем, будущем и важном, и, честное слово, жизнь снова повернулась лицом, и я понял, что теперь все окончательно станет хорошо.

И действительно так хорошо стало, и кавардак, осмелившийся бросить мне вызов, метнулся в сторону от натиска материнского тепла. Кто знает, освободи груз, выскажись до последнего слова, признайся и спроси, как же быть, мама, может, окончательно выбрался бы и задышал, но ничего я, конечно, не рассказал. Жевал невкусную пресную булку, поминая отца, и прощал его окончательно.

13

Проснулся без головной боли. Окоченелый ноябрь пыхтел в форточку, трезвил утренним холодом, настаивал, чтобы прямо сейчас я поднялся и начал жить счастливо. Пустая квартира намекнула, что время давно убежало прочь от ненавистного утра, и Гриша все-таки отправился в детский сад вопреки моим хмельным обещаниям.

На всякий случай заглянул в комнату. Тщательно заправленная кровать убедила в случившемся почти армейском подъеме, которым командовала бабушка. У двери аккуратно лежали детские гантели и скрученный коврик для спортивных упражнений.

Бедные космонавты, как тяжело им приходится по утрам: вынужденные тренировки, полноценный завтрак с молоком, в котором нежится тягучая пенка.

Подумал сквозь бессмысленное хождение по квартире, а что, если он все-таки полетит когда-нибудь в этот задранный космос. Вдруг я в этом убогом пространстве, вызванном священным отцовским долгом, участвую на самом деле в воспитании будущего героя. Вдруг мой Гриша первым доберется до самой далекой планеты или звезды, коснется границ новой галактики. Вдруг не мальчик мой откроет космос, а космос откроет его, то есть… о чем-то еще подумалось, но я закурил, и табачный дым загустел тяжелым шлейфом.

От спелой легкости первой сигареты слегка дернуло. И снова представил.

Вот стоит Гриша посреди голой казахской степи в синем спортивном костюме с полосками, весь мокрый от случившихся вакуумных перегрузок и счастливый от главной победы. А вокруг журналистов – просто тьма, больше, чем этой тьмы в самой вселенной, и каждый тычет своим мохнатым микрофоном в лицо моему сыну, бьются друг о дружку пластиковые корпуса камер, и вспышки, вспышки, и столько света, что подумать страшно, как он, бедный, справится с нашествием любопытных землян.

Он улыбается каждому, кивает кому-то. Глянешь, а там вдали еще больше людей. «Гри-ша! Гри-ша!» – возглашают они. Стайка девчушек растягивает плакат «Мы любим тебя!», а самая безбашенная пробралась через условное ленточное ограждение и с криком «Возьми меня» бросилась к площадке.

«Охрана!» – кричу я, а Гриша перебивает: нормально, все хорошо. Девочке нужна фотография с космонавтом, которую она будет хранить до смерти и, наверное, показывать детям.

Эпизод лирического восхождения вырежет редактор и пустит официальный репортаж в вечернем выпуске новостей под заголовком «Мамин космонавт».

Весь мир будет слушать Гришу.

«Почему вы стали космонавтом?»

«Это мечта детства, – ответит Гриша, – я думал, что найду в космосе мать».

Он скажет жесткое «мать», потому что поиск не удастся, и, может, скользнет тогда в глазах его заметный лишь мне блик печали. И, не дождавшись очередного вопроса, заявит:

«Я благодарен своему отцу, – назовет мое имя, я почти расплачусь и даже встану, спину выпрямлю, голову задеру, – я очень люблю тебя, папа», – добавит и помашет рукой.

Он не сможет приехать, потому что у космонавтов не бывает, как мне кажется, отпусков, а только вечные тренировки и подготовки, открытия и полеты.

Докурив и махом глотнув остывший кофе, пробрался в мое светлое будущее засланный врагами спецкор, который смог отыскать Гришу в комнате отдыха главного космодрома страны.

«Григорий, – скажет он, – правильно ли я понял, что ваша мечта стала реальной только благодаря матери, которую вы пытались найти?»

Гриша замешкается, оцепит территорию растерянным взглядом, рукой взмахнет, а спецкор добавит:

«Получается, именно мама заставила вас надеть скафандр и отправиться в космос».

Виновато глянет в камеру, кивнув и обозначив: «Прости меня, папа, но это, наверное, действительно так».

Красивый, высокий, смотрит он сверху, словно до сих пор еще бороздит вселенские просторы, высматривая признаки жизни. Почему-то светловолосый (выгорел, что ли), скуластый, большой, не похожий на прежнего себя. Всматриваюсь – не Гриша вовсе, другой какой-то космонавт. Но быть не может, привет же передал.

И снова ударит спецкор:

«Расскажите нам об отце».

А Гриша молчит, будто никакого отца не знает уже, будто напрочь запутался, кто мать, кто отец, словно один-одинешенек на всем белом свете, что в космосе, что на Земле.

«Он тебе не родной, – раздастся знакомый голос, – все дело в этом, у него другой отец!»

«Нет же, что вы говорите такое. Да как вы смеете!»

И вот уже не стало никаких журналистов и приветов в прямом эфире, глупых вопросов и вдумчивых взрослых ответов.

«Подождите, стойте, – требует Гриша, – не смейте уходить».

Спецкор опять тянет руку – ну же, ну же, говори.

«У меня замечательный отец. Он первым рассказал про космос. Мы вместе искали комету, когда я был маленький, и следили, как падают звезды. Мой папа – герой, потому что всю жизнь боролся с преступниками. А это, быть может, тяжелее, чем любая невесомость».

Затрещат полосатые помехи на экране старого телевизора, сначала пропадет звук, потом сплошная синева покроет картинку и закряхтят динамики противным острым свистом, пришпоренным тугим непонятным шумом.

«Уважаемые телезрители, наша трансляция прервана по техническим причинам и будет продолжена после рекламного блока». Весь мир переключит канал, а я буду ждать, когда Гриша вновь появится в кадре.

Но и после рекламы прозреет спокойная синяя пленка, и сына я не дождусь.

В комнате его неживая пустота. Заполняют навесные полки выстроенные в ряды солдатики. Правый фланг держится почти на грани, подуй сильнее ветер, свалится на пол высоколобый генерал в папахе. Волнуется ткань триколора, за которым готовится к артиллерийскому залпу самоходная установка, в карту звездного неба на стене тычет погнутая пушка Т-34, а рядом с М-16 вертится здоровенный глобус.

Мне бы встретить экранного Гришу и спросить сквозь эфир, какая наша Земля, хоть об этом уже рассказали в школьных учебниках. Что угодно спросить, поговорить бы только. Слово бросишь, и чуть ли не бумерангом эха ошпарит оно зеркальным возвращением.

Иногда ничего не происходит, а потом седое небо рушится россыпью звезд, и случается важное.

Гриша родился некрасивым: с большой головой и кривыми, какими-то пластилиновыми ручонками, неумело прилепленными к туловищу. Акушеры, и те, помогая вырваться из материнского плена, сломали ему ключицу. Бедный мальчик, первая боль, разочарование первое. Рыдал он проклятым свиным визгом, а мать испуганно смотрела, не понимая, как смогла, да неужели вообще была способна. Это после уже он превратится в кудрявого толстячка и нежно станет впитывать шершавое вязкое молоко.

Но это случится после. Я представил его не рожденным и живым, барахтающимся в водах и не желающим выходить на свет, сквозь страх, с опаской всматриваясь в ловкие инопланетные руки, тянущимся из просторных рукавов белых халатов. Неизвестное живое влекло, залечивало и уносило, и устоять было невозможно.

Тогда окончательно вздернулся мир, и сам я ощутил, как вырвалась душа и начала следить за мной со стороны. И защемило под лопаткой, кольнуло в спину.

Завертелся глобус на столе, рота солдатиков по команде «огонь» точно стрельнула в цель, стройный «тигр» добил одиночным бахом, и наконец-то случилось.

Сквозь густое уставшее небо пробивается из последних сил постаревшее солнце. На плечах моих торжественно переливаются начищенные до рассоса звезды. Смоляной тоской сверкает треснувшая кожа уставных ботинок. Холодом режет толстый слой пришитого наспех шеврона.

Солдатики продолжают стрелять и уже промахиваются. Видимо, дал команду генерал в папахе, что противник сражен и бомбить нужно лишь для устрашения.

Играет «Марш славянки», и в тот момент, когда просят «встать за веру», я поднимаюсь с пола.

– Да, мам, слушаю.

– Что ты слушаешь? Что ты слушаешь? – кричит она в трубку, словно и там, где-то за пределами моего бомбоубежища, уловила легкую попытку целебного опохмела. – Где ты сейчас находишься?

– Что случилось?

– Немедленно приезжай!

– Подожди, – трясу я головой, и пропащий поток сознания течет ровнее, – что, куда? Что случилось?

– Гриша! – кричит она. – Мальчик мой!

– Что? Что такое? Ты где сейчас?

Она пытается найти красную кнопку, прекратить разговор. Но промахнулась, что ли; видимо, бросив телефон в сумку с открытым вызовом, слышу сквозь внешний треск детский хохот и детский плач, и сам не знаю, рыдать ли, смеяться.

Маленький Гриша улыбается с фотографии в рамке. Стройный табачный дым тянется к потолку, и кажется, вот-вот улетела ракета, которая никогда не отыщет зону посадки и будет долго швартовать из одной галактики в другую.

Я прошу всех успокоиться. Мать сидит, спрятав лицо в ладони, а женщина в кардигане просит прощения.

– Я не заметила, я не виновата. Группа гуляла, я отошла, мне позвонили. Гриша играл с детьми, а потом…

– А потом?

– А потом… утром он сказал, что у него есть мама и что он ничем не хуже остальных. Мы репетировали, мы читали стихи. Я зачем-то сказала: если мамы нет, то не нужно придумывать.

– А он?

– А он сказал, что мама придет за ним.

– Вы понимаете, что вы натворили? – Мама на взводе, сейчас начнется.

– Да, я виновата.

– Все вы! Все вы! – кричит она. – Вы все виноваты. И ты в том числе, – стучит мне пальцем в грудь.

– Я не знаю, как он мог пропасть. Я не знаю, честное слово, не знаю. Я должна была вам позвонить, честное слово, я должна была. Что же теперь делать? Вы думаете, кто-то может украсть ребенка? Разве такое возможно?

– А по-вашему, нет? – кричит мать. – По-вашему, такое в одном кино показывают? Объясни ей, – говорит, – расскажи.

Я не собираюсь ничего объяснять и только повторяю, что нужно успокоиться.

– Пожалуйста, – стонет воспитательница, – только не сообщайте в полицию. Меня уволят, мне нужно работать.

– Не переживайте, – говорю, – мы его найдем.

– Не переживайте, – дергает мать. – Надо! Надо переживать! А тебе, я посмотрю, без разницы. Украли ребенка, а тебе хоть бы хны!

– Мама!

– Что мама? Уважаемая, – обращается она к воспитательнице, – а вы знаете, что он сам полицейский? Полицейский! Одно название, – грохочет мать, – все до одного места.

– О Господи!

– Езжай домой! – говорю матери.

– Никуда я не поеду.

– Езжай домой! – повторяю и сам почти срываюсь.

– Если ты не найдешь Гришку, я тебя прокляну. Я тебе говорила, это не дело! А ты у нас самый грамотный. Вот теперь и думай, умник!

– Иди домой, – говорю спокойно, – все будет хорошо.

Какое-то время ее не было, но потом вернулась, чтобы напомнить воспитателю об уголовной ответственности. «Это я вам гарантирую, – угрожает мать, – я по суду пущу всю вашу контору».

– Не обращайте внимания, она просто переживает.

– Давайте я позвоню кому-нибудь, у меня есть хорошие знакомые. Точно, давайте я позвоню, – тянется она к трубке.

– Не стоит, я разберусь. Это не ваша беда, а мои проблемы, – говорю и глаз не свожу с набухших шерстяных цветков.

– Он сказал, что мама придет. Может быть…

– Нет, его мамы больше нет. Это невозможно.

Я не мог поверить, что это с нами случилось. Я понимал, нужно срочно принимать меры, звонить куда-то и куда-то бежать, но ведь так не бывает, что был Гриша, а теперь его не стало.

