Джон Браннер

О времени, о душе и всяческой суете

(рассказы)

John Brunner

THE BEST OF JOHN BRUNNER

Печатается с разрешения литературных агентств Jane Judd Literary Agency и Prava I Prevodi.

The Best of John Brunner

© Brunner Fact and Faction Ltd., 1988.

All rights reserved.

© Перевод. М. Прокопьева, 2022

© Перевод. Н. Евдокимова, наследники, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Сказочное богатство

Они сказочно богаты. Вы никогда о них не слышали, потому что это единственные в мире люди, кому по средствам купить то, чего они хотят: по-настоящему частную жизнь. В вашу или мою жизнь может ударить молния: вы можете выиграть крупный приз, или оказаться соседом маньяка с топором, или приобрести больного орнитозом попугая, – и вот на вас уже направлен свет прожекторов, а вы застенчиво моргаете и молите Бога о смерти.

Они выиграли призы при рождении. У них нет соседей, а если нужно кого-то убить, они не станут использовать что-то настолько громоздкое, как топор. Попугаев они не держат. А в тех редких – миллион к одному – случаях, когда прожектор все-таки светит в их сторону, они покупают его и велят приставленному к нему человеку просто его выключить.

Я не знаю, сколько их. Я пытался вычислить их количество, сложив сумму валового национального дохода всех стран на планете и разделив полученное на сумму, необходимую, чтобы купить правительство крупной промышленной державы. Ясно же, что невозможно обеспечить себе анонимность, если не можешь купить хотя бы два правительства.

Думаю, таких человек около сотни. Я встречался с одним из них и чуть не встретился еще с одним.

Как правило, они ведут ночной образ жизни. Покупка света у темноты была первым экономическим прорывом. Но когда бы вы ни пошли искать их – хоть в два часа ночи, хоть в два часа дня, – вы их не найдете. Ни в респектабельных клубах, ни на стадионе «Поло Граундс», ни в королевской ложе в Аскоте, ни на лужайке Белого дома.

Их нет на картах. Понимаете? Место, где они решают поселиться, в прямом смысле становится белым пятном в атласе. Их нет в переписи населения, в справочниках «Кто есть кто» или «Книге пэров» Берка. Они не фигурируют в досье налоговой инспекции, а на почте нет их адресов. Представьте себе все те места, где появляется ваше имя: на пожелтевших страницах школьных архивов, в больничных картах, на копиях чеков в магазине, в подписи к письмам. Нигде из вышеперечисленного вы не найдете ни одного из их имен.

Как этого добиться?.. Нет, не знаю. Могу лишь предположить, что на большую часть человечества возможность получить все, о чем они когда-либо мечтали, действует как травматический шок. Моментальная промывка мозгов: стоит поверить в эту возможность, как закрепляется модель подчинения, как сказал бы психолог. Но они не рискуют напрасно. Хотя они не самодержавные властелины – по правде говоря, они управляют лишь тем, что напрямую им принадлежит, – у них все же немало общего с халифом Багдада, велевшим скульптору построить фонтан. Фонтан оказался самым прекрасным во всем мире, и восхищенный халиф спросил у скульптора, может ли кто-нибудь еще сотворить подобную красоту, и скульптор с гордостью ответил, что лишь он один в целом свете на такое способен.

Халиф велел заплатить ему сколько было обещано. А также – выколоть глаза.

В тот вечер мне хотелось шампанского, танцовщиц, ярких огней, музыки, а была лишь банка пива. Зато холодная. Я взял ее, а на выходе из кухни вдруг остановился, рассматривая свою… гостиную, рабочий кабинет, лабораторию… неважно. Все сразу.

Мне даже не верилось. Было двадцать третье августа, я пробыл здесь один год и один месяц, и вот работа закончена. Я никак не мог в это поверить – и не поверю, пока не расскажу людям, не соберу друзей, не раздам им по пиву и не выпью с ними за это.

Я поднял банку и произнес:

– За завершение работы! – Выпил. Решил, что тост не годится, и добавил: – За Эффект Купера!

Ну вот, уже лучше, но не совсем то.

Нахмурившись, я еще немного подумал и, решив, что наконец нашел точные слова, победоносно провозгласил:

– За Сантадору – самое замечательное место на земле. Только здесь мне удалось так сосредоточиться. Да хранит Господь ее и всех, кто отплывает отсюда.

С чувством удовлетворения я пил в третий раз, и тут из тени на открытом крыльце раздался голос Наоми:

– Выпей за меня, Дерек, – сказала она. – Ты близок к цели, но еще не вполне.

Со стуком поставив банку на столик, я подошел к ней и обнял ее. Она не шелохнулась. Она напоминала красивый манекен, демонстрирующий парижскую моду в витрине бутика. На моей памяти она всегда носила только черное и сегодня была одета в черную блузку из сотканного вручную шелка, зауженные книзу обтягивающие черные брюки и черные эспадрильи. Ее светлые, кукурузного оттенка волосы, сапфировые глаза и сияющая от здорового загара кожа выглядели настолько совершенными, что казались ненастоящими. Раньше я никогда к ней не прикасался. Иногда ночью, если мне не спалось, я задавался вопросом, чем это можно объяснить. Она ведь была свободна, ни с кем не встречалась… И находил рациональное объяснение: я слишком ценю этот мирный уголок и то, как хорошо сумел здесь сосредоточиться, слишком сильно, чтобы связаться с женщиной, которая никогда ничего не требует, но которая – ясно же – пожелает забрать все.

– Все готово, – сказал я, развернувшись и всплеснув рукой. – Наступило новое тысячелетие! Наконец-то – успех! – Я подбежал к безумному аппарату, который никогда не рассчитывал увидеть наяву. – Это нужно отпраздновать. Соберу всех, кого сумею найти, и…

Я осекся. Она сделала шаг вперед и подняла руку, которую до этого держала опущенной. В руке что-то было. Теперь, на свету, я увидел бутылку шампанского.

– Как… – начал я.

И подумал еще кое о чем. За все те тринадцать месяцев, что я прожил в Сантадоре, я ни разу не оставался с Наоми наедине.

– Сядь, Дерек, – сказала она и поставила бутылку на столик рядом с банкой пива. – Ты не сможешь никого пригласить. Кроме нас с тобой, здесь никого нет.

Я промолчал.

Она насмешливо изогнула бровь:

– Не веришь? Ничего, скоро поверишь.

Наоми повернулась и направилась в кухню. Вскоре она вернулась с парой бокалов, которые я держал на случай гостей. Я подался вперед, вцепившись руками в спинку стула, и вдруг мне пришло в голову, что я подсознательно отгородился стулом от этой невероятной незнакомки.

Она ловко открутила проволоку на бутылке шампанского, поймала в первый бокал пену, появившуюся, когда она выдернула пробку, наполнила второй бокал и протянула его мне. Я взял его, двигаясь словно глупое, флегматичное животное.

– Сядь, – повторила она.

– Но… где же все остальные? Где Тим? Где Конрад и Элла? Где…

– Уехали, – сказала она. Держа бокал, она повернулась ко мне и заняла единственный свободный стул, не заваленный обломками моего оборудования. – Уехали около часа назад.

– Но… Педро! И…

– Они отплыли. Теперь направляются в другое место. – Она небрежно махнула рукой. – Не знаю куда именно, но они обеспечены всем необходимым. – Подняв бокал с шампанским, она прибавила: – За тебя, Дерек. Поздравляю! Я сомневалась, что тебе это удастся, но попробовать стоило.

Я подбежал к выходящему в сторону моря окну, рывком распахнул его и вперил взгляд в сгущающийся мрак. Гавань как раз покидали четыре или пять рыболовецких судов. Их огни напоминали движущиеся звезды. На пристани валялась брошенная мебель и кое-какие рыболовные снасти. Все выглядело так, будто они и правда уезжали навсегда.

– Сядь, Дерек, – в третий раз сказала Наоми. – Мы зря тратим время. К тому же твое шампанское вот-вот выдохнется.

– Но как они сумели заставить себя…

– Покинуть дома предков, выдернуть корни и устремиться в неизведанные края? – легким насмешливым тоном спросила она. – Это не про них. Они никак не связаны с Сантадорой. Сантадоры не существует. Сантадору построили восемнадцать месяцев назад, а в следующем месяце она исчезнет.

После молчания, которое, казалось, длилось вечность, я сказал:

– Наоми, с тобой… с тобой все в порядке?

– Все замечательно. – Она улыбнулась, и на свету сверкнули ее белые зубы. – Более того, рыбаки не были рыбаками, отец Франсиско – не священник, а Конрад и Элла – никакие не художники, разве что хобби у них такое. Ну, а меня зовут не Наоми, но, раз уж ты привык к этому имени – да и я тоже, – пусть все так и остается.

Теперь я просто не мог не выпить. Шампанское оказалось превосходное. Никогда не пробовал ничего более совершенного. Жаль только, настроение в ту минуту не позволило мне оценить его по достоинству.

– Хочешь сказать, вся эта деревня – бутафорская? – требовательно спросил я. – Что-то типа гигантской… съемочной площадки?

– В некотором роде да. Сценические декорации – так, пожалуй, будет точнее. Выйди на крыльцо и возьмись рукой за узорчатую отделку навеса. Потяни ее посильнее. Она отойдет. Посмотри, что обнаружится на задней стороне. Проделай то же самое с любым другим домом в деревне, у которого такое же крыльцо. Всего их пять. Потом возвращайся, и поговорим серьезно.

Потягивая шампанское, она скрестила свои великолепные ноги, нисколько не сомневаясь, что я поступлю так, как она велела.

Я целеустремленно вышел на крыльцо – скорее чтобы перестать чувствовать себя дураком, нежели по какой-либо иной причине. Включил свет – желтую лампочку, болтавшуюся на неумело приделанном гибком шнуре, – и осмотрел резную отделку на кромке навеса. Свет лампочки привлек жужжащих летних насекомых.

Я дернул кусок дерева на себя, и он легко отошел. Я поднес его к свету и прочел написанное на задней стороне бледными синими чернилами: «Número 14.006 – José Barcos, Barcelona»[1].

Трудно было сразу решить, как мне на это реагировать. Держа, словно талисман, перед собой кусок дерева, я вернулся в дом и встал над сидящей на стуле Наоми. Хотел было гневно высказаться, но так и не придумал, что сказать, поскольку в этот момент заметил этикетку на бутылке. Это было не шампанское. Я вообще никогда не слышал о фирме с таким названием.

– Это лучшее игристое вино в мире, – проследив за моим взглядом, сказала Наоми. – Его производят… о, чуть больше десятка бутылок в год.

Судя по моим собственным вкусовым ощущениям, по крайней мере сейчас она говорила правду. Покачиваясь, я добрался до стула и в бессилии рухнул на него.

– Не буду делать вид, будто понимаю, что происходит. Я… Но я же не мог провести последний год в месте, которого не существует!

– Тем не менее так и было. – Хладнокровно держа бокал красивыми тонкими пальцами, она опустила локти на подлокотники грязного стула. – Кстати, ты заметил, что среди насекомых, слетающихся на свет твоей лампочки, никогда не бывает комаров? Ты вряд ли подхватил бы малярию, но подстраховаться все же следовало.

Я вздрогнул. Ведь не единожды в беседе с Тимом Ханниганом я весело замечал, что одно из величайших преимуществ жизни в Сантадоре – это отсутствие комаров…

– Так, хорошо. Факты начинают производить на тебя впечатление. Теперь давай вспомним позапрошлую зиму. Помнишь, как ты познакомился с человеком, который представился Роджером Герни и с которым ты позднее встретился еще раз?

Я кивнул. Ну конечно, я помню Роджера Герни. После переезда в Сантадору я часто думал, что та первая встреча с ним оказалась одним из двух событий, которые кардинально изменили мою жизнь.

– Однажды ненастной ноябрьской ночью ты оказал Герни немалую услугу: у него сломалась машина, достать нужную запчасть до утра было невозможно, а на следующий день на десять утра у него была назначена важная встреча в Лондоне. Он показался тебе очень приятным, близким по духу человеком. Ты позволил ему переночевать у себя в квартире. Вы вместе поужинали и до четырех утра обсуждали то, что приняло конкретную форму в этой самой комнате. Вы обсуждали Эффект Купера.

Я похолодел, будто та мрачная ноябрьская ночь протянула палец в окно и провела им по моей спине.

– А потом, – продолжил я, – той самой ночью я упомянул в беседе с ним, что для проведения мною необходимых экспериментов существует единственная возможность: поселиться в какой-нибудь маленькой деревушке, где бы меня ничего не отвлекало, где не было бы ни телефона, ни газет, ни даже радио, а жить было бы настолько дешево, что я мог бы на два-три года посвятить себя исключительно работе и не думать о том, как заработать на жизнь.

Боже мой! Я прижал руку ко лбу. Воспоминания всплывали, подобно невидимым чернилам под воздействием огня.

– Верно. – Наоми с удовлетворенным видом кивнула. – А ваша вторая и последняя встреча с этим замечательным Роджером Герни состоялась в те выходные, когда ты, сделав ставку на футбольный матч, радовался небольшому выигрышу. Две тысячи сто четыре фунта семнадцать шиллингов и один пенс. И он рассказал тебе про маленькую испанскую деревушку под названием Сантадора, где существуют идеальные условия для твоих исследований. Он сказал, что только что ездил туда повидаться с друзьями – Конрадом и Эллой Уильямс. Ты едва мог представить, что мечты могут стать реальностью, но когда вы с Герни уже пропустили не по одному стаканчику, тебе уже показалось странным, что ты еще не распланировал всю поездку.

Я с такой силой поставил бокал на стол, что едва не разбил его.

– Кто ты такая? – резко спросил я. – Что за игру ты ведешь?

– Это не игра, Дерек. – Теперь она наклонилась вперед, не сводя с меня синих, похожих на драгоценные камни глаз. – Все очень серьезно. И у тебя в этом деле тоже свой интерес. Скажи честно: если бы ты не встретил Роджера Герни, если бы не выиграл ту скромную сумму, ты бы оказался здесь – или где угодно – и сумел бы сделать Эффект Купера явью?

После долгого молчания, обдумав весь прошлый год, я признался:

– Нет. Нет, если быть честным до конца. Не сумел бы.

– Значит, вот и ответ на вопрос, который ты недавно задал. – Поставив бокал на стол, она достала из кармана обтягивающих брюк маленький портсигар. – Я единственный человек в мире, который хотел получить Эффект Купера и найти ему применение. Больше ни у кого не хватило на это желания – даже у самого Дерека Купера. Возьми сигаретку.

Она протянула мне портсигар и открыла его. Воздух мгновенно наполнился удивительным ароматом. На сигарете, которую я взял, не было названия, единственным опознавательным знаком были едва заметные полоски на бумаге, но, как только я сделал первую затяжку, сразу же понял, что этот табак, как и вино, лучший в мире.

Она с интересом наблюдала за моей реакцией. Я слегка расслабился – улыбка сделала ее более привычной. Сколько раз я здесь видел эту улыбку у нее на лице или – чаще – у Тима или Конрада?

– Мне был нужен Эффект Купера, – повторила она. – И теперь я его получила.

– Секундочку! – сказал я. – Я…

– Тогда я хочу взять его в аренду. – Она пожала плечами, словно речь шла о сущем пустяке. – После этого он останется твоим и всегда будет принадлежать тебе. Ты ведь сам признал, что если бы не… скажем так, кое-какое важное вмешательство, если бы не я, он так и остался бы всего лишь теорией. Интеллектуальной игрушкой. Однако я все же не стану просить тебя считать мой вклад честной платой за аренду. За использование твоего аппарата один раз в весьма конкретных целях я заплачу тебе так много, что ты до конца жизни сможешь позволить себе абсолютно все, чего бы ты ни пожелал. Держи!

Она что-то бросила мне – уж не знаю, где она это прятала, – и я автоматически поймал. Это оказался узкий продолговатый кошелек из мягкой, упругой кожи на молнии.

– Открой.

Я послушался. Внутри обнаружились одна… две… три кредитные карты на мое имя, а также чековая книжка. На чеках тоже было напечатано мое имя. На каждой из карточек красным было напечатано одно слово: «БЕЗЛИМИТНАЯ». Никогда раньше я такого не видел.

Я убрал их назад в кошелек. Я мог бы усомниться в правдивости ее слов, но все сомнения мгновенно испарились. Да, Сантадору создали, чтобы позволить мне работать в идеальных условиях. Да, она это сделала. После того что она сказала про Роджера Герни, невозможно ставить это под сомнение.

Следовательно, я и в самом деле могу отправиться в Мадрид, зайти в автосалон и покинуть его за рулем «роллс-ройса»; на этой машине я могу поехать в банк, написать на первом из чеков сумму в один миллион песет и получить ее – если, конечно, в банке найдется столько наличных.

Не сводя взгляда с кошелька, бездумно застегивая и расстегивая его, я сказал:

– Ладно. Ты – та, кому был нужен Эффект. Но кто ты такая?

– Та, которая смогла получить его. – Она суховато рассмеялась и покачала головой. Волосы всколыхнулись вокруг ее лица, словно крылья. – Больше не донимай меня вопросами, Дерек. Я не стану отвечать, потому что ответы бессмысленны.

Некоторое время я молчал. Наконец, не зная, что еще сказать, я заметил:

– По крайней мере, ты должна рассказать, зачем тебе то, что я мог тебе дать. В конце концов, я по-прежнему единственный человек в мире, который это поймет.

– Да. – Она разглядывала меня. – Да, это правда. Налей нам еще вина. Мне кажется, оно тебе понравилось.

Пока я наполнял бокалы, чувствуя, как постепенно успокаиваюсь после шока и бури эмоций, охвативших меня в последние десять минут, она произнесла, глядя в пустоту:

– Знаешь, ты и правда уникален. В твоей сфере твоему гению нет равных. Именно поэтому ты здесь, поэтому я приложила ради тебя некоторые усилия. Я могу получить все что захочу, но в некоторых вещах я неизбежно завишу от единственного человека, который может мне их обеспечить.

Ее взгляд метнулся к моему новому, не совсем достроенному, но функционирующему аппарату.

– Я хотела, чтобы эта машина вернула мне одного человека, – сказала она. – Он умер три года назад.

Мир будто замер. Я был слеп с тех пор, как видение нескончаемых денег затмило мой разум. Я поверил, что, коль скоро Наоми могла получить что угодно, значит, она знала, что именно получает. Но она, конечно же, не знала.

В моем воображении разыгрался небольшой спектакль, в котором безликие куклы парили в легких розовых облаках. Одетая в черное кукла с длинными светлыми волосами сказала:

– Он мертв. Я хочу вернуть его. Не спорьте. Найдите способ.

Другие куклы с поклоном удалились. Наконец одна из них вернулась и сообщила:

– Есть такой человек по имени Дерек Купер, у которого имеются кое-какие необычные идеи. Больше никто в мире не задумывается над подобными проблемами.

– Устройте так, чтобы он получил все, что ему нужно, – ответила кукла со светлыми волосами.

Я поставил бутылку вина обратно. Я сомневался – да, все еще сомневался, все еще был ослеплен. Но потом взял кошелек из мягкой кожи и бросил его на колени Наоми.

– Ты сама себя обманула, – сказал я.

– Что?

Она мне не верила. Кошелек, упавший ей на колени, был для нее призраком; она не стала поднимать его, как будто прикосновение к нему превратило бы все из неприятного сна в жестокую явь.

Вдумчиво, все еще пытаясь вычислить, как обстоит дело на самом деле, я сказал:

– Ты говорила, что мой аппарат нужен тебе для чего-то конкретного. Я был слишком шокирован, чтобы гадать, для чего именно. Кое-какие задачи он может выполнить, поэтому я не придал этому значения. Ты очень богата, Наоми. Всю жизнь ты была настолько богата, что не знаешь, что между формулированием проблемы и ее решением стоит еще кое-что. Время, Наоми!

Я постучал пальцем по верху аппарата. Я все еще им гордился. У меня было на это право.

– Ты словно… словно императрица в Древнем Китае. Возможно, эта история случилась на самом деле, не знаю. Представь, однажды императрица сказала: «Мне стало известно, что мои предки обитают на Луне. Как почтительная дочь, я желаю отправиться туда и поклониться им. Найдите способ». И вот они искали по всей империи, и однажды придворный привел к императрице нищего в лохмотьях и сказал: «Этот человек изобрел ракету». «Хорошо, – ответила императрица. – Усовершенствуй ее, чтобы я могла отправиться на Луну».

Я собирался рассказать эту басенку как анекдот и в конце посмеяться. Но стоило мне повернуться и глянуть на Наоми, как все мое веселье испарилось.

Ее лицо было бледным и неподвижным, словно у мраморной статуи, губы чуть приоткрыты, глаза округлены. На щеке блестела подобная бриллианту слеза.

Шутливого настроения как не бывало. Я вдруг почувствовал себя так, словно ударил ногой по камню, а на самом деле расколол бесценную чашу.

– Нет, Дерек, – после долгого молчания сказала она. – Не тебе рассказывать мне про время. – Она пошевелилась, слегка развернувшись на стуле, и посмотрела на столик возле себя. – Это мой бокал? – более легким тоном спросила она, указав на него изящной прекрасной рукой. Она не стала вытирать слезу; та застыла на ее щеке на некоторое время, пока не исчезла от прикосновения горячего, сухого ночного воздуха.

Я кивнул, Наоми взяла бокал, встала и, подойдя вплотную к аппарату, молча разглядывала его.

– Я не собиралась рассказывать тебе, что мне нужно, – наконец проговорила она. – Меня к этому принудило время.

Она сделала большой глоток и продолжила:

– Итак, я хочу знать, что именно может делать твоя пилотная модель.

Я замялся. Столь многое я еще не успел облечь в слова: в течение всего прошедшего года мои мысли занимала исключительно работа, но, расслабляясь в компании друзей, я этой темы не касался и говорил только о пустяках. Чем более я приближался к успешному завершению, тем более суеверным становился, не желая обсуждать цель проекта.

И вот же верх абсурда – теперь, когда я знал, чего она хочет, меня охватил легкий стыд оттого, что мой триумф сводится к такой мелочи.

Чувствуя мое настроение, она посмотрела на меня с легкой улыбкой.

– «Да, мистер Фарадей…» Или это был Хамфри Дэви? «…но в чем его польза?» Извини.

Новорожденный младенец. Неплохо. Почему-то эта цитата запала мне в душу, затронула мои чувства, и я вдруг перестал чего-либо стыдиться. Я был горд – как любой отец или даже больше.

Я отодвинул стопку черновых схем на краю ближайшего к аппарату стола и присел на освободившееся место, сжимая бокал в ладонях. В комнате царила такая тишина, что мне казалось, будто я слышу, как лопаются, поднимаясь кверху, пузырьки вина.

– Я благодарен тебе не за то, что ты дала мне денег или нечто подобное, а за то, что направила ко мне этого убедительного и очаровательного Роджера Герни. Я никогда не встречал никого, кто готов был бы воспринять мои идеи всерьез, а не просто поболтать о них ради развлечения. Я предлагал данную концепцию некоторым умнейшим своим знакомым – например, людям, которых знал в университете и которые давным-давно оставили меня позади.

Раньше я об этом не задумывался. Очевидно, я о многом не задумывался.

– Но только он мог говорить о ней как о чем-то реальном. Я рассказал ему в общем и целом то же самое, что до него говорил другим. Я говорил о… о том, как живой организм своим поведением определяет пространство вокруг себя. Мобиль делает так же. Поэтому у меня он висит вон там.

Я поднял руку, указывая на предмет, и, как по команде, в окно подул ветерок и пошевелил металлические панели, подвешенные в полутемном дальнем углу комнаты. Поворачиваясь, они тихо поскрипывали. В последнее время я был слишком занят, чтобы смазать опоры.

Я нахмурился, мышцы лба у меня напряглись. Это предвещало головную боль, но я ничего не мог с собой поделать.

– Между организмом и окружающей его средой должно существовать полноценное взаимоотношение, особенно с другими организмами. Самосознание было одной из первых вещей, которые бросились в глаза при создании механических копий живых существ. Ученые этого не планировали – они построили механических черепашек с простенькой лампочкой наверху и заложили в них простой инстинкт поиска света, и если поставить это существо перед зеркалом, оно как будто узнает себя… Так это должно происходить. Не целенаправленная пошаговая сборка человека по частям, а попытка определить ту же форму, которую человек принимает при взаимодействии с другими людьми. Это достаточно просто. Но разве можно обработать триллион битов данных, сохранить их, дать им соответствующие времени ярлыки и для репродукции перевести их обратно в… ну, во что? Не могу ничего придумать. То, что тебе нужно, это…

Я пожал плечами, осушил бокал и встал.

– Тебе нужен Эффект Купера, – заключил я. – Вот, возьми.

С полочки на верху машины я взял плоский прозрачный диск размером примерно с пенни, но толще. Для этого я использовал ключ, который так точно вошел в отверстие в центре диска, что простое трение поддерживало его вес. Я протянул его Наоми.

Мой голос дрогнул – ведь я впервые проводил случайное испытание.

– Возьми его. Подержи, потри между пальцами, аккуратно сожми с плоских сторон, зажми в руке.

Она послушалась. Зажав его в руке, она посмотрела на меня.

– Что это?

– Это искусственный пьезоэлектрический кристалл. Ладно, этого, наверное, достаточно. Надень его обратно на ключ. Не хочу портить чистоту эксперимента, поэтому сам трогать не буду.

Нацепить диск обратно оказалось нелегко. Две попытки провалились, а потом Наоми схватила меня за руку, чтобы помочь мне держать ключ ровно. Я почувствовал, как сквозь ее пальцы проходит вибрация, будто все ее тело пело, подобно музыкальному инструменту.

– Все, – без выражения сказала она.

Я отнес диск обратно к машине и аккуратно переместил его с ключа на столбик на считывающем устройстве. Он соскользнул вниз, как пластинка на проигрывателе. На секунду-две я затаил дыхание. Затем началась реакция.

Я внимательно изучил данные на циферблатах. Неидеально. Это меня слегка разочаровало: я надеялся на идеальный эффект с первого раза. Однако данные оказались на удивление точными, учитывая, что она продержала диск в руках едва ли секунд десять.

– Аппарат сообщает мне, что ты женского пола, – сказал я, – стройная, у тебя светлые волосы и, вероятно, голубые глаза, ты потенциально склонна к артистизму, не привыкла работать руками, твой коэффициент интеллекта в районе ста двадцати – ста сорока, у тебя сильный эмоциональный стресс…

Она перебила меня резким, словно удар плети, голосом:

– Откуда? Откуда мне знать, что все это сообщил тебе аппарат, а не твои собственные глаза?

Я ответил, не поднимая глаз:

– Аппарат дает мне знать, что изменилось в том маленьком кристальном диске, когда ты к нему прикоснулась. Я читаю это как своего рода график, если тебе так удобнее. Смотрю на модель, выстроенную циферблатами, и перевожу данные в слова.

– Он говорит тебе что-нибудь еще?

– Да… но, боюсь, здесь какая-то ошибка. Калибровка была сделана на скорую руку, ее надо будет отладить с помощью адекватной статистической выборки, скажем, в объеме тысячи человек из разных слоев общества. – Отвернувшись от аппарата, я натянуто рассмеялся. – Видишь ли, тут говорится, что тебе от сорока восьми до пятидесяти лет, а это какая-то глупость, если подумать.

Она замерла. Я уже подошел к столу, возле которого она сидела, собираясь налить себе еще вина, и только тут понял, насколько она неподвижна. Я уставился на нее, положив руку на горлышко бутылки.

– Что-то не так?

Она встрепенулась и тут же снова ожила.

– Нет, – с легкостью сказала она. – Нет, все в порядке. Дерек, ты самый потрясающий человек на свете. На следующей неделе мне исполнится пятьдесят.

– Ты шутишь… – Я облизнул губы. – Я бы дал тебе… ну, тридцать пять. Конечно, у тебя нет детей, и ты очень тщательно следишь за собой. Но… все равно не больше. Никак не больше.

На лице ее промелькнула горечь. Она кивнула.

– Это правда. Я хотела быть красивой – не думаю, что нужно объяснять почему. Я хотела продолжать быть красивой, потому что это единственный дар, который я могла дать кому-то, у кого, как и у меня, было все, чего он когда-либо мог пожелать. Так что я… я об этом позаботилась.

– Что с ним случилось?

– Я бы предпочла, чтобы ты не знал.

Ответ был дан прохладным, не терпящим возражений тоном. Она демонстративно расслабилась, вытянув ноги перед собой, и лениво улыбнулась. Коснувшись ногой чего-то на полу, опустила глаза.

– Что?.. Ах, это! – Она подняла кошелек из мягкой кожи, упавший с ее коленей, после того как я ей его бросил. Протянув мне кошелек, она сказала: – Возьми его, Дерек. Уверена, ты свое уже заработал. Случайность это или ошибка – называй как хочешь, – но ты доказал, что можешь осуществить то, на что я надеялась.

Я взял кошелек. Но в карман убирать не стал. Только бездумно вертел его в руках.

– Я в этом не уверен, Наоми, – сказал я. – Послушай… – Я взял вновь наполненный бокал и снова сел на стул напротив нее. – Моя конечная цель – получить возможность распознать индивида по следам, которые он оставляет. Ты это знаешь; именно об этой своей мечте я тогда рассказал Роджеру Герни. Но между тогда и сейчас, между простым, поверхностным анализом специально подготовленного материала и последовательным анализом десяти тысяч предметов, подвергшихся влиянию не только конкретного индивида, но и многих других, часть которых, наверное, невозможно разыскать, чтобы определить их постороннее воздействие, а также дальнейшей обработкой результатов в целях получения понятной целостной картины могут пройти годы, десятилетия работы и исследований, тысячи неудачных испытаний, тысячи предварительных экспериментов на животных… Чтобы применить полученные данные, нужно будет изобрести новые технологии! Допустим, у тебя есть этот… твой аналог человека: что ты будешь с ним делать? Ты собираешься попробовать создать искусственного человека, который подходил бы под описание?

– Да.

Услышав это простое слово, я действительно едва не задохнулся. Она будто ударила меня в живот, перекрыв кислород. Тем временем она остановила на мне взгляд своих блестящих глаз и снова слабо улыбнулась.

– Не беспокойся, Дерек. Это не твоя работа. Как мне говорят, в различных местах над этим давно уже работают. Однако никто, кроме тебя, не занимался вопросом целостности личности.

Я не знал, что ответить. Она снова наполнила бокал и продолжила уже более напряженным голосом:

– Я должна задать тебе один вопрос, Дерек. Для меня это так важно, что я даже побаиваюсь услышать ответ. Но ожидание невыносимо. Я хочу знать, сколько еще времени, по твоему мнению, пройдет, прежде чем я получу желаемое. Предположим – запомни, ты должен предположить, – что лучшие умы планеты могут приступить к работе над побочными проблемами. Возможно, они создадут себе репутацию и уж точно разбогатеют. Я хочу услышать твое мнение.

– Ну, это довольно сложно! – заплетающимся языком ответил я. – Я уже говорил, как трудно изолировать следы от…

– Этот человек жил совсем не так, как ты, Дерек. Если бы ты хоть на мгновение задумался, ты бы это понял. Я могу отвести тебя в место, принадлежавшее только ему, туда, где формировалась и развивалась его личность, затронувшая каждую пылинку. Это не город, через который прошли миллионы человек, не дом, в котором обитал десяток семей.

Скорее всего, это было правдой, сколь бы невероятной она ни показалось мне всего час назад.

– Хорошо. Ну, мне еще придется придумать методы обработки неподготовленных материалов – откалибровать свойства каждого отдельного вещества. А еще существует риск возникновения молекулярного шума из-за течения времени и случайных передвижений. Более того, сами испытания еще до считывания информации могут потревожить следы.

– Предположим, – терпеливо повторила она, – что второстепенными вопросами займутся лучшие умы на планете.

– Это не второстепенный вопрос, Наоми. – Жаль, что приходилось говорить откровенно. Моя настойчивость ранила ее, а мне начинало казаться, что какой бы завидной ни была ее жизнь, кто-то уже нанес ей тяжелую рану. – Это всего лишь факт, который необходимо принять.

Она допила вино и поставила стакан на стол.

– Наверное, справедливо было бы сказать, – задумчиво произнесла она, – что… предмет, на который человек оказывает наиболее сильное, наиболее непосредственное влияние, это его собственное тело. Если ты получил столько данных после того, как я всего лишь подержала твой маленький диск в руках, представь, насколько больше можно узнать от самих рук, от губ, от глаз!

Мне стало не по себе.

– Да, конечно. Но считать данные с человеческого тела вряд ли реально.

– У меня есть его тело, – сказала она.

Повисла ужасающая тишина. Глупый, толстый, словно пуля, жук бился головой об абажур на крыльце. Жужжали и другие насекомые, а вдалеке шумело море. Тем не менее тишина походила на кладбищенскую.

Наконец она продолжила:

– Все, что возможно было сохранить, сохранено любыми возможными способами. Я все… – На секунду ее голос надломился. – Я все подготовила. Погибло лишь то, что было им, сеть в мозгу, маленькие синапсы. Любопытно, насколько хрупок человек. – Взяв себя в руки, она снова спросила: – Долго еще, Дерек?

Я прикусил губу и уставился на пол у себя под ногами. В голове все бурлило, пока я обдумывал и отбрасывал значимые факторы, представлял себе проблемы, находил им решение и сводил все к простой непреодолимой преграде – времени. Я мог бы назвать период длиной в десять лет, и этот прогноз все равно показался бы мне по-дурацки оптимистичным.

Но в конце концов я промолчал.

Она ждала. Затем весьма неожиданно весело рассмеялась и вскочила на ноги.

– Дерек, это нечестно! – воскликнула она. – Ты добился фантастических результатов, ты хочешь – и заслуживаешь – отдохнуть и отметить это событие, а я тут достаю тебя вопросами и требую, чтобы ты вытянул ответы из воздуха. Я прекрасно знаю: ты слишком честен, чтобы ответить на мой вопрос, не подумав. Может, тебе нужно произвести какие-нибудь подсчеты. Я держу тебя в забитой барахлом комнате, а ты, наверное, больше всего хочешь на некоторое время выбраться отсюда. Я права?

Она вытянула руку, держа ее очень прямо, как будто собиралась вытащить меня со стула. Нечто, похожее на чистое удовольствие, озарило ее лицо, и, глядя на это, я испытал тот же шок, как когда она сообщила, что ей пятьдесят лет. Она как будто… преобразилась, иначе не скажешь. Сейчас она напоминала девушку на первом в ее жизни балу.

Но эта трансформация продолжалась всего минуту. Ее лицо вновь приняло серьезное и спокойное выражение.

– Прости, Дерек, – сказала она. – Есть… есть кое-что в любви, что я ненавижу. Ты когда-нибудь задумывался, в какого эгоиста она тебя превращает?

Рука об руку мы вышли из дома в летнюю ночь. На небе проглядывал тонкий серп луны, ярко, словно фонари, полыхали звезды. Уже, наверное, в сотый раз я шел по узкой, плохо вымощенной улочке, ведущей от моего временного жилища к гавани. Вот дом Конрада, а там продуктовый магазин и винная лавка; вот церковь с посеребренной лунным сиянием крышей; маленькие коттеджи, выстроившиеся в ряд и обращенные фасадами к морю, где жили семьи рыбаков. А вот – брошенные обломки двухсот семидесяти жизней, на самом деле никогда не существовавших, созданных на заказ, как по волшебству.

Когда мы дошли до пристани, я сказал:

– Наоми, в это невозможно поверить, хоть я и знаю, что это правда. Эта деревня не была фальшивкой, выставочным экспонатом. Она была настоящей. Я это знаю.

Она осмотрелась.

– Да. Она и должна была быть настоящей. Но все, что для этого нужно, – вдумчивость и терпение.

– Что ты им сказала? Ты сказала… кому бы то ни было… «Идите и постройте настоящую деревню»?

– Мне не пришлось этого делать. Они и сами знали. Тебе интересно, как это было сделано?

Она повернулась ко мне. На ее лице, которое я едва различал в тусклом свете, было написано любопытство.

– Конечно, – воскликнул я. – Боже мой! Создать настоящих людей и настоящее место – при том что от меня требуется воссоздать настоящего человека… Разве мне не должно быть интересно?

– Если бы воссоздавать было так же легко, как создавать, – невыразительно сказала она, – я бы не была… одинокой.

Мы остановились возле низкой каменной ограды, протянувшейся от пристани к острым камням небольшого мыса, прикрывавшего пляж, и прислонились к ней. За нами – шеренга домиков; впереди – ничего, кроме моря. Опершись на локти, Наоми смотрела на воду. Стоя ближе, чем на расстоянии вытянутой руки от нее, я оперся о локоть, сцепил руки перед собой и разглядывал ее так, словно до этой ночи никогда не видел. Конечно, не видел.

– Ты боишься утратить красоту? – спросил я. – Тебя что-то тревожит.

Она пожала плечами:

– Ничто не вечно… разве не так?

– Глядя на тебя, начинаешь думать, что вечность существует.

– Нет, нет, – усмехнулась она. – Спасибо за твои слова, Дерек. Пускай я это знаю, пускай я вижу в зеркале, что по-прежнему красива, очень приятно, когда тебя в этом снова убеждают.

И все-таки как ей удалось этого достичь? Я одновременно и хотел, и не хотел спрашивать ее об этом. Может, она и сама не знала; она ведь только что сказала, что пожелала этого – и желание исполнилось. Поэтому я задал другой вопрос.

– Потому что это… то, что принадлежит именно тебе?

Она отвела глаза от моря, посмотрела на меня, затем снова на воду.

– Да. Это единственное, что принадлежит мне. Ты редкий человек. Ты умеешь сопереживать. Спасибо тебе.

– Как ты живешь? – спросил я.

Я выудил из кармана пачку сигарет, весьма помятую. Она покачала головой, и я зажег одну для себя.

– Как я живу? – повторила она. – О… по-разному. Как разные люди, конечно, под множеством имен. Видишь, у меня даже нет собственного имени. Две женщины – внешне мои полные копии – существуют специально для меня, так что, когда пожелаю, могу занять их место в Швейцарии, или Швеции, или в Южной Америке. Я беру взаймы их жизнь, пользуюсь какое-то время, потом возвращаю. Я видела, как они состарились, сменила их на других, превратившихся в мои копии. Но это не личности – это маски. Я живу под масками. Полагаю, так можно сказать.

– Ты не можешь иначе, – сказал я.

– Нет. Конечно, не могу. До тех пор пока меня не поглотило это желание, я даже представить не могла, что захочу иначе.

Мне показалось, я ее понял. Я стряхнул первый пепел с сигареты в море. Оглядевшись, сказал просто так:

– А знаешь, жаль сворачивать Сантадору. Она могла бы стать очаровательной деревенькой. Настоящей, а не декорацией.

– Нет, – ответила она. Затем выпрямилась и круто развернулась. – Нет! Посмотри! – Она поспешно выбежала на середину узкой улочки и указала на брусчатку. – Разве ты не видишь? Камни, которые были целыми, уже потрескались! А дома! – Всплеснув рукой, она побежала к двери ближайшего коттеджа. – Дерево теряет форму! А вон тот ставень – он болтается на петлях! А ступеньки!

Рухнув на колени, она ощупала выходящую прямо на улицу низкую каменную ступень.

Я пошел к ней. Ее страсть застигла меня врасплох.

– Пощупай! – велела она. – Пощупай! Она истоптана людьми, ходившими по ней. И даже стена – разве ты не видишь, что трещина в углу окна становится шире? – Она снова вскочила и провела рукой по шероховатой стене. – Время грызет ее, как собака кость. Господи, Дерек, нет! Неужели я должна оставить все как есть, зная, что время все ломает, ломает, ломает?

Я не мог подобрать слов.

– Слушай! – сказала она. – О боже! Слушай! – И, наклонив голову, замерла, будто испуганная лань.

– Я ничего не слышу, – тяжело сглотнув, ответил я.

– Словно гвозди в гроб забивают! – Она метнулась к двери в дом и принялась стучать по ней и толкать ее. – Ты должен это слышать!

Теперь я услышал. Из дома доносился тикающий звук – мощный, величественный, медленный ритм, настолько тихий, что я уловил его лишь после того, как она велела мне напрячь слух. Часы. Всего лишь часы.

Встревоженный ее неистовством, я схватил ее за плечо. Она повернулась и прильнула ко мне, как плачущий ребенок, спрятав лицо у меня на груди.

– Это невыносимо, – стиснув зубы, выпалила она.

Я чувствовал, как она дрожит всем телом.

– Уйдем отсюда, – прошептал я. – Давай уйдем, если тебе так больно.

– Нет, я не этого хочу. Я все равно буду слышать этот звук – разве ты не понимаешь? – Слегка отстранившись, она посмотрела на меня. – Я все равно буду это слышать! – Ее глаза заволокла пелена, все ее внимание обратилось к часам в доме. – Тик-тик-тик… Господи, меня будто хоронят заживо!

Поколебавшись, я сказал:

– Хорошо, сейчас я все исправлю. Отойди.

Она посторонилась. Подняв ногу, я изо всех сил ударил стопой по двери. Что-то треснуло. От удара боль разлилась по всей ноге, до самого бедра. Я ударил еще раз – косяк сломался. Дверь распахнулась. Тиканье тут же стало громче и отчетливее.

А лунный свет выхватил из темноты сами часы, расположенные напротив двери: высокий часовой шкаф, выше меня, с поблескивающим при каждом тяжелом движении маятником.

На ум мне пришла строчка из старинного, мрачного негритянского гимна: «По крышке гроба молоток стучит…».

Внезапно я ощутил ту же подавленность, что и Наоми. Я прошел по комнате, открыл стеклянную дверцу шкафа и быстрым движением остановил маятник. Тишина принесла облегчение, подобное глотку холодной воды после долгой жажды.

Наоми осторожно вошла вслед за мной и, как зачарованная, уставилась на циферблат часов. Я вдруг заметил, что она не носит наручных часов. Никогда не видел, чтобы она их носила.

– Избавься от них, – сказала она, не переставая дрожать. – Пожалуйста, Дерек… избавься от них.

Я присвистнул, снова окинув взглядом старое чудовище.

– Это не так-то легко! – сказал я. – Они очень тяжелые!

– Прошу тебя, Дерек!

Меня пугала ее настойчивость. Отвернувшись, Наоми уставилась в угол. Как во всех этих тесных, псевдостаринных домах, здесь было всего три комнаты. Та, где оказались мы, была забита мебелью: большая кровать, стол, стулья, сундук. Подозреваю, что, если бы не это нагромождение предметов, Наоми спряталась бы в углу.

Что ж, можно попробовать.

Поразмышляв, я пришел к выводу, что лучше разобрать часы.

– Тут есть лампа? – спросил я. – Плохо видно. При свете мне было бы проще работать.

Она что-то неразборчиво пробормотала; затем щелкнула зажигалка, и комнату озарило мерное свечение, начало которому положила желтая вспышка. До меня донесся запах керосина. Она поставила лампу на стол так, что свет падал на часы, минуя меня.

Я снял гири и сунул их в карман; затем достал из нагрудного кармана отвертку и атаковал шурупы в углах циферблата. Как я и рассчитывал, без них получилось извлечь весь механизм. За ним, словно пуповина, потянулись цепи, с тихим лязгом преодолевшие деревянный порожек.

– Дай! – прошептала Наоми и вырвала механизм у меня из рук.

Он составлял на удивление малую часть веса этих часов. Она бросилась вон из дома и бегом пересекла улицу. Через мгновение послышался всплеск.

Я ощутил укол сожаления. А потом рассердился на себя. Скорее всего, это не редкий образец антикварного мастерства, а фальшивка. Как и вся деревня. Прижав к себе шкаф и ухватив за передние углы, я потащил его к двери. Часы я разбирал с сигаретой во рту; теперь дым начал застилать мне глаза, и я выплюнул сигарету на пол и затоптал ее.