Настоящая катастрофа проступает не сразу – как дикий зверь, крадется она, осматриваясь, выбирая жертву, а после рвет и разрывает, и вроде бы вот сигнал – действуй, но ждешь и выжидаешь, когда произойдет второй, а может, третий удар.

Он ведь пропадал однажды, утонув в пассажирской волне междугороднего автобуса. Куда-то мы ехали, я вроде просил не шастать по салону, и кто-то посадил мальчика на свободное место у окна. Я видел взъерошенную челку – он часто оглядывался, махал рукой, типа, не волнуйся, папа, все в порядке; и ровный затылок видел, когда сын спокойно разглядывал убегающую жизнь через мутный пластик окошка. Объявили остановку, и вот пора выходить. Набитый пазик жмется и пыхтит, и пробираешься к выходу сквозь вакуумную тесноту, собирая ужас людского злословия.

– Гриша! Выходим, сынок!

Ни челки, ни затылка – одни тощие спины, как доски старого забора, покосившиеся от верности лет.

– Гриша! Кто-нибудь видел мальчика? Посмотрите, там не сидит мальчик?

– Нет никакого мальчика.

– Гриша! – кричал я равнодушной толпе точно, как сейчас в глухие квартирные стены.

– Ну, выходим? Нет? – хмурится водитель. – У меня расписание.

– Подожди. Сейчас. Гриша!

Не в том ужас, когда пропадает ребенок (рушится мир, уходит мать), истинный страх, если взрослый мужик не знает, что делать, когда просто необходимо делать что-то.

– Вы подождите, я только выйду посмотрю.

– Ну давай.

Но выйти не успел, как бабахнул выхлоп, протрещала коробка, и автобус тронулся. Понять не можешь, забрал ли пазик твоего сына или правильно поступил, что вышел, – может, здесь он, спрятался за остановкой или отошел вон за кусты.

Наверное, целая вечность прошла, прежде чем автобус уменьшился до тех размеров, какие приняла моя жизнь, потеряв смысл. Наверное, сам я стал вечностью, ощутив ужас бесконечной тоски, и, сдавшись, стал крохотной мыслью, бегущей вслед за глушителем. А когда и мысль потеряла цвет, поблекла и впиталась в воздух, пазик дернулся и остановился, и выбежал из него маленький Гриша, еще меньший, чем сама память о мысли.

Вот и сейчас я думал, что где-то едет автобус, который просто обязан остановиться и выпустить бедного мальчика.

Я вернулся домой и плюхнулся прямо на пол посреди прихожей.

«Гриша, – кричу я, – сынок!»

Капает смеситель, и шумит в унитазе вода, под раковиной мокнет тяжелое от влаги полотенце, и ни черта не видно в запотевшем зеркале.

«Гриша, выходи! Папа пришел!»

Голая комната с угловым диваном у стены, куча пакетов с одеждой. Заглядываю в пустой шкаф, расставляю одинокие вешалки. Прилипает к ладоням добротный слой пыли. Я сжимаю кулак, и пыль теснится в плотные дорожки.

«Гриш, ну где ты? В самом деле, заканчивай».

Мать равнодушно следит за моими передвижениями, облокотившись о дверь.

– Что ты делаешь? Ты думаешь, он спрятался? Ты вообще весь мозг пропил?

– Ничего я не…

– Ничего? Ты потерял ребенка, сукин ты сын! – рявкнула мама и поняла, не то сказала, топнула в истерике и разрыдалась.

«Гриша! В «Галактику» завезли телескопы. Надо торопиться! Раскупят!»

«Гри-ша! Гри-ша!» – ору я, и безнадежный зов бьется глухим отражением о стены.

Выбегаю на балкон и готов кричать в улицу, но получаю толчок в спину.

– Ты что такое творишь? – кричит мать и сама уже возглашает: – Гриша! Гриша!

Устроив вынужденную перекличку, лают со двора собаки. Мать все колошматит меня, добравшись до лица, расцарапав шею, и с каждым ударом я понимаю: нужно срочно что-то решать.

– Все, все. Успокойся. Пожалуйста.

– Гриша, – кряхтит она, – ты потерял Гришу.

Она дрожит до зубного стука, и надо бы, наверное, выпить. Но пить сейчас нельзя.

– Это я виновата, – плачет мать.

Обхватывает мою спину, и жмется, и повторяет:

– Я виновата, прости меня, пожалуйста.

Потом приехал Гнусов, и пришлось объяснять матери, что ехать с нами необязательно, что нужно остаться дома и быть начеку, что нужен человек, который будет контролировать ситуацию из условного штаба, самый главный человек, мама.

Гнусов относился к той категории людей, которые могут все-таки молчать, когда нужно вроде бы говорить.

– Может быть, поеду, а? – Мать обратилась к нему.

Плечи его подпрыгнули. Лехе было в общем-то все равно. Дела семейные.

– Нет, мама. Ты останешься дома.

Она кивнула и, кажется, поверила мне, может быть, первый раз в жизни. Перекрестила нас, что-то прошептала. «Ну, как говорится…» – забылась она, и я добавил: «С Богом».

Ехали молча, прежде чем я сказал Гнусову спасибо.

– За что?

– Мог бы не приезжать, я думал… В общем, ладно.

– Да, мог бы не приезжать, но приехал. Поверь, я переживаю за Гришу.

Мне такое трепетное отношение к сыну не понравилось. С чего бы ему переживать, в самом деле, но я ничего не ответил.

– Есть идеи?

– Какие тут могут быть идеи? Очередная потеряшка, только на этот раз в главной роли мой Гриша.

– Я бы черканул параллель с нашим делом, но это маловероятно. Пока ты прохлаждаешься, у нас появилась перспектива. Там страшное дело, если честно. Сектантская муть, представляешь? Один проповедник типа нашел связь с космосом. Вся эта бодяга, ну, знаешь.

– Не знаю. Ничего я не знаю, Леха. Какая связь, какой космос?

– Секта, говорю же. Космическое братство. Их там несколько человек всего. Я наведался к той мамаше, помнишь?

– Той самой? Особенно убитой?

– Ну да, это в последнее наше дежурство было, когда ты выезжал. Она же звонила в дежурку, мой номер ей дали. Так вот, вы так закружились тогда, что забыли изъять зубную щетку ребенка для экспертизы, на случай, если… ты понял. И вот я приезжаю, а женщина до того спокойная. Я спрашиваю, ну, как вы? Она улыбается, все, говорит, хорошо, спасибо. Ну, спасибо так спасибо. Не понравилось мне ее поведение. Начали работать, пробивать. Оказалось, она в этой вот секте. А дальше по кругу. Понял? Мы стали отрабатывать всех родителей, которые заявили о пропаже детей. Оказалось, они все в этом братстве космонавтов. Они детей туда приводили на какие-то подготовительные испытания.

– Так… дальше?

– А дальше пока непонятно что. Либо так им промыл мозги этот проповедник, что они забыли, куда дели детей. Либо здесь что-то серьезнее. Ложный донос, и все в этом духе. Работаем, короче.

– Да уж… давно такого не было.

– Ты про мою активную работу?

– Нет, про сектантов. Да и про работу тоже. Можешь, когда хочешь.

– Ну да, – улыбнулся Леха, – я просто подумал, что чужих детей в самом деле не бывает. На тебя посмотрел, на Гришу. Все-таки отцовство – это, наверное, круто.

– Опять влюбился?

– Не знаю, – растерялся Гнусов, – может быть, окончательно полюбил.

Куда он гнал, зачем колесил дворами, я не спрашивал. Мне хотелось верить, что Леха, мой добрый Гнусов, приедет в такие несусветные дребеня, в которых я точно встречу сына.

Но мы ехали и ехали, молчали и молчали.

– Но ты же не сектант?

– Нет, к сожалению. Иначе бы я знал, где искать Гришу.

Задумавшись, что же теперь будет и будет ли что-то вообще, я следил за дорогой сквозь боковое зеркало. Жизнь неслась не останавливаясь. И время уходило, ни о чем не думая.

Я косился на Гнусова и замечал, насколько тот сдержан. Вцепившись в руль, он гнал уверенно, сам не зная куда, может быть, желая доказать, что не такой уж он плохой на самом деле. Когда Леха уловил мой взгляд, то вопросительно дернул подбородком, а я утвердительно кивнул и еще раз сказал спасибо.

Я думал: а вдруг он все же был с Катей и, что если Гриша – его ребенок, а вся эта поисковая миссия не что иное, как желание отыскать свою, гнусовскую, родную часть.

Почти сказал – останови машину, как Гнусов сам прекратил движение.

– Куда мы приехали?

– Пошли, – сказал Гнусов.

Он смело распоряжался моей сжатой волей. Я соглашался и не перечил.

Тяжело думать о причинах и следствиях, связях и смыслах, когда ищешь сына, который, может быть, вовсе тебе не сын, точнее, наверняка не знаешь, но думаешь о худшем, потому что сбежавшая Катя, потому что пьяный Гнусов…

Запах формалина и хлорки от вымытого недавно пола преследовал вплоть до входа в кабинет главного судмедэксперта, и чем ближе становилась дверь с пропечатанной табличкой, тем сильнее хотелось броситься обратно и бежать, бежать.

– Ты же не думаешь, что…

Но Леха не думал, а предполагал, потому что, как всякий опер, сначала получал, а потом проверял информацию.

Сколько-то еще мы стояли и ждали, и потом пришел очкастый белый халат с отсутствующим лицом и руками в прорезиненных перчатках. Он проводил нас в лабораторную, где я ничего не увидел, потому что не смог пройти в предполагаемое место нахождения моего распотрошенного уже Гриши, и, Боже мой, спасибо Тебе за Гнусова – он решился и шагнул, а когда вышел, я готов был его расцеловать, потому что сказал: «Все нормально, пошли».

И мы ушли, и стало так хорошо, словно Гриша нашелся, словно простой намек на жизнь означал главное – найдем, а нынешняя суета рано или поздно кончится.

Мы прыгнули в машину. Гнусов нервно наяривал какую-то мелодию, стуча пальцами о пластик панели.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – сказал Леха и отвернулся.

Когда я мысленно опередил его признательные показания о связи с Катей и возможном отцовстве моего сына, когда бьющая почти сериальная муть ударила все-таки проступившей сквозь лицо краснотой ярости, раздался звонок. Я сбросил вызов, но тут же снова позвонили.

– Ну, говори!

– Потом, ответь сначала на звонок.

Звонила мама, и пришлось врать, что мы почти отыскали Гришу и скоро вернемся домой.

Пока разговаривал, Гнусов аккуратно развернулся и снова куда-то поехал.

– Что ты хотел сказать?

– Сказать? – удивился Леха. – Да вроде ничего.

Я боялся раскручивать его. Я был не готов услышать это еще раз, но уже на трезвую голову.

Ни о чем не думал. Ничего не говорил. Вроде так устроен человек, что не может не думать, а я смог. В этом лишенном всех чувств состоянии так легко стало ждать встречи с новым чувством, имя которому – счастье.

– Куда дальше?

– Поехали, еще проедемся.

– Скажи мне честно… – Я не знал, как спросить.

– Да, я скажу тебе честно. Если хочешь.

Он курил и курил, и потом наступил вечер.

14

А как говорят верблюды, папа?

Верблюд внимательно смотрел на меня. Наверняка хотел что-то сказать. Постояв недолго, он важно отвернулся.

В зоопарке пахло сладостью пушистой сахарной ваты. Дети носились возле толстой кассирши в синем засаленном фартуке, протягивали мятые червонцы и просили: «Дайте на все».

С завидным блаженством поедали они мочалистый сгусток на большой пластмассовой палке, предлагая родителям откусить частичку. И когда взрослые, ничего не понимающие в прелестях жизни, отказывались, дети с еще большим восторгом окунались в приторный ванильный мир.

Оглянулся – потухшие клумбы, тенистые улочки, мертвые фонтаны, зверье в вольерах.

Много-много зверей.

Двугорбый светло-бурый верблюд снова повернулся и стал менторски осматривать меня сверху вниз, пережевывая неспешно, как важный опер при беседе с борзым лихачом.

Подумал, может, в зоопарк попроситься, вольеры там мести, зверей подкармливать. Что здесь сложного, а все-таки работа. Приходишь рано-рано. Издали заметив, звери завывают и рычат, пиликают, рвутся к колючей ограде, хвостом виляют, тянутся хоботом, трясут пористой гривой. И только одинокий верблюд молчит. Смотрит долго-долго, жует надоевшую траву. Ни слова. Ладно, думаю, пусть молчит, может, верблюды вообще не могут издавать звуков.

…Отец как-то сказал мне, глупому девятилетнему мальчику, что в школьном парке теперь живет верблюд. Настоящий двугорбый верблюд.

«Правда?» – спросил с одновременным восторгом и привычным недоверием к отцу.

«А то! Я сам видел».

И я помчался навстречу не виданному в наших краях гостю. В парке росли березы и тополя. Зеленый луг с желтыми головками одуванчиков. Огромное футбольное поле, где я иногда играл в мяч, – вот и все просторы.

В тот день футбол отменили. Толпа ребят завороженно не сводила глаз с верблюда. Папа не соврал. Верблюд. Двугорбый. Высокомерный и неповоротливый. Неспешно клонил овальную голову, лениво захватывал зелень.

Пасущиеся неподалеку коровы мычали, а верблюд молчал.

«Давайте с ним поиграем», – предложил кто-то.

«Да ты чего, посмотри, какой он здоровый».

«Подумаешь, я на него сейчас ка-а-ак залезу, вот он меня покатает».

Уже приблизился к верблюду, как окликнул здоровенный мужик с черными кудрявыми волосами.

«Эй, пацан, не вздумай. Это вам не игрушка».

Мужик оказался хозяином верблюда. Он привез того из далекого Казахстана и сказал, что верблюдов там полно. Я завидовал мужику, мечтал, чтобы родители тоже привезли пусть не большого, хотя бы маленького верблюжонка, можно даже одногорбого, но такого же дугообразного и настоящего.

Мы приставали к мужику:

«А вы можете еще одного привезти?», «А где он у вас живет?», «А чем вы его кормите?», «А сколько ему лет, а как его зовут?»

Черноволосый довольно отвечал, а после встретил знакомого, такого же смуглого, и заговорил внезапно на чужом языке, забыв о нас, восторженных и впечатленных.

«Играйте на здоровье, только не обижайте Гошу, договорились?»

Мы кивнули. Верблюд Гоша спокойно уминал траву.

И, по-прежнему открывая вытянутый плоский рот, делился тишиной.

К Гоше я ходил каждый день. Верблюд пасся до позднего вечера, и лишь на ночь черноволосый прятал его во дворе за высоким забором.

Недели через две о верблюде стали забывать. Реже носились мальчишки, девочки вовсе забыли о величественном чужестранце. А я жить не мог без Гоши. Однажды притащил ему мятных пряников. Положил аккуратно на землю и спрятался за массивным старым тополем.

Гоша свысока смотрел на подарок. Наконец склонился и захватил в один раз штук десять, если не больше. Сосредоточенно разжевал и вдруг – глянул в мою сторону.

Я смотрел на Гошу, а Гоша на меня. Он показал длинный багровый язык и улыбнулся. Верблюд сделал шаг, после – второй, все ближе и ближе. Я хотел рвануть, убежать, вдруг Гоша плюнет, может, он так отблагодарит, и тогда слюна – ядовитая – разъест кожу, как рассказывал татарин.

Но я стоял, и Гоша приближался.

Он кивал мордой и хлопал осторожно большими пузырчатыми глазами. Тут он присел, сложил лапы и опустился на землю в знак то ли благодарности, то ли предупреждения… непонятно, зачем.

Бедный-бедный Гоша.

Очнулся некстати привычный августовский дождь. Холодный, тоскливый, прощальный. Хозяин уводил верблюда и сказал мне заодно: «Иди домой, простынешь».

Гоша медленно переступал и, дойдя уже до заветных ворот, оглянулся. Я помахал ему рукой. Хозяин ударил верблюда в бок, и тот переступил черту.

Гошу я больше не видел.

Хозяин его не выпускал. Трава начала желтеть, есть Гоше стало нечего.

В конце сентября я отчего-то не мог уснуть. Ворочался в поту, подкрадывался жар. Пестрили в глазах блестящие точки.

С улицы доносился резкий трубный свист, громкий и режущий.

В школе говорили, что верблюда больше нет. Пацаны твердили, что хозяин убил Гошу, а теперь жалеет и сам хочет умереть. Убил, потому что Гоша отказывался спать. Вот и все дела.

И один только Алихан, мой одноклассник, переехавший с семьей из Туркмении, пояснил:

«Сегодня у мусульман праздник, Курбан-Байрам. В этот день нужно приносить Аллаху подарки. Если ты настоящий мусульманин – убийство животного твой долг. Все на радость Всевышнему».

У дома черноволосого теснилась цепочка машин. Звенела музыка, кричали дети. Пахло жареным мясом… верблюжьим шашлыком. Детвора страстно жевала жесткое тугое угощение. Татарин приглашал к столу каждого встреченного. Люди поедали невинного Гошу.

Я не мог поверить, что его убили в честь какого-то праздника.

С тех пор я не люблю праздники. Мне кажется, что в любой праздный день обязательно кто-то умирает. Просто так… просто так нужно.

…Верблюд внимательно смотрел на меня.

Он напоминал Гошу, такой же горбатый, с растянутой улыбкой.

Вокруг витал вырвавшийся из детства неприятный родной запах.

Я молчал и думал, как было бы здорово, если бы не существовало никаких слов, если бы каждый из нас молчал до самой смерти и только потом в дар окончания прожитого испытания получал право на голос, может, и не было бы никаких проблем, наверняка каждый просто бы жил и думал, что счастлив, а если закрадывалась бы хоть несерьезная мысль о возможном житейском крахе, так и оставалась бы она простой мыслью, не способной стать живым словом, рушащим в пух и прах любого из нас.

Кажется, спросил кто-то закурить, а второй, возможно, поинтересовался временем, был третий, кому стало важно узнать, как пройти к вольеру со степными орлами. И если бы даже я решил поделиться куревом, найти силы сдвинуть рукав и глянуть на циферблат, если бы впрямь я работал в этом зоопарке, все равно бы ничего не ответил.

Было мне хорошо и спокойно.

…Честный Гнусов говорил очень медленно, без молчаливых пауз и прочих вынужденных передышек. Так говорил, чтобы я понял, насколько ему неприятен разговор и в то же время как важен, поскольку лучше признаться в содеянном и стать свободным подлецом, чем всю жизнь молчать и слыть праведным героем.

– Я поступил, как чмо. Я не знаю, зачем это сказал. Но я хочу, чтобы ты знал: мы что-нибудь придумаем.

– Мы? – спрашиваю. – Кто это мы?

– Ну, – замялся Гнусов, – ты, я…

– Скажи, только одно скажи. Сколько раз ты с ней был? Как вам вообще удавалось? А Гриша? Ты что, думаешь, я поверю, что он твой? Даже не говори ничего…

Впервые за разговор Гнусов улыбнулся.

– Ты что, на полном серьезе? У тебя совсем крышу сорвало?

– Я тебя спрашиваю: у вас было с Катей? Было?

– Да ты гонишь, да что у нас могло быть? С Катей! Я же напился тогда, а ты поверил?

Говорил ненужное: что-то вроде вынужденных обстоятельств, которые заставили его работать с УСБ. Обещали к себе взять, а это уже другой полет, не земляная работа голодным опером, а сытая небесная жизнь.

– Они обращались, про тебя спрашивали. А я отвечал. Ничего больше. Они спрашивали – я отвечал. Можно же понять, а?

– Можно.

Говорил и говорил, а я продолжал спрашивать:

– Ничего не было?

– Да ничего не было. Ты меня извини, ладно? Хочешь, вместе сгоняем в Питер? Вдвоем попроще.

– Да какой теперь Питер. Надо Гришку искать!

– Точно. – И Леха снова куда-то поехал.

Что мне оставалось делать. Я бы мог навалять ему или прекратить любое общение. До сих пор не пойму, зачем я оставался в машине и ехал с этим говнюком. Наверное, он был человеком, и хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

– Ты прости, я еще кое-что скажу, – продолжил Гнусов. – Если честно, Катя была не в моем вкусе.

15

Если бы кто мог сказать – иди уже, возвращайся скорее. Пора домой, хватит колобродить по району.

Я поблагодарил Гнусова и соврал, что вовсе не обижаюсь. Все в прошлом. Было так было. Хорошо, раз признался.

Он пообещал, что продолжит поиски Гриши, что сейчас смотается в одно место буквально на полчаса, а потом опять рванет и обязательно поможет.

Я не знаю, как возвращаться домой, что говорить матери. Сначала я потерял Катю, теперь – Гришу. Что еще мне осталось потерять?

В магазинчике – пусто, и мясистая продавщица с удовольствием продала мне бутылку. Опьянеть бы враз и навсегда, вот было бы счастье.

…На двадцатом этаже недостроенного вымпельного небоскреба мерзнет остроносая ракета. Плотным мясистым блеском веет глиняная тарелка луны. Скромно поглядывают горбатые фонари, в их тусклых световых волнах вертится первый снег, переливаясь в отражении зорких фар редких автомобилей.

Растираю пальцы, спину прямлю. Предстоит долгая дорога. Люк приоткрыт, и спущена уже почему-то веревочная лестница, хоть сейчас можно проститься с районом и забраться в командирский отсек.

Но сперва помолчи, впитай всю прелесть предстоящего одиночества. Район спит, район прощается с тобой. Скажи ему – спасибо.

Мне хочется крикнуть и убить эту нахлынувшую тишину. Пусть кто-нибудь услышит и, может, запомнит, что стоял на открытой площадке какой-то сумасшедший и кричал непотребный возвеличенный бред.

Посмотри, пока не поздно. Вот и космос, и звезды, и самая невозможная отцовская вселенная.

В ракете два посадочных места. Я знаю, что справлюсь с управлением. Нет ничего сложного в покорении космоса. По крайней мере, растить в одиночку ребенка куда сложнее.

Время почти ноль-ноль, и пора уже готовиться к посадке. Затянуть шнурки потуже, надышаться чистым высотным воздухом, протрезветь до конца.

Считаю до десяти, время растягиваю. Получается не раз-два-три, а как-то – раз… покуришь, два… посмотришь с птичьей высоты на страшное бетонированное подножье, три… вспомнишь на лету прожитое и пережитое. На четвертом дыхании подумаешь, как мог бы жить, а на пятом поймешь, что иначе бы жить не получилось.

Подобрался к десятому прощальному кивку, и проснулось знакомое тявканье. Показалось, или впрямь выбрался полицейский щенок, с черным, как запятая, распущенным пушком хвоста.

– Место.

Растопырив лапы, несется на боевой клич, обнюхивает ботинки, взбирается по ноге.

– Отставить, – даю команду, – сидеть.

Слушается, не сводя ни на секунду бусины кровяных глаз. Я думаю, что второй пилот найден.

– Молодец, – треплю его за ухо. Надо бы взять на борт собачьего корма, или проживем уж как-нибудь…

Я почти поверил, что полечу не один, отпустив крепкую настойку страха, как раздалась новая команда, и мой Дик бросился к другой хозяйской ноге.

– Мой мальчик, – звенит пропитой голос Васи Мирного.

Хромой костлявый Вася теребит щенка за ухом и радуется, как ребенок невиданному подарку.

– Ты что тут забыл?

– Попрощаться пришел, – говорит Вася. – Шел-шел, смотрю, вы тут, начальник. Вот я и подумал, надо попрощаться.

Блестит металлический корпус ракеты, и жмется холод в груди.

– Гражданин начальник, – говорит Вася, – а вы можете посадить меню в тюрьму? Посадите меня в тюрьму на прощание, гражданин начальник.

– Как же я тебя посажу?

– Да хоть как. Гражданин начальник… – вздыхает Вася. – Давайте так сделаем. Придем в дежурку и скажем, что я забрал вашего пацана. Хорошо же, а? Гражданин начальник?

– Нормально, – говорю, – но неправильно.

– Какая разница, мне главное в тюрьму.

Я даю прикурить, и Вася вроде оставляет на время свежего перекура неважные мысли.

– Знаешь что, Вася. Я тебе помогу.

– Поможешь, начальник?

– Я все продумал, Вася. Давай улетим в космос. Возьмем и улетим.

– Зачем мне твой космос, начальник. У меня тут – жизнь.

– Нет, надо лететь. Какая у тебя жизнь? Ты где вообще живешь?