Каким-то образом мне удалось выволочь шкаф из дома и перетащить через дорогу на волнолом. Я остановился передохнуть, вытер пот с лица, потом встал позади этой махины и со всей силы толкнул ее вперед. Полетев вниз, она разок перекувырнулась в воздухе и со всплеском упала в воду.

Я проводил ее взглядом и тут же пожалел об этом. Шкаф выглядел точно как дрейфующий на волнах мрачный гроб.

Но все же я постоял там минуту-другую, не в силах отвести глаз, потому что не мог избавиться от ощущения, будто только что совершил некий символический акт, смысл которого невозможно объяснить никакой логикой. Его значимость делала его таким же реальным, тяжелым и плотным, как кусок уплывающего вдаль дерева.

Качая головой, я медленно возвращался назад. Оказавшись в дверях, я не сразу обратил внимание на то, что было у меня перед глазами. Затем остановился как вкопанный, поставив одну ногу на истоптанную ступеньку, которая вызывала недовольство Наоми. Желтый огонек лампы слегка подрагивал на ветру, поднимаясь слишком высоко. От него исходил резкий запах дыма, а в камине было темно.

Глядя на лампу, Наоми медленно, будто наслаждаясь каждым движением, расстегивала свою черную блузку. Вытащив край блузки из-за пояса брюк, она сбросила ее и осталась только в черном бюстгальтере. Туфли она тоже скинула.

– Считай это актом неповиновения, – задумчиво произнесла Наоми. Мне показалось, она обращается скорее к себе, нежели ко мне. – Я сниму траурные одежды.

Она расстегнула брюки, и они упали на пол. Трусики тоже были черные.

– Теперь с трауром покончено. Я верю, что все получится. Получится скоро. О да! Весьма скоро.

Заведя за спину тонкие, покрытые золотистым загаром руки, она сбросила лифчик на пол, но последний предмет одежды взяла в руку и швырнула о стену. На мгновение она замерла; затем, как будто впервые заметив мое присутствие, медленно повернулась ко мне.

– Я красивая? – спросила она.

У меня пересохло в горле.

– Боже мой, да, – сказал я. – Ты одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел.

Она наклонилась над лампой и погасила ее. В тот момент, когда опустилась темнота, она сказала:

– Докажи.

А через некоторое время на кровати, застеленной грубым одеялом, после того как я раза два или три повторил: «Наоми… Наоми!», она вновь заговорила. Ее голос казался холодным и далеким.

– Я не собиралась называть себя Наоми. Я подумывала назваться Ниобой, но не смогла вспомнить имя.

Много позже, когда она прижалась ко мне так сильно, будто льнула к утешению, к самому существованию, обняв меня и переплетя свои ноги с моими, теперь уже под одеялом, потому что ночью похолодало, я почувствовал, как шевелятся ее губы возле моего уха.

– Долго еще, Дерек?

Я чувствовал себя потерянным. Никогда еще я не был так обессилен, словно меня бросало по океану во время шторма и колотило о камни. Я с трудом смог открыть глаза.

– Что? – невнятно прошептал я.

– Долго еще?

Из глубин уставшего разума я с боем вырвал ответ, не особенно сознавая или заботясь о том, что говорю.

– Если повезет, – пробормотал я, – это не займет и десяти лет. Наоми, не знаю… – И, приложив неимоверные усилия, закончил: – Господи, ты делаешь со мной невообразимое и после этого ждешь, что я буду в состоянии размышлять?

Но вот что самое невероятное. Мне казалось, я вот-вот провалюсь во тьму, впаду в кому, усну непробудным сном. Однако пока тело отдыхало, мой разум воспарил над сознанием, заняв выгодное положение, откуда мог заглянуть в будущее. Я знал, что сделал. Знал, что мой примитивный аппарат произведет на свет второй, третий, и третий сумеет справиться с задачей. Я разглядел и распознал сопутствующие проблемы и понял, что их можно решить. Я вспомнил имена людей, которым хотел бы поручить работу над этими проблемами: некоторых из них я знал лично, и они, если дать им такой же шанс, какой выпал мне, могли создать в своей области такие же новые технологии, какие создал я. Совпав, как подобранные вручную шестеренки, части составили целое.

Календарь и часы все это время были у меня в голове.

Не все это было сном; многое можно было отнести на счет природы вдохновения, разве что я чувствовал, как возникают эти мысли, и знал, что это правильно. Но в самом конце мне действительно приснился сон, созданный не из видений, а из своего рода эмоциональной ауры. Я испытал полнейшее удовлетворение оттого, что скоро впервые встречу человека, уже ставшего моим ближайшим другом, которого я знал так досконально, как один человек когда-либо знал другого.

Я начал просыпаться. Мне хотелось еще немного понежиться в невероятном тепле эмоций; я боролся против пробуждения и чувствовал, что улыбаюсь, причем уже так давно, что у меня заболели мышцы лица.

А еще я плакал, и подушка намокла.

Я повернулся на бок и осторожно потянулся к Наоми, уже формулируя прекрасный словесный дар, который готов был ей преподнести.

– Наоми! Теперь я знаю, сколько это займет. Потребуется не больше трех лет, возможно, всего два с половиной.

Не найдя ничего, кроме грубой ткани, моя рука продолжила поиски. Потом я открыл глаза и резко сел.

Я был один. В окно лился дневной свет. День был яркий, солнечный и очень теплый. Где же она? Я должен найти ее и сообщить ей замечательные новости.

Моя одежда лежала на полу возле кровати. Я оделся, сунул ноги в сандалии и пошел к двери, помедлил, положив руку на треснувший косяк, пока глаза привыкали к яркому свету.

На другой стороне улочки, положив локти на каменную ограду, спиной ко мне стоял человек. Он никак не выказал, что знает, что за ним наблюдают. Я сразу узнал этого человека, хотя видел его всего два раза в жизни. Он называл себя Роджером Герни.

Я окликнул его по имени. Не оборачиваясь, он поднял руку и как бы поманил меня к себе. Тогда я понял, что произошло, но подошел к нему, ожидая, что он мне все расскажет.

Он по-прежнему не смотрел на меня. Лишь указал на острые камни в конце ограды.

– Она вышла из дома на рассвете и направилась туда, – сказал он. – Наверх. Одежду она несла в руках. Поочередно побросала все в море. А потом… – Он повернул руку ладонью вниз, будто рассыпая горстку песка.

Я попытался сказать что-нибудь, но у меня перехватило дыхание.

– Она не умела плавать, – добавил он через некоторое время. – Конечно.

Теперь ко мне наконец вернулся дар речи.

– Но… Боже мой! – воскликнул я. – Ты видел, как это произошло?

Он молча кивнул.

– И ты не пошел за ней? Не попытался спасти?

– Мы достали ее тело.

– Тогда… искусственное дыхание! Наверняка можно было что-то сделать!

– Она проиграла гонку со временем, – помолчав, ответил Герни. – Она сама это признала.

– Я… – Я осекся. Все стало настолько понятным, что я проклял собственную глупость. – Как долго она еще сохранила бы красоту? – медленно продолжил я.

– Да. – Он придал слову форму. – Вот от чего она бежала. Она хотела, чтобы он вернулся и увидел, что она все еще прелестна, но никто в целом свете не мог пообещать ей больше трех лет. Врачи говорят, потом она бы просто… – он сделал ничего не значащий жест, – разрушилась.

– Она всегда была бы красивой, – сказал я. – Господи! Она была бы красивой, даже если бы выглядела на свой возраст!

– Это мы так думаем, – сказал Герни.

– Как глупо, как бессмысленно! – Я ударил кулаком по ладони. – Да и ты, Герни… ты хоть понимаешь, что натворил, идиот несчастный?

Мой голос дрожал от ярости, и Герни впервые за все время повернулся ко мне.

– Какого черта вы не привели ее в чувство и не послали за мной? Все заняло бы не больше трех лет! Вчера она потребовала у меня ответа, и я сказал десять, но ночью меня осенило: это можно сделать менее чем за три!

– Я так и думал. – Несмотря на бледность лица, кончики его ушей ярко, абсурдно порозовели. – Если бы ты ответил иначе, Купер. Если бы ты ответил иначе…

Вот тогда (я все еще чувствовал себя болтающейся на волнах пробкой, то поднимавшейся, то падавшей, то снова поднимавшейся) я понял, к чему на самом деле вело мое ночное вдохновение. Я хлопнул себя ладонью по лбу.

– Идиот! – сказал я. – Я пока не знаю, что делаю! Слушай, у вас же есть ее тело! Переправьте его в… туда, где находится другое тело, поскорее. Ведь я же, черт возьми, именно этим и занимался – пытался воссоздать человека. А теперь, когда я понял, как это нужно сделать, я могу воссоздать не только его, но и ее!

От того что я в своем странном сне совершил рывок в будущее, меня охватило лихорадочное возбуждение, а мои теории превратились в непреложный факт.

Он странно разглядывал меня. Решив, что он меня не понял, я продолжал:

– Чего ты стоишь? Говорю же, я могу это сделать. Я видел, как это можно сделать. Потребуются люди и деньги, но их можно достать.

– Нет, – сказал Герни.

– Что? – Щурясь от солнечного света, я опустил руки.

– Нет, – повторил он и выпрямился, вытянув руки, затекшие оттого, что он долго опирался локтями об ограду. – Видишь ли, это больше не ее тело. Теперь, когда она мертва, оно принадлежит другим.

Я в оцепенении отступил на шаг.

– Кому? – спросил я.

– Разве я могу тебе сказать? Да и какое это имеет значение для тебя? Теперь-то ты должен понимать, с какого рода людьми имеешь дело.

Я сунул руку в карман в поисках сигарет, пытаясь осознать услышанное: теперь, когда Наоми умерла, она больше не контролировала ресурсы, способные вернуть ее к жизни. Значит, мой сон был… всего лишь сном. Господи!

Я тупо уставился на предмет у себя в руке: это оказалась не моя пачка сигарет, а кожаный кошелек, который она мне вручила.

– Можешь оставить это себе, – сказал Герни. – Меня предупредили, что ты можешь оставить это себе.

Я посмотрел на него. И понял.

Очень медленно расстегнул молнию. Достал три карточки. Они были запечатаны в пластик. Я сложил их пополам, пластик треснул. Разорвав на части, я бросил их на землю. Потом один за другим вырвал чеки из книжки и позволил ветру унести их, словно конфетти, через стену в море.

Он наблюдал за мной, и к лицу его медленно приливала кровь. Уж не знаю, от вины ли, от стыда. Когда я закончил, он сказал все еще ровным голосом:

– Ты глупец, Купер. На эти деньги ты все еще мог бы осуществить свои мечты.

Я швырнул кошелек ему в лицо и отвернулся. Ослепленный гневом и горечью, я не прошел и десяти шагов, как он позвал меня, и я обернулся. Он сжимал кошелек обеими руками, губы у него дрожали.

– Черт бы тебя побрал, Купер, – бросил он. – Ох, будь ты проклят! Я… я говорил себе, что люблю ее, но не мог так поступить. Почему ты хочешь, чтобы я чувствовал себя настолько грязным?

– Потому что так и есть, – ответил я. – И ты это знаешь.

Когда я упаковывал аппарат, ко мне в дом пришли трое незнакомцев. Тихие, как призраки, безликие, как роботы, они помогли мне погрузить вещи в автомобиль. Я принял их помощь, просто потому что хотел как можно скорее убраться ко всем чертям из этой поддельной деревни. Сказал им побросать вещи, которые хотел взять с собой, на сиденья и в багажник, не заботясь о том, чтобы что-то упаковать. Пока я занимался всем этим, Герни подошел к дому сбоку и встал возле машины. Казалось, он пытается набраться храбрости, чтобы снова со мной заговорить, но я не обратил на него внимания, а когда вышел, его уже не было. Кошелек я обнаружил уже в Барселоне, когда разбирал сваленное в беспорядке имущество. На сей раз там было тридцать пять тысяч песет новыми купюрами. Он просто кинул его на заднее сиденье под кучу одежды.

Послушайте. Наоми победил не долгий срок. Не три года, не десять лет, не сколько бы то ни было лет. Позднее я все понял – слишком поздно. (Так что время победило и меня, как всегда побеждает каждого из нас.)

Не знаю, как умер ее возлюбленный. Но уверен, что знаю, почему она хотела вернуть его. Не потому что любила его, как считала она сама, а потому что он любил ее. А без него ей было страшно. Чтобы воссоздать ее, не нужно было трех лет. Не нужно было даже трех часов. Требовалось всего-то три слова.

И Герни, этот ублюдок, мог бы произнести их задолго до меня – так давно, что тогда еще оставалось время. Он мог бы сказать: «Я люблю тебя».

Вот такие они, сказочно богатые. Они живут на той же планете, что и мы, дышат тем же воздухом. Но мало-помалу они становятся другим видом, потому что все человеческое в них – по крайней мере, на мой взгляд – погибло.

Я уже говорил, они держатся особняком. И – боже мой! боже мой! – разве вы за это не благодарны?

Последний одинокий человек

– Нечасто вас здесь теперь увидишь, мистер Хейл, – сказал Герати, поставив передо мной стакан.

– Прошло, наверное, года полтора, – ответил я. – Но жены нет в городе, и я подумал зайти к вам, вспомнить былое. – Окинув взглядом длинную стойку и столики у противоположной стены, я прибавил: – Похоже, сюда теперь вообще нечасто кто-либо заглядывает. Раньше по вечерам здесь никогда не бывало так пусто. Выпьете со мной?

– Газировку, пожалуйста, мистер Хейл, благодарю вас.

Герати достал бутылку и налил себе. Никогда не видел, чтобы он пил что-либо крепче пива, да и то редко.

– Все изменилось, – помолчав, продолжил он. – Вы, конечно, знаете почему.

Я в недоумении покачал головой.

– Из-за Контакта, разумеется, – пояснил Герати. – Он и все остальное изменил.

Я уставился на него и не смог сдержать смешок.

– Ну, я знал, что он на многое повлиял – особенно на церкви, – сказал я. – Но вот уж никак не думал, что он заденет вас.

– О да. – Он взобрался на высокий табурет за барной стойкой. Это что-то новенькое. Полтора года назад, в бытность мою тут завсегдатаем, у него за весь вечер не нашлось бы и свободной минутки, чтобы присесть. К закрытию он обычно едва держался на ногах. – Я считаю так. В чем-то Контакт сделал людей более осторожными, в чем-то – менее. Но из-за него исчезли многие причины ходить по барам и пить. Вы же знаете, как бывало. Бармен был своего рода профессиональным слушателем, кем-то, кому можно излить душу. После Контакта это долго не продлилось. Я знал одного мягкосердечного бармена, который какое-то время после Контакта еще продолжал в том же духе. Его прямо-таки осаждали одинокие парни, да и девицы тоже. – Герати положил ладонь себе на макушку.

– Профессиональный риск! – сказал я.

– Однако тоже ненадолго. Однажды он осознал, каково будет, если все они пустят тут корни, избавился от них и начал общаться только с теми, кого добавлял сам, как делают все остальные. Примерно тогда же все и закончилось. Люди больше не приходят изливать душу. Необходимость, можно сказать, отпала. Ну а другая важная причина ходить по барам – случайная компания – это тоже отпало. Теперь, когда люди знают, что не нужно бояться самого последнего одиночества, они успокоились и в основном стали самодостаточными. Ну а я подумываю сменить работу. Бары повсюду закрываются.

– Из вас получится неплохой консультант по Контакту, – отчасти в шутку заметил я.

Он, однако, воспринял это всерьез.

– Я подумывал об этом, – серьезно ответил он. – Может, этим и займусь. Вполне возможно.

Я снова осмотрелся. Теперь, когда Герати мне все разъяснил, стало понятно, как это могло произойти. Хоть я и не осознавал этого раньше, мой собственный случай наглядно все демонстрировал. В свое время я изливал душу барменам, ходил по барам, пытаясь убежать от одиночества. Впервые Контакт появился года три назад, спустя год он наделал шуму, и все, кто мог, выстроились в очередь на обработку, ну а несколько месяцев спустя я перестал приходить сюда, хотя был одним из завсегдатаев этого места. О причинах я не задумывался: отнес это на счет женитьбы и необходимости иначе тратить деньги.

Но дело было не в этом. Просто отпала необходимость.

На стене за барной стойкой, как в прежние времена, висело зеркало, и в нем я видел отражение некоторых столиков. Все были свободны, кроме одного, за которым сидела какая-то пара. Мужчина показался мне весьма ординарным типом, а вот девушка – нет, женщина – привлекла мое внимание. Не такая уж юная – на вид лет сорока, – но была в ней какая-то изюминка. Хорошая фигура – несомненный плюс, но в основном дело было в ее лице. Она была худощавой, с подвижным ртом и морщинками от смеха вокруг глаз, и она явно наслаждалась беседой. Приятно было наблюдать, как она получает удовольствие от разговора, и, пока Герати разглагольствовал, я не сводил с нее глаз.

– Как я уже сказал, люди становятся одновременно и более, и менее осторожными. С другими обращаются более осторожно, потому что, если не будут хорошо вести себя, их собственные Контакты могут удалить их, и что с ними тогда станется? А вот по отношению к себе они частично утратили осторожность, потому что их больше не пугает смерть. Они знают, что если это произойдет быстро и безболезненно, то за этим просто последует какое-то неясное ощущение, потом смятение, а потом их добавят, и они растворятся в ком-то другом. Никакого прерывания, никакой остановки. Вы кого-нибудь добавляли, мистер Хейл?

– Между прочим, да, – сказал я. – Около года назад я добавил отца.

– И все прошло хорошо?

– О, как по маслу. Поначалу это привело меня в некоторое замешательство – как будто у меня что-то чешется, а я не могу почесать, – но месяца через два-три все прошло, он просто растворился, и на этом все.

Я ненадолго задумался об этом. В частности, я подумал о том, как странно было вспоминать, как я сам выглядел в колыбели, и тому подобное. Но, несмотря на странность, это успокаивало меня, к тому же у меня никогда не возникало сомнений в том, чье это воспоминание. Все воспоминания, переходившие к получателю по завершении контакта, обладали какой-то неопределенной аурой, помогавшей получателю ориентироваться в собственном сознании.

– А вы? – спросил я.

Герати кивнул.

– Парня, которого знал в армии. Всего через несколько недель после демобилизации он попал в аварию. Бедняга прожил десять дней со сломанным позвоночником, прошел через настоящий ад. Когда он добавился, ему было очень плохо. Жуткая боль!

– Стоит написать вашему конгрессмену, – посоветовал я. – Помочь протолкнуть новый законопроект. Слыхали о таком?

– Какой законопроект?

– О легализации убийства из сострадания, если у человека имеется действующий Контакт. Сейчас они у всех есть, так что… почему бы и нет?

Герати задумался:

– Да-да, я слышал. Поначалу мне эта идея не понравилась. Но с тех пор, как я добавил товарища и получил его воспоминания о том, что произошло… мое мнение изменилось. Что ж, наверное, последую вашему совету.

Мы помолчали, задумавшись о том, что сделал Контакт для мира. Герати сказал, что законопроект об эвтаназии ему поначалу не пришелся по душе; так вот, я, как и многие другие, поначалу сомневался в пользе Контакта. Потом мы увидели его позитивное воздействие на жизнь людей, смогли как следует все обдумать, и теперь я не мог понять, как прожил без него большую часть жизни. Я просто не мог представить себя в мире, где смерть – это конец всему. Какой ужас!

Контакт решил эту проблему. Смерть превратилась в смену оболочки. У тебя перед глазами все расплывалось, может, ты терял сознание, но знал, что очнешься и будешь смотреть на мир глазами того, с кем у тебя Контакт. Ты больше не будешь себя контролировать, но у этого человека будут твои воспоминания, и за пару-тройку месяцев ты пообвыкнешься, приноровишься к новому партнеру, постепенно изменится точка зрения, и наконец произойдет слияние. Щелк! Никакого перерыва, просто гладкий, безболезненный процесс, в ходе которого ты переходишь на новый уровень жизни. Теперь это уже не ты, но и не кто-то другой, а продукт слияния вас обоих.

По личному опыту я знал, что для получателя это может быть в худшем случае некомфортно, но если любишь кого-то, можно и не такое стерпеть.

От воспоминаний о том, какой была моя жизнь до Контакта, я содрогнулся. Заказал еще выпить – на сей раз двойную. Давненько я не выпивал в баре.

Еще где-то около часа я рассказывал Герати новости и пил уже то ли третий, то ли четвертый стакан, когда дверь в бар вдруг распахнулась и вошел парень. Среднего роста, весьма обыкновенной наружности, неплохо одетый. Я бы не взглянул на него дважды, если бы не выражение его лица. Он выглядел настолько разгневанным и несчастным, что я не мог отвести от него глаз.

Парень подошел к столику, где сидела пара, – к тому, с женщиной, за которой я наблюдал, – и встал перед ними. Искра привлекательности в лице женщины погасла, а ее спутник как-то обеспокоенно начал подниматься на ноги.

– Знаете, – прошептал Герати, – видно, грядет беда. У меня в баре больше года не случалось потасовок, но я помню, как это выглядит, когда все к тому идет.

Он предусмотрительно встал со стула и подошел к краю стойки, чтобы при необходимости выйти из-за нее.

Я повернулся на табурете и прислушался к разговору. Судя по всему, речь шла вот о чем.

– Ты удалила меня, Мэри! – говорил парень с несчастным видом. – Ведь так?

– Послушай-ка! – перебил его второй мужчина. – Она сама вольна решать, что ей делать, а чего не делать.

– Заткнись, – огрызнулся парень. – Так что, Мэри? Удалила?

– Да, Мэк, – ответила она. – Сэм тут ни при чем. Это была моя собственная идея, а виноват в этом ты сам.

Я не видел лица Мэка, но он как будто напрягся, задрожал и вытянул руки, словно намеревался силой вытащить Мэри из-за стола. Сэм (я решил, что Сэм – это ее спутник) схватил его за руку и закричал на него.

Тут к ним подошел Герати и велел прекратить перепалку. Им это явно не понравилось, однако они замолчали. Мэри с Сэмом допили свои напитки и покинули бар, а Мэк, проводив их злобным взглядом, занял табурет через один от меня.

– Виски, – бросил он бармену. – Давайте всю бутылку, мне не помешает.

Его хриплый голос был полон горечи. Мне вдруг пришло в голову, что вот уже много месяцев я не слышал подобного тона. Видимо, эти мысли отразились у меня на лице; как бы то ни было, он, заметил, что я наблюдаю за ним, бросил на меня взгляд и заговорил:

– Знаете, в чем все дело?

Я пожал плечами:

– Расстались с девушкой?

– Все гораздо хуже. Да и она не то чтобы бывшая девушка, а скорее бессердечная дьяволица.

Он опрокинул первый стакан виски, который подал ему Герати. Тем временем Герати отошел к другому концу стойки и принялся мыть стаканы. Видимо, утратил привычку выслушивать рассказы о чужих бедах, но не стану же я его за это осуждать.

– Мне она такой не показалась, – как бы между прочим заметил я.

– Да, по виду не скажешь. – Парень выпил еще, а потом некоторое время сидел, уставившись на пустой стакан у себя в руках. – У вас, наверное, есть Контакты? – наконец спросил он.

Это был довольно странный вопрос, и я так сильно удивился, что ответил автоматически:

– Ну… да, конечно, есть!

– А у меня нет, – сказал он. – Теперь уже нет. Черт бы побрал эту женщину!

По затылку у меня пробежали мурашки. Если он говорит правду… надо же, он своего рода живой призрак! У всех моих знакомых был хотя бы один Контакт, а у меня – три. Разумеется, как и у любой супружеской пары, у нас с женой был взаимный, а в качестве подстраховки – на тот случай, если мы оба погибнем в аварии или от какого-нибудь несчастного случая, – я наладил еще один со своим младшим братом Джо и третий – с парнем, с которым учился в колледже (во всяком случае, так я считал, впрочем, я уже несколько месяцев с ним не общался, вполне возможно, он удалил меня, надо бы разыскать его и поддерживать отношения).

Я разглядывал этого одинокого парня. Его звали Мэк – я слышал, что к нему так обращались. Выглядел он лет на десять старше меня, значит, ему было где-то за сорок – достаточный возраст, чтобы обзавестись десятками потенциальных Контактов. С виду совершенно нормальный человек, не считая выражения неизбывного страдания на лице. Если у него вообще нет Контактов, даже странно, что он выглядит всего лишь несчастным, а не до смерти напуганным.

– А… а Мэри знала, что она у вас единственный Контакт? – спросил я.

– Ох, знала. Конечно, знала! Поэтому и поступила так, не предупредив меня.

Мэк налил себе еще виски и протянул мне бутылку. Я собирался отказаться, но если никто не составит бедолаге компанию, он, чего доброго, выпьет всю бутылку сам, а потом, наверное, выйдет пьяный на дорогу, попадет под машину, и тогда ему конец. Мне искренне стало его жалко. Да кто угодно его бы пожалел.

– Как вы узнали?

– Она… ну, сегодня я позвонил ей домой, и мне сказали, что она пошла гулять с Сэмом, а Сэм обычно водит ее сюда. Так и оказалось, а когда я ее спросил, она во всем призналась. Хорошо, наверное, что бармен вмешался, а то я бы потерял самообладание и как-нибудь навредил ей.

– Ну, а как так вышло, что она у вас единственная? – спросил я. – Неужели у вас нет друзей?

Этим вопросом я словно открыл шлюз.

Бедняга – его звали Мэк Уилсон – был сиротой, вырос в приюте, который ненавидел; подростком сбежал оттуда, за какую-то мелкую кражу попал в исправительную школу, которую тоже возненавидел, а когда достиг возраста, чтобы самому зарабатывать на жизнь, уже обиделся на весь мир. Он приложил все усилия, чтобы встать на путь истинный, но обнаружил, что так и не научился, как это сделать. К тому же он так и не приобрел навык заводить друзей.

Когда он закончил свой печальный рассказ, я почувствовал, что этот человек и в самом деле достоин жалости. Сравнив его одиночество с моим комфортным состоянием, я испытал нечто вроде стыда. Может, виной тому виски, но мне так не казалось. Я едва не расплакался и при этом даже не ощутил себя глупцом.

Около десяти или половины одиннадцатого, прикончив большую часть содержимого бутылки, он хлопнул рукой по стойке и попытался слезть с табурета. Его ужасно шатало, он едва держался на ногах, но от моей помощи отказался.

– Что ж, теперь домой, наверное, – безнадежно сказал он. – Если доберусь… Если меня не переедет какой-нибудь удачливый мерзавец, которому все равно, на кого он наедет, потому что с ним-то все в порядке, у него полно Контактов.

Черт возьми, а ведь он прав – в том-то и беда.

– Послушайте, – сказал я, – вам не кажется, что лучше сначала протрезветь?

– Да как я, по-вашему, усну, черт возьми, если не пьян в хлам? – огрызнулся он. Наверное, в этом он тоже прав. – Вам небось невдомек, – продолжал он, – каково это – лежать в постели, уставившись в темноту, не имея Контакта. Из-за этого весь мир кажется исполненным ненависти, мрачным, враждебным…

– Господи! – воскликнул я, потому что его слова поразили меня в самое сердце.

У него в глазах вспыхнула внезапная искра надежды.

– А может быть… – начал он. – Нет, это несправедливо. Вы же меня совсем не знаете. Ладно, забудьте.

Я стал настаивать на продолжении разговора, потому что мне приятно было видеть проблеск надежды в этом лице. После недолгих сомнений он договорил:

– А может быть, вы наладите со мной Контакт? Только до тех пор, пока я не уговорю кого-нибудь из знакомых? На работе у меня есть парни, которых я, возможно, сумею убедить. Всего на несколько дней.

– Прямо сейчас? Ночью? – удивился я.

Эта идея мне как-то не очень пришлась по душе, но если не соглашусь, потом буду чувствовать себя виноватым.

– В аэропорту Ла-Гуардия работает круглосуточный сервис, – сказал он. – Для тех, кто хочет дополнительно подстраховаться перед долгим перелетом. Можно заехать туда.

– Придется наладить односторонний, а не взаимный, – решил я. – У меня нет лишних двадцати пяти баксов.

– Вы согласны? – Казалось, он не мог поверить своим ушам.

Схватив меня за руку, он с силой пожал ее, оплатил счет, вытащил меня на улицу, поймал такси, и мы отправились в аэропорт, прежде чем я как следует обдумал произошедшее.

Консультант в аэропорту пытался уговорить меня наладить взаимный Контакт. Мэк предложил заплатить. Но я упорно отказывался. Я считаю, нельзя добавлять посторонние Контакты в свой список, когда остальные люди в нем – настоящие друзья. Если со мной что-то случится и меня добавит кто-то, кроме жены, брата или давнего друга по колледжу, наверняка все трое очень расстроятся. Впрочем, консультант не стал настаивать, поскольку в аэропорту уже выстроилась длинная очередь из желающих наладить дополнительный Контакт перед перелетом в Европу.

Меня всегда изумляло, как прост процесс налаживания Контакта. Три минуты на то, чтобы отладить оборудование; минута или две на то, чтобы правильно надеть шлемы нам на голову; всего несколько секунд, чтобы завершить сканирование, в ходе которого в сознании, словно из ниоткуда, всплывали фрагменты воспоминаний, и оно воспринимало их как кадры из фильма… вот и все.

Консультант выдал нам стандартные сертификаты и гарантию на пять лет, порекомендовал подгрузку, необходимую из-за личностного развития, временных и географических факторов, мгновенный перенос в случае смерти, период корректировки, возможность выбора в случае наличия более чем одного Контакта и так далее. И на этом все.

Я так и не понял, по какому принципу работает Контакт. Знаю, что до изобретения электронной печати молекул это было невозможно, а после этого информационная вместимость компьютеров сравнялась с вместимостью человеческого мозга и даже превзошла ее. Я слышал, что поначалу ученые пытались сделать возможной механическую телепатию и им удалось найти способ отсканировать все содержимое мозга и перевести его на электронный носитель. Я также знал, что итогом этих исследований оказалась не телепатия, а бессмертие.

Выражаясь простым языком, получилось следующее: только смерть является достаточным шоком, чтобы заставить личность решиться на переход. Тогда она начинает отчаянно желать этого. А если личность незадолго до этого вступила в своего рода контакт с другим сознанием, значит, для нее готово место, куда она могла бы переместиться.

Дальше я из разъяснений ничего не понял. Все остальные, в общем-то, тоже. Какую-то роль играл резонанс: может быть, мозг получателя вибрировал на одной волне с разумом умирающего. Складывалась примерно такая картина, и процесс работал, так что еще нужно?

Я пришел в себя позже, чем Мэк. Контакт был односторонний, его сканировали (это быстро), а у меня создавали отпечаток, что занимает немного больше времени. Когда я очнулся, он пытался что-то выяснить у консультанта. Тот отмалчивался, но Мэк не отставал – он желал получить ответ. Когда я снимал шлем, консультант наконец ответил:

– Нет, никаких побочных эффектов не наблюдается. Неважно, пьяный вы или трезвый, процесс запущен.

Я об этом даже не подумал: ведь алкоголь мог бы повлиять на точность Контакта.

Задумавшись об алкоголе, я вспомнил, что выпил немало виски, а ведь я уже много месяцев не пил ничего крепче пары бутылок пива. На какое-то время у меня по телу разлилось тепло – отчасти от алкоголя, отчасти от осознания того, что благодаря мне последний одинокий человек больше не одинок.

Потом я начал терять связь с реальностью. Подозреваю, оттого, что Мэк взял с собой недопитую бутылку и настоял на том, чтобы мы выпили за нашу новую дружбу, – или что-то в этом духе. Так или иначе, помню, что он поймал такси, назвал водителю мой адрес, а на следующее утро я обнаружил его спящим у меня на диване в гостевой комнате, а в это время дверной звонок надрывался, как электрическая сирена.

Через какое-то время я выстроил эти факты в ряд. Открыв дверь, я увидел на пороге Мэри, женщину, которая вчера, как выяснилось, удалила Мэка.

Она держалась вежливо, но довольно напористо, чему я в своем утреннем состоянии не мог противостоять. Она решительно вошла, велела мне сесть и придвинула стул для себя.

– Это правда? То, что Мэк сообщил мне по телефону? – спросила она.

Я посмотрел на нее отсутствующим взглядом. Я и чувствовал себя каким-то опустошенным.

Она нетерпеливо сказала:

– О том, что он наладил с вами Контакт. Он позвонил мне в два часа ночи и все рассказал. Я хотела швырнуть телефон в окно, но выслушала его и вытянула из него ваше имя и часть адреса. Остальное нашла в телефонном справочнике. Потому что я никому не пожелаю Мэка. Никому.

Теперь я уже начал понимать, что к чему. Но сказать мне было нечего. Я позволил ей продолжать.

– Я как-то прочла один рассказ, – сказала она. – Автора не помню. Может, вы тоже читали. Про человека, который спас другого человека, когда тот тонул. И он был благодарен, дарил ему подарки, пытался делать ему одолжения, говорил, он его единственный друг во всем мире, повсюду ходил за ним, поселился у него дома – и наконец парень, который его спас, больше не смог все это терпеть, взял и толкнул его обратно в реку. Вот вам Мэк Уилсон. Вот почему Мэка Уилсона удалили все, кого он обманом заставил наладить с ним Контакт за последние два года. Я все это терпела почти три месяца, и, насколько понимаю, это практически рекорд.

Раздался щелчок, распахнулась дверь, и вошел одетый в рубашку и брюки Мэк, которого разбудил голос Мэри, донесшийся до гостевой комнаты. Мэри встала со стула.

– Вот видите? – сказала она. – Он уже начал.

– Ты! – воскликнул Мэк. – Тебе что, мало? – Он повернулся ко мне: – Ей недостаточно просто удалить меня и оставить совсем одного, без единого Контакта. Обязательно надо явиться сюда и попытаться уговорить тебя последовать ее примеру! Можешь себе представить, что кто-то настолько меня ненавидит?

На последнем слове его голос надломился, и в глазах у него я увидел настоящие слезы.

Я заставил свой затуманенный мозг работать и пустился в объяснения.

– Послушайте! Я это сделал просто потому, что считаю, что в наше время никто не должен жить без Контакта. Это временно. – Я обращался в основном к Мэри. – Прошлой ночью я перебрал, а Мэк привез меня домой, поэтому он сейчас здесь. Мне все равно, кто он и что натворил. У меня у самого есть Контакты, ума не приложу, что бы я без них делал, так что, пока Мэк не договорится с кем-нибудь еще – может, на работе, – я его выручу. Вот и все.

– Со мной все начиналось так же, – ответила Мэри. – Потом он поселился у меня в квартире. Потом начал повсюду за мной следить, якобы беспокоясь о том, чтобы со мной ничего не случилось. Во всяком случае, так он говорил.

– А что стало бы со мной, если бы с тобой что-нибудь случилось? – возразил Мэк.

В этот момент я глянул на настенные часы и увидел, что уже полдень. Я подскочил.

– Господи! – воскликнул я. – Мои жена и дети вернутся в четыре, а я пообещал в их отсутствие прибраться в квартире.

– Я помогу, – тут же сказал Мэк. – Это самое малое, что я могу для тебя сделать.

Мэри встала. Она смотрела на меня с безнадежным отчаянием.

– Не говорите потом, что я вас не предупреждала, – сказала она.

Итак, она оказалась права. В тот день Мэк мне очень помог. С домашними делами он управлялся лучше многих знакомых мне женщин, и, хотя мы провозились до самого возвращения моей жены с детьми, все вышло идеально. Даже на жену это произвело впечатление. А поскольку близился вечер, она настояла, чтобы Мэк остался на ужин, и он пошел и принес пива, а за ужином рассказал жене о той сложной ситуации, в которой оказался, ну а часов в девять или полдесятого заявил, что хочет лечь пораньше, потому что завтра ему на работу, и отправился домой.

Учитывая обстоятельства, все складывалось превосходно. На мой взгляд, слова Мэри отдавали горечью разочарованной женщины, и мне стало жаль ее. Когда я впервые увидел ее прошлым вечером, она не выглядела настолько несчастной.

Спустя три-четыре дня я начал кое-что смутно понимать. Появилась новая мода – смотреть старые фильмы, снятые еще до Контакта, и, хотя мне это удовольствие – смотреть, как солдаты и стрелки убивают друг друга, не имея Контакта, – казалось весьма сомнительным, все приятели моей жены заявили, что она не должна пропустить это жутковатое зрелище.

Была только одна проблема – дети. Не могли же мы взять с собой полуторагодовалых близнецов. Наша постоянная нянька уволилась, а больше мы никого найти не смогли.

Я пытался уговорить жену пойти одной, но ей эта идея не понравилась. Я заметил, что она перестала смотреть выпущенные до Контакта передачи по телевизору, так что ничего удивительного.

В конце концов мы решили вообще никуда не ходить, хотя я знал, что жену это расстроило, но тут позвонил Мэк и, выслушав меня, сразу же предложил посидеть с детьми.

Замечательно, подумали мы. Он казался вполне заслуживающим доверия и охотно готов был оказать нам услугу. Дети уже давно крепко спали, и мы, ни о чем не беспокоясь, отправились в кино.

Мы припарковали машину и шли к кинотеатру. Сгущались сумерки, заметно похолодало, и мы прибавили шагу, хотя времени до начала вечернего сеанса оставалось еще предостаточно.

Внезапно жена оглянулась и резко остановилась. Шедшие прямо за нами мужчина с мальчиком врезались в нее, и мне пришлось извиняться, а когда они ушли, я поинтересовался, в чем дело.

– Мне показалось, я видела, как за нами идет Мэк, – сказала она. – Странно…

– Очень странно, – согласился я. – Где?

Я огляделся по сторонам, но вокруг было очень много людей, среди которых я увидел несколько человек, похожих на Мэка и одеждой, и телосложением. Я указал на них жене, и она признала, что, скорее всего, ошиблась. Я так и не смог вытянуть из нее ничего, кроме «скорее всего».

Всю дорогу до кинотеатра мы шли медленно и как бы боком, потому что она постоянно оглядывалась. Под конец это начало меня смущать, и вдруг я как будто бы понял, почему она так себя ведет.

– Тебе на самом деле не хочется туда идти, да? – спросил я.

– О чем ты? – обиделась она. – Я всю неделю с нетерпением этого ждала.

– Быть не может, – возразил я. – Подсознание над тобой подшучивает, заставляет видеть Мэка, давая тебе предлог вернуться домой, вместо того чтобы смотреть кино. Если ты здесь только потому, что подружки, с которыми ты сплетничаешь за чашкой кофе, уговорили тебя пойти, а на самом деле ты сомневаешься, что тебе понравится, давай не пойдем.

По ее лицу я понял, что прав как минимум наполовину. Но она покачала головой.

– Не говори глупостей, – сказала она. – Мэку покажется чрезвычайно странным, если мы вдруг вернемся домой, не думаешь? Еще решит, что мы ему не доверяем.

Мы зашли в зал и отсидели вечерний сеанс, должным образом напомнивший нам, какой была жизнь – и, что еще хуже, какой была смерть – в те далекие дни несколько лет назад, когда еще не было Контакта. Когда между двумя фильмами ненадолго зажгли свет, я повернулся к жене.

– Должен сказать… – начал я и осекся, округлив глаза.

Он и правда был здесь, прямо через проход от нас. Я понял, что это Мэк, а не просто кто-то, похожий на Мэка, по тому, как он пытался прикрыть лицо воротником и не дать мне узнать его. Я указал в его сторону, и лицо моей жены сделалось белым как мел.

Мы резко вскочили с мест. Увидев нашу реакцию, он бросился бежать.

Я поймал его через полквартала, схватил за руку и развернул лицом к себе.

– Что ты, черт подери, вытворяешь? – выпалил я. – Это, наверное, самая подлая шутка, которую со мной когда-либо сыграли!

Если что-нибудь случится с детьми, им, разумеется, придет конец. Нельзя наладить Контакт с ребенком, пока он как минимум не научится читать.

А у него еще хватило наглости спорить со мной. Пытаться оправдаться. Он сказал что-то вроде:

– Прости, но я так забеспокоился, что больше не мог терпеть. Я проследил, что все в порядке, и собирался выйти совсем ненадолго, и…

К этому времени жена как раз догнала нас, она прямо-таки кипела от ярости. Я и не подозревал, что она знает столько ругательств, но она пустила их в ход, а под конец врезала ему сумочкой по лицу, и я бросился следом за ней к машине. Всю дорогу домой она втолковывала мне, какой я идиот, раз связался с Мэком, а я честно отвечал, что оказал парню услугу, потому что считаю, никто не заслужил одиночества без Контакта, но, как бы там ни было, звучали мои оправдания неубедительно.

Никогда не доводилось мне слышать что-либо ужаснее воплей наших детей, разносившихся по дому. К счастью, с ними все было в порядке, просто они почувствовали себя одинокими и несчастными, и мы, успокаивая их, долго возились с ними, пока они не утихли.

Только мы вздохнули с облегчением, как открылась входная дверь и на пороге возник он. Конечно, мы оставили ему ключ от двери на то время, пока нас не было: мало ли, понадобится ненадолго отлучиться. Но выйти на несколько минут – это одно, а вот следить за нами до самого кинотеатра и отсидеть весь сеанс – совсем другое.

Я аж дара речи лишился, когда увидел, кто пришел. Это дало ему возможность вставить несколько слов.

– Прошу тебя, пойми! – сказал он. – Я просто хотел убедиться, что с тобой ничего не случилось! Допустим, попал бы ты в аварию по пути в кино, а я даже не знаю, что бы со мной тогда стало! Я все нервничал и нервничал, пока наконец больше не смог терпеть. Просто хотел убедиться, что ты в безопасности, но когда пришел в кинотеатр, забеспокоился о том, как ты будешь добираться домой, и…

Меня настолько ослепил гнев, что я никак не мог подобрать слов. А поскольку я больше не в силах был все это выносить, то в запале треснул его по подбородку. Он наполовину вылетел в открытую дверь, схватился за косяк, чтобы не упасть, и лицо его скривилось, как у маменькиного сынка, ввязавшегося в чересчур грубую игру. Он начал всхлипывать.

– Не прогоняй меня! – взвыл он. – Ты мой единственный друг в целом мире! Не прогоняй меня!

– Друг! – воскликнул я. – После того, что ты сегодня выкинул, я бы не назвал тебя другом, даже будь ты последним человеком на земле! Я сделал тебе одолжение, а ты отплатил мне именно так, как говорила Мэри. Убирайся отсюда ко всем чертям и не вздумай вернуться, а утром я первым делом пойду в Контактное агентство и удалю тебя!

– Нет! – заверещал он. Никогда бы не подумал, что человек может так кричать – словно ему к лицу приложили каленое железо. – Нет! Ты не можешь так поступить! Это бесчеловечно! Это…

Я схватил его, вырвал у него из руки ключ и, невзирая на его попытки прильнуть ко мне, продолжая реветь, вышвырнул его за дверь и захлопнул ее.

Ночью мне не спалось. Я ворочался, уставившись в темноту. Через полчаса услышал, как жена села на соседней кровати.

– Дорогой, что с тобой? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное, мне стыдно за то, что вот так взял и вышвырнул Мэка.

– Глупости! – резко сказала она. – У тебя слишком доброе сердце. Ты не мог поступить иначе. Одинок он или нет, но с нами он поступил подло и низко, оставив близнецов одних после того, как дал нам слово! Ты ему ничего не обещал. Ты сказал, что делаешь ему одолжение. Ты ведь не знал, каким человеком он окажется. А теперь успокойся и спи. Я разбужу тебя пораньше, чтобы перед работой ты успел забежать в Контактное агентство.

А в этот самый момент, как будто он нас подслушивал, я добавил его.

Я бы не смог описать – даже если бы пытался в течение долгих лет – скользкое, подлое, липкое чувство триумфа, охватившее его разум, когда это произошло. Я не мог бы передать ощущение, которое должно было сопровождаться словами: «Ура, я снова тебя провел!» Или намек на: «Ты поступил со мной скверно, смотри же, как скверно я могу обойтись с тобой».

По-моему, я несколько раз вскрикнул, когда понял, что случилось. Конечно. Он обманом заставил меня наладить с ним Контакт, так же как проделал это с кучей народу до меня, вот только они вовремя его раскусили и удалили, не предупредив, так что, когда он узнал об этом, было уже поздно мошенничать, как в моем случае.

Я сказал ему, что удалю его утром: это одностороннее решение, и он никак не мог помешать мне. Видимо, что-то в моем тоне дало ему понять, что я говорю серьезно. Хотя он не мог помешать мне, он мог опередить меня. Именно так он и поступил.

Он выстрелил себе в сердце.

Некоторое время я тешил себя надеждой. Боролся против мерзости, закравшейся ко мне в разум, снова отослал жену с детьми к ее родителям на выходные и попытался сам перебороть все это. Не вышло. Поначалу я был занят, выясняя, сколько раз Мэк солгал мне: насчет исправительной школы, тюрьмы, тайного воровства и грязных трюков, которые он проделывал со своими якобы друзьями, вроде того, что он проделал со мной, – но потом внутри у меня будто что-то оборвалось, и мне пришлось позвонить тестю, чтобы выяснить, приехала ли уже моя жена. Не приехала. Я стал грызть ногти и позвонил своему старому приятелю Хэнку, а тот сказал: привет, да, конечно, старик, у меня все еще есть с тобой Контакт, как дела, я в следующие выходные, наверное, лечу в Нью-Йорк…

Я был в ужасе. Ничего не мог с собой поделать. Небось он счел меня то ли психом, то ли редкостным хамом, когда я попытался отговорить его лететь, и мы круто поругались, и в конце концов он практически открытым текстом заявил, что удалит Контакт, если я буду и дальше так разговаривать со старым другом.

Тогда я запаниковал и позвонил своему младшему брату Джо. Его не было дома. Моя часть сознания заверила меня, что волноваться не о чем, просто он уехал куда-нибудь на выходные. Но та часть сознания, которая принадлежала Мэку, заявила, что он, наверное, мертв, а мой старый друг бросит меня, и очень скоро у меня не останется ни одного Контакта, а потом я умру навсегда, прямо как в том фильме прошлым вечером, где людей убивали, а у них совсем не было Контакта!

Я опять позвонил тестю. Да, жена и близнецы приехали, собираются кататься по озеру на лодке приятеля. Меня это повергло в шок, и я попытался сказать, что это слишком опасно, не пускайте их, я сам приеду и помешаю им, если придется, и…

Это не прекращается. Мэк довольно долго сливался со мной, и я все надеялся, что, когда произойдет щелчок, все станет лучше. Но стало хуже.

Хуже?

Ну… не уверен. В смысле, это правда, что раньше я шел на самый ужасный риск. Например, уходил на работу на весь день, а жену оставлял дома одну – а ведь с ней могло произойти что угодно! И Хэнка я не видел по многу месяцев. И не проверял, как там Джо, при каждой удобной возможности, а то, если он погибнет, нужно же время, чтобы наладить другой Контакт вместо него.

Впрочем, сейчас стало безопаснее. Теперь у меня есть ружье, и я не хожу на работу, а с жены и вовсе не спускаю глаз, и мы очень аккуратно поедем к Джо, чтобы тоже не позволить ему наделать глупостей, а когда разберусь с ним, поедем к Хэнку и не дадим ему отправиться в тот безумно рискованный полет до Нью-Йорка, и тогда все, может быть, наладится.

Однако меня очень тревожит, что рано или поздно мне придется лечь спать. А вдруг с ними что-нибудь случится, пока я сплю?

Галактический потребительский отчет номер один

НЕДОРОГИЕ МАШИНЫ ВРЕМЕНИ

(Отрывок из журнала «Выгодная покупка», выпуск за январь 2329 СЗГ,

издание Консолидированной галактической федерации потребителей)

Введение

Эксперименты в области путешествий во времени по принципу Азимова – Нотсодасти были проведены на Логее еще в две тысячи сто седьмом году, однако череда невероятных несчастных случаев, слишком печально известных, чтобы подробно описывать их здесь, привела к законодательным ограничениям, согласно которым данный принцип используется только во время редких и чрезвычайно дорогостоящих исследований, одобренных правительством.

Однако около века назад (из-за недавних откликов точная дата неизвестна и не поддается определению) посмертная дискуссия с Эйнштейном позволила доктору Аяксу Яку из Университета Спики сформулировать фундаментальные уравнения теории застывшего поля. Свет, пролитый на этот вопрос его знаменитым постулатом о том, что якция и реякция одинаково уместны, настолько упростил путешествия во времени, что закон со временем отменили, и началась торговля машинами времени. (На большинстве планет требуется операторская лицензия – нажмите желтую клавишу у себя на компьютере, чтобы узнать подробности.)

На Земле, Осирисе, Конфуции и ряде других планет были приняты стандарты безопасности и работоспособности данных машин. По слухам, рассматривается Галактический стандарт. К сожалению, они не обладают силой закона, кроме списков исключений (см. ниже). Мы считаем это неправильным. Как наверняка заметили наши члены, в настоящее время широко разрекламированы машины времени со скидкой, а путешествия во времени стремятся соперничать с полетами в космос на рынке популярного отдыха. Невозможно переоценить необходимость предупреждения наших членов против слепого доверия к заявлениям рекламщиков.

Протестированные бренды

Большинство крупных производителей бытовой техники предлагают в своих каталогах машины времени, и мы надеемся со временем провести тщательное исследование данной сферы. Однако неопытные потребители, скорее всего, станут в больших количествах приобретать аппараты, стоящие десять тысяч кредитов и меньше, поэтому мы решили провести испытания всех моделей, обнаруженных по этим ценам. Как обычно, мы купили образцы анонимно у наших регулярных продавцов.

Мы приобрели по два экземпляра обеих моделей, полная цена которых превышает наш лимит, однако их можно купить дешевле через агентство со скидкой («Мировой странник» и «Хронокинетор»); по одному экземпляру по полной и дисконтной цене двух моделей дешевле десяти тысяч кредитов («Супершифтер» и «Темпора Мутантур»); и по два экземпляра двух моделей, которые, судя по всему, продаются только со скидкой («Прыжок куда угодно» и «Вечный твистер» – последняя, между прочим, позиционируется как «импортная»).

Чтобы довести до конца полный спектр испытаний каждой модели, мы приобрели замену экземплярам, вышедшим из строя в ходе испытаний, не считая тех случаев, когда было ясно, что это лишь зря потратит наше время и ваши деньги.

Внешний вид и отделка

В целом все машины соответствуют принятому стандарту, хотя алмазная подсветка приборной панели «Мирового странника» имела дефект, а все наши тестировщики, кроме одного, сочли золотую и платиновую мозаику на полу «Супершифтера» «дешевой и вульгарной». Ручки на внутренней стороне дверцы «Прыжка куда угодно» отвалились при первом же использовании модели, и пришлось заменить их. К отверстию подходит пятнадцатисантиметровая труба волновода девятого размера, и мы рекомендуем заменить ее перед тем, как совершать какие бы то ни было путешествия на машине, так как во многих популярных исторических периодах трудно найти волновод данного калибра, а поскольку – в качестве разумных мер безопасности – машина является невидимой и неосязаемой, пока закрыты дверцы, у вас не получится обратиться к готовому прийти на помощь местному жителю с просьбой выпустить вас (да и к кому бы то ни было еще – тоже).

Набор инструментов и запчастей на случай чрезвычайного положения адекватен на всех моделях, кроме «Вечного твистера», у которого оказался сломан рациоцинатор; инструкция напечатана справа налево на классическом арабском (возможно, это ошибка фабричного компьютера), а сорок семь запасных транзисторов превратились в куски загрязненного полистирола.

Гарантии

Все гарантии оставляют желать лучшего. Гарантия на «Мирового странника» почти удовлетворительна: она гарантирует замену любой детали, дефект которой обнаружен в течение первых ста часов личного использования, однако владелец обязан сам организовать доставку дефектных деталей на фабрику, что довольно трудно осуществить во время какого бы то ни было путешествия.

Мы рекомендуем получить ретемпоративный страховой полис; несколько компаний предлагают их по разумным расценкам.

Гарантия на «Вечный твистер» занимает сорок восемь страниц мелким шрифтом, и, чтобы разобраться в ней, требуется распознавание компьютером. В некоторых случаях, если покупатель предъявит производителю какие-либо претензии, все его имущество может быть подвергнуто аресту в пользу импортера машины. Мы рекомендуем не подписывать этот документ и не возвращать его, как того требует компания.

Источник питания, передача и панель управления

В «Мировом страннике» имеется встроенная станция синтеза, весьма надежная и высокопроизводительная, хотя пробка магнитной бутылки все время разбалтывалась на обоих наших экземплярах и ее было трудно заменить прилагаемым ключом Мёбиуса из-за слишком короткой ручки.

Все остальные модели, кроме одной, работают на стандартных ядерных батареях. Только «Хронокинетор» предлагает опцию автоматического сброса отработанного топливного стержня; остальные придется прочищать вручную. Создатели «Темпора Мутантур» могут обменять использованные стержни на новые – в теории хорошая идея, но с точки зрения потребителя – недоработанная. Один из наших испытателей получил задание обменять груз стержней во время посещения стандартной целевой зоны тысяча семьсот семьдесят девятого года, и ему пришлось ждать замены до тысяча восемьсот двенадцатого из-за неправильной маркировки посылки на фабрике.

Упомянутое выше исключение – это «Вечный твистер», источником питания которого являются железно-никелиевые батареи с дополнительным педальным генератором. Импортер утверждает, что это идеальное упражнение, помогающее пользователю поддерживать себя в крепкой физической форме по пути в варварские эпохи. Наши испытатели придерживались прилагаемой инструкции, однако всем, кроме одного (серебряного призера по поднятию тяжестей на последней Олимпиаде Юпитера), пришлось по прибытии отдыхать не меньше недели. Вероятно, это не лучшее начало семейного отпуска.

В пяти из шести машин механизм передачи является узнаваемой вариацией оригинального дизайна Яка, и любой квалифицированный механик сумеет устранить мелкие неполадки. (NB: Механики доступны не ранее две тысячи тридцать четвертого года, однако создатели модели «Супершифтер» запустили тренировочную программу для сотрудников, обитающих в более ранних периодах, популярных среди отдыхающих. Список прилагается к машине.)

Мы не можем ничего сказать о передаче «Вечного твистера», поскольку черный ящик с надписью «Не открывать» генерирует окаменелое поле. Попытки осмотреть ящик изнутри привели к беспорядочным, хотя и не летальным, взрывам. Мы считаем это серьезным изъяном дизайна.

Панели управления более дешевых машин выглядят мрачно, но весьма просты в управлении. Недостатком «Хронокинетора» мы считаем то, что дисплей его три-ви отражается в главном наборном диске временного периода, поэтому курсор сложно разглядеть. Недостаток «Темпора Мутантур» в том, что на панели управления находятся три-ви, музыка, сенсорно-визуальные выходы и парфюмоляторные отверстия, тогда как само управление расположено в подлокотнике сиденья оператора, и его можно случайно активировать локтем. Недостаток «Мирового странника» заключается в том, что в одном из наших экземпляров перепутаны метки рычагов движения вперед и назад: первое испытание заполнило лабораторию толпой шумных и плохо одетых дикарей, позднее идентифицированных как монголы, которые никак не давали нам вернуть их обратно в машину. Со временем их пришлось депортировать согласно правительственному постановлению, запрещающему несанкционированный вход в настоящее время.

На «Вечном твистере» хорошая расстановка контрольных систем и инструментов. Однако осмотр показал, что четыре из восемнадцати инструментов ни к чему не подсоединены. Один из наборных дисков для выбора периода пришлось рассматривать в зеркало, но стрелка не вращается против часовой стрелки. Создатели утверждают, что им можно пользоваться напрямую, но, если так задумано, мы считаем, им следовало приложить к стандартному оборудованию мазь против онемения шейных мышц.

Работа

Как мы уже упоминали, Галактический стандарт пока не опубликован. В наших испытаниях мы опирались на Конфуцианский стандарт (КС), адаптировав его под более строгие требования Земного стандарта (ЗС) в зонах исключения.

Прежде всего мы измерили радиус окаменелого поля (КС и ЗС – пять метров). Все модели подходят, кроме двух.

На одном из экземпляров «Прыжка куда угодно» поле сократилось вдвое во время тестового прыжка в тысяча восемьсот девяносто восьмой год, так что голова испытателя оказалась в том году, а ноги остались в настоящем. Починка была организована быстро, но к сожалению, изолированную верхнюю часть испытателя обнаружил предприимчивый владелец ярмарочного киоска, и в течение восьми часов до спасения она исполняла роль оригинальной мишени в его шоу. (Это была игра под названием «Тетушка Салли», в ходе которой участники получали призы за точность броска деревянных шаров.)

Импортеры «Вечного твистера» утверждают в рекламе, что радиус поля их машины «соответствует установленным стандартам». Одному из наших экземпляров удалось покрыть четыре целых одну десятую метра, но вторая не смогла преодолеть отметку в три целых семь десятых метра. «Мировой странник» и «Супершифтер» без труда увеличили поле до десяти метров, и мы выступаем за то, чтобы эту цифру сделали минимумом для Галактического стандарта.

Далее мы протестировали диапазон и точность. КС задает самый малый диапазон в пять тысяч конфуцианских лет (около четырех тысяч семисот шестидесяти двух стандартных земных лет), с точностью плюс-минус один месяц за десять повторов на меньшей дистанции.

Все модели поддерживали норму в диапазоне меньше тысячи СЗЛ. Однако ни одна машина не работала удовлетворительно в более долгих путешествиях. В частности, из-за перепадов энергии одна из моделей «Хронокинетора» дважды приземлилась в верхнем плейстоцене, а другая в триасовом периоде. После того как мы заменили модератор батарей, обе модели работали удовлетворительно. «Мировой странник» якобы способен перемещаться на одиннадцать тысяч четыреста двадцать один год, что намного превосходит стандарт, однако при таком высоком уровне расхода энергии все время вылетала пробка.

У «Вечного твистера» нами зарегистрирован максимальный показатель в две тысячи триста восемьдесят девять лет, но ни один из аппаратов не смог воспроизвести данный показатель, а средний показатель обоих составил один год семнадцать дней. Один из экземпляров вообще отказывался двигаться, пока мы не заменили предохранители на пятисантиметровые шины, а на другом сгорел изоляционный материал. Осмотр выявил, что материал был сделан из плохо выделанной шкуры животного. Мы заменили его на современную синтетику, но от запаха оказалось невозможно избавиться.

Наконец мы обратились к проблеме исключенных временных периодов. В данном случае мы опирались на ЗС вместо КС, потому что ЗС больше соответствует человеческим предубеждениям.

Не все понимают, для чего нужны исключения, так что стоит прояснить этот вопрос. Часто считается, что исключают те периоды, которые наиболее подвержены возникновению парадоксов, в ходе чего обычные туристы могут нарушить последовательность причины и следствия. Подобные периоды действительно исключены, но не нами. Их патрулирует темпоральная полиция, базирующаяся, как принято считать, в десять тысяч шестисотом СЗГ, поэтому туристы никак не могут туда попасть.

В данном случае мы имеем в виду периоды, когда происходили события, в традиционном толковании которых чрезвычайно заинтересованы определенные инициативные группы: например, скитания сынов Израилевых, медитация Будды под деревом Бо, канонизация Эмили Дун, чаяние Берта Таддла и так далее.

Практически на всех планетах единственное законодательство, определяющее использование машины времени (помимо лицензии оператора), касается автоматического отключения, которым должна быть обеспечена любая продающаяся на той или иной планете машина. Это в некоторой степени варьируется в зависимости от желаний покупателя, так что на Земле человек может выбрать любой из десятка христианских списков, однако шансы приобрести список Корана на Новом Иерусалиме практически равны нулю (а попытка карается серьезным штрафом). И так далее.

Ни одна машина не считается соответствующей стандарту, если не действует в соответствии хотя бы с одним из этих списков. Всего их около двухсот. Чтобы закрепить за собой крупную долю рынка, производители, как правило, предлагают базовый набор из двадцати списков. Остальные – на выбор, за дополнительную цену.

Если бы мы решили проверить все списки на всех машинах, это отняло бы очень много времени, поэтому мы отобрали десять самых популярных, десять среднего уровня популярности и десять из тех, которые предпочитают различные меньшинства. Результат следующий:

«Мировой странник»: все евро-американские списки, включая иудейские и католические, работают отлично, но азиатские – плохо, а остальные – удовлетворительно.

«Супершифтер»: хорошо во всех областях, кроме исламской (отключение в год хиджры не сработало на обеих моделях).

«Темпора Мутантур»: хорошо, но неоязычники вряд ли одобрят, поскольку в список имеющихся дополнений не входит период Юлиана Отступника.

«Хронокинетор»: возрожденный эллинизм – отлично (машина изготовлена греческой фирмой), удовлетворительно в других областях.

«Прыжок куда угодно»: во всех областях удовлетворительно или хорошо, однако Уэслианский список имеет дефект: он позволил стать свидетелем сочинения по меньшей мере семи гимнов.

«Вечный твистер»: без рейтинга. Отключение существует, и на уцелевшем экземпляре из двух, прошедших испытания, оно работает хорошо, учитывая все произошедшее. Однако оно работает либо случайным образом, либо согласно какому-то списку исключенных периодов, который испытателям добыть не удалось. Наши испытатели добросовестно посетили все периоды, которые должны быть исключены. Показатель серьезности дефекта: несчастный испытатель, которому было поручено проверить период чаяния Берта Таддла, вернулся в прошлое страдающим неуправляемой истерией, и его отчет пришлось отложить на три часа, пока мы пытались заставить его прекратить смеяться.

Выгода

Не считая монгольского вторжения, «Мировой странник» работает хорошо и соответствует требуемым стандартам. Следовательно, мы считаем его наиболее «Выгодной покупкой». Те, кто готов пожертвовать функциональностью в пользу повышенного комфорта, могут предпочесть «Супершифтер», являющийся менее дорогой моделью, а тем, кому быстро становится скучно, наверняка придется по душе широкий диапазон развлечений в «Темпора Мутантур». Однако мы считаем, что ни одну из моделей не следует покупать, не имея хорошей ретемпоральной страховки.

Мы ни в коем случае НЕ рекомендуем приобретать «Вечный твистер». После того как сгорел изоляционный материал, мы отправили на анализ образцы шкуры животного. Когда выяснилось, что это кожа логейской ящерицы, у нас возникли кое-какие подозрения, и мы провели дальнейшее расследование.

Выяснилось, что эти машины импортированы из две тысячи сто седьмого года. Они собраны по схематике «ученого»-самоучки по имени Бронг, у которого осталось около тридцати миллионов машин, после того как путешествия во времени были ограничены законодательством. Воспользовавшись недавней отменой этих правил, импортеры, которые торгуют ими сейчас, скупили весь его склад якобы по цене восемнадцать кредитов за штуку, чтобы продавать за три с половиной тысячи кредитов. Мы сообщили об этой беззастенчивой спекуляции в Галактическую торговую палату. Мы считаем, что даже цена в восемнадцать кредитов завышена. Мы сдали наши экземпляры торговцу металлоломом и получили всего одиннадцать кредитов.

Ярмарка

– Подходите! Подходите!

Слова были английские, а значит, человеческие, но производили их голосовые связки, состоявшие из цепи электронов, громкость им придавали резонансные камеры в вакууме радиотрубок, а гигантские глотки, извергавшие их в ночь, были повсюду.

«ВЫ НАЙДЕТЕ ЗДЕСЬ ВСЁ! ЧТО БЫ ВЫ НИ ИСКАЛИ!»

…В кричащей обертке шириной в три мили, завязанной кроваво-красным бантом. Упаковка важнее товара; если правильно завернуть, то за товаром выстроится очередь из мужчин (и женщин), готовых покупать. И покупать. И покупать.

«ВАМ ХОЧЕТСЯ РОМАНТИКИ?»

Возможно, тот, кто ввел эту трепетную, соблазнительную, похотливую нотку в сей стерильный, механический, бессознательный рев, был гением. По крайней мере, успеха он точно добился.

«ВАМ ХОЧЕТСЯ ОСТРЫХ ОЩУЩЕНИЙ?»

Также дозвуковой поток и ультраакустику по вкусу; результат – волосы на затылке встают дыбом, а по организму проходит пугающая, но при этом приятно тонизирующая доза адреналина. Даже если знать, как это работает, все равно ничего не меняется. Это напоминает непорочной деве о той ночи, когда она была уверена, что ее преследует мужчина, – но ведь она сюда не придет, правда? Можем выбросить ее из головы. Это напоминает Джевонсу о том ощущении, которое возникает, когда висишь в пространстве, переворачиваясь в петле, – в пятидесяти, ста тысячах футов над землей на скорости в тысячу – тысячу с половиной миль в час.

«ВАМ ХОЧЕТСЯ РАЗВЛЕЧЬСЯ?»

Чудовищный голос будто намекал, что некоторые люди развлекаются странными способами, при этом имитируя хитрую, вкрадчивую, понимающую интонацию, которой никогда не мог бы владеть, терпимость по отношению к человеческим причудам, бывшим для него всего лишь цифрами в бухгалтерском учете. Джевонсу пришла в голову дикая мысль о Молохе, и его бесстыдный живот наполнился огнем. Захотелось расхохотаться.

«НУ? ПРИХОДИТЕ И ВОЗЬМИТЕ!»

Но кое-что тут не предлагали. Вам не полагалось этого хотеть, потому что этого нигде не было. Тишины и покоя.

«ПОСМОТРИТЕ НА КОЛОССАЛЬНЫЙ… ПОЛЮБУЙТЕСЬ НЕВЕРОЯТНЫМ…

ПРИХОДИТЕ В ГИГАНТСКИЙ…»

У тебя в лексиконе что, одни гиперболы? Джевонс обнаружил, что механический голос завел разговор у него в голове. Он разговаривал с намеками, вел словесную дуэль с разумом, которого не было. И в некотором роде получал ответы.

«ЭТО САМОЕ БОЛЬШОЕ! ЭТО ЛУЧШЕЕ!»

Свет! Звук! (Без камеры – это происходит здесь и сейчас и по-настоящему.) МОТОР! О’кей, парни, катитесь! Куда? А мне-то откуда знать? Может, на все четыре стороны. В конце концов, это от тебя зависит. Кто ты? А мне-то какое дело? Я машина. Но предположим, что ты – Алек Джевонс, бывший летчик-испытатель, бывший военнослужащий, бывший сын и бывший муж, бывший то да сё, практически все бывшее. Даже приближаешься к финальной стадии: почти бывший человек. Но у меня с самого начала было преимущество. Я никогда не был человеком. Я не знаю, чего мне не хватает.

– …шиллингов, пожалуйста. Пять шиллингов, пожалуйста. Пять шил…

Это происходит здесь и сейчас, запомни. Не дома и не за пять тысяч миль отсюда, а дом там, где сердце, вот только сердца не имеют к этому никакого отношения, а ты ведь знаешь, каковы люди за пять тысяч миль отсюда, не правда ли? Должен бы – в конце концов, тебе столько раз об этом говорили. Будь хорошим мальчиком и скажи: «Э…»

Щелкнул турникет, и скрытая беседа в голове у Джевонса стихла вместе с ним, словно телефонную трубку опустили на рычаг. Великан с латунными легкими сделал свое дело; Джевонс вошел. Стоило ему попасть внутрь, как великан заметил его, словно символ в памяти компьютера, статистику участия в отчете о доходах и расходах. Но голос его он больше не слышал.

Над головой – движущаяся дорожка. Он слышал ее гудящее бассо остинато в сочетании с порывистыми, дрожащими, диссонансными руладами, которые выводили в ночи сопрано, альты и теноры киоскеров. Они предлагали напугать его до потери памяти, шокировать и/или доставить ему наслаждение; предлагали дать ему возможность проявить себя – и еще много чего. «Как мило с их стороны, – кисло подумал Джевонс. – Позволить тебе заплатить за вход, а еще заплатить им, а потом всю работу ты делаешь сам».

Он продвигался вслепую в вихре и блеске Ярмарки по одной из артерий длиной в милю, несущих кровь машин к их многочисленным сердцам. Кровь – это деньги, люди же случайные вредители, с которыми нелегко справиться. Деньги подчиняются правилам статистического распределения, где-то найдешь, где-то потеряешь, кроме тех случаев, когда вмешивался человек – неуклюжий, несговорчивый, неучтенный фактор. Тогда приходилось менять правила.

Толпа плескалась вокруг него, подобно полихромным волнам вокруг куска гранита. Неплохая вышла метафора, разве что камень тоже двигался. Он и правда был серый, как гранит, по сравнению с яркостью румяных девиц, напоминавших колибри, и суровой черно-белой гаммой парней (подтекст: эффективность, мужественность, никакой чепухи). Он шагал прямо, что для многих было бы невозможно; он приковывал к себе взгляды. Начать с того, что он был… немолод. Остальные посетители Ярмарки в большинстве своем были молодыми. Юность – хаотичное время. Остальные пытались повторить свою юность и были заняты невозможностью воссоздать ничего, кроме осознания, что скорость им уже не по силам, не понимая, что если бы молодые люди, которым они так завидовали, обладали самосознанием более старшего поколения и поменьше демонстрировали ложную гордыню, они бы тоже признали, что скорость трудно вынести, тем более получить от нее удовольствие.

На него смотрели недолго. Потом люди каким-то образом забывали о морщинах на его на лице, о седых висках. Они поглядывали на его плечи и читали в водянистых синих глазах цель – непонятную, а значит, ее следовало избегать, бояться, ненавидеть. Он выглядел опасным. Так ему удавалось идти по Ярмарке по прямой. Для большинства мужчин это было бы невозможно, для женщин – немыслимо, ведь повсюду поджидали молодые люди, готовые произвести на женщину впечатление, схватить ее, небрежно раздавить и – если тоска достигла пика – швырнуть, словно мелкую рыбешку, обратно в поток, несущий денежную кровь к органам Ярмарки – паровым органам, электронным органам, псевдочеловеческим органам, таким как глотки орущего великана, который своим ревом, рокочущим по всем окрестностям, призывал прийти и развлечься, пускай здесь нечего есть, кроме соленых орешков и попкорна, и нечего пить, кроме молочного коктейля (поправка: коктейля из соевого молока; на Ярмарке все дорого, но не безумно, иначе приток крови замедлился бы), ибо завтра мы умрем. Ну а если не завтра, то послезавтра или еще через день.

«Я не должен быть здесь, – вдруг подумал Джевонс. – Это место для тех, кто не умеет думать и должен действовать. Я же могу действовать, но должен думать. Зачем я пришел, в конце концов? В поисках ответа? Если так, то на какой вопрос?»

– Тебе одиноко, милый?

Господи, неужели у нее все так плохо, что она ищет партнера прямо здесь, на Ярмарке? Видимо, да.

– Иди к черту.

«Очевидно, вот мой ответ, – подумал Джевонс. – Если когда-нибудь найду вопрос, в котором хотя бы столько же смысла, сколько в ее вопросе».

Он достиг подножия винтового эскалатора, направлявшего поток на верхний уровень Ярмарки – уровень движущейся дорожки, которая сама по себе служила развлечением, сама по себе стоила денег за входной билет, если человек молод и ловок и обладает быстрыми рефлексами. Внешняя полоса опоясывала Ярмарку на скорости пять миль в час, но внутренняя выдавала все пятьдесят. В основном эскалаторы двигались горизонтально. Но вас могли согнать, если вы шли на второй круг по Ярмарке; место, где вы стояли, запоминало ваш вес и убеждало вас посетить какой-нибудь киоск вместо транспортного устройства. Игра заключалась в том, чтобы удержаться на ногах, когда вас пытались столкнуть на скорости в пятьдесят миль в час, после того как вы уже прошли один круг.

Или так он слышал. В дни его молодости Ярмарка была менее замысловатой. Осторожно, Джевонс! Ты начинаешь честно признавать свой возраст! (А почему бы и нет? Потому что, если вспомнить, что ты здесь уже так давно, придется признать, что ты виноват: весь этот механический переполох, уничтожающий время, эти лихорадочные поиски временной нирваны – все это твоих рук дело. Это ты виноват!)

Хорошо, признай свой возраст относительно времени, но не в плане старческого слабоумия. Винтовой эскалатор бросил ему вызов, и он оттолкнул юношу в черном, за плечом которого под одеждой просматривался пистолет. Видимо, одна из этих современных пластиковых моделей, иначе сканеры на входе отобрали бы его. Джевонс едва успел бросить резкое, неискреннее извинение в ответ на дуло возникшего в руках у мальчишки пистолета; спираль вывела его из поля зрения и дальности до того, как побелевший палец сумел нажать на спусковой крючок, но до него донесся крик сопровождавшей стрелка разочарованной девушки:

– Че ты этого не сделал, а? Че? Думаешь, я хочу все время слоняться с ублюдком, которого шпыняют, как какого-то…

Обратная перистальтика эскалатора вытолкнула его, словно рвоту через желтогубый рот, на верхний уровень. Теперь Ярмарка окружала его со всех сторон, бурля и вскипая подобно разъяренной воде. Шум усилился вдвое. Через дорогу от него толпа расступилась, и источник криков и неистовой музыки стал очевиден: группа девушек в откровенных костюмах громоподобно играла на сверкающих латунных рожках, а одна из них выстукивала непрерывный ритм на чем-то вроде оснащенной усилителями ударной установки. Девушка была толстой; она вся тряслась. Толстый старик в соседнем киоске смотрел на нее и содрогался от передавшегося ему похотливого экстаза, то и дело прерываясь на громкие призывы посетить его собственное шоу.

Разделенная на сегменты дорожка шириной в сто футов бежала мимо. Когда-то – не так давно – он обладал достаточными рефлексами, чтобы выполнить невозможные маневры на самолете весом в десять-двадцать тонн футах в пятидесяти от земли. Будто во сне, он сделал шаг вперед, приноравливаясь к колебаниям и ряби дорожки, как танцор, подстраивающийся под неуклюжего партнера. Впереди дорожка пыталась столкнуть девушку, завершившую круг. Ей удалось продержаться на вздыбившемся участке секунд десять, прежде чем тот сбросил ее, и она с криком покатилась под ноги мужчинам на сегменте, который двигался на скорости сорок миль в час. Один из мужчин резко ударил ее ногой, а потом они скрылись из виду.

Пошатываясь, девушка направилась к краю, но тут ее схватил за руку дядюшка в костюме шута, по сравнению с которым патрулирующие Ярмарку люди казались лишь мрачной шуткой.

– Никак прокатиться надумала? Знаешь же, что это для того, чтобы попасть куда-нибудь в другое место, а не вернуться назад?

Девушка разрыдалась. Потоки слез размазали ее густой макияж. Дядюшка повернулся, чтобы скинуть ее с дорожки, но к тому времени Джевонса уже унесло так далеко, что больше он их не видел.

Да тебе-то какое дело, свирепо спросил он себя и тут же понял, что ответ таится в волнующем ритме роликов у него под ногами, в том, как подрагивание и скрип какого-нибудь изношенного, несмазанного подшипника нарушает гладкий ритм движения, овладевая им, проникая своей упругостью в кости его тела, убеждая сделать то или это…

…и он двигался по бегущей на скорости в пятьдесят миль в час полосе, как будто с детства на ней катался, на каждом переходе впитывая в себя еще по десять миль в час, не дрожа и не спотыкаясь.

Вот нужное место, подумал он, наконец твердо встав на центральной полосе. Хорошо, теперь сделай все что можешь, черт возьми…

Ярмарка вокруг вертелась, словно разноцветный водоворот звуков и запахов. Этим вечером на дорожке было не так много людей. Группка детей лет десяти-двенадцати прорвалась на центральную полосу неподалеку от него, но вскоре заинтересовалась аттракционом впереди и снова сошла. Наблюдая за ними, Джевонс моментально ощутил себя в их возрасте, вспомнив, как ходил смотреть на стройку первой, величайшей из Ярмарок, бывшей всего лишь парком аттракционов. Горки были больше и лучше всех остальных; с этого все началось. Теперь были и другие – очень много. Если верить рекламным лозунгам, лишь одну эту Ярмарку за ночь посещал миллион человек. Миллион человек, бегущих от неуютной реальности тишины и мыслей, от опасности завтрашнего дня, от смерти, поджидающей в небесах, которую, к счастью, не было видно, потому что Ярмарку защищала крыша от дождя…

А теперь признай свою вину, хорошо? Его расслабленное тело позволило ему задуматься и ухватиться за идею, как собака за любимую кость, посылая разряд агонии сквозь дряхлые и гниющие зубы в сознание, служившее единственным оправданием человеческой расы, а эти люди прилагали все возможные усилия, чтобы лишиться его на одну хаотичную, полную удовольствий ночь…

С чего все это началось? Тебе ли не знать; ты был там. Пророчество после события – давай! Все началось, когда первая мать успокаивала испуганного ребенка, пытаясь как-нибудь отвлечь его; продолжилось, когда люди забыли вырасти, когда призрак детства превратился в настоящих людей за морем, и этот призрак непрестанно ждал возможности сбросить на тихие, уютные дома водородную бомбу и паралитический газ. Разумеется, от этого они и бежали.

О, приближалась война. Она приближалась уже долгие годы и продолжит приближаться, пока не начнется, и никто уже не сможет подвергнуть этот факт сомнению. Она начнется, и это так же верно, как и то, что твое наследие при рождении – страх, молча обратился он к стоявшему впереди ребенку. Людям так долго это внушали, что им кажется, будто от них этого в некотором роде… ожидают.

А потом Ярмарки кончатся, и начнется ад, хотя разве некоторые люди не считают все это адом, это вечное разочарование, поиски чего-то вечно недостижимого?

Эскапизм. Побег. Уйти. Бежать – бежать по дорожке на Ярмарке, потому что ты можешь погибнуть, дурень ты этакий, да и стоит ли жизнь того, чтобы жить?

По всей стране – по миллиону посетителей за ночь, тех, кто не лежит без сна в темной комнате, охваченный тревогой, тех, у кого нет будущего: они погружаются в единое вечное, как им кажется, настоящее, однако ничто не вечно, ведь снова и снова наступает рассвет, и солнце напоминает о водородной бомбе, а дождь – о распылении паралитического газа. (Выкрикни: «Газ! Газ!» – но разве они заметят, хотя их обучали пассивной обороне и как вести себя при атаке паралитическим газом и радиации; эти мальчишки и девчонки, принесшие в жертву два года на алтаре ненависти – побеспокоятся ли о том, чтобы бежать дальше и быстрее, чем бегут сейчас, как можно дальше от действительности?)

Когда он преодолел пять с половиной миль на скорости пятьдесят миль в час, пол у него под ногами начал ходить ходуном. Бух! Сначала колдобины были маленькие, но, если он продолжит игнорировать предупреждение, они вырастут. Мысленно он находился слишком далеко во времени – дорожку тогда еще даже не построили – и менял положение по инерции, с легкостью серфингиста, покоряющего волну.

Что ж, началось – его мозг продолжал работать, – и некоторое время все шло нормально. Нет ничего страшного в том, чтобы искать в воображении убежище от воображаемой угрозы; куда хуже проиграть битву с чем-то настоящим.

Подвинься; повернись. Без толку. Попробуй изогнуться. Но данные сообщают банку памяти, что вес остается одинаковым, плюс-минус изменения, вызванные его перераспределением. На четверть мили дальше. На полмили.

Но ту битву они проиграли. И виноват в этом он – он и все остальные, кто должен был это предвидеть. Кто мог бы взять свою жизнь в свои руки и не дать постепенно распространиться ненависти и страху, которые теперь управляли (нет, не его детьми – он не только бывший муж, но и бывший отец) этими юношами и их девушками. Последним не было еще и двадцати, а они уже превратились в гулящих, но ведь они были потеряны и пусты и не имели будущего лет с десяти.

На три четверти мили дальше, и поверхность дорожки бурлила, как Атлантический океан во время бури, а мужчина держался без малейшей дрожи, великолепно контролируя свое положение.

– Эй, пацаны! Вон тот старый хрен знает, как надо! Смотрите-ка! Эй, детка, погляди-ка на этого хрыча!

На милю дальше – неслыханно, невероятно, но не невозможно: реле вытянулись дальше, чем предполагали дизайнеры, переключатели замкнулись, цепи остыли, пол выровнялся, и дорожка продолжала плыть по кругу вперед и вперед, пока не догнала сама себя, но она не была змеей, и над ней не нависала угроза полного исчезновения. Не таким образом.

– Эй, папаша! Ты где так держаться научился? Эх, мне бы так! Мистер откуда кто черт возьми послушай папаша девчонка не нужна бог ты мой старикан ну и напугал ты меня О ЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ ДУМАЛ МУЖИК?

Из восторженного щебета мальчишек и девчонок вырвался возглас дядюшки. Его лицо побагровело от злости, которая так же плохо сочеталась с его кричащим одеянием шута, как и автоматический пистолет, который он носил на бедре вместо шутовской побрякушки. Шум и мишура реальности вдруг снова захлестнули Джевонса, отвлекая его от упреков себе и своему поколению. Один из молодых парней повернулся к дядюшке.

– Иди в баню, поганый назойливый говнюк, – сказал он медово-сладким голосом.

Дядюшка не смотрел на него и не слушал: он видел выражение в глазах Джевонса, выражение призрака, навеки привязанного к месту убийства, за которое он был проклят. Это, лишь это вдруг заставило его закрыть рот, охладило его пыл, и он снова затерялся на движущемся, вздыбленном пути среди воплей киоскеров.

Но девушка, прижимавшаяся к заговорившему юноше, одарила его восхищенным взглядом и похвалила его за то, как ловко ему удалось отделаться от дядюшки, и тот не преминул воспользоваться преимуществом и ускользнул вместе с ней в темноту, чтобы найти уголок, где их не потревожит никто, кроме других парочек, поставивших перед собой ту же задачу. Оставшиеся ребята так громогласно хвалили Джевонса, что от их шумных восторженных восклицаний ему стало не по себе.

– Видимо, нам еще есть чему поучиться у вас, стариков, – сказала одна из девиц – та, что полушутя предложила бросить ради него своего парня, – с неохотной, вычурной откровенностью: умоляя, заклиная его научить ее чему-нибудь, для чего ее парень был еще слишком молод. Джевонс вдруг ощутил приступ тошноты.

Вот он одолел машину, мозг из стекла, германия и меди, запустивший бесконечный поток дорожки. Ну и что? Засунь-ка ты свои похвалы в… ну да ладно. Научить тебя чему-нибудь, сестрица? (Скорее уж дочурка.) Ты не поймешь того, что я хотел бы показать тебе, – не захочешь понять. Он упрекнул себя за то, что принял их пустые аплодисменты, пусть даже на долю секунды, и их возгласы гремели, словно проклятия, у него в затылке, по мере того как он слепо плыл назад, через людской поток к берегу, к твердыне, к череде киосков.

– ПОДХОДИ И… – провозглашали они. – ХОЧЕШЬ… – кричали они ему в лицо.

Хорошо. Значит, началось все с бегства от врага, который так и не раскрыл карты. Это было двадцать-тридцать лет назад. Мы ненавидели его: сначала за все, что, как нам говорили, он собирался сделать, потом за то, что он все-таки не сделал. В чем героизм – какие медали можно заслужить, – в чем привлекательность несостоявшейся войны, войны, которая, если случится, станет адом со всеми вытекающими последствиями – объятой огнем плотью и медленной пыткой для всех?

Чертов вшивый вонючий сын… иностранки…

– Прости, Джевонс. Ты больше не можешь у нас служить.

– Что? Почему?

– Ну, твоя мать…

Ладно, она получила гражданство. Смеющийся парнишка – наполовину иностранец; стали бы те детишки восторгаться им, если бы знали об этом? Если бы он обратился к ним на языке, которым владел в совершенстве еще до того, как научился бормотать по-английски? Отступил бы дядюшка? По-прежнему не стал бы вынимать пистолет из кобуры? Да ни в жисть.

– Прости, Алек. Но так больше продолжаться не может. У тебя нет работы и никаких шансов найти новую. Я ухожу от тебя – это не обсуждается! («И подам на развод, потому что ты не платишь алименты», – правда, этого она не сказала, только подумала.)

Стала бы та девушка с полными страстного желания глазами предлагать ему свое тело и… ну что там у нее под этими крашеными, похожими на солому волосами? Никогда. Ее бы охватил ужас, ведь несколько лет спустя: «Прошу прощения, мисс…»

Как ее, черт возьми, могли бы звать? Наверняка у нее хорошее англо-саксонское имя. Допустим, Смит. «Нет, мисс Смит. Нам стало известно, что пять лет назад вы… э… имели связь с человеком, чьи предки под подозрением».

Лязг! – раздался в его сознании звук железных ворот. Пока что так выглядит путь к большинству работ, ко всем правительственным постам, ко всем привилегиям – возможно, в будущем это окажется вход в тюрьму.

Начнем с ненависти к человеку за океаном. Для нее нет причины – это необязательно. Если тебе не нужна причина, чтобы кого-то ненавидеть, зачем останавливаться на этом? Почему бы не возненавидеть соседа? Это то же самое.

Чуть дальше, справа, Джевонс заметил менее шумный, нежели остальные, киоск – большой и с менее вычурными плакатами – и ощутил бесцельное, неосознанное влечение к этому месту.

Оно пользовалось популярностью. Когда он подошел, двери открылись и наружу хлынула толпа, выглядевшая пресыщенной, будто подавленной тем, через что прошла: ни тебе криков, ни смеха, ни хихиканья… Что это с ними там сделали? Напугали до потери памяти? Они вполне могли бы счесть это развлечением – убежать, словно мазохисты, из мира страха в мир страха.

Он поднял голову и медленно прочитал слова на ближайшем плакате, а потом сказал себе: что ж, на этом все. Это последнее предательство. Это КОНЕЦ, и вы, вы, гиганты с латунными легкими, можете растрезвонить об этом всему миру.

Плакат говорил – и весьма тихо, спокойным шрифтом (это неправильно: о конце света нужно объявлять полужирным шрифтом, и желательно на бумаге с черной траурной рамкой), – он говорил: СТАНЬ КЕМ-НИБУДЬ ДРУГИМ! КЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ? ЛЕТЧИКОМ-ИСПЫТАТЕЛЕМ/КИНОЗВЕЗДОЙ/ОХОТНИКОМ НА КРУПНУЮ ДИЧЬ/ГЛУБОКОВОДНЫМ ДАЙВЕРОМ/ПОТРЯСАЮЩИМ ЛЮБОВНИКОМ!!!!!!

На плакате был изображен десяток невероятных девушек, танцующих для красивого, улыбающегося юноши.

На платформе перед билетным киоском стоял мужчина в темном костюме. Странный из него зазывала. Он никого не зазывал («Призыв зазывалы способен растлить тебя», – почему-то подумал Джевонс). Да в этом и не было нужды. Одних плакатов было достаточно, чтобы не дать иссякнуть потоку людей.