Вася молчит, потому что живет где придется. Сегодня может заночевать на стройке, а завтра в подъезде, если добьется прохода сквозь замурованную замком дверь.

– Ну, гражданин начальник, что мне там делать? По мне тюрьма плачет.

– Прямо плачет?

– Моя жизнь в тюрьме, – говорит Вася, – вот не поможете, все равно сяду. Пойду вон и ларек грабану, мне-то что, ходок я бывалый. Собачонку вот жалко. А вы, начальник, собачонку заберите, а? В космос-то. Полетишь с начальником? – спрашивает щенка.

Щенок скалится, и Вася говорит, что полетит.

Доносится издали шум приемника с «московским полуночным временем». Пора-пора…

Уже рычит горячий газ, готовый бросить реактивную струю и, разбежавшись в соплах, пустить толкающую тягу. Открытая крышка извергает почти огненное сияние с оранжевым нутром и сиреневой коркой. Нагревается корпус, и сам я почти поддаюсь внешнему ядерному сгоранию. Сейчас сработает подъемная сила, отступит тяжесть, и станет невозможно легко.

Ну же, давай.

Взбираюсь по лестнице. Ветер шатает веревки, и почти срываюсь. Прощально машет Вася, поглаживая щенка.

– Как его зовут? – кричу сквозь нарастающий механический шум.

– Никак! – кричит Вася. – Просто щенок, и все.

Щенок ловко карабкается по тросовым линейкам и вот уже первым прыгает внутрь.

– Ну, бывай, Вася.

– Бывай, гражданин начальник.

Стоит мне захлопнуть люк, пристегнуть ремни, как ракета зашаталась, протрещала крышка, выдав острые угрястые скулы, нестриженую бороду, добрые глаза.

– Я все-таки решил, начальник. Тюрьма подождет.

Он плюхается в кресло и тоже вяжет защитные лямки. Сияют лампочки, дрожат рычаги, пиликают приборы. Беспорядочно я жму кнопки.

– Фанфурик будешь?

– Спрашиваешь…

Пьем по очереди из горла. После первой и второй появляется откуда-то красная кнопка с надписью «Пуск».

– Ну, начальник, поехали.

Шатает и крутит, уши заложило, на все тело бросился невесомый отек…

Мельчает город, и близится вечная свобода. Успеваешь еще рассмотреть, как нежится в постели нелюбимая Оксана, как смотрит в небо крохотный Гнусов. И все бы хорошо, только плачет мама, а Катя в слезах целует моего пропавшего Гришу.

– Гриша! – кричу я. – Гриша!

Я не верю, я не пойму: я пьяный, я сплю, может быть, не стало меня, и все мне кажется только.

Мой маленький Гриша бежит навстречу и кричит невозможное:

– Мама! Мама прилетела! Ура-аа-ааа!

* * *

Я выдал ответное «привет» и даже первым спросил «ну, как ты?», словно говорил с кем-то, кого давно не видел и кто, в общем-то, не был обязан видеться с тобой.

– Надо поговорить. Надо срочно увидеться и поговорить, – сказала она, – прости, что не предупредила. Это я забрала Гришу.

Вдруг стало мне так противно – точно так, когда сдается всесильная алкогольная тяга, растворяясь похмельной тоской. Ненужная трезвость, закодированная правдой, вытеснила пьяное счастье, полное прежней любви.

– Зачем?

– Мне нужно, правда…

Я ждал этого целый год, может быть, целую вечность. Нет никакого времени, никакого пространства. Весь этот год, пока мы жили с Гришей вдвоем, каждый день я думал о Кате, каждый гребаный день я надеялся, что она объявится, и позвонит, и постарается объяснить. И вот этот день настал.

Стал прижимать былой оперской хваткой, но выдала истеричный стон – пожалуйста, пожалуйста, и сам я тоже сказал «пожалуйста».

В длиннющем, по щиколотку, мутно-зеленом пальто стояла она у входа в городской парк, набросив дутый капюшон, и казалось, будто действительно вернулась из космоса, забыв снять истрепанный внеземными нагрузками скафандр. Она прятала голые ладони в карманах, переступала с ноги на ногу – закоченелый холод держал ее, как собачонку, на цепи. Сорвалась бы и умчалась, чтобы скорость полета разогнала кровь, дыхнула теплом. Но, скорее всего, космос научил, как справляться с мерзлотой. Терпеливо кружила на месте, вырисовывая радиус приближения, подсчитывая время.

Пока она говорила и не могла наговориться, я все рассматривал лицо и не мог понять, то ли космос так изуродовал ее девичью гладь, то ли жизнь оказалась тяжелее той невесомости, в которой она мечтала парить.

Говорила, но доносились одни обрывки, как помехи на радиоволнах, что-то про Стамбул и свалку во дворе отеля, сибирскую язву и госпиталь имени Дзержинского, подмосковную дачу, оленью упряжку, двойную радугу после сезона дождей. Я даже рта не видел, высокий воротник прятал источник передачи сигнала, и голос, высушенный от пережитых неудач, уверенно похрипывал, а иногда совсем пропадал. Бледный взгляд терпеливо искал правду в крохотной точке на моем подбородке. Поднять глаза выше не решалась, и сам я глядел в сторону, искоса замечая, как дрожит она и как ласкает ветер ее вспотевший лоб.

Нет, наркотики не принимает. Почему-то мне казалось, что женщина, бросившая ребенка, должна принимать наркотики или в крайнем случае по-черному колдырить.

Я думал, спросит ли наконец про Гришу. Сколько можно пороть ерунду про морских ежей, иглы которых спасают от какой-то болезни. И чем больше тараторила она, заикаясь на каждом третьем слоге, тем ближе я становился к скорому развороту и отходу в тыл. Шаркнул подошвой о прослойку мертвых листьев, прилипших к влажному асфальту, вроде, смотри, я почти готов уйти. Но все равно не ушел и слушал бы, пока не иссякли, наверное, все слова на свете.

А потом слова кончились. Она глянула в сторону, где копошилась ребятня в очереди на вертушку, и, слава Богу, сказала:

– Я хочу быть с вами. Я очень виновата. Простите меня. Я не могу жить без Гриши.

Она уже не просила, можно ли, а заявляла прямо, будто имела право, будто мой сын оказался вещью, стоптанной материнской волей притязания.

Тут нашла мои глаза и не отпускала пристальный свет зрачка до тех пор, пока снова не проснулся ветер, подняв ворох пыли и черствую крошку листвы. Так же смотрела она, когда просила забрать, когда теребила проклятое «люблю» и «согласна». Во веки веков – аминь.

– А больше ты ничего не хочешь?

– Пожалуйста, – сказала. Голос чуть дрогнул.

Скажи она что-то существенное, такое же необъятное, как детская космическая мечта, как величина Гришиного ожидания, разрешил бы – не подумав. Тогда бы случилась встреча, и впервые, наверное, я ответил бы за слова перед сыном. Как бы счастлив он был, и не пришлось бы заниматься по утрам и ждать, когда настанет время первого полета и следующего за ним долгого брожения по туманным тропинкам межгалактической дали.

Закинули бы в угол бинокль и не пошли выбирать телескоп к Новому году. Перестал бы крапать звездный дождь, и поблекло бы вмиг насыщенное прежде тело Луны. Не стало бы никаких журналистов и приветов в прямом эфире, глупых вопросов и вдумчивых взрослых ответов. Не стоял бы на полке в антресоли пусть крохотный, зато настоящий кусок марсианского гравия, который Гриша прислал мне специальной правительственной связью под грифом «СС» с пометкой «для любимого папы».

И мечта умерла, уступив место смыслу, благодаря которому появилась на свет. Ведь разве нужен будет космос ребенку, когда мать может подарить и космос, и звезды, и все что угодно, потому что мать и есть космос, потому что отец, может, и большая планета, но всего лишь небесный объект в несравнимом материнском пространстве.

Она освободила карманы своего плаща-скафандра. Белые ладони, словно вымазанные известкой, потянулись к моему лицу, тронули щеки, спустились к шее. Я дернулся как ужаленный. Эти белые пальцы, обтянутые неживым саваном, гладили мои волосы, переплетались с бесцветной сединой.

– Он даже не вспоминает, он забыл тебя.

– Это неправда, – сказала, – ты врешь. Он очень хочет, чтобы я пришла домой. Он так мне и сказал. Прости, что забрала его из сада.

– Забрала? Это ты называешь «забрала»?

– Ну да, украла. Прости. Я не должна была. Надо было предупредить. Но, думаешь, мне легко взять вот так и просто поставить в известность?

Она убрала руки, сложив их теперь пирамидкой у своего лица.

Тогда я верил слезам одного Гриши, и ничьи сопливые хлюпанья не могли разбудить во мне человека. Плачь, думал, сколько угодно, хоть умри в своем глухом стоне.

– Что ты хочешь?

– Сказала уже, я хочу… – Она вовсе закрывала лицо, отворачивалась, клонила от ужаса голову, повторяя без устали: – Я хочу вернуться, прости меня, пожалуйста.

Вспомнил, как тоже просил – пожалуйста, вернись, я же не справлюсь. Не хочешь со мной жить, забери Гришу, потому что нельзя жить без матери. Можно расти без отца, но мать нужна любому. Я не знал, что делать с Гришей. Тот ревел, я уходил в другую комнату и затыкал уши, лишь бы не слышать проклятый визг. Когда заливался спелым хохотом от непонятного детского счастья, я шатался на грани, чтобы совсем не прекратить любое проявление жизни.

– Думаешь, я ничего не хотел?

Она замолчала.

Сколько-то раз пробежала по циферблату стрелка. Пока тикали секунды, я думал: сдаться, что ли, прекратить эту пытку, кивнув и обозначив время. С самого начала, когда услышал вернувшийся привет, да что там – раньше, представляя, как объявится, – знал, что соглашусь.

Я обещал Грише, что мама вернется. Все рано или поздно возвращаются, и не бывает тех планет, с которых не вернулась бы наша мама.

– Ну, вернешься ты, и что?

– И что? – повторила она. – И что? – уже спросила с той силой возмущения, словно я был в чем-то виноват.

– Что? – как завороженный, сказал я.

Столько было вопросов, зажатых в короткое «что», – легче онеметь, чем вытянуть хоть одно объяснение.

– Я не знаю, – с далась она, – я правда не знаю, что. Ничего, наверное.

Мне показалось, она стала меньше и совсем утонула в широченном скафандре: одна голова торчала не к месту, как лишний придаток, вроде долой с плеч, ничего не изменится. Так покидала ее надежда, освобождая сердце (если было оно) от той тяжести, которая вернула грешную мать на безгрешную землю.

Почему-то вспомнил, как мы ели колбасу на кухне. В свою беременность она столько съела колбасы, что Гриша теперь наотрез отказывается от бутербродов. Я все думал, ну при чем тут колбаса, полагая, что хлеб с бруском фабрикованного мяса лишен всякой эстетики предстоящей жизни.

И вот я спросил, не хочет ли она колбасы.

– Какой колбасы?

– Любой, вареной там, с жирком, хочешь?

– Ты издеваешься, да? – не поняла она. – Ты точно издеваешься. Знаешь, не надо. Я, может, действительно, заслуживаю этого, но не сейчас, я тебя прошу.

Она снова потерялась в словесной суете, застрекотала, заговаривая как будто отвернувшийся мир на возможную удачу. А мне хотелось колбасы, и остывшего чая, и такого же тепла, когда трогаешь живот, внутри которого – ты.

Листовой чай из коробки со слоном. Длинный извилистый хобот тянется за пределы картонного мира, касается облаков и проталкивается в небо. Ты ступаешь аккуратно по галактическим ступенькам и, наткнувшись на хобот, спускаешься вниз. Снова и снова, пока слон не устанет и сам ты не свалишься в пропасть.

– Я думал, ты умерла.

– Никогда в жизни, – улыбнулась Катя.

– Мне сообщили, что Воронцова Екатерина, твоя фотография…

– Не понимаю, о чем ты. Как видишь, я жива. Только нет жизни без вас. Считай, что мертва.

Больше я не мог терпеть. Я сдался в первый же бой.

– Мне нужно подумать. Не сейчас, хорошо? Я позвоню…

И пошел прочь. Стало совсем хорошо: я ухожу, она остается в полной растерянности и совсем одна, точно, как я остался один позапрошлой осенью. Хотелось обернуться, чтобы хоть глазком одним заметить, как она там, держится ли еще. Но я уверенно переходил дорогу, не замечая, что красный свет специально для меня, наверное, держит цепочку недовольных машин.

Потом машины загудели, рванули, и я все-таки обернулся.

Она стояла где стояла и вдруг стала приближаться к дороге. Будто нарисованный, шел нескончаемый поток, но дистанции между бампером с хохочущим ближним светом и угрюмым задом с приподнятым через один багажником хватало, чтобы разглядеть, как продолжает она идти, ступает на проезжую часть. Вот заиграли вразброд бляканья сигналов, просвистел протектор, и почти случилась железная близость.

Только и смогла отпрыгнуть. Я, скорее всего, испугался, что прямо сейчас на моих глазах одна из несущихся легковушек сможет ее цапнуть. Тогда придется вызывать «скорую», и пока мчится на всех парах дежурная неотложка, нужно будет сидеть возле, поправляя ей волосы, и, может, поглаживать лицо, подложив крепкую ладонь под пробитый силой затылок. Пришлось бы сказать, что простил ее. Говорить ненужное и потому приятное в надежде, что она продержится до конца.

Обязательно бы сказал, как ждал ее Гриша и, может быть, любит сильнее, чем достойна. Ведь мама – герой, ведь наша мама – космонавт.

Вот о чем я думал, пока неслись машины, пока она, ужаленная неслучившейся бедой, нервно царапала каблуком раздолбанный бордюр.

Когда перестал держаться дорожный шум, когда снова проснулся престарелый светофор, она сделала неловкий шаг и следом второй, так, чтобы сознательно оказаться ближе.

– Ты простишь меня? – крикнула она, как могла.

Я ответил: «Прощу», но Катя не услышала.

Было горько и приторно вплоть до первой затяжки сладкой сигареты.

Курил я долго, словно пытался выкурить весь ужас прожитых дней.

Вытянув шею, чтобы я услышал наверняка, до очередного автомобильного гула, Катя прокричала:

– Я очень много пережила. Если бы знал только, ты бы понял. Я тебе расскажу. Я обязательно все расскажу. Дай мне, пожалуйста, еще один шанс.

Она визжала и задыхалась. Ветер подкидывал ее правду и бил меня то в глаз, то в переносицу.

– Ты простишь? Пожалуйста! Ты простишь?

Зарычал мотор, зашуршала дорога, запестрело в глазах. В этой неразберихе я потерял ее. Сколько бы ни вглядывался, не находил. И сам себя не чувствовал, словно бросило меня долгожданное счастье в космическую пропасть матушки-земли.

16

Бродить по ночному городу в четыре утра в поиске магазинчика с табаком – бесценно. Еще круче ждать, пока сонная сотрудница «МакАвто» завернет «Биг-тести». Ты стоишь в домашних трениках и веришь в чудо, а Оксана тем временем все талдычит что-то вроде: «Бедные-бедные дети, ничего-то из вас не вышло».

Сегодня – мой день. Я свободен и готов перевернуть наизнанку весь район, взбудоражить и расколобродить каждую улочку, чтобы всякий штырь запомнил меня до конца своих пропащих синячных вечеров.

Я свободен, и от незаслуженной, свалившейся, как звезда с неба, свободы подташнивает, шатает и кружит. Ветер колошматит в лицо, цепляясь за трехдневную щетинистую покрышку, щиплет колким уголком, режет шальным веером.

Хочется петь и гнать на север, где кончается город и начинается новый.

– Да ты напился, – говорит Оксана, – ч то ты делаешь?

– Что я делаю? – смеюсь, хватая за плечи невозможную Оксану. – Давай потанцуем.

– Ты же не умеешь.

– Ты же научишь.

Я напеваю любимую «Осень-осень» – мы внятно топчемся на месте, сцепившись, как два маразматика-инвалида, подергивая ногами, разрезая ладонями темноту.

Глубоко зевнув, до заметного неприятного щелчка, продавщица дает нам два пакета и желает приятного аппетита.

– А вам, – говорю, – вам тоже приятного аппетита, приятной жизни, приятной старости, приятного всего, что хотите.

Мне останется поздравить ее с днем рождения, чтобы окончательно разрушить миф о трезвой ночи, но Оксана хватает за руки и тянет – пошли давай, пошли.

Я сдаюсь, делаю шаг, но, обернувшись, кричу продавщице:

– У вас есть дети? У вас же наверняка есть дети?

– Пойдем, – тащит Оксана.

– Даже если у вас нет детей, я хочу вас поздравить, – кричу, и окружная пустота вместе с нарастающим ветром бьет нездоровым эхом почти по лбу – Оксана, поймав веселый кураж, шпорит меня за голову, ну пойдем, пожалуйста. – Я вас хочу поздравить с Днем матери, – кричу продавщице. – Вы же – мать, настоящая или будущая. Пусть у вас все будет хорошо.

– Пошли, я тебя прошу.

– Пусть у вас будут самые лучшие дети. И, пожалуйста, никогда не бросайте детей.

– Спасибо, – кричит окошко, продавщица спряталась в кухонной подсобке, и лица уже на разглядеть. – Хорошего отдыха.

Окошко закрывается, и некого больше поздравлять.

Бездетная Оксана тащит меня на скамейки возле стоянки. Холодище неописуемое, свобода нескончаемая, жизнь бесконечная.

– За что мне такое счастье? Ты не представляешь, такое счастье.

– Ну, какое, – спрашивает Оксана, – какое счастье?

– Да какое-какое, ты что? Я могу с тобой шляться по городу, колобродить, сколько захочется. Понимаешь? Слушай, давай уедем. Давай возьмем и прямо сейчас свалим куда-нибудь? У нас же есть деньги! Давай?

– У нас? – смотрит Оксана.

– У нас! Теперь только ты и я. Понимаешь, я все решил, я все обдумал. Так не бывает. Теперь все будет по-другому. Так, как захочешь. Ты же хотела, правда? Ну?

Кивает и ничего не говорит. Пожалуйста, хоть ты что-нибудь говори. Давай, неси свою привычную глупость, заставь меня рассказать «что-нибудь», спроси о самом неважном или, напротив, самом главном, только нет теперь ничего главнее, чем ты и я. Оксана! Давай, давай.

– Так не получится, – говорит она. – Ты же понимаешь, что так не получится.

– Да почему не получится? Это ты ничего не понимаешь. Подожди, я тебе все объясню, – и начинаю куролесить поганым языком, представляя, как завтра же мы поедем сначала в самый центр, а оттуда в самолет и… там же прямо решим, куда нам лететь. – Понимаешь, главное – не куда. Главное – откуда.

– Не получится, ничего не получится, – вздыхает Оксана.

– Я тебе говорю… Больше нет никаких проблем.

– Нет.

– Да что ты заладила, – нервничаю и, кажется, трезвею. – Слушай, а здесь есть «Бристоль»? Или «Дьютик»? Бензин на исходе.

Оксана теребит собачку замка на сумке, водит «молнией» взад-вперед, подыскивая правильные слова. Я рыщу из стороны в сторону и не могу успокоиться – как же так, пиво закончилось, как мне сейчас без пива.

И хорошо-то как, Господи.

«Осень-осень, ну давай у листьев спросим…» – пою на всю катушку. Листва бурлит воздушной силой, шебуршит, оторвавшись от промерзлого асфальта, а нарастающий шум до того знаком, что знаешь, сейчас появится ближний свет, смешанный с красно-синим разгильдяйством, промурлычет и булькнет автомат баночки на крыше, хлопнет дверь – да, да, прямо сейчас хлопнет, и выйдут два форменных штыря с тремя полосками на плечах.

Один – с палкой специальной на поясе и кобурой на боку, второй – с пристрелянным АК на плече, доживающим свой невостребованный век.

«Ваши документы, пожалуйста», – скажет первый.

«И ваши тоже», – добавит второй.

Стоят, важные, терпеливо ожидая, когда мимолетный алкогольный шторм собьет их с верного служебного пути, когда я попрошу представиться и предъявить служебное удостоверение.

«А ты самый умный, что ли?» – напомнит первый. «Гражданин, аккуратнее», – предупредит второй. Испуганная Оксана почти оторвет собачку, раскрывая сумку в поиске паспорта. Я остановлю ее благой общественный порыв, прижав руку и выдав: подожди ты.

«Гражданин…» – начнет второй, а я назову фамилию, место службы, должность и звание, потребую выдать положение ФЗ номер три, самого главного нашего нормативного документа, и первый чуть выпрямится, а второй отойдет назад.

«Не узнали, что ли, а?»

И станем ржать, и будет еще лучше. Я спрошу, где тут круглосуточный шинкарик, – вам же виднее, пацаны, и ребята предложат сесть в машину и доехать в проверенный загончик, где сделают скидку, а если удастся, вовсе можно будет поймать заслуженную халяву.

Оксана попросит никуда не ехать. И я скажу пепеэсным орлам, что слово любимой женщины – закон.

– Ну ты видела, ты видела? – заискрю я очевидной победой. – Это наша жизнь, Оксана. Все у нас будет хорошо.

Я повторяю, как все будет, подкидывая не к месту «хорошо», и поверить не могу, что вообще способен произносить это чертово слово. Соглашается, я целоваться лезу. Стоим, слившись взаимной сказкой, как подростки на шваркающем ветру в просторах ночного района, и нет дела, что подумают о нас прохожие, – да и какие, блин, прохожие, в четыре утра.

– Но все равно, – продолжает Оксана, – теперь действительно все иначе.

– Ну, слава Богу, – радуюсь, – ну, наконец-то.

– Ведь она вернулась, твоя эта…

– Ну да, – поправляю шапку, – ну да, вернулась, и что дальше?

– Теперь у тебя снова нормальная семья.

– Послушай, – говорю, – разве ты не поняла, моя семья – ты, я всегда это знал.

– Нет, – отвечает Оксана, – ты никогда так не думал. Ты просто мне платил, а я тебе давала. Это обычные рыночные отношения. Ты же думаешь, я дура. А я никакая не дура. У меня, между прочим, два диплома, я в банке работаю.

– Да перестань, какая ты дура. Никогда я так не думал.

– Просто мне по жизни мало везет, ну, с мужиками. Так уж вышло, я не знаю, почему. А здесь ты появился, весь такой холеный, да еще и полицейский, с погонами, в фуражке. Да мне, если честно, все равно. Мог бы и не платить. Я бы все равно сдавалась.

Оксана тиранит взглядом черный асфальт и хочет что-то еще сказать, только слов не подберет. Мне тошно слушать очередные бабьи вопли. Ты ли это, милая моя? Разве ты когда-нибудь позволяла жаловаться и нести известный женский треп.

– Я тебя всегда любил. Я никого так не любил. Понимаешь, ты моя, я так хочу, – несу непробудный словесный блуд, сам не понимая, зачем, ведь сколько раз убеждался: не обманывай, хватит врать, знаешь, до чего доводит случайная ложь в этих лирических отстранениях.

– Видишь, ты… так… хочешь. А может, я… так… не хочу…

– То есть ты не хочешь? Ты не хочешь со мной?

– Да не в этом дело… пойми, у тебя семья, женщина. Она же мать твоего ребенка.

– Слушай, пожалуйста, не учи меня. Не надо мне этих разъяснительных бесед.

– Хорошо… – соглашается Оксана.

В накрывшей разговор смиренной паузе так легко исчезнуть, или спрятаться, или перестать вообще понимать, что происходит и может ли что-то происходить дальше.

– Хочешь, я расскажу тебе одну вещь. Не знаю, поймешь ли ты.

– Конечно, я пойму.

– Понимаешь… у меня никогда не будет детей. Не спрашивай, пожалуйста, не надо, не надо… я сама не знаю, как так произошло, наверное, молодость прошла бурно, – смеется Оксана, – так вот, я часто думала о Грише. Постоянно вспоминаю, как мы тогда стояли и ждали тебя. Понимаешь… и он мне ботинки показывает, смотри, говорит, как я шнурки завязываю. Маленький такой, хорошенький.

– Так… и что дальше?

– Просто, понимаешь… ну, я попрощаться пришла. Меня отправляют в другой город. Ты же думаешь, я глупая, а у меня карьера, вот только не везет на личном фронте, и все такое. Хочешь, еще скажу…

– Ну, говори, давай…

– Он спросил тогда, Господи, – почти давится от слез, – он спросил, можно ли называть меня мамой. Бедный мальчик, как ему не хватает матери!