«Вот что собиралось уничтожить кино и телевидение, – вспомнил Джевонс. – До того как Ярмарки оставили их не у дел, предложив больше отличных развлечений в огромной упаковке эконом-класса». Он слышал об этом. Это назвалось «тотальная сенсорная идентификация». Ее использовали для тренировки агентов разведки, чтобы выяснить, кто быстрее сломается на допросах различных видов, а также чтобы дать человеку другую личность. Сокращенно – «Тотсенсид». Tot – по-немецки значит «мертвый», то есть вашему Ид пришел конец. Шутка. Ха-ха.

А теперь она здесь, загрязняет относительно чистый воздух Ярмарки. Вот последнее слово: мы избавим вас от всех бед. Избавим вас не только от беспокойства, но и от тела. Не будьте самим собой – все равно вы тупица. Будьте кем-нибудь лучше, сильнее, успешнее, а когда все закончится, все станут одним и тем же человеком, и мы назовем его Адам, и вот с чего мы начали.

– Следующий сеанс как раз начинается, сэр, – сказал зазывала, менее всех остальных киоскеров на Ярмарке походивший на зазывалу. – Не хотите зайти? Смею вас заверить, наше шоу очень популярно.

«Да, наверняка, – кисло подумал Джевонс. – Как «убежать от всего этого», не утруждая себя тем, чтобы на самом деле куда-то идти?» А почему бы и ему не окунуться? Ты ведь пришел искупить грехи, не так ли? Грех бездействия? Ты здесь, чтобы посетить ад, который сам завещал молодому поколению, – разве можно теперь останавливаться?

Он устало кивнул.

– Да, зайду.

В помещении было около сотни одноместных диванчиков. Молчаливые билетеры распределяли посетителей: мужчины справа, женщины слева. Джевонс увидел мужчину (?), умолявшего билетера позволить ему (?) пройти туда, куда он (?) хочет. Когда он (?) попытался вложить деньги в ладонь билетера, сверкнули накрашенные красным лаком ногти. Билетер выглядел так, будто его тошнит. Джевонс тоже ощутил тошноту и, ни о чем не заботясь, рухнул на свободный диван, посмотрев на умный ящик, куда нужно было засунуть голову. Никаких зеркал, никаких экранов или электронно-лучевых трубок – только ощущения участников.

Погас свет, и голос из ниоткуда велел аудитории принять нужное положение. Он так и сделал – и перестал быть Алеком Джевонсом…

Но он вернулся в кабину самолета – и какой чудесный это был аппарат! Когда он открыл подачу топлива, всплеск силы прижал его к сиденью. Круто разворачивая самолет, он ощутил знакомое давление противоперегрузочного костюма, отгонявшего кровь от конечностей.

Иллюзия была совершенной, и она задела что-то глубоко внутри него, о существовании чего он даже не подозревал. О, вернуться туда, откуда я пришел! – воскликнул он. Малая доля его разума сознавала, что на самом деле он не здесь, но он был рад утратить это знание…

И все же это тоже было бегством. Что он любил в далеком, одиноком воздушном пространстве, где днем виднелись звезды? То, что там больше никого не было, никаких признаков топчущегося, орущего, шипящего человечества.

А потом все закончилось, и он вспотел. Так вот почему он хотел снова забраться в самолет, который не станут использовать в якобы грядущей войне, вместо того чтобы оставаться внизу, на твердой земле, пытаясь исправить последствия того самого греха бездействия, от которого он бежал.

Следующая иллюзия оказалась не менее идеальной, и он был женат. Только что женился. Но женился согласно какой-то иностранной церемонии (и это слово ворвалось к нему в сознание), и ему было все равно, ведь это счастливейший день в его жизни, а ночью его ждет невероятно красивая девушка. Она протянула к нему руки в дверях их хижины (хижины?), и ее зубы ярко сияли на черном лице (ЧЕРНОМ???), и он опустил глаза в нарастающем изумлении и обнаружил, что у него тоже черная кожа, а ему наплевать, потому что сенсорный эффект проникал глубоко, до самого конца. До – самого – конца. До… самого… конца…

И тут зажегся свет, и люди начали медленно подниматься на ноги, вставая с диванов со смешанным ощущением насыщения и волнения, как будто никак не могли определить, что с ними не так. Однако к этому примешивалось тихое удовлетворение, и в том, как юноши пошли навстречу своим девушкам – девушкам, которых, скорее всего, никогда не встречали до того, как подцепить их на краю дорожки сегодня ночью, – сквозила внезапная нежность. Долгое время он сидел на диване, обхватив голову руками, до тех пор пока билетер не похлопал его по плечу.

– Хотите остаться на следующий сеанс, сэр? Знаете, программа совершенно другая… однако мы вынуждены настаивать на том, чтобы за каждое представление платили отдельно…

– Да, – вдруг решил Джевонс. – Да, останусь.

Теперь, когда он потерял работу, деньги, которые он заплатил за билет, должны были бы пойти на ужин, но, черт подери, что-то в этом было, и он хотел понять, что именно.

Помимо него осталось еще несколько человек. Несколько из тех, кто сегодня вечером был летчиком-испытателем и африканским женихом или невестой, нырнули вместе с ним за жемчугом в зелено-голубые, внушающие суеверный страх глубины Тихого океана и превратились в малайца, медленно умирающего из-за перенапряженного сердца и перенапряженных легких, лопнувших барабанных перепонок и голода. Это было неприятно, но по-настоящему.

А потом он женился. Церемония была ему незнакома, но он подозревал, что она, скорее всего, еврейская, а его новая жена назвала его монотонным русским словом «дорогой», которое он понял как будто дважды: отчасти через умный ящик, отчасти потому, что и так прекрасно знал, что она говорит.

От этого он едва не задохнулся. Его разум очистился, он разъяренно подскочил с дивана, сорвав с головы умный ящик и проявив при этом полное пренебрежение к его судьбе, и ринулся к ближайшему билетеру, чтобы выяснить, кто тут главный.

– Главный, сэр? Тот человек, которого вы видели снаружи, у стойки перед киоском, – это менеджер.

Джевонс выбежал прежде, чем билетер договорил, и схватил за рукав человека у стойки – зазывалу, не похожего на зазывалу.

– Как вы до этого додумались? – с долей свирепости потребовал он ответа, боясь, что его надежды напрасны.

Зазывала смерил его долгим, задумчивым, пристальным взглядом и сказал:

– Вы очень проницательный человек, мистер…

– Джевонс, Алек Джевонс.

– Итак, как вы это восприняли?

– Вы демонстрируете людям тех мужчин и женщин, которых они ненавидят, потому что считают другими. Они выходят отсюда, понимая, что африканцы и русские…

– И немцы, и китайцы, и малайцы – пока что это вся наша линейка…

– …чувствуют то же самое, что и мы, испытывают те же удовольствия, переживают те же невзгоды! – Торопливо закончив, Джевонс залился краской, от волнения кровь прилила к щекам, слова путались.

– Вы очень умны, мистер Джевонс, – сказал зазывала. – Вы первый из наших клиентов, кто это понял.

– Но… особенно русская сцена… как вы обошли цензуру? И секс тоже?

– Разумеется, этот концерн спонсируется государством. Вы же не думали, что частная фирма могла выпустить нечто вроде «Тотсенсид»? Должен признать, секс – это приманка, но вы наверняка заметили, что это не такая дешевка, какие обычно встречаются на Ярмарке.

Сердце Джевонса запело безмолвную оду радости; он усмехнулся, и тихий смешок едва не перешел в истерический хохот.

– Нам редко попадаются такие… пожилые… люди, как вы, – сказал зазывала. – Нас интересует не сегодняшний день, а завтрашний. Мы слишком долго портили мир, быстро его в порядок не приведешь, но мы хотя бы начали. Скоро наступит братство человечества, как мы любим говорить. Да, по обе стороны Железного занавеса. – Он окинул взглядом неряшливую одежду Джевонса. – Если хотите, вы могли бы помочь приблизить это время. Работа не нужна?

Джевонс хотел было согласиться, но кое-что припомнил.

– Правительственный концерн? Меня не возьмут. Моя мать – натурализованная гражданка, меня потому и выгнали с прошлой работы.

– Не говорите глупостей, – спокойно ответил зазывала. – От чего мы, по-вашему, пытаемся тут избавиться? Приходите завтра вечером к семи, хорошо? Я все устрою. До скорого.

Назад через дорожку, вниз по винтовому эскалатору, назад через турникет, назад в мир, в котором в конце концов все еще осталась надежда, назад к реальности, в которой не будет ада, не будет войны, а Ярмарки исчезнут, потому что жизнь снова будет стоить того, чтобы жить, а не просто ждать.

Щелкнул турникет; снова начался диалог, однако на сей раз Джевонс не спорил с великаном с латунными легкими, а соглашался с ним.

– БОЛЬШЕ НЕ БЫВАЕТ! – кричал великан. – ЛУЧШЕ НЕ БЫВАЕТ!

И в сердце Джевонса тихий голосок наделил машину человечностью, которой она была лишена.

– Больше не бывает! – радостно кричал миру Джевонс. – Лучше не бывает!

Что за чушь

Провода энцефалографа тянулись к его черепу, словно паутина, сплетенная пьяным пауком. На глазах, словно монетки, лежали мягкие клейкие подушечки, придавая Старлингу сходство с трупом, оплетенным пыльными гирляндами времени. Но этот труп – пухлый и цветущий, не совсем мертвый – напоминал вампира. В комнате, как и в любом мавзолее, царила тишина, однако пахло здесь средством для мытья пола, а не пылью; гробом ему служила больничная койка, а саваном – тонкое хлопковое одеяло.

В палате было темно, и только сквозь вентиляционные отверстия на корпусе аппарата слабо мерцали желтые огоньки. Но, когда Уиллс открыл дверь из коридора, упавший через его плечо луч света позволил ему как следует разглядеть Старлинга.

Он предпочел бы вообще не видеть его в таком состоянии. Не хватало только свечей, да и то лишь потому, что он не был мертв. Это можно было исправить, имея в своем распоряжении подходящие инструменты: остро заточенный кол, серебряную пулю, перекресток, где нужно захоронить тело…

Уиллс одернул себя. Свежий пот покалывал лицо. Опять на него что-то нашло! Безумная идея все возвращалась, будто рефлекс, будто расширяющиеся под воздействием белладонны зрачки, хоть он и пытался избавиться от нее. Старлинг лежал неподвижно, как труп, потому что привык не тревожить прикрепленные к голове провода – вот и все! Вот и все! Вот и все!

Словно дубиной, он вколачивал эти слова себе в сознание, чтобы заставить мозг подчиниться. Старлинг спал уже много месяцев. Лежал на боку, приняв типичное для спящего человека положение, но из-за проводов почти не двигался, отчего постель казалась нетронутой. Дышал он сам. Все нормально.

Вот только жил он так уже несколько месяцев, а это невероятно и невозможно и никоим образом не нормально.

Дрожа с головы до ног, Уиллс сделал шаг вперед. И в тот момент это снова произошло. Теперь это случалось десятки раз за ночь. У Старлинга началось сновидение.

Электроэнцелограф зарегистрировал изменения в активности мозга. Подушечки на глазах Старлинга почувствовали движение глаз и подали сигнал. Прозвучал тихий, но пронзительный гудок.

Старлинг засопел, пошевелился, двигаясь осторожно, будто хотел согнать усевшуюся на него муху. Гудок стих. Старлинг проснулся – нить его сна оборвалась.

И тут же он снова заснул.

Уиллс представил, как он окончательно просыпается и понимает, что в палате кто-то есть. Тихо, как кошка, он вернулся в коридор и закрыл дверь. Сердце колотилось так, словно он едва избежал катастрофы.

Почему? Днем он мог спокойно общаться со Старлингом, проводить испытания так же беспристрастно, как и на ком-либо другом. Однако по ночам…

Он прогнал образ Старлинга днем, Старлинга, похожего на труп на койке ночью, – и пошел по длинному коридору, стиснув зубы, чтобы не стучали. То и дело он останавливался возле других дверей, прижимал к ним ухо или на секунду заглядывал в палаты. За некоторыми из этих дверей скрывался чей-нибудь личный ад, шокирующее насилие которого должно было бы внести разлад в его собственную нормальность, как было всегда. Но ничто не влияло на него так, как пассивность Старлинга, – даже молитвенные стоны женщины в палате номер одиннадцать, которую истязали воображаемые демоны.

Вывод: он утратил свою нормальность.

Эта мысль тоже часто посещала его, невзирая на все попытки отогнать ее. Уиллс столкнулся с ней в длинном коридоре, обрамлявшем его болезненный разум, словно волновод микроволновой печи. И не сумел найти обоснование для отказа. Они в палатах, он в коридоре. И что с того? Старлинг в палате, но он не пациент. Он психически здоров и волен уйти, когда пожелает. Он оставался просто потому, что в этом заключалось его сотрудничество.

А если велеть ему уйти, это совсем ничего не решит.

Он закончил обход и пошел назад в кабинет, как человек, решительно шагающий навстречу неизбежному року. Ламберт, дежурный медбрат, храпел на диване в углу. Правила запрещали медбрату спать на дежурстве, но Уиллс уже не мог выносить его болтовню о выпивке и женщинах и о том, какие телепрограммы он сегодня пропускает, поэтому разрешил ему лечь.

Он ткнул Ламберта, чтобы тот закрыл рот, и сел за стол, придвинув к себе ночной отчет. Рука поползла по печатным линиям бланка, оставляя за собой поток слов, напоминавший след безумной улитки, а за ней, будто прихрамывая, двигалась ее тень.

«Пять часов утра. Везде тихо, кроме палаты номер одиннадцать. Пациентка в норме».

Потом он увидел, что написал, и в ярости перечеркнул последние два слова, а потом еще раз и еще раз, а когда написанное стало невозможно прочесть, заменил его на: «как обычно». В норме!

«Я в своем собственном сумасшедшем доме».

Он наклонил настольную лампу так, чтобы она светила ему в лицо, и повернулся взглянуть на свое отражение в зеркале на стене, висевшем здесь для дежурных медсестер. После бессонной ночи он выглядел несколько потрепанным, но в целом внешне с ним все было в порядке. Как обычно, как с пациенткой из палаты номер одиннадцать.

Тем не менее Старлинг продолжал спать всю ночь без сновидений, не живой и не мертвый.

Уиллс вздрогнул: ему показалось, как что-то черное, похожее на нить, задело его плечо. В сознании возник образ Старлинга, протягивающего с койки провода ЭЭГ, словно щупальца или нити из фильеры, опутывающие больницу своей сетью, и Уиллс, точно муха, оказался в ловушке, в самом ее центре.

Он представил, как из него, точно из мухи, вытягивают все соки.

И вдруг Ламберт выпрямился на диване и открыл глаза, как будто поднял ставни, чтобы утром проветрить дом.

– В чем дело, док? – сказал он. – Вы, черт возьми, белый как мел.

На плече не было никаких черных нитей.

– Ничего, – выдавил Уиллс. – Должно быть, просто устал.

Он подумал о том, что надо бы поспать и не приснятся ли ему сны.

Наступило яркое, теплое утро. Ему никогда не удавалось выспаться днем; проснувшись в четвертый или пятый раз и все еще чувствуя себя усталым, он решил оставить попытки заснуть снова. Он вспомнил, что сегодня должен прийти Дэвентри. Может, пойти поговорить с ним?..

Уиллс оделся и вышел за дверь, под глазами у него залегли темные круги. В саду вяло переминались с ноги на ногу менее тяжелые пациенты. Среди них прогуливались Дэвентри и старшая медсестра, нахваливали их цветы, тщательную прополку, отсутствие тли и мошек. Дэвентри интересовался садоводством только с точки зрения терапевтической пользы. В каком бы смятении ни пребывали пациенты, они это понимали, но Дэвентри, очевидно, не знал, что они все замечают. Уиллс посмеялся бы над этим, но смех ускользал от него. Неиспользуемые способности, как и неиспользуемые конечности, атрофируются.

Дэвентри заметил его издалека, на подходе. Птичьи глаза, прикрытые очками, по-куриному обратились в его сторону. Не размыкая губ, он что-то сказал старшей медсестре, та кивнула и отошла. Резкие черты лица озарила улыбка; ноги быстрыми шагами понесли его через крошечный газон, который пациенты никогда не косили, потому что газонокосилки опасны.

– А, Гарри! – радостно приветствовал его Дэвентри. – Я как раз хотел с тобой поговорить. Пройдем в кабинет?

Поворачиваясь, он дружелюбно взял Уиллса за руку. Уиллс, не переносивший этой привычки, выдернул руку, прежде чем хватка стала крепче.

– Если на то пошло, я тоже хочу с тобой поговорить, – сказал он.

Резкость его тона поколебала самообладание Дэвентри. Птичьи глаза окинули его лицо внимательным взглядом, голова слегка склонилась набок. У Дэвентри был длинный список вычурных манер, но Уиллс знал, что скрывается за каждой из них, и часто мог найти этому объяснение.

– Ха! – воскликнул Дэвентри. – Догадываюсь, о чем пойдет речь!

Бок о бок они вошли в здание. Шаги отбивали неровный ритм, будто два колотящихся сердца. В коридоре Дэвентри снова заговорил:

– Насколько я понимаю, у Старлинга все без изменений, иначе ты оставил бы мне записку. Ты ведь дежурил ночью, не так ли? К сожалению, сегодня я его не видел. Был на конференции, вернулся только к обеду.

Уиллс смотрел прямо перед собой на приближающуюся дверь кабинета Дэвентри.

– Да… да, без изменений. Но об этом я и хотел поговорить. Не думаю, что стоит продолжать эксперимент.

– Ах! – сказал Дэвентри.

Это рефлекс. Это означало что-то вроде: «Я ошеломлен», но Дэвентри отрицал возможность ошеломления в профессиональной сфере. Они вошли в кабинет и сели под дурацкий звук бьющейся головой об оконное стекло трупной мухи.

– Почему? – внезапно спросил Дэвентри.

Уиллс еще не сочинил ответ. Не мог же он рассказать о немертвом Старлинге с подушечками на глазах, похожими на монетки, о черных щупальцах, тянущихся к нему в лучах больничного освещения, о сформулированной, но подавленной идее, что его нужно как можно скорее начать лечить острым колом и серебряными пулями. Он вынужден был отгородиться импровизацией, словно наспех построенным земляным укреплением, зная, что у обороны десяток слабых мест, через которые ее можно пробить.

– Ну… все наши прочие случаи дают понять, что вмешательство в процесс сновидения приводит к серьезным психическим нарушениям. Даже самые устойчивые из наших добровольцев сломались менее чем через две недели. Мы уже пять месяцев каждую ночь не позволяем Старлингу видеть сны, и, хотя признаков отрицательного воздействия пока не наблюдается, наверняка мы все-таки наносим ему вред.

Пока Уиллс говорил, Дэвентри зажег сигарету. Теперь он помахал ею перед ним, словно пытаясь создать подходящий барьер – клубы дыма, – чтобы отгородиться от аргументов Уиллса.

– Боже мой, Гарри! – сердечно сказал он. – Какой же это вред мы наносим? Ты что-нибудь заметил, когда в прошлый раз тестировал Старлинга?

– Нет… Это было на прошлой неделе, а завтра ему предстоит новая серия тестов… Нет, я лишь хочу сказать, что все указывает на необходимость сновидений. Возможно, в нашей серии тестов нет того, который покажет воздействие отсутствия снов на Старлинга, но само воздействие наверняка есть.

Дэвентри невыразительно кивнул и сказал:

– Ты спрашивал, что обо всем этом думает сам Старлинг?

Честность снова вынудила Уиллса признать поражение.

– Да. Он сказал, что вполне готов продолжать. Утверждает, что чувствует себя хорошо.

– Где он сейчас?

– Сегодня вторник. По вторникам после обеда он навещает сестру в городе. Могу проверить, если хочешь, но…

Дэвентри пожал плечами.

– Не беспокойся. Видишь ли, у меня для тебя хорошие новости. На мой взгляд, шести месяцев вполне достаточно, чтобы выявить у Старлинга переносимость лишения снов. Далее нас интересует природа его снов, когда ему будет позволено их возобновить. Поэтому я предлагаю закончить эксперимент через три недели и все выяснить.

– Он, наверное, рефлекторно проснется, – сказал Уиллс.

Дэвентри воспринял его слова с абсолютной серьезностью:

– Почему ты так считаешь?

Уиллс намеревался горько пошутить, но, раздумав, все-таки нашел причину.

– Из-за того, как он выдержал лечение, которого не вынес никто больше, – сказал он. – Как и у всех испытуемых, частота его снов увеличилась в первые дни. Пик составил около тридцати четырех раз за ночь, а потом частота опустилась до нынешних показателей, то есть двадцать шесть раз, и уже почти четыре месяца остается постоянной. Почему? Его разум кажется пластичным, но я не могу в это поверить. Людям нужны сны. Тот, кто может обойтись без них, существо настолько же невероятное, как и тот, кто может обойтись без еды или воды.

– Так мы и думали, – резко сказал Дэвентри. Уиллс видел, как тот в уме составляет доклады для конференций, статьи для «Журнала психологии» и четыре страницы с фотографиями в «Сайнтифик Америкэн». И так далее. – Так мы и думали, пока не наткнулись на Старлинга и он не доказал, что мы ошибались.

– Я… – начал было Уиллс.

Не дав ему договорить, Дэвентри продолжил:

– Знаешь, работа Демента[2] в «Маунт-Синай» была не вполне полной. Цепляться за первые открытия – неверный подход. Теперь мы вынуждены отказаться от мысли, что сны незаменимы, поскольку Старлинг не видит снов уже несколько месяцев, и, насколько мы можем судить… о, я готов это признать: лишь насколько мы можем судить, не больше, он совершенно не пострадал. – Он стряхнул пепел в пепельницу на столе. – Итак, это и есть те новости, которые я хотел тебе сообщить, Гарри. Мы завершим серию тестов над Старлингом по прошествии шести месяцев. Потом посмотрим, сможет ли он вернуться к нормальным сновидениям. До того как он добровольно включился в наш эксперимент, в его снах не было ничего необычного. Будет очень интересно…

Эти слова мало успокоили Уиллса, однако теперь у него все же появились кое-какие сроки окончания работы. Они также частично избавили его от ужаса, который преследовал его, когда в сознании возникал образ трупа-вампира – угрозы, будто нависшей над всей его будущей жизнью. Он радовался до тех пор, пока не пришло время проводить новые тесты со Старлингом.

В ожидании Старлинга он просидел у себя в кабинете полчаса, поскольку других дел в клинике не было, а перед психологическим осмотром Старлинг должен был пройти физический, который проводил другой сотрудник. Не то чтобы при физическом осмотре у него хоть раз нашли какие-либо отклонения. Но ведь и психологическая оценка не давала результатов. Это все у Уиллса в голове. Или у Старлинга. Но если у Старлинга, то сам он об этом не подозревает.

Карту Старлинга он знал уже почти наизусть. Карта была толстая, многократно просмотренная, с комментариями самого Уиллса и Дэвентри. Тем не менее он открыл ее с начала. Пять месяцев и неделю назад Старлинг был всего лишь одним из волонтеров в группе из шести мужчин и шести женщин, участвовавших в проверке результатов, полученных Дементом в тысяча девятьсот шестидесятом году посредством более качественного оборудования.

В карте были описания снов с фрейдистскими комментариями. В некотором роде они были потрясающе откровенны, но никоим образом не намекали на самый поразительный секрет – Старлинг может обходиться и без них.

«Я на вокзале. Люди едут на работу и в то же время возвращаются домой. Подходит высокий мужчина и спрашивает у меня билет. Я пытаюсь объяснить, что еще не купил билет. Он сердится и вызывает полицейского, но полицейский – мой дедушка. Не понимаю, что он говорит».

«Я разговариваю с одним из своих школьных учителей, мистером Булленом. Я очень богат и приехал проведать старую школу. Я очень счастлив. Приглашаю мистера Буллена покататься на моей машине. Она большая и новая. Когда он садится, ручка дверцы отваливается и остается у него в руке. Дверца не запирается. Не могу завести мотор. Машина старая и покрыта ржавчиной. Мистер Буллен очень сердится, но мне, в общем-то, все равно».

«Я в ресторане. Меню на французском, и я заказываю что-то незнакомое. Когда приносят мой заказ, я не могу есть. Зову метрдотеля, чтобы пожаловаться, а он приходит в матросской форме. Ресторан находится на корабле, качка такая, что меня мутит. Метрдотель говорит, что закует меня в кандалы. Люди в ресторане смеются надо мной. Я разбиваю тарелку, на которой подали еду, но это происходит беззвучно, и никто не обращает внимания. В конце концов я все съедаю».

Уиллс подумал, что последнее вполне в духе Старлинга. В конце концов, он все съел, и ему понравилось.

Это были результаты, полученные в период контроля, – на той неделе, когда его сны и сны других добровольцев записывались для сравнения с теми, которые они увидят позже, по окончании эксперимента. У всех прочих испытуемых этот период наступил от трех до тринадцати дней спустя. Но Старлинг!..

Сны идеально подходили Старлингу. Несчастный, узколобый человек всю жизнь испытывал разочарование, поэтому даже в снах все у него шло не так, иногда из-за вторжения авторитетов из детства, как, например, дед, которого он ненавидел, или школьный учитель. Похоже, он никогда не сопротивлялся, он… все равно все съедал.

«Неудивительно, что он согласен и дальше участвовать в эксперименте Дэвентри, – мрачно подумал Уиллс. – Бесплатное питание, крыша над головой, никаких внешних проблем – наверное, он чувствует себя в раю».

Или в очень приятном аду.

Уиллс открыл записи снов других добровольцев – тех, кому пришлось бросить эксперимент после нескольких ночей. Все без исключения записи с контрольной недели пестрели показателями сексуального напряжения, драматизированных решений проблем, положительной борьбы с личными трудностями. Лишь сны Старлинга постоянно указывали на полнейшую капитуляцию.

Не то чтобы он выглядел неадекватным. Учитывая низкую самооценку, развившуюся у него из-за родителей, а потом из-за деспотичного деда и учителей, он неплохо приспособился. Он был скромным и довольно застенчивым, жил с сестрой и ее мужем, но устроился на приличную работу и имел небольшой, неизменный круг знакомых, с которыми встретился в основном благодаря мужу сестры и на которых не производил особого впечатления, хотя «вполне нравился» им.

Словом «вполне» можно было описать всю жизнь Старлинга. В ней не было почти ничего абсолютного. И все же – вопреки его снам – он так и не сдался до конца. Он делал что мог.

Компания добровольцев подобралась разношерстная: семеро студентов, преподаватель в годичном отпуске, безработный актер, писатель-неудачник, равнодушный битник и Старлинг. Процесс, которому их подвергли, разработал Демент в нью-йоркской больнице «Маунт-Синай», а Дэвентри улучшил и автоматизировал. Старлинг до сих пор подвергался этому процессу: будильник прерывал его сон при первых признаках сновидения. В одиннадцати случаях обнаружился тот же эффект, который установил Демент: прерывание сновидений делало испытуемых нервозными, раздраженными, жертвами неконтролируемого нервного напряжения. Самые крепкие ушли через тринадцать дней.

Разумеется, кроме Старлинга.

Их беспокоило не то, что им мешали спать. Доказать это можно было, разбудив их между сновидениями, а не во время. Проблема заключалась в том, что им не позволяли видеть сны.

В целом люди видели сны около одного часа за ночь. Этот период делился на четыре или пять «эпизодов». Это доказывало, что у снов есть назначение: какое? Рассеивать антисоциальное напряжение? Питать эго, удовлетворяя подсознательные желания? Слишком легкое решение. Но если бы Старлинг не показал им фигу, авторы эксперимента приняли бы подобное обобщение и отложили бы это дело на то отдаленное будущее, когда ученые, изучающие разум, смогут лучше взвесить и измерить неосязаемый материал снов.

Но показатели Старлинга нельзя было не учитывать. Поначалу он реагировал предсказуемо. Частота его снов подскочила от пяти раз за ночь до двадцати, тридцати и больше по мере того, как будильник убивал каждый сон в зародыше, рассеивая образы его кошмарного деда, его учителей-тиранов…

Может, вот где зацепка? Уиллс и раньше спрашивал себя об этом. Может быть, другим людям сновидения были необходимы, но Старлинг их ненавидел? Неужели сны настолько угнетали его, что без них он чувствовал себя свободным?

Этот аргумент привлекал своей прямотой, но не выдерживал критики. В свете прошлых экспериментов можно было с таким же успехом заявить, что человек освобождается от необходимости испражняться, если не давать ему воды и пищи.

Но на Старлинге это никак не сказывалось! Он не похудел, не стал более раздражительным, говорил вменяемо, предсказуемо реагировал на тест на коэффициент интеллекта, тест Роршаха и любой другой тест, который Уиллс мог найти.

Совершенно противоестественно.

Уиллс одернул себя. Как следует изучив собственную реакцию, он понял, что она собой представляет: инстинктивный, но нерациональный страх, подобный страху, который испытываешь перед внезапно появившимся незнакомцем с чужим акцентом и чужой манерой поведения. Старлинг – человек; следовательно, его реакции естественны; следовательно, либо результаты других экспериментов совпали случайно и без сновидений можно обойтись, либо Старлинг реагировал точно так же, как и все остальные, просто пока подавлял свою реакцию, которая рано или поздно вырвется наружу, что приведет к взрыву, как в бойлере под давлением выше нормы.

Конечно, осталось всего три недели…

Раздался привычный тихий стук в дверь. Уиллс ворчливо разрешил Старлингу войти, удивляясь тому, что вид этого человека, пассивно лежащего на койке, вызывал у него мысли о чесноке, заостренных колах и похоронах на перекрестке.

Наверняка во всем виноват его собственный разум, а не разум Старлинга.

Тесты прошли в точности как обычно. Это разнесло в пух и прах робкую идею Уиллса о том, что Старлинг радовался отсутствию сновидений. Если бы он действительно освободился от тяжкой ноши, это проявилось бы в том, что его личность стала бы сильнее, увереннее. Микроскопические перемены, скорее, можно было отнести на счет того, что Старлинг уже несколько месяцев находится в спокойной обстановке, где от него ничего не требуется.

Это не поможет.

Уиллс отодвинул в сторону кипу опросников.

– Мистер Старлинг, – сказал он, – что, прежде всего, заставило вас записаться добровольцем на эти эксперименты? Вероятно, я вас уже спрашивал, но забыл.

В карте была эта информация, но он хотел проверить.

– Ну, по правде говоря, не знаю, доктор, – мягким голосом ответил Старлинг, не сводя с него воловьих глаз. – Кажется, сестра знала кого-то из добровольцев, а мой зять сдает кровь и все время повторяет, что каждый должен сделать что-нибудь на пользу общества, а мне не хотелось, чтобы мне пускали кровь, потому что я не люблю уколы и всякое такое. Зато эти эксперименты вроде ничего, вот я и сказал, что запишусь. Ну а потом, конечно, доктор Дэвентри сказал, что я необычный, и предложил продолжать, а я ответил, что никак не пострадал от этого, так почему бы и не продолжить, раз уж это все ради науки…

Он продолжал бубнить, не сообщая ничего нового. Старлинга вообще мало интересовало что-либо новое. Он ни разу не спросил Уиллса, зачем нужны тесты, которым его подвергали; наверное, он ни разу не спрашивал личного врача, что содержится в выписанных ему рецептах, и спокойно рассматривал медицинские аббревиатуры как нечто вроде талисмана. Возможно, он до такой степени привык, что его игнорируют, что ему перекрывают кислород, когда он проявляет к чему-либо чрезмерный интерес, что чувствовал себя неспособным понять систему, частью которой являлись Уиллс и больница.

Он и правда был очень податливым. На эксперименты его толкнул раздраженный голос зятя, ругавшего его за бесполезность. Наблюдая за ним, Уиллс понял, что решение записаться на эксперименты было, наверное, одним из самых важных во всей его жизни. В жизни другого человека оно сравнимо с решением жениться или уйти в монастырь. Однако это тоже неверно. Старлинг не принимал решений подобного уровня. Такие вещи с ним просто происходили.

– А что будет, когда эксперимент закончится, мистер Старлинг? – импульсивно спросил Уиллс. – Полагаю, вечно он продолжаться не может.

Спокойный голос изрек неизбежные слова:

– Ну, знаете, доктор, я об этом как-то не думал.

Нет, отсутствие сновидений не стало для него освобождением. Оно вообще не имело для него значения. Для него ничего не имело значения. Старлинг был не живым и не мертвым. На шкале человеческих ценностей Старлинг был нейтральным значением. Старлинг был пластичным материалом, заполнявшим отведенную для него нишу, существом, не имеющим собственной воли, подстраивавшимся под обстоятельства, но не прилагавшим излишних усилий.

Уиллс хотел бы наказать разум, рождавший подобные мысли, и попросил их источник уйти. Но, хотя их физическое обличие удалилось, его незримое естество осталось, полыхало, маячило, никак не реагировало и показывало фигу в каждом закутке погруженного в хаос разума Уиллса.

Хуже всего стало в те последние три недели. Серебряная пуля и заостренный кол, похороны на перекрестке – Уиллс заковал образы, порожденные его разумом, в цепи, но его терзала боль от напряжения, с которым он цеплялся за эти цепи. Ужас, ужас, ужас, – напевал жуткий голос в глубине и сумраке его сознания. Противоестественно, – говорил другой голос профессиональным, рассудительным тоном. Он сопротивлялся голосам и заставлял себя думать о чем-нибудь другом.

Дэвентри сказал – разумеется, правильно, согласно принципам эксперимента, – что для чистоты эксперимента нужно просто отключить будильник, соединенный с ЭЭГ, когда подойдет время, а Старлингу об этом не говорить и посмотреть, что будет. Он снова сможет досматривать сны. Возможно, они станут ярче и после столь длительного перерыва ему станет легче их запоминать. Он сможет…

Но Уиллс слушал вполуха. Они ведь не сумели предсказать реакцию Старлинга, когда лишили его снов; с чего бы им предсказать, что произойдет, когда сновидения вновь вернутся? Мрачное предзнаменование покрыло льдом его разум, но он не стал говорить об этом Дэвентри. Смысл был в следующем: как бы Старлинг ни среагировал, реакция будет неправильной.

Он сообщил Дэвентри о том, что частично предупредил Старлинга об окончании эксперимента, и шеф нахмурился.

– Очень жаль, Гарри, – сказал он. – Даже Старлинг может догадаться, в чем дело, когда поймет, что прошло шесть месяцев. Ну да ладно. Давай-ка продлим эксперимент еще на несколько дней. Пускай думает, что ошибся насчет сроков окончания. – Дэвентри посмотрел на календарь. – Дай ему лишних три дня, – предложил он. – Закончим на четвертый. Как тебе?

В тот день Уиллсу снова предстояло ночное дежурство. Совпадение? Или нет? Ночное дежурство выпадало раз в восемь дней и последние несколько раз было сущей пыткой. Уж не специально ли Дэвентри назначил эту дату? Возможно. Какая разница?

– Ты будешь присутствовать? Посмотришь, что произойдет? – спросил Уиллс.

На лицо Дэвентри рефлекторно опустилась маска сожаления.

– К несчастью, нет. На той неделе я еду в Италию на конгресс. Но я в тебе безгранично уверен, Гарри, ты же знаешь. Кстати, я пишу статью про Старлинга для «Жур. Псих.», – как всегда, эта его характерная манера выражаться: он произнес это в одно слово, «журпсих», – и думаю, ты должен стать соавтором.

Бросив Церберу подачку, Дэвентри удалился.

Той ночью дежурил медбрат Грин, невысокий, хитрый знаток дзюдо. Это несколько успокоило Уиллса; обычно он не имел ничего против общества Грина и даже выучился у него кое-каким приемам, с помощью которых можно было обездвижить буйного пациента, не причинив тому вреда. Однако сегодня…

Первые полчаса смены они бесцельно болтали друг с другом, но Уиллс иногда терял нить разговора, потому что постоянно представлял себе, что происходит в той палате дальше по коридору, где Старлинг, словно бальзамированная мумия, председательствовал среди теней и огоньков аппаратов. Теперь никто уже не вторгался в его личное пространство, когда он ложился спать; он все делал сам: прикладывал электроды, накладывал подушечки на глаза, включал оборудование. Был риск, что он заметит, что будильник отключен, но механизм всегда был настроен так, чтобы подавать сигнал не раньше, чем через полчаса простого мониторинга сна.

Старлинг всегда засыпал быстро, даже при отсутствии физической усталости. «Очередное доказательство податливости его разума», – кисло подумал Уиллс. Лечь в постель означало заснуть, и он засыпал.

Как правило, первая попытка увидеть сон назревала в его черепушке где-то спустя три четверти часа. В течение шести месяцев и нескольких дней будильник крушил эту первую попытку и все последующие; спящий слегка изменял позу, даже не потревожив белья, и…

Но не сегодня.

Сорок минут спустя Уиллс встал. У него пересохло во рту.

– Если понадоблюсь, я в палате Старлинга, – сказал он. – Мы отключили ему будильник, и он должен начать снова видеть нормальные сны. – Прозвучало неубедительно.

Кивнув, Грин взял со стола журнал.

– У нас тут кое-что необычное, да, док? – спросил он.

– Одному Богу известно, – ответил Уиллс и вышел.

Сердце стучало так громко, что казалось, будто оно способно разбудить всех спящих вокруг. Шаги гремели, словно удары гигантского молота, в ушах грохотала кровь. Он пытался побороть тошноту и ощущение падения, из-за которого прямые линии коридора – пол и стена, стена и потолок – извивались, как коса из четырех прядей, как сверло дрели или леденцовая палочка, таинственным образом крутящаяся в обратную сторону. Шатаясь, словно пьяный, он подошел к двери в палату Старлинга, с ужасом глядя, как его собственная рука тянется к дверной ручке.

«Я отказываюсь нести ответственность. Отказываюсь быть соавтором статьи о нем. Во всем виноват Дэвентри».

Тем не менее он смиренно открыл дверь, как смиренно принимал весь эксперимент.

Он знал, что вошел бесшумно, однако ему представилось, что он топает, как слон по битому стеклу. В палате ничего не изменилось, не считая, разумеется, отключенного будильника.

Уиллс поставил стул с резиновыми набойками на ножках так, чтобы иметь возможность следить за бумажной лентой с данными ЭЭГ, и сел. Пока что отображались только типичные ритмы раннего сна. Первый сон Старлинга за ночь еще не начался. Если он дождется начала этого сна и увидит, что все идет хорошо, возможно, это изгонит призраков из его разума.

Он сунул руку в карман пиджака и сжал в пальцах зубчик чеснока.

Потом вытащил чеснок и в изумлении уставился на него. Он не помнил, как положил его туда. Когда он в прошлое ночное дежурство мучился от вампирского вида спящего Старлинга, он провел большую часть тихих часов, рисуя фигуры с крыльями, как у летучих мышей, нанося им в сердце удары кончиком карандаша, очерчивая вокруг них перекрестки и выбрасывая продырявленные листки бумаги.

О боже, каким облегчением станет освобождение от этой одержимости!

Но зубчик чеснока – хотя бы безвредное ее проявление. Он бросил его обратно в карман. И сразу после этого заметил две вещи. Во-первых, линия на ленте ЭЭГ изменилась, что означало начало сновидения. Во-вторых, помимо зубчика чеснока у него в кармане обнаружился очень острый карандаш…

Нет, не карандаш. Это был кусок шершавого дерева около восьми дюймов в длину с острым кончиком. Это все, что нужно. Это и еще что-нибудь, чтобы забить его. Порывшись во всех карманах, Уиллс нашел резиновый молоточек для проверки рефлексов. Конечно, это не подойдет, но все же…

Пижамная кофта Старлинга, как будто случайно, расстегнулась. Уиллс аккуратно расположил кол над сердцем и занес молоток.

Кол вошел в мягкую, будто сыр, плоть. Вокруг него, подобно бурлящей грязной жиже, выступила кровь. Струйка потекла по груди Старлинга, покрывая пятнами постель. Сам Старлинг не проснулся, а лишь сделался еще более вялым – естественно, он же не мертвый, а спящий. Покрывшись потом, Уиллс опустил резиновый молоточек и задумался над тем, что совершил. По мере того как непрерывный поток крови заполнял кровать, на него снисходило умиротворяющее облегчение.

Дверь за спиной была широко открыта. До него донеслись по-кошачьи тихие шаги Грина. Медбрат торопливо сказал:

– Док, палата номер одиннадцать! По-моему, она…

И тут Грин увидел истекающего кровью Старлинга.

Округлив глаза от изумления, он повернулся и уставился на Уиллса. Губы его шевелились, но пока что его лицо выражало куда больше, чем слова, которые он никак не мог произнести.

– Док! – наконец выдавил из себя Грин – и больше ничего.

Уиллс не обратил на него внимания. Он смотрел на немертвого, и кровь казалась ему сияющей краской в тускло освещенной палате – на его руках, на халате, на полу, на кровати. Она превратилась в наводнение, хлестала из перьев, выводивших колебания сна на бумажных лентах. Ноги липко чавкали в промокших ботинках.

– Ты испортил эксперимент, – холодно сказал Дэвентри, войдя в палату. – И это после того, как я щедро предложил тебе соавторство статьи в «Жур. Псих.»! Как ты мог?

Разум Уиллса захлестнул обжигающий стыд. Он больше никогда не сможет смотреть Дэвентри в глаза.

– Нужно вызвать полицию, – авторитетно заявил Дэвентри. – К счастью, Старлинг всегда говорил, что ему следует стать донором крови.

Он поднял с пола огромный шприц, словно предназначенный для исполина, погрузил иглу в реку крови и потянул на себя шток. В стеклянном цилиндре начал расти уровень красного.

И – щелк.

В сумрачном сознании Уиллса отразился факт: Дэвентри в Италии. Следовательно, его не может быть здесь. Следовательно, его здесь нет. Следовательно…

Уилл почувствовал, как со скрипом, будто старые, тяжелые двери на проржавевших петлях, открываются его глаза, и понял, что смотрит на Старлинга на койке. Перья, записывающие активность мозга, вернулись к привычному ритму сна. Никакого кола. Никакой крови.

Ощутив слабость от облегчения, Уиллс содрогнулся при воспоминании о пережитом ужасе. Откинувшись на спинку стула, он попытался понять, что произошло.

Он убедил себя, что, как бы Старлинг ни отреагировал на возвращение снов, это будет неправильно. Что ж, вот оно. Подобное он не сумел бы предсказать. Но теперь он более-менее мог это объяснить. Хотя механикой придется заняться попозже.

Если он прав насчет Старлинга, то целая жизнь, полная разочарований и приспособленчества, настолько лишила его умения действовать, что ему бы и в голову не пришло бороться с препятствием. Он бы просто тихонечко попытался найти способ обойти его. Если такого способа нет… что ж, значит, нет, нечего и стараться.

Прекращение снов стало препятствием. Одиннадцать других добровольцев, более агрессивных, продемонстрировали симптомы, выражавшие их негодование различными способами: раздражительность, ярость, оскорбительное поведение. Но не Старлинг. Старлингу казалось невообразимым выразить негодование.

Привыкший к разочарованию, бывшему единственным постоянным фактором в его жизни, человек терпеливо искал способ обойти препятствие. И нашел. Он научился видеть сны с помощью чужого разума вместо собственного.

Конечно, до сегодняшней ночи будильник обрывал все его попытки увидеть сон, и он мирился с этим, как все остальные. Но сегодня будильника не было, и он увидел сон через Уиллса и вместе с ним. Вонзание кола, кровь, вторжение Грина, появление Дэвентри – все это было частью сна, в который Уиллс вложил некоторые образы, а Старлинг доработал остальное, например, образ полицейского, который так и не появился, и огромный шприц. Он боялся уколов.

Уиллс принял решение. Дэвентри ему не поверит – если только не испытает все на себе, – но это проблема завтрашнего дня. На сегодня с него хватит. Это уже чересчур. Нужно подключить будильник и убраться отсюда подобру-поздорову.