– А ты?

– А я взяла и разрешила. Да, говорю, Гриша, тебе – можно. Если хочешь, называй… Прости меня. Я же не знала, что она вернется. Откуда мне было знать.

– Пожалуйста, – говорю, – давай подумаем, как все исправить.

– А что нам исправлять? Все нормально. Гриша дождался маму, и теперь точно, понимаешь, теперь все станет по-другому. Я тебя только об одном прошу, об одном только.

– Проси о чем угодно, – и уже понимаю, вот-вот Оксана скажет, ей – пора, обнимет на прощание, развернется и теперь сама уже исчезнет в круговерти поворотов, лабиринтах новых проблем, ведущих к изгибам карьерных лестниц и прочих ненужных вершин.

– Пожалуйста, будь с ними до конца. Прости ее, а Гришу люби до беспамятства. Никто не виноват, что иногда происходит страшное. Но нет ничего страшнее сиротства.

Что-то мне нужно сказать, наверное. Но ничего я, конечно, не говорю. Мы просто стоим и ждем, когда настанет утро.

17

Утром ковыряюсь ключом в надежде, что придут на помощь и откроют дверь. Потом справляюсь все-таки с этой непростой задачей, попадая дрожащими руками в скважину, прокручивая несколько раз до верного треска.

С порога слышен запах нового дня, журчание на сковородке, пары´ сладкого масла и детский бурлящий хохот.

Он бежит ко мне и, как прежде, расставив руки, задает:

– Папа пришел! Ура!

Да, мой мальчик, я всегда приду. Я обещаю, если даже потеряешь надежду и поймешь, что ждать бессмысленно, знай: приду. Я тот, кто будет приходить к тебе, пока не кончится жизнь, пока ты сам будешь ждать, и даже потом, когда вырастешь и поймешь, что я тебе не нужен, – все равно приду, потому что так устроен мир.

Каждый должен возвращаться домой.

– Мама-мама, иди сюда, скорее иди. Папа пришел. Наш папа дома.

И кажется, будто они меня ждали все это время, а не я умирал в растерянном потоке, не представляя, что же делать и как же быть.

– Завтракать будешь? – спрашивает Катя.

– Ага, – киваю, – буду.

Она разливает кипяток, теребя заварные пакетики, и ставит тарелку с высокой башней свежих блинчиков. Знаю, припрятана в закромах банка с вареньем, и самый раз окунуться в сказочную малиновую вязь.

Гриша не отходит от матери. Сидит, прижавшись, что-то рассказывает, признается в любви. Детское «люблю» сильнее взрослых откровений. Катя гладит его по голове, накручивает кудри на палец и бережно целует в темечко.

Кажется, не было ничего, никакого года не было. Просто-напросто я упился в очередной раз и выдумал печальную историю о брошенном ребенке и забытом муже, маме-космонавте и сыне-герое.

Но Гриша спрашивает:

– Мама, а расскажи еще раз про космос. Расскажи нам еще раз, папа же не слышал. Расскажи, пожалуйста.

Она сторонит взгляд и, набравшись смелости, справившись с должной постыдной прелестью, говорит:

– В космосе очень холодно и очень страшно…

– А как там страшно? – не успокаивается Гриша.

– Так страшно, что аж ноги сводит. Такая темнота кругом и такие звуки. Кто-то без конца тянет лапы и хочет забрать тебя, – говорит Катя и сама, поверив, что ли, крепко-крепко обнимает Гришу, но того не испугаешь, просит, дальше-дальше…

Я представляю, как тянули к ней эти лапы ли, руки чужие мужики в какой-нибудь подвальной каморке, в которой собачий холод жмется с человеческим теплом выкупленной страсти и дешевой близости. Известные каждому звуки, ахи и вздохи, парящий кипяток первого прохода и смелый выкрик прощальной победы.

– А скафандр, – с прашиваю, – как там, в скафандре?

– Жарко, – не сдается Катя, – но безопасно.

Гриша носится по кухне, изображая пущенную в космическую вечность ракету, и просит взять с собой. В следующий раз.

– Мам, а когда ты полетишь в космос?

– Не знаю, – говорит она и косится на меня, – надеюсь, что никогда.

– Ну, мама. Давай полетим в космос. Возьми, пожалуйста, с собой. Не хочу без тебя.

Она обещает, что обязательно возьмет, но для начала нужно позавтракать. Кушай блинчики, Гриша, запивай и прожевывай. Нам предстоит долгая счастливая жизнь.

Потом я ухожу в комнату и валюсь на кровать. Пружинистая подушка резонирует в висок, а пьяный самолет ворожит пред глазами облачной пылью.

Гриша громким поставленным голосом читает стихи, а Катя хлопает и просит повторить. Мне кажется, она притащила даже табуретку и заставила читать, как читают настоящие поэты в кино, поднявшись на трибуну, закинув руку за голову, с напыщенным достоинством.

Тра-та-та и пам-па-рам,

Три-та-та, парам-пам…

Сквозь пьяную судорогу приходят мне чужие строчки, вроде:

Все кричат, и хоть бы хны —

До чего ж упрямы.

Говорят, ну как же так,

Где же ваша мама?

Да вот она, посмотрите. Наша мама рядом, никуда она не улетела. Наша мама самая лучшая, наша мама – герой. И теперь обязательно мы станем счастливы.

Я ребенку расскажу:

Маму знает каждый,

Мама наша космонавт,

Прилетит однажды.

Прилетела, прилетела, прилетела.

Завтра у нас детский утренник в саду по случаю Дня матери, и Гриша готовится к выступлению. Слышу щелчки гладильной доски и тиканье утюга – нужно погладить рубашку, постирать брюки. «Гриша, у тебя есть бабочка? Нужно срочно отыскать бабочку, ты должен быть самым красивым», – суетится Катя.

Она вбегает в комнату и спрашивает, есть ли у него чертова бабочка или на крайний случай галстук. Я прошу посмотреть в антресоли.

– Тебе плохо? – спрашивает Катя.

– Мне хорошо. Занимайтесь, пожалуйста.

– Ага, конечно, – и убегает к сыну.

Она пока не вправе спрашивать, где я был, с кем проводил время.

Я засыпаю и сквозь сон слышу отклики генеральной репетиции. Настало время песен и танцев, сейчас доберутся до инсценировки полета в космос. Засыпаю.

Снится отец. Гуляет по нашему огороду, где я ребенком ловил водомерок в контейнере и воровал соседские огурцы. Отцу тридцать лет – он жмет руку, как добрый товарищ, и просит закурить. Бью во сне по карманам, пачка осталась в куртке, и мне бы встать, пройтись, вытащить сигареты, но отец машет – ладно, не суетись, мы что-нибудь придумаем.

Так и живем, что вечно придумываем.

Сидим на каком-то поваленном дереве и наблюдаем, как опускается солнце. В голубой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, он мусолит стебель травинки и просит посидеть хоть немного.

Да сколько захочешь, отец.

Слышу голос матери, а мать не вижу. «Хватит вам, наигрались, домой…» Обернусь – никого. А потом опять материнский зов. Отец говорит, чтобы я шел: мать надо слушаться. Не пойду, говорю. Только с тобой хочу, так я соскучился, папа.

Прерывисто квакают лягушки. Неожиданный всплеск воды, затишье.

«Ну, как ты?»

«Хорошо».

«В школе как? – спрашивает отец, а я не пойму, при чем тут школа. – Исправил математику?»

«Исправил», – вру не краснея.

«Ну-ка посмотри. Опять обманываешь?»

Я смотрю ему в глаза и сам не знаю наверняка, исправил ли. Сколько лет прошло, папа, какая математика. Что ты говоришь? У меня тут другие уравнения и новые задачи.

«Врешь», – замечает отец.

«Да кому нужна эта математика? Думаешь, я дважды два не посчитаю? Посчитаю. Если бы все проблемы как эти дважды два были…»

«А ты привыкай, – говорит отец. – Нужно бороться».

«Уже темнеет, пора домой, – надрывается голос, – ребята, скорее».

«Пойдешь?» – спрашиваю отца.

«Нет, а ты иди. И выучи уроки, не огорчай меня, ладно?»

Я обещаю разобраться с математикой. Рубашка отца развевается на ветру, голубым пятном оседая в сумрачном скопище вечерних облаков. А потом рубашка исчезает, и отец вслед за ней расплывается в мутной близорукости огородной тиши.

Просыпаюсь. Гриша скачет по квартире, гоняя мяч. Остается запульнуть им в окошко, чтобы окончательно подытожить выстраданное разлукой счастье.

– Мама, смотри, – он чикает мячиком, выбивая на коленке десятку, – умеешь так? А так? А вот так?

Катя признается, что не умеет.

– Ты станешь отличным космонавтом, сыночек.

Наклонив пятилитровку, смягчаю горло, потому что очень хочется жить. Обмочил воротник, аккуратно сползла к штанине вода, тронула прохладой.

– Гриша, подойди.

Он не слышит, а может, придуривается, потому что занят игрой с матерью.

– Гриша!

Хоть оборись – не докричишься.

– Гриша!

– Ну чего? – недовольно спрашивает, забегая в кухню.

– Пойдешь со мной гулять?

– Нет, папа, мне сейчас некогда.

– Чем же ты занят?

Не ответит и скроется в коридорной нише, прячась от мамы, которой выпало водить. «Где же Гриша, – ищет она, – где же мой хороший?»

Сегодня воскресенье. Я стою на балконе и нежно расправляюсь с утренней сигаретой. Пепел осторожно падает на мои клетчатые шорты. Я недовольно отряхиваюсь, убиваю дохнущий огонек сигареты о край стакана и выкидываю бычок.

Сегодня прекрасный вечер. Самое время прогуляться до магазина за молоком и хлебом. Но мне так хорошо, что выходить никуда не хочется.

Громадное небо, бескрайнее, как моя память, укрывается ночью. Редкие облака виднеются на западе. Неторопливо тянутся и расплываются в свежих тонах.

Еще бы курнуть, но сигареты кончились.

– Когда мы встречались, хорошее было время, ты помнишь? – говорит Катя.

– Конечно, помню.

– Все так быстро пролетело… Мы даже не думали, что все так быстро пролетит. Помнишь, как ночевали у озера. Говорил, что умеешь ловить рыбу, а ничего не поймал. Ладно, просто не было прикормки. Это не важно. Я все равно тебя любила, хорошо, что ты есть.

– Хорошо, – соглашаюсь и не верю, что все-таки дождался.

Катя гладит меня по голове.

– Раньше ты считала, что счастье может быть вечно, и любовь, и мы с тобой…

– Я и сейчас так думаю, потому что люблю тебя.

– Любишь?

– Да. Я всегда любила. Знаешь, так бывает. Живет человек, а потом что-то происходит в его жизни, что заставляет его измениться. Взять в одночасье и стать другим. Ты понимаешь?

– Немного…

– Мне очень хочется, чтобы ты все понял. Помни, пожалуйста, мы всегда будем вместе.

– Ничего вечного не бывает.

– Нет, бывает. Теперь все будет иначе. Я мечтаю, как мы втроем поедем на море. Нам же так нравится море, правда?

Я вспоминаю, как давным-давно, охмелевшие от вишневого абхазского вина, окутанные алкогольной дремотой, мы сначала искупались в ночном прохладном море, а после грелись в номере под одним одеялом.

Не успеет нахлынуть ночь, и мы справимся с назревшим желанием, оставим былую боль и глубоко поцелуемся. И совсем не острым покажется поцелуй – проступит бархат прошлых чувств.

Мы долго еще будем стоять на балконе и считать окна с включенным светом. Когда последний квадрат многоэтажки нальется чернотой, задернем шторы, посмотрим на любимого сына и станем наконец счастливы.

* * *

Мы стоим у ворот детского сада. Ждем. Послушный Гриша держит меня за руку и рыщет по сторонам. Нарядные женщины торопятся выслушать прописные стихи от любимых детей. Все до единой хихикают, оглядываясь и перешептываясь.

– Она же придет, пап? Придет?

– Обязательно, – говорю, – не волнуйся.

Издали замечаю Катю. Она бежит, перескакивая лужи. Теперь мы всегда будем вместе. Больше никто не уйдет.