Он попытался протянуть руку к аппаратам на прикроватном столике, но с удивлением обнаружил, до чего она тяжелая и вялая. Как будто у него на запястье висел невидимый груз. Даже когда, покрывшись испариной, он сумел заставить себя дотянуться до будильника, его пальцы будто превратились в сосиски, и ему никак не удавалось схватить тонкий провод, который нужно было подсоединить к терминалу.

Казалось, он боролся целую вечность. Зарыдав от отчаяния, он наконец все понял.

Типичные сновидения Старлинга вращались вокруг невозможности достичь поставленной цели; он рассчитывал, что даже самые неимоверные усилия не принесут плодов. Поэтому Уиллс, чей разум каким-то образом оказался связан с разумом Старлинга, которому его действия наяву представлялись сном, никогда не смог бы подключить будильник.

Уиллс безвольно опустил руки. Он посмотрел на Старлинга, и в горле его комом встал неприкрытый страх. Сколько сновидений мог увидеть за ночь человек, шесть смертных месяцев лишенный возможности видеть сны?

В кармане лежали острый деревянный кол и молоток. Он раз и навсегда положит конец снам Старлинга.

Плача без слез, он все еще сидел на стуле, скованный невидимыми цепями, и таким его нашел проснувшийся утром удивленный Старлинг.

Галактический потребительский отчет номер два

АВТОМАТИЧЕСКИЕ ДВУХТРУБНЫЕ МАШИНЫ

ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ ЖЕЛАНИЙ

(Отрывок из журнала «Выгодная покупка», выпуск за июль 2329 СЗГ,

издание Ассоциации потребителей Консолидированной галактической федерации)

Введение

Мы получаем много писем, в которых нас спрашивают, что мы думаем о машинах для клонирования. Вот типичный пример:

«У меня слишком много работы, а получаю я слишком мало. Иногда мне кажется, что у меня осталось только два пути. Третий, самоубийство, не поможет, потому что я не могу оплатить страховку на случай суицида.

Либо мне придется клонировать себя, чтобы устроиться на вторую работу, – а я не знаю, что могу сделать, чтобы покрыть стоимость клонирования, – либо влезть в долги еще на десять процентов и купить машину для исполнения желаний. Они недешевые, стоят около двадцати пяти тысяч кредитов, но, с другой стороны, делать все самим для себя – замечательная идея. Жена говорит: да, купи машину, заживем, как наши предки, будем зависеть только от себя (здесь, на Новой Границе, у нас очень сильны традиции первых поселенцев), но я сказал: нет, вдруг есть какой-нибудь подвох? – подождем обзора в «Выгодной покупке».

Увы, не все столь благоразумны. За прошедшее десятилетие десятки новостных сюжетов подтвердили опасность поспешных покупок, совершенных теми, кто поддался на дикие рекламные уговоры.

По уши в долгу, Эбенезер Дж. Янгхазбанд из «Венаблс Уорлд» похвастался перед друзьями, что нашел выход из трудной ситуации. Он заложил доходность своих внуков, чтобы купить машину для исполнения желаний. Он планировал производить и продавать уран-235 на растущем рынке и таким образом окупить расходы. В результате он допустил скопление в загрузочном ковше десяти килограммов вещества, что привело к трем тысячам жертв, в основном с летальным исходом.

Подобная история произошла и с госпожой Гонорией Куонсетт с Истерии. Отчаявшись найти способ содержать одиннадцать детей, вдова продала шестерых из них незаконному агентству по предоставлению услуг и вложила выручку в машину для исполнения желаний, полагая, что сможет выкупить детей, когда ее материальное положение стабилизируется. Машина, которую она смогла себе позволить, оказалась неадекватно изолирована от обратной связи с подсознанием пользователя и, поскольку женщину, естественно, больше всего беспокоила судьба детей, начала производить их копии. Чем сильнее нервничала женщина, тем больше копий выдавала машина. Поскольку даже самая лучшая машина не в состоянии создать полностью функционирующего человека, в ведении правительства Истерии оказалось девяносто пять имбецилов, а сама госпожа Куонсетт попала в больницу на принудительное лечение.

Так что, если собираетесь приобрести машину для исполнения желаний, важно учитывать три вещи: заявления рекламодателей преувеличены; использовать аппарат нужно с большой осторожностью; и – самое главное – это машины, а не волшебные палочки!

История

Как только Чарли «Гигант» Макдиомид около века назад превратил «трансмутацию без радиации» из лозунга, привлекающего голоса на выборах, в реальность, все планеты с высоким уровнем развития техники стали мечтать о том, чтобы остановить традиционные процессы производства и начать создавать необходимые вещи напрямую из сырья и энергии.

В две тысячи двести семьдесят шестом году на Какогимнии случайным образом был предпринят первый существенный шаг к этой цели: Абдул Фидлер так и не смог описать, на каких инструментах хотел сыграть свою знаменитую «Катастрофическую сюиту», и подсоединил себя напрямую к компьютеризованной панели управления фабрикой по производству деревянных духовых инструментов. Дальнейшие разработки привели к изобретению одного из двух неотъемлемых элементов современного производственного комплекса: визуализатора, извлекающего из сознания оператора характеристики желаемого продукта.

Необходимость во втором управляющем элементе возникла, когда Фидлер обнаружил, что человек не в состоянии играть на изобретенных им инструментах. Для исполнения «Вариаций на тему столкновения планет» он попытался превзойти свои ранние достижения и вдобавок создать превосходного музыканта. Получившаяся форма жизни обладала огромным мозгом, невероятно чутким слухом, двадцатью восемью парами рук и достаточным количеством ртов, чтобы играть одновременно на одиннадцати духовых инструментах.

Увидев это, Фидлер издал крик радости приблизительно в одной шестой тона ниже соль-бемоль в альтиссимо, и существо, настолько чувствительное, что не могло вынести подобного отклонения от абсолютного слуха, манипулировало им до тех пор, пока его крик не начал точно попадать в ноты. Потеря его таланта нанесла серьезный удар галактической музыке, но его смерть подтвердила необходимость модератора, имеющего способность судить об осуществимости и допустимости продукта. Нет ничего удивительного в том, что благодаря огромному диапазону человеческого воображения ранние конструкции вынужденно были гигантскими: прототип занимал территорию примерно в гектар.

Однако, несмотря на то что подобный размер ограничивал процесс сугубо коммерческим использованием, частичный успех лучше, чем ничего, и вскоре заводы, работающие согласно данным принципам, стали привычным зрелищем на процветающих планетах.

Конечная цель – предоставить потребителям домашние приборы, которые нужно только включить и начать в них думать, – казалась практически недостижимой, пока гений Гордиана «Молота» Бладжена, заводского рабочего с планеты Один, не нашел выход из тупика.

Однажды во время пятиминутного периода случайных размышлений, призванных очистить его разум перед переходом от семейных космических челноков к санитарной технике, он щелкнул пальцами и начал концентрироваться на идее автоматической двухтрубной машины для исполнения желаний размером не больше робота-повара.

Нет смысла отрицать, что, как и многие непризнанные гении, Бладжен имел не самый устойчивый разум; однако, вне всякого сомнения, машины для исполнения желаний для домашнего использования были бы по-прежнему недоступны, если бы не его блестящее вдохновение. Хотя в дальнейшем технология прошла усовершенствование, все машины, которые мы нашли в продаже, являются модификацией его оригинальной версии.

(Между прочим, основная модификация – это устранение системы, которую он добавил, потому что его бывшая девушка только что вышла замуж за менеджера завода. В наше время запрещено описывать в печати предназначение этой системы, однако любая среднеагрессивная особь мужского пола должна догадаться на основании подтекста искаженного рассказа в книге Гарольда Нокермейкера «Человек-молот».)

Проверенные бренды

Мы нашли семь моделей машин для исполнения желаний, строго подходивших под определение «двухтрубные» (то есть имеющие как визуализатор, так и модератор) и «автоматические» (то есть не требующие предварительной загрузки готовых составляющих). Все они стоят в районе двадцати пяти тысяч кредитов.

В продаже имеются и более дешевые модели, но у них нет трубы-модератора. Их нельзя приобретать ни при каких обстоятельствах. Тот факт, что планета Иблис в настоящие время находится в карантине, изолирована от остальной галактики и пребывает под гнетом самой чудовищной диктатуры за всю историю, напрямую связан с покупкой госпожой Фобией Ланчен именно такой машины. Устроив истерику из-за отказа матери купить ему содовую с мороженым, ее пятилетний сын Элгин включил машину и заставил ее выпускать двухметровых солдат-роботов с ядерным вооружением, с чьей помощью захватил планету и построил аптеку с километровым прилавком для продажи содовой и мороженого. (Ожидается, что он умрет от недоедания примерно в две тысячи триста тридцать пятом году, но невозможно рассчитать, сколько жителей Иблиса переживут его.)

Ниже приводим проверенные нами модели и их основные рекламные лозунги:

– «Корнукопия»: «Рог изобилия у вас дома»;

– «Мидас»: «Лучше, чем золотое прикосновение»;

– «Крёз»: «Все, что можно и нельзя купить за деньги»;

– «Неутомимый»: «Выгоду получит каждый!»;

– «Зиллионер»: «За пределами мечты и жадности»;

– «Волшебник»: «Магическое мастерство»;

– «Домашний джинн»: «Нет Бога, кроме Аллаха; однако прибыль только ваша».

При осмотре выяснилось, что модели «Мидас» и «Крёз» полностью идентичны, не считая таблички с названием спереди. Первая модель на двести кредитов дороже второй. Производители отказались это комментировать.

Внешний вид и отделка

Учитывая приведенные ниже характеристики, наша комиссия тестировщиков признала внешний вид продуктов «приемлемым».

«Корнукопия» едва ли не вдвое больше самой крупной из других моделей, и производители рекомендуют после покупки прежде всего создать с ее помощью дополнительное помещение для ее хранения.

Выходной ковш, прилагаемый к «Мидасу» и «Крёзу», устанавливает произвольное ограничение на размер изготовляемой продукции. Все, что больше приблизительно двух метров на три, получается сжатым в гармошку. В результате нам пришлось за дополнительную плату приобрести товар из линейки нестандартных увеличенных ковшей. (Мы пытались изготовить собственный при помощи машины, но допустимое отклонение не превысило два микрометра, а панель управления оказалась недостаточно точной.)

«Домашний джинн» весь покрыт цитатами из Корана и автоматически отключается в то время, когда владелец должен обращаться в сторону Мекки в молитве. Человек немусульманской веры может счесть пять нерабочих периодов в день – каждый продолжительностью в пятнадцать минут – недостатком.

Все части «Зиллионера» меньше, чем у остальных моделей, в том числе и шапочка визуализатора, которая подошла по размеру только одному из наших тестировщиков (восьмилетнему мальчику, выбранному за живое воображение). Пришлось поменять шапочку на другую – от практически идентичного «Волшебника». Вся комиссия оценила кресло оператора как «очень неудобное», и нам пришлось обложить его поролоном, иначе никто не мог высидеть весь производственный цикл.

При осмотре «Неутомимого» мы столкнулись с рядом проблем. Наше внимание еще раньше привлекла его любопытная рекламная брошюра. (Пример текста: «САМАЯ ПОТРЯСАЮЩАЯ НЕ ДОРОГОСТОЯЩАЯ МАШИНА ЖЕЛАНИЙ. ВЫ ХОТИТЕ, ОНА ДЕЛАТЬ, НЕВАЖНО КАКОЕ ЖЕЛАНИЕ КАНЕШНА В РАМКАХ РАЗУМНОГО!»)

Привлекательный серый корпус выполнен в незнакомой нам прежде манере. Когда прикасаешься к нему, он бугрится и трется о руку, в то же время выделяя клейкую жидкость, сильный запах которой напоминает банановое масло. Выход (ковш не прилагается) расположен на верху корпуса, и добраться до него можно только с помощью лестницы. Ручки настройки расположены на панелях на противоположных сторонах корпуса, а это значит, что либо пользователь может вытянуть руки на три целых две десятых метра, а также дальновидно установит на стенах зеркала, отражающие наборные диски, либо ему придется все время ходить туда-сюда. Это осложняется еще и наличием на месте кресла оператора жесткой, плоской скамьи, наклоненной под углом тридцать пять градусов. Кроме того, отсутствует шапочка визуализатора; вместо нее к голове необходимо с помощью присосок подсоединить двадцать один провод, и инструкция рекомендует перед использованием побриться.

Инструкции и т. п.

К пяти моделям прилагаются инструкции. Буклет «Корнукопии» обещает: «Регулировка не требуется как минимум в течение одного стандартного земного года». (Однако см. ниже, «Работа».) К более дешевому «Крёзу» инструкция прилагается, а к «Мидасу» нет, что странно. Мы пользовались одной и той же инструкцией для обеих моделей. Буклет «Домашнего джинна» открывается словами: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, да не причинит эта машина вреда своим пользователям!» (См. также ниже.)

У «Зиллионера» нет инструкции, есть только бирка на выключателе, на которой написано: «Любой дефект данной машины легко исправить, создав с помощью машины деталь на замену». Мы хотели бы процитировать комментарий нашего восьмилетнего тестировщика, но эта публикация должна пройти через галактическую почту.

Инструкция к «Волшебнику» написана на ста семидесяти четырех языках. К сожалению, текст на ста семидесяти трех из них (за исключением высококанального марсианского) описывает более раннюю модель, производство которой прекратилось четыре года назад.

Инструкцию к «Неутомимому», видимо, создал прямо в машине неопытный оператор. Это красивый том объемом в сотню страниц, из которых все, кроме первых шестнадцати, пустые.

Гарантии

Гарантия на «Корнукопию» приемлема, если удалить (не забудьте поставить отпечаток пальца на полях) следующий параграф: «Производители не несут ответственности за а) продукцию больного воображения; б) использование машины несовершеннолетним; в) смерть, инвалидность или обезображивание любого пользователя посредством его/ее продукции».

Остальные гарантии вообще не стоят пермапленки, на которой напечатаны. В гарантии на «Домашнего джинна» в том числе сказано: «Пропуск молитвы пять раз в день делает гарантию недействительной». Гарантия «Зиллионера»: «Мы оставляем за собой право отменить данную и какую-либо другую возможную гарантию по своему усмотрению». «Неутомимый», по крайней мере, честен (вроде бы); там просто написано: «Мы отказываемся от ответственности любого вида, любого размера, любого цвета».

Источник питания и режим работы

Как сказано выше, все имеющиеся в продаже машины для исполнения желаний соответствуют оригинальной концепции Бладжена. Пользователь садится в кресло («Неутомимый»: бегает взад-вперед по наклонной скамье) и надевает шапочку, соединенную с визуализатором («Неутомимый»: бреет голову и подсоединяет двадцать один провод), регулирует ручки управления, настраивая общие категории массы, включает питание и сосредотачивается на том, чтобы представить внешний вид и работу известного конечного продукта или чего-либо желаемого, но до сих пор не изобретенного. Со временем продукт появляется в выходном ковше. Или где-то еще.

«Мидас», «Крёз» и «Волшебник» оснащены полезной дополнительной деталью: звонком на модераторе, который ставит вас в известность, что производство заблокировано. При работе с более медлительными машинами, особенно с «Зиллионером», иногда можно целый час ждать и надеяться, прежде чем поймешь, что ничего не получится.

«Корнукопия», «Мидас»/«Крёз» и «Волшебник» питаются от домашнего тока на планетах, имеющих систему подачи плазмы; в противном случае необходима портативная станция ядерного синтеза. «Домашний джинн» и «Зиллионер» также могут работать на солнечной и другой энергии, но при питании чем-либо, кроме плазмы, аппарат работает неудовлетворительно. Используя солнечную энергию, «Зиллионер» находился шесть с половиной часов в непрерывной концентрации, чтобы произвести блюдо на двоих, которое голодный тестировщик тут же проглотил.

«Неутомимый» уникален тем, что его приходится заряжать двенадцатью килограммами технеция (судя по всему, когда в рекламе говорится: «САМОДОСТАТОЧНЫЙ ИСХОДНИК ПИТАНИЯ – ВНЕШНЕЕ ПИТАНИЕ ЭТО ИГОЛКИ!!!», – имеется в виду именно это). Обеспечение изначальной нагрузки обойдется приблизительно в семнадцать тысяч кредитов; однако эффективная вспомогательная схема поддерживает уровень топлива на постоянном уровне, используя термальную энергию воздуха в помещении, если обеспечить достаточное время отдыха.

Работа

Машина для исполнения желаний в теории может произвести что угодно, в зависимости от ограничений, наложенных модератором. На практике модератор далеко не всегда последователен, и результат зависит от того, насколько хорошо вам удастся сосредоточиться. (Это также зависит от того, насколько хорошо визуализатор отделяет сознательные ментальные образы от подсознательных.)

Составить подборку типичных желаний разных слоев пользователей оказалось невозможно. Мы довольствовались тремя видами испытаний.

Для начала необходимо было установить, выполняет ли машина простые ежедневные задачи. Мы дали тестировщикам указание создать: а) блюдо на двоих, которое понравилось бы им самим; б) одежду для себя, от шляпы до обуви; в) какой-нибудь предмет обихода, желательно мебели.

Все модели прошли испытание со следующими результатами.

Еда, произведенная при первых запусках «Корнукопии», не поддавалась ножам, вилкам и зубам, а предмет мебели (стол) оказался из металлолома. Вынимать его из выходного ковша пришлось при помощи крана. Расследование показало, что необходимо отрегулировать настройку прочности; она была поставлена на «сто один процент». При дальнейших запусках показатель в один процент произвел съедобную пищу, а в двадцать пять – пригодную для использования мебель.

Изготовленная «Мидасом» одежда оказалась достаточно теплой и водонепроницаемой, но, когда мы отправили тестировщицу проверить, насколько хорошо сидит произведенная одежда, она потом связалась с нами из тюрьмы, куда ее посадили за непристойное обнажение. Вся женская одежда, произведенная этой машиной, в том числе та, которую носила она, через час становилась прозрачной. Мы подали жалобу производителям и получили в ответ извинение и заявление о том, что рабочего, который занимался этой партией машин, отправили на сеанс психотерапии, чтобы избавить его от вуайеристских наклонностей.

Все тестировщики, съевшие мясо, приготовленное «Домашним джинном», попали в больницу с острым пищевым отравлением.

«Неутомимого» пришлось очень долго настраивать, прежде чем он начал производить еду, не содержащую бром и мышьяк. Кроме того, все пищевые продукты получались фиолетового цвета (хотя некоторые из наших тестировщиков сочли фиолетовый стейк и картофель внешне привлекательными, на вкус они оказались неприятные). Вся одежда выходила не тоньше четырех сантиметров, была покрыта чешуей из стекловаты и имела рукава не менее одной целой восьми десятых метра.

Во-вторых, необходимо было установить, насколько выгодно производить предметы домашнего обихода, доступные более традиционными способами. Мы попробовали создать три-ви и кондиционер воздуха.

Во всех случаях оказалось дешевле (иногда на сто процентов дешевле) купить уже готовые. Однако стоит обратить внимание на следующее.

Под управлением тестировщика, утверждавшего, что он понятия не имеет, как работает три-ви, «Корнукопия» создала работающий экземпляр, превосходивший все, виденные нами ранее, и оснащенный радикально новой системой приема сигнала передачи. Мы работаем над этим и надеемся вскоре представить на рынке коммерческую версию, что, возможно, поможет нам восполнить ожидаемый дефицит в балансовом отчете на следующий год. (См. «Сообщение от вашего председателя» в этом номере.)

Аппараты, произведенные «Зиллионером», не ловили никакой сигнал, а всего лишь повторяли то, что в момент производства визуализировал тестировщик. Пришлось уволить одного тестировщика, чей аппарат показывал откровенно непристойный эпизод из сериала «Планета Пейтон». Аппараты, произведенные «Домашним джинном», показывали исключительно Мекку, Медину и Новый Каир.

Кондиционеры в основном работали хорошо, за исключением изготовленного «Неутомимым». Через несколько минут работы комнату наполнил запах хлора, и инспекция обнаружила в корпусе миниатюрный преобразователь, старательно избавлявшийся от кислорода в пользу хлора, брома, йода и инертных газов.

Наконец, нужно было определить, насколько безопасны эти машины. Галактического стандарта пока не существует, однако, согласно Земному закону, модератор должен предупреждать создание «любого вредоносного или опасного предмета, артикула или существа». Встроенные в модератор предохранители должны это регулировать.

На практике становится ясно, что определения различаются. Даже на лучшей из моделей, «Корнукопии», тестировщики смогли создать инфекционные бактерии (см. «Некролог» на внутренней стороне задней обложки). А наш восьмилетка сумел с помощью «Зиллионера» произвести машину для шлепания (от которой пришлось спасать его изможденных родителей), боевые доспехи, подходящие ему по размеру, в которых он сбежал, и достаточно усыпляющего газа, чтобы вырубить все здание АссПотКонГалФед в процессе побега.

Не станем вдаваться в подробности экспериментов со взрослыми фантазиями. Скажем только, что на всех планетах со строгими законами, регулирующими порнографию, импорт «Домашнего джинна» запрещен. Он специально настроен на создание прекрасных, но не обладающих сознанием гурий, и жены двоих членов нашей комиссии тестировщиков уже подали на развод.

Испытания «Неутомимого» не дали удовлетворительных результатов. Мы хотели было прервать их, но тут обнаружили, что, хотя изоляция против обратной связи подсознания оставляет желать лучшего на всех машинах, на этой система отфильтровывает сознательные образы, но пропускает подсознательные. (Не будем подробно рассказывать, как мы это обнаружили, поскольку испытания вышли неудачными.)

Однако мы сочли, что ради членов нашей ассоциации мы обязаны определить, соответствуют ли действительности смелые заявления, на которые намекает название торговой марки «Неутомимый». Смене адреса (новый указан на внутренней стороне обложки) мы обязаны в основном нашему упорству.

Мы решили записать циклическую пленку с каким-нибудь артикулом, которым любая семья пользуется часто и помногу, и оставить машину работать с ней до тех пор, пока сама не выключится. Поначалу нами были выбраны бумажные носовые платочки, однако подверженность машины подсознательным ассоциациям вынудила Организацию по вопросам общественного здравоохранения Большой Нью-Йоркской агломерации вмешаться. (Перед печатью мы были рады узнать, что эпидемия гриппа официально «под контролем».)

Затем было выдвинуто следующее предложение: предмет, которым чаще всего пользуется любая семья, – это деньги.

Вторичное преимущество данного выбора заключается в том, что использование машины для исполнения желаний для изготовления галактической валюты является контрафактной деятельностью, и, если модератор машины допускает незаконное действие, мы обязаны сообщить членам ассоциации, что покупка этой модели классифицируется как преступление.

С сожалением сообщаем, что это испытание машина прошла на отлично. Согласно нашим расчетам, технеций должен закончиться, когда гора купюр, покрывшая наш бывший штаб, достигнет трехсот двадцати метров в высоту, если не поднимется сильный ветер, следовательно, машина на самом деле не так уж «неутомима», но это слабое утешение. (Между прочим, любой, кто найдет разнесенные ветром купюры, должен переслать их в офис нашего адвоката до первого числа грядущего месяца, на которое назначено слушание по этому делу.)

Соотношение цены и качества

«Корнукопия» работает весьма неплохо, а ее гарантию можно сделать приемлемой, если удалить один пункт. Хотя она требует существенного улучшения, мы все же назовем ее «Выгодной покупкой».

Не рекомендуется

Из офиса суперокружного прокурора поступило известие, что было проведено расследование происхождения «Неутомимого». Все пути ведут на космическую фабрику, расположенную в тысяче парсеков за пределами галактики в направлении Андромеды. Власти действуют согласно предположению, что машина представляет собой экономическую атаку доминантной цивилизации М-31. Дизайн машины соответствует известным характеристикам данной расы: ее представители могут чувствовать себя очень комфортно на наклонной скамье оператора, у них есть руки и глаза по обоим концам тела, они очень высокие, следовательно, могут как управлять раздельными ручками, так и вытащить полученный продукт сверху, к тому же они предпочитают атмосферу, состоящую из хлора, йода, неона и аргона.

Ни в коем случае – повторяем, ни в коем случае – не покупайте эту машину! Помимо того, что она способна на незаконные действия (подделка денег), мы считаем, что правильно управлять ею может только андромеданец. Если вам встретится некто утверждающий, что у него не было проблем с «Неутомимым», немедленно доложите о нем в ближайшую приемную Галактического бюро расследований. Возможно, это андромеданский шпион.

Крупный план

(21) и (23)

СУХОЕ ДИТЯ

По оценкам лингвистов, наиболее ранняя форма имени «Бе́ги» может быть транслитерирована скорее как «Мпенги», следовательно, чаще всего переводится как «зимнерожденный». Более точный перевод – «дитя сухого сезона». В северной Бенинии (где он якобы родился) декабрь и январь – наименее влажные месяцы года.

Существует версия, согласно которой первоначальный вариант имени был «Кпеги» (то есть «иностранец»), но из этого не появилась бы вышеупомянутая форма «Мпенги». Так или иначе, шинка верят, что ребенок, который был зачат на пике летних дождей (рожденный, соответственно, в середине зимы), скорее всего, будет энергичнее других. Попытки показать, что Беги на самом деле солнечный миф, зародившийся в тех широтах, где смена сезонов достаточно ярко выражена, чтобы связать ее с концепциями смерти и перерождения, весьма соблазнительны, но бесплодны в отсутствие любых других свидетельств, кроме устных, хотя вполне возможно, что доисторические межкультурные взаимодействия вложили в миф о Беги некоторые элементы, дошедшие впоследствии до нас. С другой стороны…[3]

БЕГИ И ЕГО АЛЧНАЯ СЕСТРА

Однажды Беги лежал на полу рядом с корзиной с жареной курицей, которую мать приготовила на праздник. Сестра, подумав, что Беги спит, взяла самую большую куриную ножку и спрятала ее под крышей.

Когда семья собралась, чтобы поесть, Беги отказался от того, что ему предложили из корзины. Он сказал:

– Под крышей свила гнездо птица покрупнее.

– Глупости, – возразила мать, но сестра знала, что он имеет в виду.

Он залез туда, достал куриную ножку и съел ее.

– Ты украл ее и спрятал там, – обвинила его сестра. – Хотел заполучить самый большой кусок.

– Нет, – ответил Беги. – Мне снилось, что желание получить самый большой кусок – это вернейший способ получить самый маленький.

И он вручил ей обглоданную кость[4].

БЕГИ И ЧУЖЕСТРАННЫЙ КУПЕЦ

Однажды Беги отправился на большой рынок в Лаленди. Там он увидел купца из другого племени. Тот продавал горшки, якобы сделанные из золота, но Беги зашел ему за спину, взял нож и попытался разрезать металл. Хотя он был сверкающим и желтым, его нельзя было разрезать, как мягкое золото.

Беги поднял самый большой горшок, помочился на землю под ним и поставил его обратно.

Затем он вернулся к прилавку, где собралась уже целая толпа желающих купить золотые горшки, но Беги знал, что на самом деле они всего лишь латунные.

Беги сказал:

– Какой хороший большой горшок. Мне как раз нужен такой, чтобы мочиться по ночам.

И народ рассмеялся, посчитав, что только последний дурак захочет таким образом использовать горшок, пригодный для хранения лучшего пальмового вина вождя.

– Помочись туда и покажи мне, не протекает ли он, – сказал Беги торговцу.

Посмеявшись вместе со всеми, торговец исполнил его просьбу, заметив при этом, что жалко осквернять столь ценный горшок мочой.

Когда купец закончил, Беги поднял горшок, и земля под ним была влажной от мочи. Он сказал:

– Каким бы красивым на вид ни был горшок, я не стану покупать его, раз он протекает, стоит в него помочиться.

И все собравшиеся избили торговца и заставили вернуть им деньги[5].

БЕГИ И МОРСКОЕ ЧУДОВИЩЕ

Покинув дом толстой старой женщины, Беги шел по лесной дороге, насвистывая мелодию, которой она его научила, и перебирая пять деревянных язычков кеталази – позднее, когда в ту часть света, где жил Беги, прибыли британцы, они прозвали этот инструмент «карманным пианино».

Услышав его, птичка села на обочину дороги, желая послушать прекрасную новую мелодию, но немного побаивалась Беги, поскольку тот был человеком.

Заметив, что птичка тушуется, Беги остановился и сел на тропе.

– Не бойся, сестричка, – сказал он. – Научить тебя моей песенке? Я тебя научу, если ты научишь меня своей.

– Хорошая сделка, – согласилась птичка. – Но я не могу не бояться тебя. Ты настолько же больше меня, насколько морское чудовище больше человеческого народа.

– Конечно, ты меньше меня, – сказал Беги. – Но твой голос куда слаще моего. Я слышал, как эхо твоих мелодий разносится по всему лесу. Между прочим, – прибавил он, – что это за чудовище, о котором ты говоришь?

Птичка рассказала ему, что в деревне у моря, в дне ходьбы отсюда, из воды выползло огромное чудовище, поймало двух детей и сожрало их, и жителям пришлось бежать и прятаться в буше.

– Я больше тебя, – сказал Беги, – но не могу петь лучше тебя. Возможно, чудовище больше меня, но может ли оно думать лучше меня? Схожу туда и разузнаю.

– Если ты не боишься чудовища, – сказала птичка, – я постараюсь не бояться тебя.

Она уселась на голове у Беги, погрузив коготки в его густые волосы.

Итак, Беги шел весь день, нес птичку и учил ее песенке старой женщины. Много часов спустя он пришел в деревню, все жители которой бежали от чудовища.

– Сестричка! – сказал он. – Что это я вижу на горизонте, там, где темно-синяя вода встречается со светло-синим небом?

Птичка пролетела над морем, чтобы разведать. Вернувшись, она сказала:

– Близится шторм. Собираются тучи, сверкает молния.

– Прекрасно, – сказал Беги и отправился на поиска чудовища.

Оно лежало посреди рынка и настолько же превосходило размерами Беги, насколько Беги превосходил размерами птичку, и та от ужаса едва не бросилась прочь. Однако она со всей силы вцепилась в волосы Беги.

– Здравствуй, слабак! – взревело чудовище. – Вовремя ты объявился! Я переварил детей, которых сожрал на завтрак, и теперь поужинаю тобой!

– Я тоже голоден, – отозвался Беги. – Я сегодня не ел.

– У тебя на голове сидит кое-что, чем можно перекусить, – воскликнул монстр. – Лучше как следует подкрепись, прежде чем я проглочу тебя!

Беги прошептал, обращаясь к птичке:

– Не бойся. Я лучше послушаю, как ты поёшь, чем стану есть тебя. Но вряд ли этому чудовищу есть дело до музыки. – И громким голосом сказал монстру: – Нет! Я берегу эту птицу на тот день, когда ослабею настолько, что не смогу отправиться на охоту.

Чудовище рассмеялось:

– Если я съем тебя, когда же наступит день, в который ты оголодаешь достаточно, чтобы съесть свою питомицу?

– Не знаю, – отвечал Беги. – Так ведь и ты не знаешь, когда наступит день, в который гигант, на чьей спине ты катаешься, захочет съесть тебя.

– Я не катаюсь ни на чьей спине, – заявил монстр.

– В таком случае, – спросил Беги, – чьи это челюсти вот-вот схватят тебя? Чей это голос сотрясает небосвод? – Он поднял свое тупое копье и указал в сторону моря.

Чудовище оглянулось и увидело наступавшие на деревню черные тучи и волны, напоминавшие язык облизывающегося зверя, и услышало раскаты грома, подобные урчанию голодного живота.

– Вот гигант, на чьей спине ты катался, – сказал Беги. – Его зовут море. Мы, люди, словно блошки по сравнению с ним, поэтому мы обычно в безопасности. Такого колосса мы собой никак не прокормим. И все же порой, если разозлим его и вызовем у него чесотку, оно может и прибить. Но ты настолько же больше меня, насколько я больше птицы, что сидит у меня на голове. И, судя по реву моря, оно сильно проголодалось.

Монстр увидел вспышку молнии, подобную сверканию белых клыков в пасти океана, с воем подскочил и убежал. Больше о нем никогда не слышали.

Когда жители, прятавшиеся в буше, вернулись к себе в деревню, они спросили Беги:

– Разве ты не могучий воин, если сумел прогнать это ужасное чудовище?

А Беги показал им тупое копье и щит с дырой посередине, которые всегда носил с собой, и они спросили:

– Что это значит?

– Это значит, – объяснил он, – что копьем нельзя убить кусающую тебя блоху, а щит не защитит от чудовища, которое может слопать тебя целиком. Есть лишь один способ одолеть и блоху, и чудовище: нужно уметь думать лучше, чем они оба[6].

БЕГИ И ПРИЗРАК

Однажды людям начал сильно вредить тлеле-ки (дух предка), пугавший женщин, ходивших за водой, и вызывавший у детей кошмары.

Вождь, отец Беги, собрал котланга (совет взрослых), и Этлези (букв. «колдун, шаман») сказал ему:

– Это дух твоего отца, деда Беги.

Вождь сильно опечалился. Он спросил Беги:

– Чего может дед хотеть от нас?

Беги ответил:

– Есть лишь один способ узнать, чего хочет призрак. Пойдем спросим его. Или, если не хочешь, я сам спрошу.

Итак, Этлези научил его, как вежливо говорить с призраками, и ночью Беги отправился в темное, одинокое место, где видели духа.

– Дедушка, – сказал он, – я принес тебе пальмовое вино и козлиную кровь. Поешь, если хочешь, только поговори со мной.

Призрак явился и выпил вино и съел кровь, чтобы подкрепиться.

– Я здесь, Беги, – сказал он.

– Чего ты от нас хочешь? – спросил Беги.

– Я приглядываю за деревней и вижу, что все идет плохо. Судебные дела разбирают не так, как делал это я. Молодежь не уважает старших. Девушки гуляют с парнями, за которых не собираются выходить замуж. Еды слишком много, отчего народ толстеет и ленится, а пальмового вина столько, что люди пьянеют и спят, вместо того чтобы идти на охоту.

– Новый вождь, мой отец, разбирает судебные дела иначе, потому что имеет дело с другими людьми, – сказал Беги. – Молодежь научилась, как вести себя со старшими, от родителей, которых учил ты. Девушки теперь сами выбирают себе мужей и, когда выходят замуж, живут счастливее, чем их матери. Ну а то, что народ ленится да спит, почему бы и нет, раз деревню стерегут духи вроде тебя?

На это призраку нечего было ответить, и он ушел[7].

БЕГИ И ЗЛОЙ КОЛДУН

Беги пришел в деревню, где все боялись колдуна по имени Тгу. Он умел вызывать выкидыш у коров и женщин, поджигать хижины, не приближаясь к ним, изготавливать колдовские куклы, и, стоило ему вонзить особый нож в след, оставленный кем-нибудь в грязи, этот человек заболевал или умирал.

Беги обратился к Тгу:

– Хочу, чтобы ты помог мне убить человека, чье имя я не могу тебе сообщить.

– Заплати мне, – ответил колдун. – И принеси что-нибудь, принадлежащее ему: волос, кусочек ногтя или какую-нибудь одежду, которую он носил.

– Я принесу тебе что-нибудь, принадлежащее ему, – пообещал Беги.

Он ушел, а когда вернулся, то принес немного экскрементов. Он также отдал колдуну зеркало и кое-какие ценные травы, которые собрал.

Колдун изготовил магическую куклу и поджарил ее на огне, распевая могущественные волшебные песнопения. На рассвете жители деревни вышли посмотреть, потому что боялись выходить ночью – настолько сильна была магия.

– Тот человек умрет, – сказал колдун.

– Теперь я назову тебе его имя, – сказал Беги. – Его зовут Тгу.

Колдун рухнул на землю в припадке и завопил, что его обманули. Он заявил, что наверняка вот-вот умрет.

Беги отозвал вождя деревни в сторону и сказал:

– Подожди еще час. Потом можешь рассказать ему, что это экскременты моего приятеля из другой деревни, которого зовут Тгу. А я ухожу к приятелю, и мы вместе посмеемся над глупостью колдуна[8].

БЕГИ И ПАРОХОД (Примечание автора: по-видимому, это очень позднее приложение к мифологии.)

Беги отправился на берег моря и увидел там большой корабль, от которого поднимался дым. На берегу он встретил белого человека с парохода и заговорил с ним.

– Добро пожаловать, – сказал Беги. – Будь моим гостем, пока ты здесь.

– Это глупое предложение, – ответил белый человек. – Я останусь здесь жить.

– Тогда я помогу тебе построить хижину, – сказал Беги.

– Я не стану жить в хижине, – отозвался белый человек. – Я буду жить в доме из железа, над которым будет подниматься дым, и буду очень богат.

Беги спросил:

– Почему ты желаешь поселиться здесь?

– Я стану вашим правителем, – ответил белый человек.

Беги спросил:

– Тут жить лучше, чем там, откуда ты прибыл?

Белый человек сказал:

– Тут слишком жарко, часто идут дожди, много грязи, мне не нравится здешняя пища, и тут нет ни одной женщины из моего народа.

Беги сказал:

– Но если ты хочешь поселиться здесь, значит, что-то здесь, наверное, лучше. Если тебе не нравится погода, еда или женщины, тогда ты, верно, думаешь, что правят здесь лучше, чем у тебя на родине, а правит нами мой отец, вождь.

– Я буду править вами, – повторил белый человек.

– Раз ты покинул родной дом, наверное, тебя прогнали, – сказал Беги. – Разве может тот, кого выгнали из дома, править лучше моего отца, вождя?

Белый человек ответил:

– У меня есть большой пароход и много мощных пушек.

– Покажи-ка, как сделать еще один такой, – попросил Беги.

– Я не умею, – ответил белый человек.

– Понимаю, – сказал Беги. – Ты умеешь лишь использовать то, что сделали другие.

(Примечание автора: в племени шинка сказать, что человек ничего не умеет, значит оскорбить его, поскольку любой уважающий себя взрослый должен уметь построить собственный дом и вырезать собственную мебель.)

Но белый человек был слишком глуп, чтобы понять смысл слов Беги, и все равно поселился там.

Однако через сто лет он стал умнее и вернулся домой[9].

БЕГИ И ПРОВИДИЦА

Беги пришел в деревню, жители которой верили в знамения, знаки и чудеса. Он спросил их:

– В чем смысл?

Они ответили:

– Мы платим той старой мудрой женщине, и она говорит нам, в какой день лучше идти на охоту, или искать жену, или строить новый дом, или хоронить покойника, чтобы не вызвать духа.

– Как она это делает? – спросил Беги.

Ему ответили:

– Она очень старая и очень мудрая и наверняка права, потому что стала очень богатой.

Итак, Беги пришел к мудрой женщине и сказал:

– Завтра я пойду на охоту. Скажи, будет ли день хорошим.

Женщина ответила:

– Пообещай отдать мне в уплату половину всего, что принесешь домой.

Беги обещал, и она взяла кости и бросила их на землю. Еще она развела небольшой костерок с помощью перьев и трав.

– Завтра будет хороший день для охоты, – сказала она.

И вот на следующий день Беги отправился в буш, взяв с собой копье и щит, а также немного мяса, флягу пальмового вина и вареный рис, завернутый в лист. Он надел свою лучшую леопардовую шкуру. Ночью он вернулся голым, не принес ничего и отправился в дом мудрой женщины.

Там он сломал копье на стене и наконечником разрубил надвое щит, а половину ее мяса и риса раздал другим и вылил на землю половину ее горшка пальмового вина.

– Это мое! – воскликнула женщина. – Что ты делаешь?

– Отдаю тебе половину того, что принес с охоты, – сказал Беги.

Затем он разорвал на две части плащ старухи, надел половину на себя и ушел.

С тех пор жители деревни стали решать сами за себя и перестали платить старухе.

Герой Икс

К сентябрю мне с лихвой хватило туристской атмосферы Афин и Глифады. Голова гудела, как телефон, от избитых, резких мелодий бузуки. Меня воротило от пива «Фикс» из американских холодильников и такси модели «шевроле» с кружевными шторками и пластиковыми цветочками на задних окнах. В прожигающем до костей летнем зное, когда запах пыли перебивал запах моря, мне хотелось чего-нибудь простого. Никаких рюшей. Никаких пластиковых цветов.

Вооруженный языковыми знаниями, достаточными для того, чтобы сделать заказ в ресторане и забронировать комнату, я направился на юг, на Пелопоннес, держась подальше от хороших дорог, заполненных немецкими кемперами. Я искал что-нибудь не аккуратно-современное, но и не поставленное на классический пьедестал. И нашел истоптанные тропы между серо-зелеными полями, где выбеленные солнцем камни были свалены пирамидами. Усталые овцы и козы, подгоняемые искусанными оводом собаками, взирали на меня без любопытства, а у пастуха иногда хватало сил проворчать: «Kaliméra!»[10].

На десятую ночь я прибыл в деревню Софкада, сложенную из тех же камней, что лежали пирамидками в обширных полях. Одна вымощенная битым булыжником улица бежала под откос, будто позвоночник. На одной покрытой гравием площади примостилась единственная в деревне таверна, а также дома тех, кто в этом сообществе считался состоятельным. Церковь, больше похожую на часовню, недавно побелили, как и придорожные святыни, встретившиеся мне по пути. Согбенная старушка в черном – после определенного возраста все женщины здесь носят черное – меняла масло в лампаде у одной из святынь, но не ответила, когда я с ней заговорил. Поодаль я заметил батюшку, деревенского священника, окладистая борода которого сливалась с рясой, но он не обратил на меня внимания.

Первым меня приветствовал хозяин таверны, где я заказал комнаты и еду. Стоило мне присесть, как он подал мне липкий рахат-лукум и стакан хорошей воды – явный признак того, что в Софкаде редко бывали посетители, ведь хорошую воду преподносят гостям, а не туристам. Затем он погнал мальчишку куда-то через всю деревню. Позднее он объяснил, что отправил того на поиски хозяйки единственного в деревне магазина, чтобы одолжить у нее еды и накормить меня. Наконец мне принесли сырой чеснок, хороший хлеб и банку солонины «Фрэй Бентос». Перед обедом подали узо, а во время обеда – море рецины, а потом еще, и в конце концов я уже пожалел, что столько выпил.

Греки – люди цивилизованные и в целом считают, что пить не закусывая – варварский обычай. Так что, когда заказываешь узо, к нему прилагается хотя бы символическая закуска, даже если, как в Софкаде, это всего лишь ломтики феты (козьего сыра – твердого, белого и пахучего). Но, как я мог бы предположить, люди, которые пришли поболтать со мной, нарушили традицию, потому что для меня она была чужой, а я был гостем.

Всякий раз как едешь в эту страну, стоит тебе произнести несколько слов по-английски, как рано или поздно к тебе подойдет человек и скажет: «Я говорю по-английски». Часто таким человеком оказывается грузный мужчина, преисполненный достоинства, будто статуя в музее Акрополя, в темном костюме и тяжелой шляпе, невзирая на августовский зной, управляющий ателье в Бронксе или рестораном в Чикаго, все это время мечтавший, мечтавший в течение лет сорока или шестидесяти о деревне, подобной Софкаде: сухой белый камень, сухая желтовато-коричневая пыль, сухая серая трава. Затратив годы на накопление наследства, он вернулся домой, чтобы умереть в том же доме, где родился, или в похожем доме напротив, словно весь остальной мир был сном и он проснулся в ни с чем не сравнимой реальности: в крохотной деревушке, которая не значится на картах.

Иногда владение английским дарует нечто иное – войну. Стены церкви в Софкаде имели следы обстрела, а олива неподалеку от таверны наклонилась, будто опираясь о стену, из-за того что корни ее сместил минометный снаряд. Война сместила и деревенских мужчин. Они служили на флоте, в десанте, были партизанами – и, пока их не было, они думали о Софкаде. Когда кончилась война, они вернулись домой, в собственный реальный мир.

О, это дело обычное. В других маленьких городках по всему миру все точно так же: на американском Среднем Западе, в угольных шахтах Йоркшира, среди греческих крестьян реальность удаленного отовсюду местечка захватывает человека и тянет его обратно. Сон оживляет лишь чужой язык. Это заметно, когда пьешь, когда они забывают смягчить воздействие рецины едой, поскольку обычай местный, а мысленно они пребывают где-то в других краях.

В пределах одной деревни редко находится два человека, служившие бок о бок во время Второй мировой войны. С тех пор случались и другие войны – гражданские войны, – но о них предпочитают молчать. Изборожденная шрамами церковь и покосившаяся олива – достаточные свидетельства. В некотором роде не обсуждают даже большую войну, ее причины или смысл. В такой деревне, как Софкада, она считается природным феноменом, ее воспринимают как засуху. Ее происхождение немыслимо, ее воздействие – явное зло, но вполне переносимое.

Нет, разговаривают о большом мире, о сне, потому что гость – как напоминание об этом.

Той ночью в Софкаде набралось не менее трех человек, говоривших по-английски. Кто-то говорил неплохо, кто-то – превосходно. Они составляли своего рода syndicat d’initiative[11] и взяли меня под свое крыло под масляной лампой в наполненной стрекотом сверчков темноте. Первым подошел Спиро – лет пятидесяти с небольшим, невысокий, крепкий, загоревший докрасна, с проседью в волосах. Он служил в Королевском флоте в Средиземном море, в каком-то диверсионно-десантном отряде.

Следующим был Георгиос – на редкость высокий, с темным, угрюмым лицом. По-английски он говорил лучше, чем Спиро и Нико, третий собеседник. Я понял это, когда он пожал мне руку и тихо поприветствовал меня, однако потом, за три часа, что мы просидели за столом, он почти ни слова не произнес. Просто сидел, кивая время от времени, и, нахмурившись, разглядывал меня.

Это меня беспокоило, и, насколько позволяли правила приличия, я старался как можно меньше уделять ему внимания.

К счастью, мне помог Нико, взявший большую часть разговора на себя. Он выучил английский на Кипре, где служил одним из ключевых бойцов в организации ЭОКА[12] под командованием Георгиоса Гриваса. Мне показалось, он был единственный из этих троих путешественников, кто до сих пор хвастался друзьям своими приключениями. В любом случае, хотя мне его веселые анекдоты о глупости британцев и природной гениальности греческого духа показались занимательными, я заметил, что Спиро заскучал, и решил, что молчаливому Георгиосу тоже скучно.

Тем не менее мы все равно продолжали болтать. Мы пили, и я ухитрился раза три заказать новый графин. Все прочее разы они настаивали на том, чтобы угостить меня. Абсурд, но спорить не было смысла. Георгиос пил меньше всех и сидел чуть поодаль. Его длинные ноги скрывала тень, и он практически не сводил с меня глаз.

Потом Нико и Спиро ушли, а хозяин таверны уселся за барную стойку и мрачно уставился на старый календарь с ярким изображением грудастой девицы. К тому времени я был уже изрядно пьян, но понял это, лишь когда попытался встать и пойти спать; однако сочетание рецины и целого дня на ногах бросило меня обратно на стул, словно на плечо мне легла тяжелая рука.

И тогда Георгиос заговорил – как мне показалось, с некоторым облегчением.

– Понял, – произнес он.

Я удивленно посмотрел на него.

– Понял, – повторил он, – кого ты мне напоминаешь. Тигрового Медведя Молгуна.

Он выпрямился на стуле, с которого едва не соскользнул, и оперся о стол загорелым локтем. По-английски он говорил так же бегло и с таким же хорошим произношением, как я сам.

– Тебе от меня стало не по себе, – усмехнувшись, прибавил он. – Оттого что я весь вечер на тебя таращился. Извини! Просто никак не мог определить, на кого ты похож.

Обхватив длинными пальцами бокал вина, он осушил его и со вздохом поставил на стол.

– И кто этот персонаж, которого я тебе напоминаю? – поинтересовался я.

Впрочем, ответ меня не слишком волновал. Я думал лишь о том, сумею ли добраться до примитивного туалета снаружи таверны, прежде чем выпитое вместе с усталостью и солнцем прикончит меня.

– Кто?.. – Георгиос потянулся и зевнул. – Боюсь, уже никто. …служил четвертым офицером на «Бетельгейзе», обслуживание привода. Его угробила та же адская бомба, из-за которой меня выкинули со службы с повышенной дозой облучения. Так мне и не удалось свести счеты с венерианцами.

Последние слова потонули в очередном зевке, и он улыбнулся – немного застенчиво, как воспитанный мальчик, не представляющий, как бы извиниться за то, что так откровенно зевает.

– Что ж, уже поздно, – заключил он, поднявшись. – Рад был познакомиться, приятель.

Он протянул мне руку.

Я ее не пожал. Медленно, насколько позволяло мое состояние, я спросил:

– Что… ты сказал?

– О, тебя сегодня достаточно заболтали, – ответил он. – Нико весь вечер не сходил с орбиты. Иногда это уже чересчур.

Даже не пытаясь скрыть желание поскорее закрыть заведение, трактирщик начал убирать стаканы и графины со стола. Георгиос пожелал ему спокойной ночи, но, заметив, насколько я пьян, задержался. Сам я об этом забыл.

– Ну, а ты кем был? – спросил я, отчаянно надеясь, что все вокруг меня перестанет раскачиваться и извиваться.

– Я-то? Да простым ракетчиком. До того как меня облучило, я даже ни разу погоны не надевал. Забавно, знаешь ли! – Он вдруг рассмеялся. – У нас на палубе был парень – ну прямо Нико один в один, – все время нес одну и ту же околесицу. Под конец мы преподали ему хороший урок – как бы случайно заперли его в пустом переходном шлюзе и подали ему в наушники шлема запись его же собственного голоса, болтающего без умолку. После этого он подозрительно притих. Не хочу рисковать и получить такой же урок.

Снова улыбнувшись, он зашагал прочь и скрылся в ночи. Я лихорадочно повернулся к трактирщику, пытаясь дать ему понять, что хочу еще раз поговорить с Георгиосом или, по крайней мере, узнать, где найти его утром. Но моего греческого на такое не хватило, а трактирщик вообще не говорил по-английски.

На следующий день я разыскал его. Люди указали мне на стройную фигуру вдалеке на фоне невыносимо голубого неба, карабкавшуюся вверх по каменистому холму в преследовании хромой козы. Он громко пел – великолепным, заунывным тенором, контролируемым и по-балкански дрожащим на растянутых нотах.

Поначалу я хотел дождаться, пока он спустится, задать ему множество вопросов, но не стал этого делать. Я вышел на дорогу и оставил Софкаду позади, даже не обернувшись, чтобы в последний раз увидеть его.

Прошлой ночью он, как и Спиро с Нико и десяток других людей, которых я встретил в этой забытой временем стране, вспомнил сон. Он говорил на языке сна. Теперь он проснулся и снова вернулся к реальности.

А вот насчет себя я уверен не был. Но не собирался оставаться тут и выяснять.

У этого нет будущего

Ничего.

Альфьери оптимистично подождал секунд пятнадцать, но его надежды постепенно таяли. Затем он взял свою вторую, самую лучшую волшебную палочку (из слоновой кости и эбенового дерева) и избил ею ученика. Не то чтобы юного Монастикуса можно было хоть в какой-то степени справедливо обвинить в неудаче, но Альфьери нужно было как-то выплеснуть раздражение.

В перерывах между ударами и криками юноши он осмотрел пентакль на случай, если там что-то осталось, но пространство между дымящимися лампами упрямо пустовало. Наконец он позволил ученику вывернуться.

– В крови летучей мыши явные примеси, готов поклясться, – прорычал он.

Он заметил, что Монастикус хнычет не так искренне, как следовало бы, и маячившее над ним мрачное облако вдруг приобрело фиолетовый оттенок грозовой тучи. Вряд ли мальчишка испортил ингредиенты – честно говоря, Альфьери слишком низко оценивал его интеллект, хотя, если бы он смог принять это объяснение, оно успокоило бы его уязвленное эго. Как ужасно, что человек, известный своим волшебством на полстраны, не в состоянии наколдовать даже маленького огненного демона.

А если эта полоса неудач продолжится, ему придется отвечать перед самим Монастикусом-старшим. В лучшем случае его окунут в воду и выгонят из города. В худшем…

Кровь застыла в жилах Альфьери, и он быстро переключился на другие мысли. Вот отослать бы куда-нибудь мальчишку, и тогда у него будет возможность экспериментировать так, чтобы никто не узнал, что он только пытается…

В голове созрело очевидное решение. Оно имело дополнительное преимущество, поскольку позволяло скинуть часть вины на старика Гаргрина. Альфьери промчался по комнате, охваченный первоклассной яростью (чтобы запугать юного Монастикуса, который не просто демонстрировал прямо-таки неприличное отсутствие веры в своего наставника, но и которого Альфьери проницательно подозревал в том, что он докладывает обо всех этих провалах отцу), и схватил перо с подставки. Поразмыслив, он зарядил его совиной кровью. Сразу ясно, что он настроен серьезно! Чем больше мишуры и пыли в глаза, тем лучше; его репутация окончательно пострадает, если кто-нибудь заподозрит, что виноваты вовсе не используемые им ингредиенты, а он сам, – более того, он прекрасно об этом осведомлен.

«Мастеру Гаргрину, самоназванному поставщику магических средств, – начал он. – …Я вынужден назвать тебя данным званием, ибо ты сам зовешься так и так тебя опрометчиво называют другие. Однако знай, что я, Альфьери, бывший студент Университета Алкала, никогда еще не находил такого количества брака в чьем-либо товаре. Ты безрассудно заявил, что, коли мне не понравятся твои товары, ты возместишь мне сумму, кою я на них потратил, значит, теперь ты должен мне серебряный грош, что я заплатил за твой флакон крови летучей мыши. Коли ты посмеешь провести меня, я обращу тебя рогатой, бородавчатой жабой.

АЛЬФЬЕРИ».

– Монастикус! – прибавил он вслух, вчетверо сложив пергамент и запечатав его черным воском и своей Сулеймановой печатью. – Сходи к мастеру Гаргрину и передай ему мое послание без наилучших пожеланий. Дождись, пока он вернет тебе мой серебряный грош. И возвращайся как можно скорее, иначе я снова побью тебя. Прочь!

Схватив письмо, Монастикус поспешил удалиться. Едва за ним захлопнулась дверь, Альфьери с глубоким вздохом рухнул на ближайший стул. Как его только угораздило влипнуть в такую передрягу? Теперь вот приходилось изливать гнев на старика Гаргрина, а ведь он этого совсем не хотел – старик на деле был неплохим парнем, по крайней мере насколько можно ожидать этого от человека, чья жизнь сводилась к тому, чтобы вставать бог знает во сколько и впотьмах собирать фенхель, при свете луны ловить летучих мышей или прокрадываться в церковь, чтобы добыть чей-нибудь прах.

Он вспомнил день, когда впервые прибыл в этот город. Тогда он был всего лишь счастливым и здоровым коровьим лекарем. Между прочим, на стене до сих пор висел кожаный мешок, где хранились пучки трав для лечения коров. Альфьери с любовью посмотрел на него. Эти травы хотя бы делали свое дело, как он выяснил методом проб и ошибок.

И все же в некотором смысле именно они привели к его падению. Будь проклят день, когда он прибыл в эти края и вылечил единственную телку госпожи Уокер от крупа. Если бы не эта настырная старая кошелка, возможно, его никогда бы не вынудили заняться чародейством.

Теперь, оглядываясь назад, он понимал, насколько все ясно! И каким глупым все это казалось тогда. Начать с того, что госпожа Уокер принялась ходить по городу и рассказывать всем, кто готов был слушать, что он снял проклятие с больной скотины, а поскольку в городе уже имелось штатное количество ведьм – а именно, одна, старуха Камфри, – то все, кроме Альфьери, сочли, что вызов брошен.

Ну и битва! Он не предпринял ни единого проклятого – ну, или про́клятого – действия. Услышав слухи, госпожа Камфри поклялась уничтожить самозванца. Поскольку никому и в голову не пришло сообщить Альфьери, что его проклинают, ни одно из ее заклятий не возымело ни малейшего эффекта. К тому же старая карга вскоре подхватила коклюш и померла от него.

Естественно, после этого его репутация выросла. Поди найди город, где живет чародей, умеющий убивать с помощью магии, а вот деревни кишат второсортными ведьмами, способными заставить молоко прокиснуть или ручей пересохнуть летом. Местные церковники, конечно, тут же обратились против него, и, знай он, что его ждет, он бы с радостью позволил им выгнать себя из города. Горожане были против того, чтобы сжечь его на костре. Слишком многие недолюбливали госпожу Камфри.

Его поразила одна мысль. Если бы он только встретил ведьму, когда та колдовала в полночь, стоя голой на перекрестке, он мог бы отнести ее в теплую постель и спасти от сгубившей ее болезни.

Но потом его, разумеется, взял под крыло старик Монастикус, что его и сгубило. В то время, когда его преследовал викарий, это казалось очень разумной политикой. Мало того, что Монастикус – богатейший купец в десяти округах; поговаривали также, что свое имя он получил, будучи незаконнорожденным сыном священника, а еще – что он сам увлекался темными искусствами. Такого человека не стоит оскорблять. Альфьери наплел, что он успешно практикующий маг, и Монастикус, почуявший легкую добычу, организовал ему службу – даже пристроил ему в ученики собственного сына. Альфьери подозревал, что сделано это было затем, чтобы, так сказать, не выпускать дело из рук, и ученик, когда достигнет необходимого уровня мастерства, должен был заменить собой наставника.

Альфьери, не стесняясь в выражениях, проклинал собственный лживый язык, используя слова, которые, если верить книгам, должны были заставить весь город исчезнуть в раскатах грома. Ничего подобного не случилось. Книги! Больше он им не верил. Он убедил старика купить для него полную библиотеку книг по чародейству, сославшись на то, что раньше у него был нерадивый ученик, который в его отсутствие вызвал огненного демона и потерял над ним управление. В книгах содержалось множество рецептов, но ни один из них не работал!

Он бросил взгляд на полку. Симон Волхв – ах! Михаил Пселл – тьфу! Гермес Трисмегист – чушь!

Лжецы, все до последнего.

И все же… ну, может, он так долго пытался соответствовать собственной воображаемой квалификации, что сам начал в нее верить, но, черт подери, должна же в этом деле быть хоть какая-то правда! В Вюрттемберге вроде был один тип… Фостер? Нет, Фауст. По всем статьям, очень успешный. Вино из столов и все такое. С другой стороны, он-то был настоящим чародеем; небось, немало усилий приложил, прежде чем у него все получилось. Он-то был не просто бродячим коровьим лекарем, у которого нет ничего, кроме острого языка да удачи, в основном дурной.

Что ж, наверное, стоит еще попрактиковаться, решил Альфьери. Ему уж точно следовало побольше этим заниматься! В конце концов, даже если Гаргрин пытался подсунуть ему некачественную кровь летучей мыши – а такое вполне возможно, ведь он поставлял ингредиенты многим настоящим чародеям, – сам он здорово напортачил с именем Элевстис в последнем заклинании.

Элевстис. Элевстис. Вроде бы правильно произнес. Может, если выговаривать четче, на сей раз у него получится.

Он взял свою лучшую волшебную палочку (золотую с серебряными кончиками) и аккуратно расположился у границы пентаграммы. Бросая частые взгляды на раскрытую рядом с ним книгу, перезарядил лампы, сжег очередное красное петушиное перо, рассыпал на жаровне еще немного сухих трав и начал:

– In nomine Belphegoris, conjuro te…[13]

В центре пентаграммы неожиданно вспыхнул свет. Появилась фигура и изумленно осмотрелась по сторонам.

В поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, Альфьери протянул ослабевшую руку, нашел рядом с собой стол и тяжело привалился к нему. Все пошло не так! Он даже до Элевстиса еще не дошел. И все же – прищурившись, он вгляделся в сумрак – он что-то вызвал. И пусть это не то, на что он рассчитывал, это все же подлинный, чистой воды демон, вне всякого сомнения. Ничем иным это быть не могло!

С напускной уверенностью, которой на самом деле он не чувствовал, Альфьери вызывающе бросил:

– Внемли, демон! Повелеваю тебе исполнить мою волю!

Поток слов, в ответ вырвавшийся у демона, был совершенно непонятен, и Альфьери понурился. Если ему не повезло вызвать одно из этих аравийских созданий, упомянутых Альхазредом, – джинна, – то проку не будет никакого. Латынь он знал плохо, а арабский – вообще отвратительно.

Он предпринял новую осторожную попытку.

– Кто ты? – требовательно спросил он. – Назовись!

В дрожащем свете ламп трудно было как следует разглядеть внешность демона, но, сосредоточившись, Альфьери различил нечто величиной приблизительно с человека – возможно, чуть выше среднего роста, – без хвоста, рогов, даже без пламени, извергающегося из пасти. Определенно второсортная манифестация. Его первый успех все сильнее напоминал провал. Хуже всего – он был один, и некому было засвидетельствовать его триумф.

Однако что-то нечеловеческое в этом наваждении явно было. Альфьери упорно заговорил в третий раз:

– In nomine Belphegoris, Adonis, Osiris, Lamachthani…[14]

Он осекся и вдруг ощутил переполнявшую его смесь восторга и ужаса. Демон вытянул руку, пальцами зажег огонь, поднес его к чему-то, что держал во рту, и теперь выдыхал дым! Альфьери придушенно выдохнул и покрепче ухватился за край стола.

Медленно осмотрев помещение, демон вдруг как будто принял решение. Он заговорил вслух, и раскаты его голоса эхом отдавались от всех четырех стен. Акцент его казался странным, но, может быть, он пришел из той области преисподней, где занимались не теми душами, что говорят на современном английском языке.

– Какое потрясающее событие! – изрек демон. – Он почти идеально все расставил. Пять источников инфракрасного излучения… Молярные вибрации, наверное, создаются путем прочтения заклинания. Может, отсюда и берут начало легенды о призраках и бесах. Эй, ты!

Альфьери подскочил чуть ли не до потолка.

– Д-да? – дрожа, пролепетал он.

– Ты чародей или колдун… или кто?

– Я чародей, – ответил Альфьери, твердо взяв в кулак остатки храбрости. Надеясь хоть немного впечатлить демона, он добавил: – Я бывший студент Университета Алкала, и я повелеваю тебе служить мне.

Не обратив внимания на последние слова, демон продолжал изучать комнату.

– Какое потрясающее событие, – задумчиво повторил он. – Интересно, может, повезло встретить кого-нибудь из настоящих знаменитостей. Ты, случайно, не Фауст? – спросил он.

– Нет, – признался Альфьери и назвал свое имя.

– Не слыхал о тебе, – отмахнулся демон. – Кстати, меня зовут Ал Снид.

Альфьери почувствовал, что окончательно утрачивает контроль над ситуацией, и ухватился за единственное понятное ему утверждение.

– Ты часом не из Аравии, Аль-Снид? – поинтересовался он.

– Все ясно! Уровень культуры слишком низок, чтобы принять путешествия во времени, – резюмировал Снид. – Нет, я из Лондона. Послушай, этот разговор нам ничего не даст. Я бы с радостью задержался и поболтал с тобой, но я хочу посмотреть на высадку Юлия Цезаря в Британии в пятьдесят пятом году до Рождества Христова, а время уже на исходе. Ты уж меня прости.

Он начал что-то делать с прибором, висевшим у него на поясе. Хотя Альфьери нелегко было понять смысл сказанного, он все же догадался, что вот-вот лишится своего первого, самого что ни на есть настоящего демона, поэтому тут же схватил книгу заклинаний и начал по новой:

– Conjuro te…

Демон поднял голову.

– Ах так, – со злостью сказал он. – Вот оно что. Совпадение это или нет, но у тебя тут совершенно непреодолимый темпоральный барьер. Я не могу двигаться ни вперед, ни назад, пока ты не погасишь лампы. Сделай это, пожалуйста.

– Ни за что! – победно провозгласил Альфьери. – Ты первый истинный демон, которого я вызвал, и я не отпущу тебя, доколе не продемонстрирую своему покровителю в доказательство моих способностей, иначе меня ждет четвертование и костер.

Снид расслышал в его голосе нотку отчаяния.

– Что ж, наверное, проведать старика Юлия может и кто-нибудь другой. Если подумать, ждал же он меня две тысячи сто лет. У тебя, судя по всему, неприятности.

– Воистину, – признал Альфьери.

А затем, толком не поняв, как это произошло, выложил ему всю историю своего чародейства.

Снид выслушал его с выражением сочувствия на лице. В конце рассказа он прищелкнул языком.

– Посмотрим-ка, правильно ли я понял, – сказал он. – Ты так заврался, что теперь все считают тебя чародеем, способным вызывать демонов и создавать золото из ничего и все такое. Ты…

– Но ведь я и в самом деле могу вызывать демонов, – опомнившись, уточнил Альфьери. – Разве ты сам не попал в мои сети?

Нахмурившись, Снид опять посмотрел на измеритель времени.

– Да, меня ты поймал, не так ли? – согласился он. – И все же… хоть я и не демон, не хочу до конца жизни пытаться объяснить тебе понятия четвертого измерения и перемещения массы во времени. Даже если бы мне удалось все это до тебя донести, это могло бы запутать временную линию. Меня интересует только возможность выбраться отсюда. Давай заключим сделку?

– А? – Альфьери все больше убеждался, что единичный успех не сделает из него чудодея.

– Я имею в виду, – терпеливо объяснил Снид, – есть ли нечто, что я мог бы дать тебе в обмен на свободу?

До Альфьери доходило медленно, но, уцепившись за идею, он уже не отпускал ее.

– У тебя имеются сверхъестественные силы? Можешь ли ты исполнить мои желания?

– Гммм… – задумался Снид. – Допустим, могу, хоть и не без ограничений. Могу исполнить одно-два небольших желания. Слишком сильно изменять историю не стану, но на мелкие изменения согласен. Насколько я понимаю, старик Монастикус – из-за которого ты изначально влип – все это затеял строго корысти ради. Хочет по-быстрому получить прибыль. Навар!

– Верно глаголешь, – вздохнул Альфьери.

Снид вытащил блокнот и карандаш и затоптал сигарету.

– Есть у тебя стол, чтобы я мог произвести кое-какие расчеты? – спросил он.

– Не покидай пентакля! – велел Альфьери, вдруг припомнив истории о печальной судьбе чародеев, совершивших подобную ошибку.

– Я изолирован, – весело ответил Снид. – Темпоральное поле в землю не уйдет.

Перешагнув через начертанные мелом линии, он положил блокнот на стол рядом с Альфьери. Тот зажмурился, ожидая, что дом вот-вот исчезнет. Когда он, наконец, решил, что этого не произойдет, он медленно, осторожно открыл глаза. При этом они становились все шире и шире, пока ему не начало казаться, что они вот-вот вылезут из орбит. Снид работал над сложным уравнением с помощью линейки и карты, отображавшей три тысячи лет истории.

Наконец он обернулся с победоносным видом.

– Три с четвертью килограмма золота тебе хватит? – спросил он. – Столько я могу тебе дать, вызвав нарушение не более чем субтретьего уровня во временной линии.

Альфьери ухватился за ключевое слово.

– Ты можешь дать мне золото? – спросил он. – Монастикус голову потеряет от счастья при виде доброго червонного золота.

– Ладно, – кивнул Снид. – У тебя есть что-нибудь, не представляющее особенной ценности? Желательно что-нибудь массивное – трансмутацию довольно трудно произвести на большом расстоянии с помощью портативного оборудования. О, вот это подойдет! – Он указал на небольшой железный котел. – Тебе он очень нужен?

Онемев, Альфьери покачал головой.

Снид отцепил от пояса небольшой предмет и нажал на его кончик, который тут же вспыхнул чистым белым светом.

– Отойди, – бросил Снид через плечо. – Можно обжечься.

Он опустил на глаза темные очки и начал водить лучом по котлу.

Альфьери не нужно было повторять дважды. Сейчас ему сильнее всего хотелось оказаться как можно дальше от дома.

Напевая что-то себе под нос, Снид продолжал действовать. Омываемый лучом света тусклый черный металл котла начал постепенно желтеть. Десять минут спустя Снид повернулся к Альфьери.

– Химически чистое и совершенно натуральное золото, – весело сообщил он. – Лучше и в Эльдорадо не сыщешь. Тут даже немного больше, чем три кило с четвертью, но, думаю, это все еще безопасно.

Альфьери с опаской протянул руку и дотронулся до котла. Его глаза подернулись пеленой восхищения.

– Ну а теперь, – строго сказал Снид, – задуешь ты наконец свои лампы или мне превратить тебя в бородавочника?

Угроза прозвучала глупо, но Альфьери только что стал свидетелем невозможного и не желал почувствовать это на собственной шкуре. Дрожа, он потянулся за крючком для чистки лампы. Как жаль, что его успеха никто не видел. Впрочем, золото-то у него есть.

Лампа погасла с легким хлопком, и в оставленную немедленно испарившимся демоном пустоту со свистом устремился воздух.

Альфьери рухнул на стул и с искренним облегчением вздохнул. Вот и конец! И он на удивление дешево отделался. Демон даже не затребовал в уплату его душу.

Тут же в голову пришла отрезвляющая мысль. Возможно, в следующий раз ему повезет меньше. В следующий раз…

Он вдруг принял решение. Можно оставить себе часть золота на личные нужды. А с помощью оставшегося он докажет Монастикусу, что он не шарлатан. Воспользовавшись первоначальным удивлением старика, он за пару дней сбежит за тридевять земель. И не будет никакого следующего раза.

Поднявшись, Альфьери уверенным шагом подошел к книжной полке.

Раздался грохот, заскрипели дверные петли. Дверь распахнулась. В комнату вошел Монастикус-младший и с порога громко заявил:

– Мастер Гаргрин говорит, госпожа Камфри на его кровь летучих мышей никогда не жаловалась и денег он возвращать не намерен. Прошу, позвольте мне набрать трав, дабы обратить его в жа… О! – Последнее слово потонуло во вздохе изумления, когда он увидел на полу горшок из чистого золота. – Учитель, что это? – спросил он.

– Более я тебе не учитель, – с гордостью сказал Альфьери. – Я выполнил условия договора с твоим батюшкой. Я сотворил для него золото. И теперь вернусь к давнему своему делу: буду, как прежде, исцелять коров.

Бросив ворох пергамента на тлеющие угли в жаровне, он повернулся к Монастикусу.

– Внемли, юноша! – сказал он. – Да не введет тебя сие золото во искушение. Избегай чародейства: опасное это ремесло, и будущего у него нет.

Галактический потребительский отчет номер три

ОБЗОР УЧАСТНИКОВ

(Отрывок из журнала «Выгодная покупка», выпуск за февраль 2330 СЗГ,

издание Ассоциации потребителей Консолидированной галактической федерации)

Ниже в данном номере вы найдете полную сводку результатов нашего опроса, призванного установить, кто (или что) в настоящее время состоит в нашей ассоциации, почему присоединились, удовлетворяет ли их наш сервис и какую продукцию вы – те, кому мы этот сервис предоставляем, – хотите, чтобы мы протестировали в ближайшее время. По вине обстоятельств вне нашего контроля, некоторые из которых описаны ниже наиболее пристойным языком, на какой мы сейчас способны, большая часть данных теперь представляет собой в основном научный или исторический интерес, но мы можем хотя бы гордиться тем, что ранее подобных попыток никто не предпринимал. Однако мы не можем с чистой совестью рекомендовать кому бы то ни было пытаться повторить это исследование.

Восемь лет назад, когда мы впервые запустили опрос, нами было обещано, что результаты появятся в одном из регулярных выпусков журнала. Нам удалось исполнить свое обещание. Информация сжата в формате микроточки и представлена в последней точке на последней странице статьи о сравнительном анализе высокоточных дешифраторов микроточек, а оба устройства в категории «Выгодная покупка» дадут вам возможность прочитать ее. Требуется увеличение всего лишь на миллион.

Подписчикам специального издания (не считая двоих членов ассоциации на Альфератц IX, которые недоплатили семнадцать кредитов на том основании, что и так могут невооруженным глазом различать отдельные молекулы) мы вскоре вышлем книжный вариант отчета. Однако вынуждены предупредить, что, поскольку он насчитывает двадцать три толстых тома и занимает полку размером в полтора метра, согласно нынешним галактическим почтовым законам его можно отправить только на беспилотной ионной ракете; соответственно, только члены, принадлежащие к редкостно долго живущим видам, могут рассчитывать получить свои экземпляры лично. Другим остается лишь удовлетвориться тем, чтобы завещать их внукам.

На этом этапе вы, несомненно, спросите: «Почему такая задержка? Как так вышло?» Что ж, начнем с того, что отклик превзошел не только наши самые смелые ожидания, но и ожидания компьютера, которому мы поручили оценить возможные ответы. Согласно его расчетам, столь сложную анкету не лень было бы заполнить всего лишь одному члену ассоциации на миллион.

На самом деле мы получили отклики от шестидесяти семи процентов респондентов. Опираясь на оценку компьютера, мы в качестве подготовки лишь арендовали комнатку в центре Буэнос-Айреса и наняли престарелую секретаршу, вооруженную ручным анализатором перфокарт, внезапное прибытие 2 619 312 003 анкет вызвало небольшую техническую заминку.

Кстати, в одном из будущих выпусков мы рассмотрим различные коммерческие службы компьютерных советов. Пока что мы вынуждены предостеречь вас от использования Службы честных предсказаний Букингема и Кетшвайо, которую наш персонал прозвал «Магазин Букетов». Как показывает практика, это не «Выгодная покупка».

Кроме того, мы очень хотели бы набрать добровольцев, которые помогли бы нам провести обзор планетарных почтовых служб. Мы полагаем, давно пришло время создать Галактическую почтовую конвенцию, чтобы обеспечить частной корреспонденции любой разумной формы жизни подходящую защиту в пути и хорошую скорость доставки. Почтовая служба Земли обошлась с нами ужасно, и вполне вероятно, что некоторые из анкет, на заполнение и пересылку которых жители дальних планет потратили немало усилий, так и не дошли до нас.

Например, мы считаем непростительным, что какому-то зазнавшемуся офисному клерку в Галактическом почтовом центре в Лхасе позволено классифицировать конверт гражданина планеты Шалимар (на которой единственные доступные канцелярские материалы – это свежие листья водяных лилий и бледно-зеленая болотная слизь вместо бумаги и чернил) как «неправильно упакованные скоропортящиеся продукты питания» и отказываться от ответственности за доставку.

Более того, заворачивать любое послание адресату, которому ты хочешь польстить или угодить, в шкуру только что убитого тобою зверя – всего лишь проявление вежливости на планете Зубикоготь. Чем труднее охота (никто из нашего персонала не согласился бы встретиться с тварями этой планеты без боевых доспехов и бластера!), тем выше уровень уважения, которое автор послания выказывает адресату.

Один из тамошних членов – очевидно, очень ценящий услуги АссПотКонГалФед – решил вернуть нам заполненную анкету в обертке из шкуры магглбака. Мы утверждаем: то, что эта шкура в течение девяти лет после освежевания туши продолжает выделять чистую плавиковую кислоту, никак не должно влиять на простейшее требование доставки посылки по указанному на ней адресу. Тот факт, что к шкуре магглбака опасно прикасаться даже после смерти зверя, по сути является символическим эквивалентом подписи: «Ваш смиренный и почтительный слуга», однако почтовые службы не отказались бы принять посылку на основании этой фразы!

Более того, анкета, отправленная членом ассоциации с Калигулы, дошла до нас лишь чудом. Женщина приложила неимоверные усилия, чтобы оформить адрес на посылке, поскольку черви вида йоггот, традиционно используемые в подобных целях, были селективно выведены, чтобы принимать форму письма дэванагари, а не земного латинского алфавита; вероятно, ей потребовалось несколько месяцев кропотливого труда, чтобы натренировать их изображать земной адрес.

Все эти усилия едва не были сведены на нет, когда Департамент Здравоохранения обработал червей инсектицидом, после чего они, конечно же, приняли посмертное положение и выпрямились. Если бы не наблюдательный член нашего персонала, пришедший на почту по другому делу, анкету, несомненно, отправили бы в папку для «мертвых» писем.

Но последней каплей стал отказ властей позволить одному из членов ассоциации родом с планеты Гидатия вообще ответить на вопросы – вопиющий пример худшей бюрократической цензуры. Хотя мы предпочитаем не тратить средства на судебные тяжбы, в данном случае, как нам кажется, это дело принципа, поэтому мы подали в суд во имя межпланетной толерантности.

У гидатианцев есть письменность, однако они используют ее только для публичных надписей, рекламных объявлений и прочих вымышленных текстов. Единственный вид частного общения, выражаемый письменно, – это вызов на дуэль со смертельным исходом, поскольку отказ доставить сообщение лично является чудовищным оскорблением.

Пожелав ответить на вопросы нашей анкеты, наш член с Гидатии поступил так, как принято у него на родине: ввел себя в анабиоз, предварительно прикрепив к левому уху ярлык с адресом и достаточный почтовый сбор. По прибытии к нам в офис он бы передал нам информацию, запечатленную в его сознании, а затем снова впал бы в кому в ожидании возвращения домой, в болото.

Однако, несмотря на наличие верных марок для путешествия туда и обратно, нашему члену отказали в доступе на Землю. Сначала таможенная служба предложила классифицировать его как музейный экспонат, подлежащий арбитражной оценке и пошлине в размере пятисот процентов; затем, когда мы уже решили этот вопрос, иммиграционная служба заявила, что у него нет визы.

Разумеется, если беднягу не доставят по адресу, он никогда не выйдет из транса, и проблему не решить, просто отправив его домой. Апелляционный трибунал Пангалактического суда в данный момент рассматривает прецедентное дело. Мы будем держать вас в курсе развития событий.

Тем временем, если кто-нибудь может предложить нам место для содержания одного гидатианца мужского пола в состоянии анабиоза размером приблизительно тридцать семь метров на одиннадцать на четыре, способное поддерживать давление триста двадцать пять килограммов на квадратный сантиметр при температуре сто двадцать градусов по Цельсию, мы были бы премного благодарны. Пока что нам приходится арендовать таможенный склад по такой цене, что на второй неделе августа мы, скорее всего, обанкротимся.

Мы надеялись, что анкета, помимо прочего, поможет нам изменить наш метод отбора тестируемых товаров, позволив выбирать именно ту продукцию, о которой больше всего хотят знать пользователи.

Мы не хотели бы выглядеть неблагодарными за все приложенные вами усилия, однако, к сожалению, обработав, каталогизировав и проанализировав различные продукты, предложенные значительным количеством членов ассоциации (навскидку, чуть больше миллиона), мы решили продолжать придерживаться проверенных методов.

Видите ли, больше всего запросов на тестирование одного типа продуктов мы получили с Трискелиона. Их оказалось восемь миллионов шестьсот двадцать три тысячи пятьсот семнадцать. (Любопытно, что именно столько членов насчитывала партия Ястреба в Эрцгерцогстве Аксенхаймском в то время, когда туда дошла наша анкета.)

Однако у нас просто нет возможности оценить сравнительные достоинства различных типов бомб планетоуничтожающего масштаба, доступных на рынке в настоящее время! Мы полагаем, что если партия Ястреба желает чем-то подкрепить лозунг, с которым она шла на выборы («Уничтожим в кредит!»), ей следует организовать собственную испытательную программу, желательно как можно дальше от галактических торговых путей.

Более того, мы совершенно уверены, что двум с лишним миллионам жителей Фагии, просивших нас испытать их на съедобность, стоит самим основать филиал АссПотКонГалФед у себя на планете. Мы никак не можем определить, кто из них окажется наиболее вкусным блюдом на своем похоронном банкете – если вы не в курсе, это предмет жестокого соперничества среди представителей данного вида. Наш постоянный персонал полностью состоит из людей, и мы можем заработать острое пищевое отравление, если станем пробовать на вкус существ, обитающих в сероводородной атмосфере при температуре кипения воды. Это может вызвать существенную погрешность в результатах.

Между прочим, мы воспользовались дискреционным правом лишать кого бы то ни было членства в ассоциации в случае молодой леди с Гипподамии, попросившей нас испытать тридцать семь мужчин, просивших ее руки. Подобная фривольность не соответствует высоким идеалам нашей организации. Мы поступили бы так же с членом с Гига, который жаловался, что его костюм для вуайеризма сломался и он не может прочитать название бренда на ярлыке, поскольку костюм застрял в режиме невидимости – не могли бы мы протестировать все имеющиеся в продаже модели и сообщить ему, у какой из них выключатель под левой рукой? Но во время вынужденного периода невидимости его сбили реактивные сани. De mortuis…[15]

После того как мы нарисовали для вас эту весьма мрачную картину исхода нашего опроса, вы, возможно, спросите: «Это вообще того стоило?»

Рады сообщить, что ответ – однозначно «да»!

Опрос как минимум продемонстрировал, что мы непростительно пренебрегали очень большой долей подписчиков. Можем лишь принести свои извинения и сообщить, что природа среднестатистического члена ассоциации была одним из уроков, который мы надеялись извлечь из опроса.

Разумеется, среднестатистический наш подписчик – абсурдное составное существо. Если точнее, то это одна целая две третьих замужней женщины с ежегодным доходом в размере двух тысяч восьмисот кредитов, кладки яиц удода и семи восьмых гектара плетеного тростникового ковра, которую в основном занимает Загнабовианский вопрос, ритуальные празднества с приношением даров и преимущества стрихнина перед синильной кислотой в качестве приправы для бёф бургиньон.

Впрочем, специалисты из отдела статистики сообщили, что мы вполне можем рассчитывать на то, чтобы определить типичный образ, соответствующий наиболее значительному количеству наших подписчиков. К некоторому нашему удивлению, компьютер выдал нам следующие данные: наш среднестатистический подписчик – житель Луксора, Одинокой звезды или Эльдорадо с доходом в двадцать семь миллионов кредитов, приобретающий роскошное издание данного журнала в переплете из телячьей кожи с выполненной вручную позолоченной надписью на корешке и встроенным пентасенсорным комментатором – в пяти или шести экземплярах, чтобы изданий за каждый месяц хватило на всех членов семьи, порой включая собаку. По данным компьютера, едва ли не каждый десятый член ассоциации подходит под это общее описание.

Честно говоря, нас это потрясло. Уровень достатка на этих планетах настолько высок, что компания «Найман-Маркус-Хэрродс-Войцеценски» поставляет покрытые палладием космические челноки не парами, а по три с маркировкой «Для него», «Для нее» и «Для этого», чтобы лишний можно было выбросить после доставки.

Мы спросили себя, почему «Выгодная покупка» – призванная помогать читателям получить максимальную выгоду с минимальными расходами – столь популярна на планетах, где вообще неважно, можно ли использовать новое приобретение или нет? (Конечно, существует риск перегрузить мусороперерабатывающие предприятия, но даже это не имеет особого значения. У большинства местных жителей имеются автоматические мусоропроводы, отправляющие отходы прямиком на местное солнце.)

А потом мы получили вместе с экземпляром анкеты письмо, выложенное отдельными брильянтами на свинцовых пластинах и отправленное экспресс-службой галактической почты тройного А*-класса (это стоит три тысячи кредитов за грамм), и оно многое прояснило.

Нам пришлось слегка отредактировать текст, но смысл в следующем:

Почему бы [удалено] вам [удалено], землянам, не вытащить головы из кучи [удалено] и не догадаться, что на самом деле нужно таким [удалено], как мы? Если бы моя трехлетняя дочка не начала жевать свой экземпляр вашего последнего номера, он бы, как обычно, сразу отправился в мусоропровод и я не увидел бы анкету!

Я не хочу, чтобы меня учили экономить! Я подписался на ваше издание исключительно потому, что никогда не помешает получать дорогие вещи с далеких планет вроде Земли. (Кстати, вы случайно не знаете, где можно заказать живого голубого кита не менее двадцати метров в длину? В крайнем случае, сойдет пара индийских слонов.)

Прошу прощения. Я слишком груб с вами. По крайней мере, вы прилагаете усилия, чтобы сделать обзор хороших, чрезмерно дорогих условий.

Проблема в следующем. По нашим налоговым законам каждый год в середине лета правительство забирает все деньги, которые ты не успел потратить за год. Это отличный способ уменьшить бюрократическое вмешательство в повседневную жизнь граждан, поскольку у нас нет налога на продажу, на доходы и прочего [удалено]. Но только подумайте, что происходит, если мы тратим недостаточно!

Господи, и так-то трудно найти, что купить. Если правительство, вооружившись лишней прибылью – которую, как я уже объяснил, оно получает от населения, – начнет предлагать более высокие цены, чем частные жители, нам вообще ничего не останется!

Конечно, благотворительность в теории не облагается налогом. Но последняя планетарная перепись населения показала, что самый низкий уровень дохода составляет четыре с половиной миллиона кредитов, а это был даже не человек, а канарейка! Как при таких условиях жертвовать что-либо на благотворительность?

Подарки тоже не облагаются налогом. Однако попробуйте найти кого-нибудь, кто примет от меня подарок! Если бы мне кто-нибудь предложил подарить несколько миллионов кредитов, я бы бросился бежать. Причем, наверное, даже не запрыгнул бы на ракету, хотя у меня их целая армада, не меньше тридцати (а может, и все сорок – кажется, я недавно заказал еще).

Поверьте, я из кожи вон лезу! Сейчас у меня дома идет ремонт – переделывают восточное крыло в стиле неорококо. Но за последний год мне приходится перестраивать дом уже в третий раз, а мне вообще-то нравился мавританский стиль, который был у нас до того, как пришлось в прошлом месяце перейти на псевдобрутализм. Но я не мог позволить себе оставить его! В результате теперь через потолок из потрескавшегося мрамора в дом капает дождь, а я пытаюсь не дать дочке сломать шею на полу нижнего подвального этажа (шестьдесят метров глубиной, а завтра его еще увеличат), а ремонтная бригада тем временем сует на место черно-белых кирпичей уродливую красную с золотым резную отделку. Мне приходится часто путешествовать – это хороший способ избавиться от лишних кредитов, – но порой мне хочется с первого взгляда узнать дом, в который я возвращаюсь!

Более того, я видел в утренних новостях, что профсоюзы угрожают устроить забастовку, требуя понизить зарплату, а это наше чертово социалистическое правительство всегда оценивает налоговые вычеты соответственно нынешнему масштабу профсоюзов. К тому же, если забастовка продлится до конца налогового года, по закону я вообще не смогу им заплатить!

Помогите! ПОМОГИТЕ!!!

Искренне ваш [подпись]:

Гетти С. Мидас XXXIII

Разве может приличное существо не прийти на помощь, услышав подобный крик отчаяния? В качестве временной меры мы увеличили стоимость подписки на издание класса «люкс» в четыре раза, и нам уже начали поступать благодарности. Но мы не собираемся на этом останавливаться. Мы планируем запустить издание класса «ультралюкс» на гигроскопической бумаге с растворимыми чернилами, которое гарантированно невозможно прочесть спустя пятнадцать минут после выхода из типографии, чтобы можно было бесконечно повторять заказ, не надеясь при этом когда-нибудь обнаружить читабельный экземпляр. А в следующем месяце мы начнем выпускать специальное приложение к «Выгодной покупке» под названием «Буффонада», напечатанное тридцать шестым кеглем на платиновых листах и посвященное чистому, звучному призыву нашего нового лозунга: «Чем больше тратишь, тем меньше получаешь!»

Не отчаивайтесь, Гетти С. Мидас! Ассоциация потребителей Консолидированной галактической федерации на вашей стороне!