Начальник

Рассказ

Полковнику Молянову С. А.

Полицейская собака Ла-пуля снова родила щенят: дворовых и беспородных, самых обычных, с прямым черным окрасом и блеклым цветом глаз. Таких – пруд пруди в каждом подвале, в каждой подворотне, у каждого мусорного бака, на любой контрольной точке или зоне обхода дежурного патруля. Не знающие людской заботы, скулящие и звенящие, исход судьбы которых невелик: найти хозяйские руки или прыгнуть в тревожный вещмешок, оказавшись где-нибудь за городом.

Может, потому весь личный состав с самого дня рождения стал бороться за право выбора – мне вот этого, а мне вон того. Смотри, какая морда, добавляя понятное: «Мужи-иик». Щенки рано отстали от матери, носились по дворовой территории отдела, цеплялись за штанины пепеэсников. Те, уставшие после ночного дежурства, сперва шугали назойливых щенят, но, одумавшись, скоро брали на руки молодое собачье пополнение.

Честно говоря, сами щенки больше всего любили этих сержантиков, носящих почетную должность сотрудников патрульно-постовой службы. Переулки и городские тупики, улицы и закоулки, важное прописное условие: охраняй правопорядок, следи за пропускным режимом.

Щенки несли дежурство у въездных ворот. И если появлялся на той стороне жизни случайный прохожий или бдительный гражданин, давились ребяческим рыком, исполняя отеческий долг.

– Отставить, – давал команду пепеэсник, – ваши документы, пожалуйста.

И, выстроившись в ряд, опустив на потертый асфальт завитки дымчатых хвостов, провожали взглядом, как по команде «смирно», заявителей и потерпевших, жуликов и бандитов, патрульные «бобики», служебные ГНР-ки.

Оставалось лишь крикнуть что-то вроде «вольно», и щенята обязательно бы понеслись туда-сюда, рассредоточились по периметру, но отчего-то стеснялись они своих врожденных полицейских способностей, скрывали понимание уставного режима и дисциплинарной важности.

Сама Ла-пуля пряталась в будке и лишь изредка выходила, радуясь первым отголоскам предстоящей весны, блаженно похрипывая, когда кто-то теребил ее потрепанное старое пузо.

Начальник отдела, старый полковник, почти уже отучил мать-героиню подавать голос. Если та бежала к нему, заметив еще у самого входа статную офицерскую фигуру, и готова была уже разразиться лаем от радости встречи с хозяином, полковник поднимал ладонь, пронося ее с силой по воздуху, намекая как бы: станешь гавкать – прилетит и тебе.

Собака послушно утихала и только путалась под ногами, не давая сделать ни шагу.

Ла-пуле, само собой, хотелось налаяться от души, захлебнувшись собственной звериной силой, нарычать на непослушных щенят, заскулить от ночной апрельской тоски или вовсе проводить гавканьем местного жульбана. В общем-то, долгое время она так и жила, если бы в одно обыкновенное утро в отдел полиции не обратилась женщина с определенно необыкновенным заявлением.

«Прошу привлечь, – писала она аккуратным, но ершистым от негодования почерком, – к уголовной ответственности собаку, проживающую на территории отдела полиции, поскольку та издает лай в ночное время суток, тем самым мешает осуществлению сна и, соответственно, нарушает право человека на отдых».

Дамочка, скорее всего, обладала некоторой юридической грамотностью и повышенным уровнем правосознания, воспринятого из массовых телепередач в духе «Часа суда», поскольку на возражение дежурного, что подобное заявление принимать не станет, пригрозила пальцем и пообещала – немедленно – идти в прокуратуру.

– Ну вы поймите, – настаивал дежурный, – ну как же мы привлечем к ответственности собаку?

– А вы спите по ночам? – кричала женщина. – А я вот не сплю! Убирайте эту сучку куда хотите! Так больше невозможно!

Скорее всего, и дежурный, и сотрудники, проходившие мимо, но вынужденные остановиться ради очередного нашествия жертвы весеннего помутнения, подумали: сучка здесь одна, и, так уж вышло, на данный момент это не всеми любимая Ла-пуля.

– Я вам говорю, женщина-аа, – с какой-то неестественной мольбой, что ли, выдавил дежурный.

– Я вам не женщина! – не унималась заявительница. – Женщина у вас дома, и то не факт, – усмехнулась она, оглянувшись в надежде найти представителей жалобщиков, способных разделить ее тонкое чувство юмора. Но никого из гражданских не было рядом, кроме дохлого старичка, верно ожидавшего очереди и не способного, казалось, ни смеяться, ни плакать, ни – тем более – уподобиться язвительному трепу. – Так вот, я для вас – гражданка, в первую очередь. А следовательно, имею право! Понимаете, – ударила она кулаком о часть примыкающего к защитному стеклу выступа, – я имею полное пра…

– Гражданка! – возникший откуда-то встречный голос, словно резкий морской ветер, сбил ее поставленную галерную речь, и гражданка с товарным запасом прав и свобод примкнула к берегу взаимного понимания. – Гражданка, что у вас стряслось? Ну, что же вы так переживаете?

Должно быть, женщина (а как ни крути, она все-таки была самой обычной женщиной), пусть на самое незначительное, но всеми заметное время, утихла, уставившись на полковника. Убедившись, что тот – действительно полковник, оценив треугольник внушительных звезд на погонах, ответила на удивление спокойно (а ведь умеет) и даже не с требованием, а с просьбой:

– Вы же начальник, правильно? Товарищ начальник, помогите мне.

Полковник кивнул дежурному, тот нажал кнопку на пульте, открылся пропускной турникет, и женщина-гражданка полноправно внесла свою невозможную проблему внутрь нашего – лучшего за отчетный период – отдела города. И уже через некоторое время, проводив взглядом дежурного, достойно державшего оборону, одарив старую, но надежную деревянную лестницу уверенным стуком набоек, вошла в кабинет начальника, и тот, молча закрыв дверь, указал ей на стул.

Будь он не начальником, точнее, если бы не эта женщина, наш полковник обязательно сказал бы что-то вроде: «Место!», а раз уж речь зашла о собаке, подобная смысловая точка пришлась до предела кстати.

Но полковник избегал остроумных диалогов и центровых ударов, когда лично общался с заявителями, тем более, с известной всем категорией незаслуженно обиженных, лишенных естественных и неотчуждаемых (согласно основному закону) прав, – потому что клялся «свято исполнять и строго соблюдать», положив ладонь пусть не на Конституцию, но, наверное, к сердцу, или куда там прикладывают свободную руку во время церемониальных назначений на должности руководящего состава.

– Я вас слушаю, – сказал полковник и сделал вид, что действительно слушает, несмотря на то, что тут же достал нескончаемую кипу бумаг, забродил по строчкам, замахал пастой, оставляя подпись под резолюцией. Он кивал, когда гражданка изливала тревожную суть и проблемное содержание жалобы, оттого дамочка с большей уверенностью, что «имеет право», продолжала окрашивать самыми бестактными оттенками бедную Ла-пулю.

Начальник, не поднимая глаз и не расставаясь с тяжестью протокольных листов, позволял себе ответные реплики в форме «Вот так, да» или «Какой ужас», придавая обиженному монологу кажущийся контактный фон. Но на самом деле сам полковник скорее всего не понимал, общается ли он прямо сейчас с заявительницей или – заочно – с исполнителем прилетевших на его стол документов.

– Ну как же так! – выдал во весь широкий трубный голос полковник, швырнув ручку до самого победного края громадного стола, и женщина примолкла. Она уставилась в лицо полковника, привыкшее за годы службы скрывать любое проявление эмоций, но в душу начальника, конечно, заглянуть не смогла, потому не разглядела ни грохочущих ненавистных гейзеров, ни падающих водопадов, бьющихся о камни крепнущего недовольства и злости.

Это была вынужденная злость, поскольку сам полковник в мирной внеслужебной жизни отличался нетипичной добротой и развитым чувством уважения, что, в общем-то, не имеет, как говорится, отношения к делу. Тем более, не было до этого дела и самой гражданке. Она лишь закивала судорожно своим острым подбородком, предчувствуя, как прямо сейчас – взбудораженный от случившейся нелепости – начальник разрешит ситуацию: возьмет служебное оружие, снарядит магазин восемью патронами и выпустит их все в виновника суматохи.

Ведь этот случай, думала женщина, точно особенный. Потому она ждала и ждала, что же скажет начальник, как прореагирует на невозможную беду, и долго ли еще будет слышен этот беспокойный лай полицейской собаки. В конце-то концов.

Наконец полковник заметил присутствие дамочки, и теперь брошенные им «как же так» и «какой ужас» нашли, к счастью, своего адресата.

– Вот-вот, – защебетала женщина.

– Вот-вот, – повторил зачем-то полковник.

– И вы представляете, я сплю, а вообще я очень крепко сплю. Но этот вот лай, вы понимаете? Вы должны принять меры, уважаемый товарищ начальник милиции.

– Полиции, – поправил начальник.

– Полиции, – исправилась дама, усмехнувшись, – милиция-полиция, какая разница, черт вас разберет.

Полковник насторожился, а дамочка осеклась.

– …То есть я имела в виду, что… Ну, вы понимаете, да?

Начальник кивнул и все окончательно понял.

В этом «все», должно быть, находилось куда больше, чем собачье гавканье, и отсутствие сна, и даже нарушение пришитого к проблеме права на отдых. По крайней мере, полковник в очередной раз подумал о том самом неуважении граждан к органам правопорядка, о котором повсюду говорят и, скорее всего, зря говорят, но разве кому объяснишь и захочет ли кто понимать.

Он подумал и про мнимую вежливость этих же граждан, встретившихся с бедой, и даже вспомнил отчего-то свою молодость и вечно серый асфальтированный плац курсантского училища, и таким же серым представилась вся его прошедшая жизнь, точнее, результат этой жизни – как ни крути, далеко не серой по сути.

Ему вдруг показалось, что, наверное, в этом людском недоверии и отсутствии должного уважения и есть смысл, и оттого стало легче. Ну, то есть какой смысл: ты работаешь и, скорее всего, работаешь хорошо, потому что в районе стало тише и вообще раскрываемость заметно возросла, и, может, потому не доверяют, что вера вообще понятие невозможное. А поверят, лишь когда исчезнет предполагаемый объект доверия, но в таком случае наступят полный хаос и бесправие, и тогда все поймут и оценят, и все в этом роде.

Полковник всегда размышлял так неспешно и так непонятно. Он вообще не любил говорить просто и бесцельно, предпочитая долгие, зачастую ведущие в тупик мыслительные процессы.

Не родился бы он сотрудником (а ими, настоящими, все-таки рождаются) и не стал бы начальником, а был бы кем-нибудь схожим с городским пижоном или на худой конец сотрудником кафедры тепловой обработки материалов, первый встречный – ему подобный – обязательно сказал бы с невнятным, но искренним акцентом: «a person of great intelligence». Да что уж, сам полковник считал себя таким: умным, незаурядным и конечно же интеллигентным.

Только ради соответствия истинным качествам и моральным принципам полковник не стал убеждать заявительницу, что с подобными проблемами в полицию лучше не обращаться. Жаловаться на лай можно кому угодно: собачьему или людскому богу, председателю животного кооператива во главе с царем зверей, бабушкам-старушкам, восседающим на скамейках возле подъездов, в конце концов, активным блогерам, руководителям групп социальных сетей, журналистам, но только не полиции.

Начальник бы при этом с удовольствием раскрыл дамочке книгу учета сообщений о происшествиях (сокращенно КУСП), сводку за истекшие сутки, и, кто знает, может, дамочка бы поняла, что есть вещи посерьезнее собак, а происшествия – страшнее, чем природное гавканье. Но служебную тайну никто не отменял, как и обязанность регистрировать любое поступившее обращение.

Именно поэтому начальник сказал женщине:

– Не переживайте. Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно разберемся.

Дамочка уже уходила, но, только переступив порог, появилась снова и зачем-то добавила:

– Постарайтесь не медлить, а то…

Она не закончила, и оставалось только предполагать, что же скрывается в многозначительном «а то…», но, скорее всего, полковник понял – в противном случае, женщина отправится выше, закидает жалобами приемные генералов, прокурорские канцелярии, кабинеты общественных объединений и правозащитных организаций.

Сначала кому-то звонил и даже что-то докладывал, после на доклад приходили к нему, и начальник спрашивал по всей строгости закона. Удавалось ему сквозь громкий стальной голос не терять самообладания. Даже в моменты почти очевидного срыва держался нерушимо туго, ровно крепил спину и едва заметно тянул подбородок.

Но когда кабинет опустел, когда полковник понял, что есть время до вечерней планерки и, скорее всего, в ближайший час его никто не потревожит, он буквально рухнул в рабочее кресло и выдохнул протяжное «уу-ууу-х».

Что-то нужно было решать с этим заявлением, и, конечно, полковник понимал: единственный выход – как можно быстрее избавиться от Ла-пули. Но, представив, как дает команду тыловику, как ту помещают в багажник и увозят куда-то за город или в другой район хотя бы – куда угодно, лишь бы не слышал никто ее волнительный лай, – стало ему настолько нехорошо, что пришлось даже открыть окно, иначе крепнущая духота поборола бы его.

Двор жил. Урчал мотор дежурной «газели», что-то невнятное пытались донести полупьяные административно-задержанные, протрезвевшие уже и получившие право минутного перекура. Кто-то из сотрудников неприлично громко смеялся, но полковник был не из тех, кто противился смеху в рабочее время, полагая, что смех если и не продлевает жизнь, то точно придает ей смысл.

Сам он тоже любил пошутить, но понимал, что служба – не шутка, и если уж судьба предоставила ему когда-то такое право, значит, нужно идти серьезно и уверенно, почти как строевым шагом по бесконечно долгому плацу. Он часто думал, что служба выбрала его, а не он службу, потому относился к ней как к священному долгу, установленному не законом, а почти божественной волей.

Но сейчас он мог выбирать, точнее, обязан был сделать выбор: интересы граждан или бедная собака, к которой давно привязался и, может, полюбил. Что-то подсказывало ему, наверное, совесть уговаривала: оставь Ла-пулю, пусть живет, но свежий офицерский разум убеждал: действуй иначе, не нужны тебе проблемы.

Пыхнул с улицы ветерок, разбавленный прежними людскими возгласами. И тут полковник понял вдруг, что собака отчего-то не лает. Он подумал даже, что наверняка гражданка уже порешила судьбу бедной Ла-пули, что, скорее всего, кружит собачонка свои последние минуты и скулит как может, но где-то не здесь, а там, куда не доберется ни одна офицерская звезда.

Начальник ринулся было во двор, оставив кабинет и ровный, нарастающий, как градус переживания, тон служебного телефона, но услышал все-таки знакомый (и подумал, родной) собачий лай.

– Все хорошо, все хорошо, – говорил неслышно, и, загляни кто-нибудь из подчиненных, решили бы: плох наш полковник, говорит сам с собой.

Но никто к нему не заглянул.

Планерка шла относительно спокойно, точнее, непривычно выдержанно: то ли ругать было некого, поскольку поставленные задачи, как ни крути, выполнялись, то ли полковнику не хотелось сегодня разводить трепещущий прорывной огонь. Поочередно заслушивал каждого из руководителей, кивая и соглашаясь, и, наверное, каждый из присутствующих сам не верил до конца, что сегодня удастся закончить рабочий день вовремя и, если уж совсем повезет, без намека на нервный срыв.

Он почти не смотрел на восседающих за длинным столом офицеров. Уставившись в утреннее заявление, растерянно катал из стороны в сторону ребристый корпус сточенного наглухо карандаша и сам, казалось, почти не слышал сути вечерних рапортов.

Ему бы взять и передать материал начальнику участковых. Будьте добры, разберитесь, проведите проверку. Но понятное дело – отпусти ситуацию, бросят и собаку на произвол непростой животной судьбы.

Зачем-то спросил про Ла-пулю, озвучив проблему и, может, перебив куда более важный доклад о профилактике правонарушений. На заметное тяжелое мгновение повисла неживая тишина. Каждый из них, заслуженных офицеров, отличников боевой и служебной подготовки, знал, как бороться с преступностью, как держать в кулаке районный произвол или доказать вину самого верченого жулика, но никто не видел решения проблемы, лишенной намека на истинный криминал.

Развели руками, потупили взгляды. Собака. Гражданка. А где преступление?

И, чтобы развеять возникшую смуту, полковник вернулся в боевой ритм, перевернув листы собачьего материала на свежую, не тронутую людским бездушием сторону. Все успокоились, потому что вечерняя планерка заиграла привычным аккордом, мелодией прежних идей и предложений, планом совместных следственных действий и оперативных мероприятий.

Когда все разошлись, когда отдел выпустил на волю сотрудников, засидевшихся до густых апрельских сумерек, и только начальник остался со своими планами и прогнозами, засверкала вечерняя зарница, ударила свиристель стрекочущих сверчков, зашумела стена несерьезного свежего ливня, пахнуло пряной мятой и сочной травой, и захотелось по-настоящему жить.

Он вышел наконец во двор – впервые за день, убедившись, что дежурная группа умчалась на очередное происшествие и никто не сможет его увидеть, пошел в сторону курилки, где за стальной оградой разместили недавно настоящую конуру. Но дойти не успел, как выбежала несчастная Ла-пуля и, от радости ли или в знак оправдания своего преступного поведения, заскулила так высоко, что звуковая волна поднялась до первых проступающих звезд, повиснув натянутой струнной тетивой, слившись в одно с нескончаемой силой эха.

Полковник замахал, вроде, что же ты делаешь, замолчи. Ну разве ты не понимаешь. Но собака не понимала, конечно, и продолжала изливаться прочным губящим лаем. Ожил квадратик окна в соседней многоэтажке, и начальник определил, что проснулась заявительница, что прямо сейчас она высунется наружу, не побоявшись предельной высоты, и увидит его – растерянного, и собаку тоже увидит – еще живую, по-прежнему смелую на заявленный утром проступок.

Он даже встал за многолетний ствол дерева, спрятавшись будто, но Ла-пуля маякнула хвостом, поднятым от счастья встречи с главным хозяином, и в общем-то без толку было скрываться. В какой-то миг решил начальник, что не станет больше теряться, а завтра же позвонит беспокойной женщине и объяснит, что помимо собачьего лая есть иные шумовые раздражители: проезжая часть, например, граничащая с домом, вечно бодрые прохожие, канализационный гул, в конце концов.

Ла-пуля поднялась на задние лапы и едва охватила начальника, высунув тяжелый мясистый язык. «Молодец, молодец», – повторял тот, и собака старалась изо всех сил доказать, что действительно молодец, полагая, будто любовь и преданность – единственное, что требуется в ее дворовой жизни.

Скажи ей прямо тогда: не нужно скулить по ночам, что в срочном и обязательном порядке необходимо прекратить бесстыдные гавканья, может, и поняла бы, и прекратила, и не пришлось бы идти на крайние меры.

Но при всей невозможной любви к дворняге, тощей и косой, с торчащими в разные стороны огромными ушами, не верил начальник в силу слова, точнее, не мог подумать, что Ла-пуля поняла бы его просьбу.

Он похлопал ее по загривку, кивнул на прощание и пошел прочь, стараясь не оборачиваться, так, будто видел псину в последний раз, словно бросал ее на произвол беспощадной уличной судьбы, и потому шел так быстро, что встречный ветер вдруг поменял направление и буквально втолкнул его обратно в здание.

Уходя домой, как всегда, зашел в дежурную часть, чтобы расписаться в журнале, дать ночные указания, проверить расстановку и выдать понятное: «Если что, на телефоне». Не поднимая глаз, уткнувшись куда-то в окантовку старого дощатого пола, он добавил:

– От нашей собаки нужно избавиться. До утра.

Дежурный равнодушно кивнул, понимая, что спорить бесполезно, да, в общем-то, не собирался тот вступать на защиту Ла-пули, выдав односложное: «Есть. Принял».

До прочного гула крепнул уверенный дождь. Громыхало и тряслось. Мятой фольгой сверкало небо, и казалось полковнику, что вслед за грозовым криком, надрываясь, скулит собака.

Он долго не спал, ворочаясь и сжимаясь, прячась в одеяло, путаясь в простыни. Завывала улица прощальной собачьей бесилой.

Потом все-таки заснул и пролежал, не двигаясь, до злого будильника. Ему снились армейские казармы с расставленными в ряд шконками. Синева изношенных покрывал растекалась по койкам. Черные полоски у основания таращились сквозь ночь. Потянул рывком, и вот она, долгожданная белизна простыни. И, словно прыгнув со второго духанского яруса по команде «подъем», проснулся, вступив в новый служебный день.

Он всегда рано вставал – раньше, чем нужно, по крайней мере, можно было позволить и неспешный подъем, и вполне вальяжную прогулку по району до отдела. Но каждый раз полковник мчался на службу, представляя, что без него налаженный механизм обязательно даст сбой, рухнув незаслуженно в пропасть матушки-земли.

Сегодня же, несмотря на привычное утро, плелся он нехотя, почти считая шаги, контролируя дыхание. Раз и два, раз-два. То и дело озирался по сторонам, заглядывал в подворотни, бросал взгляд на мусорные контейнеры, пытаясь среди беспризорных дворняг разглядеть обиженную Ла-пулю.

Но Ла-пули нигде не было. Тогда полковник решил, что собака, скорее всего, теперь никогда не выйдет к нему, заприметив даже из какой-нибудь дали, и все будет правильно.

Уже на крыльце отдела услышал он угрюмый лай, но обернуться не успел, определил, что Ла-пуля скулит иначе, а когда обернулся все-таки – убедился: и впрямь промчалась чужая, и захотелось унестись куда-то прочь вместе с этой свободной псиной.

Потом стало заметно тише. А когда зашел в отдел, тяга суеты победила, и поверилось в неизменность всего былого.

Она кричала так, как никогда бы не смог ни полковник, ни генерал, ни любой представитель начальствующего состава. Она грозила уничтожить всех и каждого, добраться до самых высоких звезд и победить. Она сама скулила, как эта Ла-пуля, с которой пришлось расстаться, а следовало бы любым способом проститься с ней – активной гражданкой, не знающей границ и правил мирного сосуществования.

Что могло случиться в этот раз, начальник не знал, и только хотел пригласить дамочку в кабинет, чтобы обязательно разобраться (а как иначе), принять меры к защите прав и свобод, разрешить заявления, удовлетворить просьбы, как женщина шавкой кинулась на полковника, угодив ему краем внушительной сумки куда-то в область груди.

«Что вы себе позволяете?» – хотел крикнуть начальник, но дамочка опередила и задала тот же вопрос.

– Вы хоть представляете, что теперь с вами будет? – продолжала она. – С вами, со всеми?! Да вы просто не знаете, кто я такая! Я вам устрою!

Полковник внимательно слушал и ждал, когда же она закончит и выдаст наконец ключевую правду. Но женщина, как и прежде, не договорила, ничего не устроив, ничего не показав, а зашагала важно к выходу, ругаясь и звеня.

Напуганный не меньше, чем первые заявители, дежурный встал по стойке «смирно» и, приметив кивок начальника, дал ноге слабину и продолжил стоять.

– Товарищ полковник (даже как-то «таа-рищ палковн…»), – заикаясь и пыхтя, проронил дежурный, – я пытался…

– Мы все пытались, – подтвердили опера.

– Мы хотели, но… – задали участковые.

– Мы не смогли, товарищ полковник, – подытожили пепеэсники.

Сотрудники ждали прописного грохота, но полковник пожал каждому руку и, выдохнув, подтвердил:

– Благодарю за службу, ребята.

Прижавшись к стенке родной конуры, лежала собака, потупив огромные, полные человечьих слез, глаза. Вытянув длинную белесую морду и спрятав под себя непослушный хвост, наблюдала, как приближается к ней начальник. Съежившись в жесткий комок, она почти вросла в голую землю, сжав здоровую пасть, не зная, как еще убедить полковника, что станет отныне молчать, что не позволит нарушить своим присутствием сложившийся полицейский устой. Быть может, она поняла даже, что ради хорошей службы можно и нужно чем-то пожертвовать.

Но полковник не знал, о чем думала бедная Ла-пуля.

Почесав ей где-то за ухом, лишь пообещал:

– Мы обязательно что-нибудь придумаем. Все будет хорошо.

2017

Content

Сергей Кубрин
Между синим и зеленым

Между синим и зеленым Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

День матери Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Начальник Рассказ