Для чего нужны друзья

После того как Тим убил и закопал соседского призового терьера, Паттерсоны отвели его к самому известному в штате – и самому дорогостоящему – психотерапевту: доктору Хенду.

Сорок оплаченных минут из пятидесяти они огрызались друг на друга в приемной за дверьми кабинета, то и дело замолкая, когда сквозь звукоизоляцию прорывался вопль или какой-нибудь грохот, но через минуту свирепея еще сильнее.

Наконец воющего Тима вынес на руках мощный медбрат, казалось, не обращавший внимания на удары в живот, которые наносил ему восьмилетний ребенок со всей силой, на какую был способен. Доктор Хенд пригласил Паттерсонов занять его место в кабинете. Следов хаоса, вызванного мальчиком, не было видно. Терапевт был специалистом в подобных делах, а для устранения сопутствующего беспорядка существовали определенные процедуры.

– Ну что, доктор? – спросил Джек Паттерсон.

Доктор Хенд задумчиво посмотрел на него, затем бросил взгляд на его жену, Лорну, подтверждая оценку, вынесенную им, когда они прибыли. С мужской стороны: дорогой костюм, грубоватая, но приятная внешность, тщательно сконструированный имидж успеха. С женской стороны: большие усилия вложены в несколько поверхностную красоту, еще более дорогая одежда плюс ультрамодная прическа, косметика и духи.

Наконец он сказал:

– Ваш сын очень скоро окажется в суде. Пускай хронологически ему всего восемь лет.

– Что? – вскипел Джек Паттерсон. – Но мы пришли сюда, чтобы…

– Вы пришли сюда, – перебил доктор, – чтобы вам сказали правду. Ваше привилегированное положение позволило вам завести ребенка с ускоренным развитием. Вы пошли на это после того, как вас проинформировали, что это значит. Теперь вы должны принять на себя ответственность.

– Нет, мы пришли сюда за помощью! – воскликнула Лорна.

Муж сурово цыкнул на нее: замолчи!

– У вас осталось семь минут моего времени, – устало продолжил доктор Хенд. – Можете провести его, выясняя отношения, или же послушать меня. Мне продолжать?

Обменявшись кислыми взглядами, оба Паттерсона кивнули.

– Спасибо. Если не хотите, чтобы ваш ребенок оказался в государственном учреждении, на мой взгляд, у вас есть лишь один путь. Вам придется завести ему Друга.

– Что? И показать всему миру, что мы сами не можем справиться? – прохрипел Джек Паттерсон. – Да вы спятили!

Доктор Хенд молча посмотрел на него.

– Они… они ужасно дорогие, не правда ли? – прошептала Лорна.

Терапевт откинулся на спинку кресла и сложил кончики пальцев вместе.

– Что до того, спятил ли я… Я, так сказать, в хорошей компании. На всех известных нам обитаемых планетах принято доверять воспитание детей Друзьям, запрограммированным согласно единодушному мнению других разумных рас. В древности говорили: «За деревьями не видно леса»; хорошо известно, что лучший совет относительно применения детских талантов могут дать те, кто имеет возможность проанализировать местное общество со стороны, а не изнутри. У нас эта привычка тоже становится более распространенной. Для многих семей, которые могут себе это позволить, приобретение Друга – это выбор, а не необходимость. А насчет расходов – да, миссис Паттерсон, вы правы. То, что приходится отправлять на межзвездные расстояния, вряд ли может стоить дешево. Однако подумайте вот о чем: принадлежавшая вашим соседям собака была не только чемпионом шоу и обладателем по меньшей мере одного сертификата лучшего образца породы, но и закадычным другом их маленькой дочери. Полагаю, суд примет решение о значительной компенсации за нанесенный вами ущерб… Кстати, Тим уже говорил в свое оправдание, что не выносил, когда собака громко лаяла?

– А… – Джек Паттерсон облизнул губы. – Да, говорил.

– Подозреваю, он это придумал заранее. Похоже на то. Равно как и причина, по которой он сломал руку мальчику, который был лучшим бэттером вашей местной юниорской команды по бейсболу, и причина, по которой он поджег школьный спортзал, и так далее. Боюсь, вам придется смириться с тем, что из-за ускоренного развития ваш сын – абсолютный эгоцентрик. Вселенная пока не была достаточно упряма, чтобы вытащить его из той стадии развития, из которой большинство детей выходят, научившись ходить. Физически он опережает свой возраст. Эмоционально его не волнует ничего, кроме собственного удовольствия. Он неспособен на эмпатию, сострадание, беспокойство о чужом мнении. Классический пример задержки личностного развития.

– Но мы сделали все, что могли…

– Да, вот именно, вы все сделали. И этого недостаточно. – Позволив супругам на несколько секунд почувствовать себя уязвленными этим замечанием, доктор Хенд продолжил: – Мы говорили о расходах. Что ж, позвольте напомнить, что специальная школа, куда вам пришлось отправить Тима, поскольку он превратил жизнь одноклассников в обычной школе в ад, тоже стоит немало. По закону общество Друга соответствует формальному курсу обучения. Возможно, вы этого не знали.

– Конечно! – огрызнулся Джек. – Но… черт подери! Мне просто не нравится мысль о том, чтобы повесить воспитание собственного сына на какой-то ходячий инопланетный артефакт!

– Понимаю, вам это может казаться радикальным шагом, детская социальная дезадаптация – та самая область, насчет которой старая поговорка совершенно права: тяжелые болезни необходимо лечить сильными средствами. А вы подумали, что произойдет, если вы откажетесь от радикального решения?

По их мрачным лицам было ясно, что они думали об этом, но доктор все равно озвучил исход.

– Выбрав модифицированного ребенка, вы взяли на себя ответственность за его воспитание и поведение минимум на двадцать лет независимо от развода, если таковой случится, и других юридических факторов. Если Тима признают неисправимым, вы будете обязаны содержать его в государственном учреждении в течение неопределенного срока. В настоящее время стоимость содержания одного пациента в подобном заведении составляет тридцать тысяч долларов в год. К тому времени, как Тиму исполнится двадцать, нынешняя инфляция удвоит эту сумму, а ввиду значительных изменений, которые вы внесли в генетику Тима, сомневаюсь, что какой бы то ни было суд освободит вас от ответственности всего через двенадцать лет. По моему мнению, единственный разумный выход из ситуации – приобрести Друга, независимо от того, что вы думаете о том, как оценили наше общество инопланетные расы. Кроме того, необязательно его покупать. Можно взять в аренду. – Он бросил взгляд на настольные часы. – Вижу, время вышло. Доброго вам утра. После полудня пришлю вам счет за услуги.

Ночью по гостиной дома Паттерсонов разносились крики. Тим слушал их, лежа в кровати с открытой настежь дверью и улыбаясь от уха до уха. Он был невероятно красивым ребенком – с курчавыми светлыми волосами, идеально пропорциональными чертами лица, ровными, прямыми зубами, глубокими, синими, словно горные озера, глазами и россыпью заказных веснушек, призванных сделать его внешность чуть менее ангельской, чуть более мальчишеской. И, разумеется, он был великоват для своего возраста. Это в спецификациях тоже указывалось.

Более того, по сравнению с немодифицированными детьми он обладал огромным запасом слов – равно как и повышенным коэффициентом интеллекта в теории, хотя ни разу не высидел до конца тест, который мог бы это доказать, – так что он прекрасно понимал, о чем говорят родители.

– Ты и твое проклятое тщеславие! Это ты настояла на всех этих особых чертах, будь то волнистые золотые волосы, или нежно-голубые глаза, или – боже мой, веснушки! А теперь этот чертенок нас обанкротит! Ты хоть видела, сколько стоит арендовать Друга, даже самого дешевого, с Проциона?

– Ох, прекрати во всем обвинять меня! Тебя ведь предупреждали, что твои требования насчет высокого роста или дополнительной физической силы могут оказаться несовместимы с остальными характеристиками, но тебе же было плевать…

– Но он мальчик, черт возьми, мальчик, и если бы ты не хотела, чтобы он выглядел как девчонка…

– Я не хотела, не хотела! Я хотела, чтобы он был красивым, а ты хотел превратить его в какого-то безумного качка, перегруженного бесполезными мускулами! Только оттого, что тебя в колледже не взяли в команду гладиаторов, он еще до рождения был обречен на…

– Еще хоть слово скажешь о том, чего мне не удалось, и я тебе все зубы выбью, дура набитая! Может, хоть разок поговорим о моих успехах? Я самый молодой менеджер корпорации и вот-вот стану самым молодым вице-президентом… Это, конечно, не твоя заслуга. Стоит мне подумать, чего еще я мог бы добиться, если бы ты не сидела у меня на шее…

Тим заулыбался так широко, что ему почти стало больно. Его клонило в сон, ведь на скандал в кабинете терапевта ушло много энергии, но перед сном он собирался сделать еще кое-что. Выбравшись из постели, он на цыпочках подошел к двери и осторожно помочился на коврик за порогом. Затем, посмеиваясь, заполз обратно под одеяло и спустя несколько минут уже смотрел красочные сны.

В дверь позвонили: мать была в ванной, а отец обзванивал адвокатов в надежде выяснить, можно ли все-таки уладить дело о собаке во внесудебном порядке.

Лорна тут же закричала:

– Тим, оставайся на месте, я сама открою!

Но он уже помчался к двери. Ему нравилось первым приветствовать гостей. Как весело было, раздевшись догола, шокировать всяких поборников пуританских добродетелей или вопить о том, как папа его безжалостно избил, демонстрируя синяки, которые он набил о мебель, и кровь, текущую из порезов и царапин. Но сегодня его посетило особенное вдохновение, и он быстренько забежал в кухню, чтобы набрать там мусора.

Открыв дверь левой рукой, правой он со всей силы метнул прокисшую массу гнилых фруктов, овощных очисток и кофейной гущи примерно на уровне лица взрослого посетителя.

Приблизительно полсекунды спустя вся эта премерзкая масса обрушилась на него самого. Часть угодила ему в лицо, так что он ощутил во рту гадкий вкус, а часть – на голую грудь, не прикрытую расстегнутой рубашкой.

– Тим! – с укором произнес чей-то голос. – Я твой Друг! С друзьями так не обращаются, правда?

Мальчик по привычке приготовился заорать. Легкие наполнились воздухом, мышцы напряглись, но когда он увидел, что стоит на пороге, крик в зародыше превратился в обычный вздох изумления.

Гуманоидный Друг был на несколько дюймов выше мальчика, но намного шире, имел две ноги, две руки, голову с глазами, ртом и парой ушей… но все это было покрыто густым блестящим мехом – изумрудного оттенка. Единственным украшением – не считая следа разноцветного мусора, который он поймал прежде, чем бросить обратно в Тима, – служил пояс на талии с ярко-красной надписью: АВТОРИЗОВАННЫЙ АВТОНОМНЫЙ АРТЕФАКТ (САМОДОСТАВКА) – и адресом дома Паттерсонов.

– Пригласи меня войти, – сказало наваждение. – Нельзя заставлять друзей ждать на пороге, а я твой Друг, как я уже объяснил.

– Тим! Тим! – Из ванной, спотыкаясь и на ходу завязывая пояс халата, выбежала его мать. Только что вымытые волосы были неуклюже завернуты в полотенце. Увидев, что представляет собой гость, она остановилась как вкопанная.

– Но в агентстве говорили ждать тебя не раньше, чем… – Она осеклась. Впервые в жизни она общалась с инопланетным биофактом, хотя ей неоднократно доводилось видеть их и вживую, и по три-ви.

– Нам удалось включить в последнюю партию с Проциона больше, чем мы рассчитывали, – сказал Друг. – Мы усовершенствовали методы упаковки. Позвольте представиться. – Миновав Тима, он снял пояс с ярлыком и протянул его Лорне. – Полагаю, вы сочтете, что я отвечаю вашим требованиям.

– Вонючий ублюдок! Убирайся на х… из моего дома! – завизжал Тим.

Плохо представляя себе значение используемых им слов (разве что в очень абстрактном смысле), он тем не менее был уверен: этими словами всегда легко можно рассердить родителей.

Даже не взглянув на него, Друг сказал:

– Тим, ты должен был представить меня своей матери. Поскольку ты этого не сделал, мне приходится делать это самому. Не стоит усугублять проявление невежливости, перебивая меня, ведь это производит еще более дурное впечатление.

– Убирайся! – взревел Тим и, стиснув кулаки, принялся осыпать Друга ударами.

В мгновение ока он оказался подвешен в футе от пола за пояс штанов, будто болтаясь в цепкой хватке строительного крана.

Друг обратился к Лорне:

– Все, что от вас требуется, это поставить отпечаток пальца в нужной графе в знак согласия и отправить данные по факсу в агентство. В том случае, если вы согласитесь принять меня, разумеется.

Некоторое время она смотрела на него и на сына, а потом решительно прижала большой палец к обратной стороне ярлыка.

– Благодарю вас. Итак, Тим! – Друг развернул мальчика, чтобы посмотреть ему в глаза. – Жаль видеть тебя настолько неопрятным. Никому не хочется видеть друзей в таком состоянии. Я тебя искупаю и сменю тебе одежду.

– Я уже мылся! – взвыл Тим, беспомощно дергая руками и ногами.

Не обращая на него внимания, Друг продолжал:

– Миссис Паттерсон, если вы будете так любезны и покажете мне, где хранится одежда Тима, я незамедлительно займусь этим.

На лице Лорны медленно расцвела улыбка.

– Ну надо же… – сказала она в пустоту. – Наверное, терапевт все-таки дело говорил. Пойдем… э… Послушай! А как тебя называть?

– Обычно имя для меня выбирает ребенок, к которому я приставлен.

– Зная Тима, – сказала Лорна, – он выберет что-нибудь настолько непристойное, что это нельзя будет произнести на людях.

Тим на секунду перестал орать. Об этом он даже не подумал.

– Однако, – заявила Лорна, – мы сумеем этого избежать, если с самого начала назовем тебя просто Бадди. Хорошо?

– Я сейчас же сохраню в памяти эту информацию. Идем, Тим!

– Что ж, наверное, хорошо, что в наше время кто-то работает так быстро, – пробормотал Джек Паттерсон, глядя на зеленое тело Бадди, свернувшееся у двери в спальню Тима. Из комнаты доносились вопли, крики и стоны, но за последние полчаса они сделались тише, а порой вой прерывался минуты на две-три, как будто мальчик начинал уставать. – Но я все равно содрогаюсь при мысли о том, что подумают соседи. Позволить людям увидеть ребенка в компании такой вот штуковины – самый верный способ для родителей публично признать свое поражение!

– Перестань беспокоиться о том, что скажут соседи, и хоть раз подумай о моих чувствах! – отчеканила жена. – У тебя сегодня был легкий день…

– Черта с два! Эти проклятые адвокаты…

– Ты сидел в приятном тихом офисе! Если бы не Бадди, я бы окончательно сошла с ума! По-моему, идея доктора Хенда потрясающая. Я в восторге!

– Как всегда! – буркнул Джек. – С этим справиться не можешь – купи машину, с тем справиться не можешь – купи еще одну машину… А теперь выясняется, что ты не в состоянии справиться с собственным сыном. Я совершенно не в восторге.

– Ах ты, проклятый…

– Послушай, я выложил кругленькую сумму, чтобы получить умного, талантливого и разностороннего ребенка, и я его получил. Но кто о нем заботится? Ты! Ты испортила его своей ленью и вредным характером!

– А много ли времени ты потратил на его воспитание? – с горящими глазами бросила она, положив руки на бедра. – Каждый вечер, каждые выходные одно и то же: «Убери от меня этого ребенка, я на последнем издыхании!»

– Ой, замолчи! Похоже, он наконец вырубился. Хочешь разбудить его, чтобы все началось сначала? Пойду налью себе выпить. Мне это необходимо.

Развернувшись на каблуках, он направился вниз. Лорна в ярости последовала за ним.

У двери в спальню Тима Бадди не двигался, разве что одно большое зеленое ухо слегка повернулось, а кончик загнулся.

На следующий день Лорна подала на завтрак хлопья с молоком – не только Тиму, но и Бадди, поскольку одним из преимуществ данной модели Друга была способность есть все то, что ела семья, к которой он был приписан.

Стоило ей поставить тарелку перед Тимом, как он тут же схватил ее и со всей силы метнул в Бадди. Друг поймал ее так ловко, что на стол не пролилось ни капли.

– Спасибо, Тим, – сказал он, одним долгим, хлюпающим глотком прикончив все содержимое тарелки. – Согласно моим инструкциям, ты любишь такие хлопья, следовательно, ты был очень щедр, отдав их мне. Однако ты мог бы поаккуратнее вручить мне тарелку.

Ангелоподобное личико Тима сморщилось, будто промокшая бумажная маска. Глубоко вдохнув, он накинулся на стол и попытался сбросить на пол все, что на нем было. Ничего бы не разбилось – наученные долгим горьким опытом, Паттерсоны покупали только прочные пластиковые приборы, – но из разлитого молока и сока, рассыпанного сахара и других разбросанных предметов вышел бы потрясающий беспорядок.

Едва дотянувшись до ближайшего предмета – бутылки с молоком, – Тим обнаружил, что Бадди мягко, но непреодолимо перехватил обе его руки.

– Судя по всему, пора начинать сегодняшние занятия, – сказал Бадди. – Прошу прощения, миссис Паттерсон. Я отведу Тима на задний двор, там больше места.

– Начинать занятия? – повторила Лорна. – Ну… а… Но он же еще не позавтракал!

– Прошу прощения, но он завтракал. Он решил не есть завтрак. У него наблюдается небольшой лишний вес, а обед предположительно подадут в установленное время, так что вряд ли он пострадает от недоедания до полудня. Кроме того, это отличная возможность на практике продемонстрировать природу массы, инерции и трения.

На этом Бадди поднялся и направился к двери во двор, с легкостью неся с собой Тима.

– Ну и как показало себя сегодня это зеленое страшилище? – спросил Джек.

– О, невероятно! Я начинаю понимать, в чем его предназначение. – Самодовольно улыбаясь, Лорна откинулась на спинку двухместного кресла.

– Правда? – В отличие от нее Джек выглядел довольно кислым. – Например?

– Ну, он терпит все, что вытворяет Тим, – а это нелегко, потому что он идет ва-банк, – и интерпретирует все его действия как можно более положительно. Он настаивает, что они с Тимом друзья, поэтому поступает так, как должен поступать друг.

Джек моргнул.

– Что ты, черт возьми, несешь? – прохрипел он.

– Ты бы понял, если бы дослушал! – огрызнулась она. – Тим бросил в Бадди свой завтрак, а Бадди съел его и сказал спасибо. Потом Тим проголодался и полез за конфетами, а Бадди отобрал у него банку, съел все конфеты и опять поблагодарил его, а потом… О, это определенная модель поведения, очень хитрая.

– Ты с ума сошла? Ты позволила этой твари сожрать не только завтрак Тима, но и все его сладости и даже не попыталась помешать?

– По-моему, ты не читал инструкции, – сказала Лорна.

– Хватит меня пилить! Разумеется, я их читал!

– Значит, ты должен знать, что если станешь мешать Другу, контракт автоматически аннулируется и тебе придется выплатить всю плату за аренду разом!

– Разве дать собственному сыну завтрак взамен того, что сожрала эта кошмарная тварь, значит помешать?

– Но Тим бросил тарелку в…

– Если бы ты обеспечила ему нормальное питание, он бы…

Перепалка продолжалась в том же духе. Наверху, на площадке перед дверью в спальню Тима, мохнатые зеленые уши Бадди стояли торчком, ловя каждое слово.

– Тим!

– Заткнись, хренов зануда!

– Тим, если ты поднимешься выше первого ответвления, то окажешься на ветке, которая недостаточно прочна, чтобы выдержать твой вес. Ты пролетишь около девяти футов и упадешь на землю, а земля твердая, потому что летом было очень сухо.

– Заткнись! Я всего лишь хочу убраться подальше от тебя!

Треск!

– Это повреждение называется синяк, или – более научно – подкожное кровоизлияние. Это значит кровотечение под кожей. Похоже, у тебя еще случился небольшой разрыв ахиллова сухожилия на левой ноге. Так называется вот эта жила, которая…

– Учитывая твои слабые способности к плаванию, не советую тебе удаляться более чем на пять футов от края бассейна. Дальше дно резко обрывается.

– Заткнись! Я пытаюсь убежать от тебя, так что… бульк!

– В воде растворяется недостаточно кислорода, чтобы обеспечить дышащий воздухом организм, как у человека. А вот рыба может поглощать растворенный в воде кислород, потому что у нее жабры вместо легких. У твоих предков…

– Ах, это же тот гаденыш, Тим Паттерсон! Только поглядите, что это за ним тащится! Эй, Тим! Кто тебе велел жить с этим смешным зеленым плюшевым медвежонком? Что, с головой не все в порядке?

Его окружили человек двенадцать соседских ребятишек обоих полов, в возрасте от девяти до четырнадцати.

– Насколько вы видите, с головой у Тима все нормально. Я приставлен к нему в качестве Друга.

– Ха! Чушь собачья! Кто ж захочет дружить с Тимом? Он сломал моему брату руку, а потом хохотал над этим!

– Он устроил пожар в спортзале у меня в школе!

– Он убил мою собаку… убил моего Таузера!

– Да, я слышал. Тим, это великолепная возможность принести извинения, не так ли?

– Да он все время шумел, лаял как бешеный…

– Ах ты гад! Ты убил мою собаку!

– Бадди, на помощь! На помощь!

– Как я уже говорил, Тим, у тебя появилась великолепная возможность принести извинения… Нет, девочка, пожалуйста, положи камень. Кидаться в людей камнями чрезвычайно невежливо и к тому же опасно.

– Заткнись!

– Давайте зададим ему трепку! Пускай ползет домой жаловаться, как на него напали все эти ужасные дети. Посмотрим, как ему это понравится!

– Прошу вас воздержаться от попыток нанести увечья моему подопечному.

– Слышь, зеленка, говорю же, заткнись!

– Если помнишь, я тебя предостерегал. Я ведь говорил, что кидаться камнями в людей и невежливо, и опасно. Полагаю, придется сообщить твоим родителям. Идем, Тим.

– Нет!

– Хорошо, как пожелаешь. Я отпущу эту молодую особь и позволю ей продолжать выражать свою агрессию посредством метания камней.

– Нет!

– Но, Тим, эти два решения несовместимы. Либо ты пойдешь со мной, чтобы сообщить родителям этого ребенка, что в тебя кидали камни, либо мне придется отпустить ее, и тогда, вероятно, в тебя полетит еще больше камней. Возможно, больше, чем я успею поймать, прежде чем они в тебя попадут.

– Я… э… Мне… мне жаль, что я причинил боль твоей собаке. Меня просто так взбесило, что она постоянно лаяла и никогда не затыкалась!

– Но она не все время лаяла! Она поранилась – порезала лапку и звала на помощь!

– Да она постоянно тявкала!

– А вот и нет! Ты разозлился, потому что она разок залаяла!

– Я… э… Ну, может быть…

– Если быть точным, жалобы на чрезмерный шум со стороны твоей собаки поступали три раза. В каждый из этих дней ты уходила и оставляла ее одну на несколько часов.

– Верно! Спасибо, Бадди! Видишь?

– Но убивать-то ее было незачем!

– Правильно. Тим, тебе незачем было ее убивать. Ты мог бы подружиться с ней и заботиться о ней, когда хозяевам приходилось оставлять ее одну.

– Ой, да кому захочется заботиться о таком лохматом чудище?

– Возможно, тому, кому никогда не позволяли завести собственную собаку?

– Ладно. Ладно! Признаю, я хотел собаку, а мне не разрешали ее завести! Говорили, я ее типа мучить буду и все такое! Ну, я и сказал: хорошо, раз вы обо мне такого мнения, так и поступлю! Вы же всегда должны быть правы!

– Что-то у нас сегодня тихо, – заметил Джек Паттерсон. – В чем дело?

– Можешь поблагодарить Бадди, – ответила Лорна.

– Неужели? Ну и что такого он опять сделал, чего не мог бы сделать я?

– Убедил Тима лечь спать вовремя и без криков, вот что!

– Не пори чушь! «Убедил», как же! Небось запугал?

– Могу лишь сказать, что сегодня Тим впервые разрешил Бадди поспать в комнате, а не в коридоре под дверью.

– Ты все говоришь, что я не читал инструкции, а теперь выясняется, что это ты их не читала! Друзья не спят, по крайней мере, не так, как мы. Они должны следить за подопечными двадцать четыре часа в сутки.

– Ох, прекрати! У нас первый тихий вечер бог знает за какое время, а ты намерен его испортить!

– Вовсе нет!

– Тогда какого черта ты шумишь?

Наверху, за дверью в спальню Тима, как обычно, открытой, кончики ушей Бадди подогнулись, чтобы обеспечить акустическую ультрачувствительность.

– Кто?.. О! Я тебя знаю! Ты ведь Тим Паттерсон? Чего тебе?

– Я… я…

– Тим хотел бы узнать, не желает ли ваш сын поиграть с ним в мяч, мадам.

– Да ты шутишь! Я не позволю Тедди играть с Тимом, после того как Тим сломал ему локоть бейсбольной битой!

– Это произошло довольно давно, мадам, и…

– Нет! Это мое последнее слово. Нет!

Дверь захлопнулась.

– Ну, спасибо за попытку, Бадди. Было бы весело… Ну и ладно!

– Не следует маленькой девочке играть так близко к дороге, где машины ездят с такой скоростью… О, надо же! Тим, для того чтобы справиться с этой чрезвычайной ситуацией, мне потребуется помощь. Пожалуйста, сними пояс и обмотай его вокруг ее ноги вот здесь… Правильно. Теперь затяни потуже. Видишь, как останавливается кровотечение? Ты наложил жгут на нужную точку давления, то есть место, где под кожей проходит большая артерия. Если вытечет слишком много крови, это может кончиться летальным исходом. Я вижу в кармане ее платья ручку. Пожалуйста, напиши у нее на лбу букву «В» и точное время; посмотри вон на тех часах. Когда ее доставят в больницу, хирург будет точно знать, как долго кровь не поступала ей в ногу. Нельзя ограничивать приток крови более чем на двадцать минут.

– Э… Бадди, я не умею писать буквы. И определять время тоже.

– Сколько, говоришь, тебе лет?

– Ну… восемь. С половиной.

– Да, Тим. На самом деле я знаю, сколько тебе лет и насколько ты необразован. Дай, пожалуйста, ручку… Вот так. А теперь сбегай в соседний дом и попроси телефон, чтобы вызвать «Скорую». Впрочем, я вижу, что водитель дал задний ход. Может, у него в машине есть телефон.

Джек Паттерсон уставился на пару, без предупреждения объявившуюся у него на пороге.

– Да, чего вам?

– Мистер Паттерсон? Я Уильям Викерс из дома одиннадцать-ноль-ноль, а это моя жена Джуди. Мы решили зайти к вам после того, что сегодня сделал ваш мальчик, Тим. Луиза, наша дочь… она, конечно, пока в больнице, но… Ну, нам сказали, она быстро поправится.

– Что Тим, черт возьми, опять натворил? – Из гостиной вышла разъяренная Лорна, от которой несло джином. – Говорите, из-за Тима ваша дочь попала в больницу? Ну все, конец! Джек Паттерсон, будь я проклята, если потрачу еще хоть день своей жизни на заботу о твоем проклятом сыне! Хватит с меня вас обоих, слышишь? Хватит!

– Но вы все не так поняли, – слабым голосом возразил Викерс. – Благодаря его быстрой реакции и Другу, который везде его сопровождает, Луиза отделалась на удивление легко. Получила пару порезов, потеряла немного крови – ничего серьезного. Совсем не то, чего ожидаешь, когда ребенка сбивает машина.

Лорна уставилась на него с открытым ртом, словно рыба на суше. После небольшой паузы Джуди Викерс дернула мужа за рукав.

– Дорогой, мы… э… кажется, мы пришли в неподходящее время. Пойдем-ка домой. Но… Вы ведь понимаете, как мы благодарны вашему мальчику, правда?

Она отвернулась. Бросив недоуменный взгляд на Джека с Лорной, муж последовал ее примеру.

– Тупая сука! – взревел Джек. – Какого черта ты сразу делаешь такие идиотские выводы? Люди пришли поблагодарить Тима за… что он там, черт возьми, сделал, а ты сразу подозреваешь худшее! Ты что, совсем сына не уважаешь… или не любишь?

– Конечно, люблю! Я его мать! Я люблю его! – Лорна боком возвращалась в гостиную, повернув голову и продолжая кричать на Джека через плечо. – А вот для тебя он всего лишь вещь, символ статуса…

– Позвольте не согласиться, миссис Паттерсон, – твердо произнес чей-то голос.

Она с громким вздохом обернулась. В центре самого большого ковра в гостиной стоял Бадди. Его зеленый мех ужасно сочетался с ярко-синим цветом овального покрытия.

– Эй! Что ты здесь делаешь? – вскипел Джек. – Ты должен быть рядом с Тимом!

– Тим крепко спит и проспит еще долго, – спокойно ответил Друг. – Хотя я бы посоветовал вам вести себя потише.

– А ну-ка послушай! Я не позволю командовать собой какому-то…

– Мистер Паттерсон, о командовании речь не идет. Я просто желаю прояснить заблуждение вашей жены. Хотя она правильно определила ваше отношение к сыну – как она только что заявила, вы никогда не видели в нем человека, а лишь аксессуар, который помогает вам поддерживать образ успешного корпоративного менеджера, – она все же заблуждается насчет того, что сама – цитирую – «любит» Тима. Точнее было бы сказать, что она приветствует его несговорчивость, потому что это дает ей возможность выместить свою ревность по отношению к вам. Ее злит… Нет, миссис Паттерсон, я бы не советовал применять физическое насилие. Благодаря инженерии мои реакции гораздо быстрее, чем у человека.

Лорна, уже занеся для броска руку, сжимавшую тяжелый хрустальный стакан, помедлила, затем вздохнула и передумала.

– Да, ладно. Я видела, как ты ловил все, что бросал в тебя Тим… Но заткнись, ясно? – В ее тоне просквозила нотка прежней ярости. – Ты не имеешь права критиковать ни меня, ни Джека, черт возьми!

– Вот именно! – подхватил Джек. – Меня еще никогда так не оскорбляли!

– Возможно, вам бы пошло на пользу, если бы вам давно уже сказали кое-какую неприятную правду, – ответил Бадди. – Моя задача – помочь воплотить потенциал, который – стоит ли напоминать? – вы пожелали заложить в генетику Тима. Он не просил рождаться именно таким. Он не виноват, что пришел в этот мир сыном настолько тщеславных родителей, что им недостаточно было обычного ребенка, но непременно требовалась новейшая роскошная модель. Вы систематически растратили его таланты. Ребенок восьми с половиной лет с коэффициентом интеллекта в диапазоне от ста шестидесяти до ста семидесяти пяти не умеет читать, писать, определять время, считать и так далее. Так не должно быть. Это вы поставили Тима в столь незавидное положение.

– Если ты сейчас же не замолчишь, я…

– Мистер Паттерсон, я по-прежнему рекомендую вести себя потише.

– Я не собираюсь слушать твои советы и прочую чепуху, зеленое чудовище!

– Я тоже! – воскликнула Лорна. – Это надо же заявить такое! Будто я не люблю собственного сына, а лишь использую его как палку, чтобы бить Джека…

– Правильно, правильно! А я не стану терпеть, когда мне говорят, что я обращаюсь с ним как со своего рода украшением… Как ты выразился?

Бадди без промедления ответил:

– Аксессуар для поддержания своего образа.

– Вот именно… Погоди-ка! – Джек широким шагом подошел к Другу. – Ты надо мной насмехаешься, не так ли?

– И надо мной! – вскричала Лорна.

– Ну, с меня хватит! Завтра утром я первым делом позвоню в агентство и велю им забрать тебя. Мне до смерти надоело, что ты контролируешь нашу жизнь, как будто мы какие-то идиоты, неспособные управиться сами, и еще больше надоело, что мой сын командует… Тим! Какого черта ты не в постели?

– Я же советовал вести себя потише, – прошептал Бадди.

– Немедленно вернись к себе! – Лорна бросилась к маленькой растрепанной фигурке в синей пижаме, спускавшейся по лестнице.

По щекам у него катились слезы, поблескивая в свете ламп гостиной.

– Ты что, не слышишь, что говорит мать? – проревел Джек. – Сейчас же иди спать!

Но Тим продолжал спускаться твердым, целеустремленным шагом. Ступив на пол, он подошел прямо к Бадди и переплел свои тонкие розовые пальцы с мохнатыми зелеными пальцами Бадди. Только тогда он заговорил.

– Вы никуда не отошлете Бадди! Он мой друг!

– Не смей так разговаривать с отцом! Я поступлю с этой тварью как пожелаю!

– А вот и нет! – Тон Тима не допускал возражений. – Ты не имеешь права. Я прочитал контракт. Там написано, ты не можешь.

– Как это ты «прочитал контракт»? – прохрипела Лорна. – Ты же не умеешь читать, дурачина!

– Вообще-то, умеет, – мягко сказал Бадди. – Я сегодня научил его читать.

– Ч-что?

– Сегодня я научил его читать. Он всегда был на это способен, но это умение ушло в подсознание по недосмотру, а теперь я исправил эту проблему. Через пару дней Тим сможет прочесть что угодно, не считая некоторых непостоянных соответствий звуков символам.

– И я таки прочитал контракт! – заявил Тим. – Так что я знаю, что Бадди может остаться со мной на веки вечные!

– Ты преувеличиваешь… – пробормотал Бадди.

– Ну да, конечно! Но целых десять лет – это очень долго. – Тим крепче сжал руку Бадди. – Так что не будем больше говорить глупостей, хорошо? И хватит уже кричать, пожалуйста. Бадди объяснил, что в моем возрасте детям нужно много сна, так что, наверное, мне пора в постель. Ты идешь, Бадди?

– Да, конечно. Спокойной ночи, мистер Паттерсон, миссис Паттерсон. Прошу вас, обдумайте мои замечания. И замечания Тима тоже, ведь он знает вас гораздо лучше, чем я.

Подойдя к лестнице вместе с Бадди, Тим обернулся. Слезы уже высохли, и на лице его появилось суровое выражение.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – От меня больше не будет так много проблем. Теперь я понимаю, что вы просто не умеете вести себя иначе.

– Это проклятое снисходительное отношение! – вспылил Джек Паттерсон во время их с Лорной следующего визита к доктору Хенду.

Одним из условий внесудебного урегулирования дела об убитой собаке были обязательные ежемесячные посещения психотерапевта. Это обходилось несколько дешевле, чем армия юристов, способная спасти ребенка от заключения в психиатрическом учреждении.

– Да, это я могу себе представить, – вздохнул доктор Хенд. – Но, видите ли, биофакт вроде Бадди создан, чтобы усилить качества, которые ведущие антропологи с Проциона, Регула, Сигмы Драконис и других планет считают благотворными для человеческого общества и при этом опасно редкими. Главным из них, разумеется, является эмпатия. Сочувствие, сопереживание и тому подобное. А чтобы обеспечить развитие этого качества, нужно сначала привить человеку терпение. То есть подать пример.

– Терпение? Но Тим никогда не отличался терпением! – возразила Лорна. – Конечно, он был своевольным, все портил и постоянно хамил, а теперь это не так, но он ни на минуту не оставляет нас в покое! Постоянно просит то одно, то другое: хочу построить лодку, хочу сделать модель звездолета, хочу лупу, чтобы проследить, как размножаются муравьи… Хочу, хочу! Это так же ужасно, а может, даже хуже!

– Вот именно! – мрачно согласился Джек. – Бадди настроил нашего же сына против нас.

– Напротив. Он сделал из него то, что вы хотели. Пускай и с опозданием, но мальчик теперь всячески старается соответствовать тому идеалу, который вы представляли с самого начала. Вы хотели ребенка с живым умом и высоким коэффициентом интеллекта. Вы его получили. – По тону доктора Хенда было ясно, что его терпение на пределе. – Он вернулся в обычную школу, у него прекрасные оценки, успехи в гимнастике и многих других предметах. Бадди сделал из него именно того сына, которого вы изначально заказывали.

– Нет, говорю же! – рявкнул Джек. – Он… он как бы смотрит на нас свысока, и я не могу это терпеть!

– Мистер Паттерсон, если бы вы хоть иногда задумывались, то поняли бы, почему этого было не избежать.

– А я говорю, что этого можно и нужно было избежать!

– Нет! Чтобы как можно скорее вывести Тима из изоляции и излечить его неспособность понимать чувства других людей, Бадди прибегнул к самому практичному методу. Он научил Тима проявлять жалость. Я часто жалею, что сам так не могу, но я ведь всего лишь человек. Не Бадди и тем более не Тим виноваты в том, что первыми, кого мальчик научился жалеть, стали вы. Так что, если хотите, чтобы он начал уважать вас, лучше спросите совета Бадди. Он объяснит, как этого достичь. В конце концов, именно для этого и нужны Друзья: они делают нас лучше. А теперь прошу меня извинить, меня ждут другие клиенты. Хорошего дня!

Вкус блюда и дня

С нашей первой встречи год назад положение барона изменилось. К этому я был готов. В то время он отчетливо дал понять, что у него имеются некоторые, выражаясь на очаровательный старинный манер, «ожидания».

Я вовсе не был уверен, что ему удастся воплотить их в реальность… И все же, несмотря на мои подозрения, что он в некотором роде мошенник, он мне очень нравился. В конце концов, будучи писателем-романистом, я тоже по-своему профессиональный лжец.

Итак, обнаружив необходимость наведаться к своему издателю в Париж, я написал на адрес, по которому, как оказалось, барон уже не проживал. Тем не менее он ответил – в несколько цветистой манере выразив несказанную радость, которую ему доставит обед со мной tête-à-tête[16] у него дома, то бишь в квартире, расположенной в дорогом квартале всего в нескольких минутах от места, которое парижане все еще беззастенчиво называют L’Étoile[17]. Меня это и удивило, и обрадовало: раз он переехал в подобное место, значит, его давние утверждения были небезосновательны.

Однако, как только я оказался у него, меня не покидало ощущение некоего несоответствия.

Слуга сопроводил меня в salon, обставленный аккуратно, но просто, не по моде, но и не démodé. При этом мебель здесь совершенно не сочеталась друг с другом и состояла в основном из стульев, какие можно увидеть в уличном кафе, пары подходящих столов и двух плетеных кресел. Складывалось впечатление, что эту коллекцию собрала в тридцатые годы пара не особенно удачливых в материальном отношении молодоженов, надеявшихся постепенно поменять мебель, но обнаруживших, что после рождения детей им это не по карману.

Я еще осматривал комнату, когда вошел сам барон, и его внешний вид еще более усилил ощущение неловкости. Раньше он никогда не стеснялся в проявлениях чувств, а сейчас поприветствовал меня сдержанно, любезно усадил в одно из кресел – оно ужасно скрипело! – и отвернулся, чтобы налить мне apéritif. Я воспользовался возможностью получше рассмотреть его. И заметил…

Ну, например, костюм его был чистым, тщательно отглаженным и великолепного качества, но это, несомненно, был тот же самый костюм, в котором я видел его год назад, причем если тогда одежда выглядела поношенной, то сейчас уже почти истлела. Ботинки выглядели так же: начищенные до блеска, но заметно стоптанные. В целом, что касается внешности, все, что он мог сделать для себя сам – маникюр, бритье, узел галстука – нареканий не вызывало, однако стрижкой, как я сразу заметил, вряд ли занимался лучший парикмахер Франции.

Его поведение также не соответствовало моим ожиданиям. Я запомнил его многоречивым, стремившимся произвести сильное впечатление; на смену теплоте, делавшей его приятным собеседником вне зависимости от того, была ли она искренней или нет, пришла какая-то скованность, отчего казалось, будто он выполняет формально предписанные действия.

Складывалось впечатление, что он не в состоянии… Как бы точнее выразиться? Не в состоянии сосредоточиться!

Более того, apéritif, который он мне предложил, был недостоин его прошлых предпочтений: всего лишь бокал обыкновенного вермута с долькой подсохшего лимона, брошенного туда как будто случайно. Себе же он взял лишь стакан термальной воды «Виши».

Меня поразило, что человек, который, несмотря ни на что, оставался несомненным гурманом, теперь проявляет подобную сдержанность, и я уже собирался спросить, в чем причина воздержания, однако тут мне пришло в голову, что он мог получить неприятные известия от своего врача. Или (подумал я через секунду) хочет, чтобы я так думал. Сейчас мне куда проще, нежели год назад, было поверить, что он действительно наследный барон. Впрочем, даже если ты представитель рода, потерявшего во время событий тысяча семьсот восемьдесят девятого года все имущество, кроме мизерной подачки, ничто не мешает тебе быть мошенником. Эти две роли так же легко сочетаются друг с другом, как роли автора и доверчивого дурака. Посему я воздержался от замечаний и так и не сумел понять, действительно ли его лицо омрачено тенью разочарования.

Отказавшись от второй порции плохонького вермута, я был готов уже пожалеть о своем решении повторно свидеться с бароном и собирался свести время встречи к минимуму, насколько позволяли правила хорошего тона, но через несколько минут в воздухе поплыл невыразимо восхитительный, сытный аромат, раздразнивший мои вкусовые рецепторы à l’avance[18]. Возможно, все еще обойдется. Обед, которому предшествуют подобные обонятельные вестники, должен оказаться достойным!

Однако, когда мы все-таки сели за стол, оказалось, что это не так.

Перед собой я обнаружил своего рода символические hors d’oeuvre[19]: вялый лист салата, кусок огурца, мятый помидор и немного тертой моркови, видавшей лучшие времена до встречи с mandoline[20], – и все это было сбрызнуто небольшим количеством соли и масла. В качестве сопровождения к миниатюрному пиру мне подали бокал сухого белого ordinaire[21] из бутылки без этикетки. Но перед бароном слуга не поставил ничего, только налил ему еще термальной воды, и тот рассеянно потягивал ее, не сводя взгляд с бокала, который я поднес к губам, вскоре обнаружив, что подобное вино посрамило бы relais routier sans panonceau[22]. На лице его застыло жалкое выражение. Казалось, он завидует!

Чему? Сырым овощам и незрелому уксусу?

Меня охватило такое смятение, что я утратил дар речи. По мере своих возможностей я принялся опустошать тарелку, стараясь, по крайней мере, сохранить на лице вежливое выражение. И задумался о слуге. Разве я раньше не встречал этого типа?

Когда он открыл мне дверь, я едва взглянул на него. Теперь, когда он пришел проверить, закончил ли я первое блюдо (я испытал облегчение, расставшись с тарелкой), мне удалось повнимательнее разглядеть его, хоть и краем глаза. И вот к какому выводу я пришел: да, раньше я его уже видел.

Более того, я вспомнил, где и когда. Во время моей прошлой поездки во Францию, в Ге-сюр-Сон, где тогда проходил Французский национальный конгресс научной фантастики. Между прочим, именно там я познакомился с бароном, и этот тип был тогда в одной с ним машине.

Но год назад мой знакомый никак не смог бы позволить себе держать слугу! Ему не по карману оказался даже счет в ресторане «Тертр», куда он сводил нас с женой и сопровождавших нас друзей; он задолжал мне пустяковую сумму в семь франков восемьдесят сантимов. Если он сам об этом не заговорит, я даже упоминать о ней не стану, поскольку предложенные нам тогда блюда, как он и обещал, оказались потрясающими.

Все эти несоответствия наконец начали складываться в моем сознании в определенный рисунок. Возможно, его «ожидания» оправдались, но он позволил глупой гордости соблазнить его на экстравагантность, о которой теперь сожалел? Возможно, решив, что слуга необходим при его новом положении, он нанял его, хотя сам продолжал носить один и тот же костюм и не мог позволить себе услуги приличного цирюльника? Может быть, не состояние здоровья, а экономия вынуждала его воздержаться даже от столь бедного угощения, какое предлагалось в этих апартаментах, расположенных в фешенебельном quartier, вся обстановка которых то ли поступила с блошиного рынка, то ли не обновлялась с тех пор, как то, что можно приобрести на блошином рынке, было в моде?

Гмм!..

Разум профессионального писателя частично напоминает зеркальный лабиринт, а частично дом с привидениями. Самый тривиальный импульс может развить бесчисленные непредсказуемые направления для полета фантазии. Пока я ждал главного блюда, мой разум отправился в прошлое, чтобы вспомнить ключевые события нашей встречи в Ге.

Из всех фестивалей научной фантастики, которые я когда-либо посещал, – а за двадцать пять лет их набралось немало, – этот, на мое несчастье, был самым хаотичным. Организаторы выбрали дату, на которую уже приходилась встреча anciens combatants de la Résistance[23], поэтому все отели в центре города оказались забиты, и нас сослали куда-то на самую окраину. Полагаю, духу конгресса вполне соответствовал тот факт, что в последний день нас вместе с единственными другими англичанами – почетным гостем, его супругой и их младенцем – бросили перед кинотеатром, где проходил конгресс, поскольку члены комиссии и все остальные важные лица расселись по машинам и укатили обедать в деревню. На встречу бойцов Сопротивления пришло так много народу, что ни в одном ресторане в пешей доступности не осталось свободного столика.

Голодные и всеми покинутые, мы познакомились с бароном, моложавым – я бы дал ему года тридцать два, но преждевременная усталость делала его старше, – худощавым, обладавшим определенной старомодной элегантностью. В здешней обстановке он выглядел неуместно. Ранее я обменялся с ним парой слов; он набрел на меня, когда я, как обычно, ждал появления кого-нибудь из организаторов, чтобы выяснить, что происходит, и спросил, может ли обычный зритель посмотреть фильм, который тогда показывали. Ему хотелось убить несколько часов. Картина ему, видимо, понравилась, поскольку он то ли остался в зале, то ли потом пришел еще раз.

Он вышел, натягивая не по сезону теплые перчатки и оглядываясь в неком смятении, как будто его удивило отсутствие водителя, который отвез бы его в следующий пункт назначения. Заметив и вспомнив меня, он подошел, размашистым движением снял шляпу и поблагодарил за оказанную мной пустяковую услугу.

Я, несомненно, ответил слишком коротко. Почувствовав, что что-то не так, он спросил, не может ли оказать мне какую-либо ответную услугу. Мы объяснили, в чем дело… разумеется, выбрав выражения помягче, хотя предпочли бы вставить пару словечек покрепче.

Ах! Что ж, если бы мы изъявили желание принять приглашение того, кто знаком с этой местностью почти так же мало, как мы… (Мы изъявили.) А есть ли у нас транспортное средство? (Есть, хотя я оставил машину возле отеля, до которого идти минут двадцать.) В таком случае нам должно быть небезынтересно узнать, что ему сообщили об одном ресторане, не очень известном, в деревне, расположенной в нескольких километрах отсюда, и он подумывал о том, чтобы во время своего краткого пребывания в Ге распробовать его меню. Ему дали точные указания, как найти это местечко. Говорят, качество тамошней кухни превосходное. Не хотели бы мы?..

Хотели. Каким-то образом мы все поместились у меня в машине и не умерли от удушья по дороге. Строго говоря, автомобиль рассчитан на четверых, хотя на самом деле удобно разместиться могут только трое. Но мы все-таки добрались до ресторана.

Вечер оказался весьма поучительным – в двух различных отношениях.

Я не мог не восхищаться ловкостью, с которой наш случайный знакомый вставлял информацию о себе в дискуссию на совершенно иную тему. Еще до того, как я вернулся с машиной, остальные уже узнали о его аристократическом происхождении. Я заметил, что его уже стали называть Monsieur le Baron. Превосходная тактика! Будучи в постоянном поиске новых трюков, которые позволили бы мне преподнести необходимые читателю детали в сжатом виде, не замедляя хода повествования, я с увлечением следил за его речью. Почти незаметно для нас он монополизировал беседу и поведал нам о своей родословной, о страданиях его предков от рук грубой толпы, о смерти престарелой тетушки, на чьи похороны он прибыл в Ге. О существовании этой дамы-долгожительницы он даже не знал, пока адвокат не уведомил его, что ему может что-то перепасть по ее завещанию… (Французы обсуждают завещания куда более прямолинейно, нежели мы, англофоны.)

Кроме того – что произвело на меня куда более сильное впечатление, – в течение пяти минут – клянусь! – после того как мы сели за стол, по ресторану разошелся слух, что сегодня пожаловала особа привилегированного положения. Вскоре официант (ресторан был слишком мал, чтобы иметь метрдотеля), а также сомелье и шеф-повар и, наконец, владелец заведения по очереди подошли к нашему столику, пока M. Le Baron составлял наш заказ. Он наказал, чтобы к форели не добавляли чересчур много фенхеля, чтобы вино из Вувре подавали охлажденным в подвале и в охлажденных бокалах, но ни в коем случае не со льдом – ведь это уничтожит его аромат и помешает ему соперничать с фенхелем (он был прав), – чтобы с escalope de veau Marengo[24] пили не Сансер – явный предмет гордости хозяина, – но Сен-Пурсен не более двух лет выдержки (в этом он тоже оказался прав), и чтобы saucier добавил к заправке салата не более капли винного уксуса (мне запомнилась фраза, которую он использовал: une goutte goutteuse, что буквально означает «капля с капелькой»). И так далее.

Это произвело впечатление не только на меня. Когда мы расправились с десертом, хозяин прислал нам за счет заведения по бокалу местного ликера, настоянного на фиалках, дикой землянике и так называемой reine de bois[25] – позднее я узнал, что это ясменник. Ликер оказался настолько вкусным, что мы спросили, где еще его можно приобрести, и нам с сожалением ответили, что в широком доступе его нет, ибо делается он по секретному рецепту, которому свыше двухсот лет. Что ж, во Франции такое встречается весьма часто…

Не стану подробно рассказывать о том, как нам принесли счет; скажу лишь, что, встретившись взглядом с бароном и оценив ситуацию, я положил на стол лишние пятьдесят франков. Ловкость, с которой они превратились в сорок два франка двадцать сантимов, напомнила мне мастерство карточного шулера. Вряд ли даже официант заметил.

В конце концов, он приехал в Ге по делу, которое не способствует благоразумным предосторожностям: если бы я отправился на похороны, мне бы тоже не пришло в голову вложить в кошелек лишние банкноты на случай, если придется ужинать с компанией незнакомых иностранцев. Меня это никоим образом не насторожило. Ужин был превосходный и стоил куда больше, чем мы заплатили.

Однако то ли поэтому, то ли потому, что барон узнал, что двое из его сотрапезников – писатели, то ли просто оттого, что вина и ликер сделали его еще более словоохотливым, он присовокупил к ранее рассказанному кое-какие уточняющие детали. Его престарелая тетка владела château в этих краях (речь не о замке – это слово весьма точно соответствует английскому слову «особняк», и наличие башен и рва не обязательно), и, хотя адвокаты все еще спорят, барон наверняка является ближайшим из ее живых родственников. Вполне вероятно, если удача будет на его стороне, он унаследует загородное поместье в соответствии с имеющейся у него жалованной грамотой – то бишь грамотой о пожаловании дворянского титула. Подобный термин до сих пор встречался мне только в книгах по истории.

К этому времени все мы окончательно разомлели и подняли новые бокалы великолепного ликера за его удачу. Затем мы отправились назад в Ге.

Осторожно.

Подъехав к его отелю, мы распрощались в приступе вызванного алкоголем амикошонства и обменялись адресами, хотя не думаю, что искренне ожидали повторной встречи, ведь завтра был последний день фестиваля, а барон сказал, что сразу после похорон, назначенных на утро, ему придется вернуться в Париж.

Однако на следующий день мы действительно вновь повстречались. На выходе из кинотеатра после церемонии закрытия фестиваля мимо проехал длинный черный лимузин, явно принадлежавший похоронному агентству. Машина притормозила и дала задний ход, и из окна нас приветствовал барон. С ним было еще трое пассажиров, все мужчины.

И хотя я видел его ровно столько, сколько нам с женой потребовалось, чтобы пожать барону руку и подтвердить намерение когда-нибудь встретиться снова, я был уверен, что одним из тех мужчин был тот самый человек, который сейчас прикатил из кухни тележку, и стоявшее на ней блюдо, когда он снял крышку, наполнило воздух ароматом, который я в более слабом проявлении учуял ранее.

Я тут же выпал из реальности. Пришлось закрыть глаза. Никогда еще мой нос не подвергался атаке столь прекрасного аромата! Я едва не захлебнулся слюной, но все мои железы – каждая клетка моего тела! – желали испытать аромат и восставали против попыток заглушить его.

Придя в себя и чувствуя еще большую растерянность, я увидел на сколотой тарелке перед собой нечто бесформенное и коричневое, к чему подали полбокала красного вина, не менее кислого, чем белое. Барону долили воды, и он принялся торопливо есть.

Торопливо?

Это вовсе не тот человек, с которым судьба свела меня в прошлом году. Тот барон не просто проявлял интерес к еде, но и любил ее – вдумчиво и с чувством смаковал каждый кусочек блюда, которое того заслуживало. Сейчас же он загребал еду будто лопатой, очевидно, намереваясь в рекордные сроки опустошить тарелку. Какой абсурд! Попробовав кусочек скромного комка не пойми чего, я обнаружил, что вкус соответствует аромату. Я отведал совсем немного, однако стоило этой малой порции коснуться моего языка, как запели хоры, расцвели цветы, а на небосклоне зажглись новые светила. Я просто не мог поверить, что я ем.

В результате мне не хотелось даже проглатывать этот первый кусочек. Никогда не думал, что в современном мире возможно создать подобие амброзии, пищи богов. Я опасался, что если проглочу кусочек, второй покажется мне хуже первого.

Когда я, словно в запоздалых конвульсиях, наконец заставил себя проглотить, то заметил, что барон уже все доел и смотрит на меня со странным выражением лица.

– Ах, вам, видно, нравится, – сказал он.

Пытаясь подобрать слова восхищения, я ощутил, как внутри меня распространяется покалывающее тепло, уходящее вниз не столько в гравитационном, сколько в эволюционном смысле, проникая все глубже и глубже, так что это блюдо, эта похлебка как будто затрагивала не только мое небо, вкусовые рецепторы и обонятельные нервы, но и насыщала энергией все мое существо.

Но я в этом не признался, ибо внезапно разглядел в лице хозяина то же, что, несомненно, расслышал в его голосе – безнадежность, известную одному лишь Мефистофелю, сравнимую с отчаянием так же, как долгий голод сравним с аппетитом. Он говорил, словно человек, который по горькому опыту знал, что ничто больше никогда не доставит ему удовольствия.

Все ткани моего тела вожделели эту чудесную, невероятную пищу. Казалось, я боролся с собой целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд.

Наконец я отодвинул тарелку.

Сомневаюсь, что мне до конца жизни еще раз удастся проявить подобную силу воли. Но пришел мой черед прийти на помощь, как барон в свое время помог покинутым в Ге иностранцам. Оставалось лишь надеяться, что мне помогут справиться с последствиями.

Он уставился на меня.

– Возможно ли, – спросил он, – что вам на самом деле не нравится?

– Mais oui! – воскликнул я. – Нравится! Но… – Я вдруг понял, что должен сказать. – Но это единственное блюдо за всю мою жизнь, которое показалось мне настолько вкусным, что мне стало страшно.

В одной из своих книг Уильям Берроуз описывает наркотик, к которому можно пристраститься с первой же дозы. Возможно, где-то у меня в сознании крутилось именно подобное замечание. Если бы я не читал эту книгу, может, сравнение и не пришло бы мне на ум… Ах, но я читал ее, и оно пришло.

Барон молча замер. Затем лицо его медленно расплылось в улыбке, преобразившей его так сильно, как будто в Арктике наступила весна.

– Я знал, что прав, – сказал он. – Знал! Если кто и поймет, то только какой-нибудь художник – писатель, поэт… Пройдемте со мной: выкурите сигару, а я велю Грегуару подать что-нибудь взамен этого скудного ужина.

Он хлопнул в ладоши. Войдя без промедления, слуга остановился как вкопанный, когда увидел, что моя тарелка почти так же полна, как была, когда он мне ее подал.

– Мой гость не одобрил ваше блюдо, – сказал барон. – Заберите его. Принесите в salon фрукты и орехи.

Торопясь покинуть комнату, я отодвинул стул и заметил, что слуга сердито смотрит на меня. И вот я впервые как следует разглядел его. Не могу сказать, что выглядел он неприятно – скорее он был из тех, чей счет на улицах любого французского города исчисляется тысячами. Однако он глядел на меня с неописуемой злобой, как будто мой отказ есть приготовленное им блюдо оскорбил его до глубины души. На долю секунды я вполне мог бы уверовать в сглаз.

Как мог барон, человек безупречного вкуса, выбрать этого шута своим лакеем? Может, это какой-нибудь нахлебник его тетки, доставшийся ему по условиям ее завещания?

Что ж, несомненно, скоро я все узнаю. Время выдвигать предположения подошло к концу.

Дав Грегуару поручения, к выполнению которых тот приступил молча, барон проводил меня в salon и достал из углового буфета бутылку, показавшуюся мне знакомой. Заметив мой пристальный взгляд, он развернул ее так, чтобы я смог прочитать этикетку. Все верно: это и правда был «Le Digestif du Tertre». Когда он вытащил пробку и наполнил мой бокал, я приветствовал аромат фиалок, земляники и ясменника как старого приятеля.

Бутылка была полной. Сомневаюсь, что ее вообще раньше откупоривали. Однако себе барон наливать не стал. Теперь я мог набраться храбрости и спросить почему.

Ответ я получил более чем непонятный.

– Потому что, – сказал он, – Грегуару более двухсот лет.

Наверное, я походил на персонажа мультипликационного фильма. Держа в одной руке сигару, а в другой горящую спичку, я широко раскрыл рот от изумления и оставался в таком положении, пока ожог от спички не вернул меня к действительности. Выругавшись, я выбросил обгоревшую спичку и лизнул палец.

И наконец сумел выдавить из себя:

– Что?

– Если точнее, – пояснил барон, – он родился в год начала Американской революции, а к тому времени, когда в подражание ей разразилась Французская революция, он уже вращал вертел и обучался искусству готовить соусы в кухне château моей покойной тетки возле Ге… Оно действительно перешло мне по наследству как ближайшему из ее живых родственников, но, к сожалению, не сопровождалось средствами, на которые можно было бы отремонтировать эти заброшенные развалины. Как жаль! Мне пришлось взять его стоимость деньгами, и после того, как sacré адвокат забрал причитающуюся ему долю, осталась до обидного малая сумма. Кстати, я говорю о своей тетке, но это не совсем верно. Согласно неопровержимым доказательствам, которые предоставил мне Грегуар, она приходилась мне как минимум семикратной прабабкой.

Только я вообразил себе некое кривое родословное древо, в котором дядья и тетки были намного младше племянников и племянниц, как он поправился:

– Вернее, она была мне одиннадцатиюродной прабабкой. Сестра предка по линии матери моего отца, которого во время Террора отправили на гильотину, хотя его единственное преступление заключалось в том, что он несколько лучше большинства соседей управлял поместьем и в результате скопил немного денег.

Сделав эти не терпящие возражений заявления, он уставился на меня немигающим взглядом в ожидании ответа.

Сомневался ли я? Еще как. Из всех доступных мне вариантов самым простым был следующий: барон, которого я подозревал в мошенничестве, сам стал жертвой блестящего мошенничества.

Вот только…

Кто его облапошил? Грегуар? Но в таком случае он бы продолжал притворяться, когда я отказался доедать, а не взирал на меня так, будто желает мне мгновенной смерти.

Да и сама еда вдобавок… После одного крошечного кусочка мне приходилось сдерживаться, чтобы не броситься обратно и не съесть еще, особенно учитывая, что в воздухе по-прежнему витал соблазнительный аромат.

Неуверенность отразилась у меня на лице.

– Вижу, что я вас не убедил, – сказал барон. – Но не стану утомлять вас, подробно перечисляя, какие свидетельства заставили меня самого поверить. Не стану даже просить вас поверить в аргументы, которые я представил. Я останусь доволен, если вы воспримете это как один из ваших фантастических сюжетов и просто рассудите, может ли у него быть счастливая концовка… ибо клянусь, я подобного исхода не вижу. Но у вас уже есть доказательство, не так ли? Прислушайтесь к клеткам вашего тела. Разве они не упрекают вас за то, что вы съели столь малую часть предложенного блюда?

Вошел Грегуар и, окинув меня очередным диким взглядом, поставил рядом со мной тарелку с парой апельсинов и горсткой грецких орехов, а затем удалился. Так у меня появился шанс успокоить гудящий разум.

Когда дверь закрылась, я сумел выдавить:

– Кто… кто это изобрел?

Барон едва не закричал от облегчения. Бисер пота на его лице давал понять, как сильно он опасался, что я стану над ним смеяться.

– Отец Грегуара, – ответил он. – Алхимик-неудачник, которому пришлось поступить на службу в мое родовое поместье, где он продолжал экспериментировать, став при этом знаменитым шеф-поваром. От Грегуара, хотя с ним чрезвычайно трудно разговаривать, я узнал, что хозяева считали, будто он пытается добыть философский камень. Видимо, надеялись, что однажды станут есть с золотых тарелок, которые еще вчера были оловянными… Однако на самом деле он был озабочен эликсиром жизни, который, признаюсь, всегда казался мне наиболее достижимой из всех целей алхимии. Вне всякого сомнения, череда восхитительных блюд, рождавшихся у него на кухне, отчасти виновна в уменьшении богатств моих предков, ибо слава их дошла до самого короля, и он в компании многочисленной родни и придворных нередко наезжал к нам в château, оставаясь надолго, несмотря на тамошнюю тесноту… Однако я отвлекся, прошу прощения. Как я собирался сказать, эти чудесные блюда приближали его к достижению величайшей цели. По иронии судьбы, он не успел приготовить эликсир для себя. Ранее он ошибочно счел, что первейшее лекарство от старости есть ртуть, и необдуманные эксперименты с ней нанесли его телу столь сильный вред, что когда он наконец открыл идеальное сочетание ингредиентов, то мог лишь наблюдать его воздействие на сына, но никак не испытать благотворное влияние на себе. Он завещал сыну сборник рецептов, предварительно обучив мальчика посредством частых побоев готовить усовершенствованный вариант, так что ребенок мог смешать ингредиенты даже во сне. Подозреваю, иногда он так и делал. Однако, возможно, из-за отравления ртутью, сделавшего его «безумным как шляпник», выражаясь очень подходящей английской фразой, Грегуар-отец упустил нечто чрезвычайно важное. Он забыл научить мальчика читать и писать. Обнаружив, что единственное наследство, полученное им от отца, это сумка с бумагами, мальчик обратился к единственному члену семьи, относившемуся к нему с добротой. Это была старая дева, сестра тогдашнего барона. Она-то читать умела.

– Это якобы та самая дама, которую вы похоронили в прошлом году? – спросил я.

В его холодном взгляде читался укор.

– Позвольте мне закончить рассказ и воздержитесь пока от комментариев…

Я со вздохом кивнул и откинулся на спинку неудобного, скрипучего кресла.

– Но, как бы то ни было, вы правы, – признал он, снова возвращаясь к главной теме рассказа. – Упомянутую мною сумку я вам показать не могу. Грегуар прекрасно осведомлен о ее ценности, хотя я нередко подозреваю, что, кроме ежедневного круговорота приготовляемых им блюд, его ничто не волнует. Лишь потому, что до этого тугодума все-таки дошло, что после смерти моей… моей тетушки ему придется внести некоторые коррективы в привычный ход вещей, он заставил себя ненадолго расстаться с сумкой, чтобы дать мне и адвокату возможность обследовать ее. Внутри мы нашли около восьмидесяти листов бумаги и пять листов пергамента, исписанных одним и тем же мелким почерком. Позднее я установил, что текст полон алхимического жаргона и невероятно архаичных оборотов. Эксперты, с которыми я консультировался, относят их скорее к семнадцатому веку, нежели к восемнадцатому. Как мне удалось передать бумаги экспертам? Видите ли, адвокат – тот еще дурак – не проявил к ним особого интереса. Как и положено твердолобому крестьянину, он недолюбливал мою тетку, поскольку в округе с незапамятных времен было известно, что проживает она одна, не считая компаньона-мужчины, и никогда не посещает церковь. Более того, известие о том, что поместье принесет лишь часть прибыли, на которую он рассчитывал, привело его в ярость. Однако у него есть ксерокс, и прежде, чем Грегуар, поддавшись охватившему его ужасу, стал настаивать, чтобы я вернул его драгоценные бумаги, мне удалось скопировать штук шесть или семь. Если вы готовы рассмотреть их, могу вам показать. Однако предупреждаю: язык там непроходимо древний и технический. Вас не удивило, что наследство не улучшило мой façon de vivre[26]? Пытаясь разрешить дилемму, созданную наследством Грегуара, я потратил собственное скудное наследство. Новое платье, новая мебель – подобные пустяки могут подождать, ибо если то, во что я верю, правда, позднее у меня будет уйма времени обзавестись этими преходящими ценностями.

Он говорил тоном человека, который явно пытается убедить самого себя. Чтобы отвлечься от мыслей о том странном блюде, а может, еще по каким-то менее эгоистичным причинам, я спросил:

– Как Грегуару удалось вонзить в вас когти?

Он рефлекторно прижал палец к губам:

– Не говорите так! Грегуар – единственный хранитель тайны, которая могла бы привести к падению империй, если бы ее разгласили!

Таким образом, я получил ответ на один из своих вопросов: среди шести бумаг, скопированных бароном, не было рецепта поданного нам сегодня блюда.

– Но ваша тетушка скончалась, – возразил я.

– Прожив более двухсот лет! И я убежден, что она испустила дух из-за промышленного загрязнения – ядовитых органических частиц, тяжелых металлов, омерзительных сточных вод, испортивших здоровую пищу…

Тут он осекся. Пока он говорил, я взял орехи, расколол один о другой в ладони и попробовал мякоть. В этом орехе не было ничего запоминающегося, однако он оказался вкусным, и я сумел насладиться им. Более того, я смог насладиться сильным ароматом сигары. Я не стал скрывать удовольствия. Возможно, с точки зрения барона подобное поведение было жестоким. Он следил за каждым моим движением, беспрестанно покусывая нижнюю губу. Однако мне почему-то показалось, что для него мои действия сродни терапии. Я посыпал соль ему на раны, налив себе еще ликеру, не спрашивая позволения.

– И как же, – поинтересовался я, – ваша тетушка провела эти свои два столетия? Каждый год ждала круговорот блюд, всегда одних и тех же, как, по вашим словам, делает Грегуар?

Барон обмяк.

– Наверное, – признался он. – Поначалу, испытав на языке это горячечное ощущение, думаешь: «Ах, эта еда божественна, она никогда не надоест!» Но сто, двести дней спустя… Ну, вы и сами все видели. Вы спросили, как Грегуару удалось поймать меня в ловушку. Легко. Достаточно легко даже для его неразвитого ума! Разве мог я отказаться разделить транспорт по пути на кладбище и обратно с единственным верным слугой тетушки? Разве мог я отказать ему, когда он в присутствии ее адвоката и своего поверенного предложил приготовить мне ее любимое блюдо, если я оплачу ингредиенты? Сумма вышла… как бы это сказать… немалая. К счастью, адвокат, разрази его гром, охотно расстался с парой су в качестве аванса за долю наследства. А подал мне Грегуар то самое блюдо, которое вы отведали сегодня. Ни гарнира, ни салата… ничего! Он так и не научился больше ничего готовить, поскольку отец оставил ему четкие указания: ешь только это и пей родниковую воду. Но он застал меня в то время, когда я был наиболее уязвим. Меня покорила утонченность блюда, его насыщенный вкус и аромат, его способность возбудить аппетит даже у того, кто, как я в то время, склонен к самым меланхоличным размышлениям, и я попался в сети, словно голубь.

– Вы почти год ели одно это блюдо, не имея даже выбора вин, чтобы оттенить вкус? – в ошеломлении воскликнул я. – Без десерта? Только это?

– Но ведь это работает! – вскричал он. – Долгая жизнь моей тетки тому доказательство! Даже несмотря на то, что во время нацистской оккупации трудно было разыскать кое-какие важные пряности… Постойте! Может, ее конец приблизило не современное загрязнение. Может, всему виной отсутствие особых ингредиентов в те времена, когда нашу возлюбленную родину наводнили эти sales Boches[27]. Возможно, Грегуар скрыл их от нее, обманул беспомощную старушку, единственную, кто помог ему, когда он остался сиротой!

– А еще она приберегла весь эликсир для себя и спокойно смотрела, как умирает ее брат, его жена, их дети и все остальное семейство, в надежде унаследовать все. Так и вышло. А потом она потратила все свое состояние на еду, потому что только Грегуар мог сообщить ей, сколько стоят необходимые ингредиенты.

Барон уставился на меня с раскрытым ртом.

– Вы говорите так, будто это нечто само собой разумеющееся, – прошептал он.

Я небрежно махнул рукой.

– Если рецепт действует, то почему остальные люди ее поколения не дожили до наших дней?

– При Директории… – возразил он.

– Если бы они знали, что у них есть шанс обрести бессмертие, они бы, конечно, пустили в ход любые средства и подкупили бы кого следует, чтобы оказаться в безопасности. Только что вы сказали, что, если все это на самом деле правда, у вас впереди уйма времени. Почему же эта идея не пришла в голову вашим предкам? Потому что старая стерва все это от них скрыла – не так ли?

Уголки его губ опустились.

– Воистину жизнь – лишь подражание искусству. Я советовал вам рассматривать эту историю как сюжет для произведения и пока что не вижу ни одного изъяна в вашей логике.

– Несмотря на это, вы собираетесь подражать тому, кто посрамил не только вашу фамилию, но и весь свой народ и род человеческий? – Затушив сигару в ближайшей пепельнице, я залпом допил ликер. – Какой ужас! Это отвратительно! За долгие века мастера гастрономического искусства сотворили некое чудо. Они превратили то, что дикарям служило всего лишь источником энергии, в череду великолепных творений сродни произведениям искусства, сродни симфониям, пейзажам, скульптурам! Листать книгу вроде «Гастрономической энциклопедии Ларусс» – значит обнаружить подобие Гомера и Вергилия в цивилизованном мире. Это же гимн героям, которые обогащали жизнь, вместо того чтобы делать ее более суровой!

– Я тоже так думаю… – начал он.

Я перебил его:

– Так вы думали раньше, мне это прекрасно известно. Теперь вы не можете! Теперь вы добровольно сделались пленником, вынужденным валяться в ногах у тюремщика, чтобы получить хотя бы дневную порцию помоев. Если до такого вас довел всего один год, что же станет с вами через десять, пятьдесят, сто лет? Какую пользу принесет вам такая долгая жизнь? Вы намереваетесь изменить мир? Что останется от ваших планов десятилетия спустя, когда у вас на уме останется единственное помешательство?

Я видел, что он колеблется, поэтому продолжал атаковать.

– Только подумайте, от чего вы отказываетесь – от чего вы уже отказались, и все из-за слов наполовину слабоумного поваренка, настолько глупого, что отец даже не смог обучить его читать! Взять хотя бы этот ликер! – Я подлил себе еще и с преувеличенным наслаждением сделал глоток. – О, как сильно он напоминает о той восхитительной truite flambée au fenouil[28], которую подали перед ним, и о великолепной телятине, и о том салате, который, согласно вашим указаниям, следовало сбрызнуть совсем чуть-чуть, будто бы утренней росой…

Меня сложно назвать croyant[29], как выражаются французы. Но, если существуют души и ад, той ночью я, должно быть, спас одну из них от преисподней.

Зависть, проступившая на лице барона, придала мне уверенности. Воспользовавшись полученным преимуществом, я красноречиво описывал устрицы в соусе Берси, moules en brochette[30], омаров в белом вине – это лишь случайно выбранные примеры – и перечислял соответствующие хорошие вина. Я восхвалял перепелов, куропаток и рябчиков, вызывал к жизни видения овощей, подаваемых с ними: артишоки, кардон и сладкий корень, а также иные чудеса, которые дарует нам земля. Их я приправил столь восхитительно пряными соусами, что, готов поклясться, ощутил их аромат в комнате. Не забыл я, разумеется, и о божественных трюфелях, равно как и о cèpe[31], и faux mousseron[32], и о печеночном грибе, который вовсе не похож на печень, но стал в моем воображении прелюдией к главному блюду.

Тут я вошел в экстаз. За жарким и печеными блюдами, за пирогами, запеканками и паштетами последовал перечень сыров, превращающих прогулку по уличному рынку во Франции в поход по пещере Аладдина. Затем я упомянул фрукты всех возможных размеров, форм, цветов и вкусов: слива и гранат, айва и мушмула, ананас и нектарин. Вскользь я упомянул кое-какие десерты, например, profitroles, crêpes, tarte alsacienne…[33]

Если бы возникла необходимость, я готов был начать сначала; я охватил едва ли малую долю французской кухни, а ведь за пределами Европы лежали Китай и Индия, а также целый мир невероятных деликатесов. Но я воздержался, заметив вдруг, что одинокая блестящая капелька на щеке барона – вовсе не капля пота, а слеза.

Я выжидающе замолчал.

Наконец барон поднялся с видом человека, идущего на расстрел. Негнущимися пальцами он взял бокал с подноса около бутылки с ликером, наполнил его и, повернувшись ко мне, отвесил полупоклон.

– Mon ami[34], – официальным тоном произнес он, – я навеки у вас в долгу. Или, по крайней мере, до конца моей… моей естественной жизни.

Я опасался, что он воспримет напиток как лекарство или яд. Но он слегка помедлил, поднеся бокал к губам, сделал вдох, одобрительно кивнул и с улыбкой распробовал ликер.

Ну вот, совсем другое дело!

Сделав второй, более щедрый глоток, он снова занял свое место.

– Какое облегчение, – пробормотал он. – Несмотря ни на что, я могу оценить его. Я боялся, что у меня атрофировалось чувство вкуса, а пища, которой мне приходилось питаться, могла вызвать привыкание… Несомненно, второе может быть правдой, однако, если больше ничего не поможет, всегда есть способ лечения, называемый le dindon froid.

Проще говоря, резкий отказ от употребления чего-либо… Что бы я ни ставил барону в вину, силы воли ему было не занимать.

– Ах! – продолжал он. – В теории все, что вы сказали, я знал уже много месяцев тому назад. Вы настолько во многом правы, что от вашей проницательности мне становится стыдно. Могу ли я изменить мир? Ведь с самого детства мне внушали, что основное предназначение мира – обеспечивать меня удобствами, независимо от того, заработал я их или нет! Иногда мои глупые амбиции настолько забавляют меня, что я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос. И все же… все же… Figurez-vous, mon vieux[35], каково это – постоянно слышать у себя в голове голос, нашептывающий: «А что если теперь блюдо, поддерживавшее твою тетушку двести лет, можно превратить в настоящий эликсир бессмертия?» Нельзя отрицать, что это удивительная смесь пищи и лекарства.

С этим я вынужден был согласиться.

– Видите, передо мной стоит ужасающая моральная дилемма, – сказал барон. Осушив стакан, он отставил его в сторону. – Думается мне, – прибавил он, – что у меня только что возникла еще одна: а вдруг нарушение указаний отца Грегуара о том, чтобы питаться исключительно приготовленной им едой, – это в некотором роде самоубийство? Но, к счастью, сейчас я чувствую себя лучше, поэтому оставим эту загадку на потом… О чем бишь я? Ах да, дилемма. Что станет с Грегуаром, если я разорву с ним связь? Погибнет ли он, лишившись работодателя, предоставляющего ему средства для приобретения необходимых ингредиентов, кухни, приборов и плиты, чтобы их готовить? Или же, словно наркоман, он пойдет на грабеж или даже убийство? Mon brave, mon ami, как же мне быть с Грегуаром?

Мой гастрономический панегирик как будто выпил из меня все соки и лишил дара речи. Может быть, их восстановит еще порция ликера. Я наполнил свой бокал.

– Между прочим, – сказал барон, копируя меня, – какое забавное совпадение! Еще в Ге-сюр-Сон я вспомнил… С вами все порядке?

– К-кажется… Да, – ответил я.

На мгновение передо мной встала неразрешимая, но, к счастью, незначительная проблема. Задумавшись о своем импровизированном гимне еде, я вдруг осознал, что восхвалял многое из того, чего на самом деле никогда не видел. Я не пробовал и половины того, что описывал с такой страстью, а что до вин, так держать их у себя в подвале мог позволить себе только миллионер!

Какое сильное влияние, должно быть, оказывает этот «Digestif du Tertre» на пустой желудок!

Придя в себя, я сказал:

– Прошу вас, продолжайте.

– Я хотел сказать, что, пока изучал бумаги Грегуара, которые мне удалось скопировать, я вспомнил, что хозяин ресторана «Тертр» говорил, будто его digestif создан по рецепту восемнадцатого века. Думая, что, раз у него имеется такой рецепт, он сможет помочь мне расшифровать кое-какие записи Грегуара-отца, я вернулся в ресторан – якобы за тем, чтобы приобрести бутылочку фирменного ликера. Я действительно купил вот эту самую бутылку. Поболтав с хозяином, я достал наиболее подходящие из шести приобретенных мною рецептов, чем привел хозяина в ужас. Едва взглянув на них, он заявил, что это копии рецепта, по которому делался его ликер, и попытался чуть ли не подкупить меня, чтобы не допустить попадания их в руки коммерческого производителя!

Усмехнувшись, барон осушил полбокала.

– Я упомянул об этом не столько потому, что это пример мелочности, свойственной многим занятым в торговле людям (хотя не лучше ли поделиться чем-то незаурядным, если можно создать его в достаточном количестве, чем держать это в тайне, чтобы всего несколько человек получали прибыль?), и даже не для того, чтобы продемонстрировать, как влияние поваров из моего семейного château, вероятно, сохранилось после провозглашения Республики. Нет! Я привожу это в доказательство того, что, если бы отец Грегуара не помешался на алхимии, он мог бы стать кулинарным первооткрывателем и стоять в одном ряду с Каремом и Брийя-Савареном[36] или даже превзойти их! Как печально, что его гений служил другим задачам, а его сын… Что ж!

– И все же… – проговорил я.

– И все же… – тяжело вздохнув, повторил он.

И в этот момент меня в первый и последний раз посетило истинное вдохновение.

А может быть, благодарить стоит digestif, как подумал я позднее.

Так или иначе, следующим вечером мы поужинали в «Тур Даржан». И, не считая того, что барон перебрал с выпивкой, и последовавшего за этим похмелья, он полностью пришел в себя и вовсе не возражал против моего плана.

После всего этого я несколько сожалею лишь об одном, а именно: теперь у меня значительно меньше времени на творчество. С другой стороны, я больше не ощущаю сильного финансового давления, обязывающего меня на скорую руку набросать какое-нибудь сочинение, лишь бы в этом месяце оплатить счета. О моих рутинных расходах великолепно заботятся мои вклады в концерн «Здоровое питание «Евробрита», чью продукцию мы часто покупаем и можем рекомендовать.

Как мы поступили с Грегуаром?

Ах, в этом суть моего вдохновения. Видите ли, барон кое-что упустил: несмотря на мои преувеличенные оскорбления, дураком Грегуар вовсе не был. И не мог быть. Я убедился в этом, как только заглянул в кухню, где он трудился, и обнаружил в ней электрическую печь и отдельную высокоуровневую духовку со стеклянной дверцей. Это вам не открытый огонь в кухне родового château. Несколько минут расспросов, и он раскрылся, как мидия на горячей сковородке, как будто раньше его никогда не спрашивали о том единственном деле, в котором он действительно разбирался: кухонном оборудовании. Неудивительно, если учесть характер его прошлой работодательницы, каким я его себе представлял.

Выяснилось, что он работал на чугунных плитах, которые топились углем, на газу, даже на плитах с газовыми баллонами и керосином, а в тяжелые времена вернулся к дровам. Кажется, однажды он спалил какую-то мебель, но в этом он не признался.

Что ж, принимая во внимание его огромный опыт работы с различным кухонным оборудованием, не думал ли он, что пришла пора встать во главе действительно огромной кухни и обзавестись подчиненными? Более того, заметил я, мы могли бы дать вам титул!

Его угрюмость испарилась в мгновение ока. Вот она, амбициозная мечта, которую он лелеял все свои двести лет: чтобы к нему обращались с почтением. Воистину дитя дореволюционных лет! Это, конечно, не тот титул, который люди носили тогда, но опыт работы с многочисленными приборами помог ему понять, что в мире произошли определенные перемены.

И теперь, в помещении, превосходящем размерами главную залу château, заполненном огромными чанами и бойлерами из нержавеющей стали, куда необходимые ингредиенты доставляются грузовиками – оптом гораздо дешевле, – правит бал Грегуар, обладатель титула Contrôleur du Service de Surveillance Qualitative[37], и все, даже барон, называют его Maître.

Еще до того, как он начал бриться, он запомнил, что ни с кем, кроме хозяина, не должен обсуждать свою долгую жизнь, посему в этом плане проблем не возникло. В большом городе он поначалу держался неловко, но это отнесли на счет его долгого пребывания в глуши, в крохотной деревушке возле Ге. Рано или поздно кто-нибудь непременно заметит, что, питаясь одним и тем же, он внешне не стареет.

Но это определенно пойдет на пользу продажам.

Галактический потребительский отчет номер четыре

ТЕКМАТИЧЕСКИЕ КЛУБЫ «ВЕЩЬ МЕСЯЦА»

(Отрывок из журнала «Экстраваганза», выпуск за весну 2333 СЗГ,

квартальное приложение к изданию Ассоциации потребителей

Консолидированной галактической федерации)

Введение

Ради членов нашей ассоциации с Луксора, Одинокой звезды и Эльдорадо – чей средний доход составляет двадцать семь миллионов кредитов (а то, что они не успели потратить за год, ежегодно конфискуется согласно налоговым законам) – мы три года назад придумали концепцию данного приложения и его громкий девиз: «Чем больше тратишь, тем меньше получаешь!»

К сожалению, на пути к запуску возникли задержки, на которые мы никак не могли повлиять. Только когда накопилась прибыль от увеличения стоимости подписки уровня «люкс» на наш ежемесячный журнал «ВЫГОДНАЯ ПОКУПКА», мы сумели хотя бы внести залог за достаточно дорогие товары, чтобы начать их тестировать. Наконец, обзаведясь денежными средствами, мы испытали великое разочарование: практически все достойные нашего внимания дорогостоящие предметы жители трех вышеупомянутых планет уже скупили. Например, машину для кванча в настоящее время не купишь ни за какие деньги; несмотря на дороговизну – а стоили они шестнадцать миллионов кредитов, – все они теперь находятся в чьем-то частном владении, и до тех пор, пока их создатели – Йог – не посетят эту часть галактики снова – примерно через пятьдесят тысяч лет, – на рынке, судя по всему, их больше не будет.

Мы подумывали о том, чтобы открыть особый филиал на Луксоре, чтобы, по крайней мере, иметь возможность одолжить кое-какие предметы для испытаний. Однако благотворительные организации вроде нашей там строго запрещены, поэтому пришлось отказаться от этой идеи.

Теперь мы наконец придумали категорию услуг, потенциально полезных тем, кто ищет способ избавиться от лишнего богатства. Вынуждены признать, что провели куда более поспешное исследование, чем обычно, но в кои-то веки нам требовался лишь один критерий для определения пригодности товара: он должен стоить бешеных денег и быть, по сути, бесполезным.

Некоторые из перечисленных далее, несомненно, подходят под описание, и мы советуем вам посмотреть внутреннюю сторону обложки, чтобы узнать увеличенную в результате исследования цену на подписку.

Предыстория

У ежемесячных клубов «Вещь месяца» длинная история, берущая начало (согласно некоторым экспертам) в пред-Атомные темные века. Изначально они якобы предлагали идеальное соотношение цены и качества, но довольно быстро приняли свой современный облик: они, так сказать, представляют группу потенциальных покупателей для практически всего, от чего вам нужно избавиться в больших количествах. Например, в этом веке мы наблюдали клуб «Бомба месяца», позволивший Неопацифистской партии с планеты Беллатрикс не только выполнить предвыборные обещания по поводу общего разоружения, но и продемонстрировать хороший кредитный баланс в первом бюджете после прихода к власти, хотя надо заметить, что последствия на других планетах, где подписчики вдруг смогли приобрести самое современное оружие в галактике за несколько сотен кредитов за штуку, были не настолько удовлетворительны, и клуб внезапно прекратил свое существование.

Мы также видели клуб «Вирус месяца», нацеленный на специализированный и огромный рынок ипохондриков, отказывающихся верить врачам, убеждающих их, что с ними все в порядке. Однако он понес значительные потери среди клиентов, поскольку они были вынуждены разыскивать все более экзотические заболевания, а управляющие клубом в конце концов пали жертвой бактерии Глоцмана, случайно попавшей в отдел упаковки. У них срослись суставы, а кожа приняла ярко-зеленый оттенок. И так далее.

Немногие из мириад подобных предприятий, рекламируемых в настоящее время, соответствуют нашему базовому критерию: годичный расход составляет не менее миллиона кредитов, а получаемая взамен ценность незначительна. Ниже представлены наши отчеты о подходящих клубах.

Отчеты об испытаниях

Естественно, прежде всего мы обратили внимание на один из старейших тематических клубов «Вещь месяца»: КЛУБ «МУСОР МЕСЯЦА», основанный в две тысячи сто семьдесят шестом году одиноким обитателем планеты-свалки Геенна, лордом Альбертом Гриз-Трогмортоном. Загоревшись желанием построить некое галактическое подобие поместья, в котором в стародавние времена жили на Земле его предки, он дал объявление о продаже мусора (выбранного им ассортимента) по цене сто тысяч кредитов в месяц, что намного превышает необходимый нам минимум. Благодаря тому, что с начала работы клуба все заказы отправляются на беспилотниках, собранных из старых пластиковых ведер и сифонов для газировки и летающих на скорости ниже скорости света, подписчики с таких далеких планет, как Луксор, Одинокая звезда и Эльдорадо, вполне возможно, не доживут до доставки своего ежемесячного мусора.

Однако мы должны предупредить вас, что задержка – иногда равная нескольким столетиям – между отправкой и получением может привести к одной значительной проблеме. То, что сто лет назад считалось мусором, сегодня может с легкостью стать ценным антиквариатом. Например, один подписчик с Крёза получил левую руку статуи, отлитой Гаррисоном Грэбтрашем, считавшуюся пропавшей после Великого Лунного землетрясения две тысячи двести шестого года. Музей на Моралии – родной планете Грэбтраша – предложил за нее десять миллионов кредитов; правительство Крёза тут же ввело пятисотпроцентный налог на эту цену, и бедняга обанкротился.

В другой посылке обнаружился экземпляр Запретной книги Скритча. Видимо, какому-то сильному духом читателю удалось выбросить ее, прежде чем он попался в сети ее коварной лести. Новому владельцу повезло меньше: он покончил с собой на тридцать четвертой странице (изучающие этот вопрос говорят, что это результат ниже среднего; обычно люди срываются на шестьдесят шестой странице).

Следовательно, КЛУБ «МУСОР МЕСЯЦА» мы можем рекомендовать с серьезными оговорками. Далее наше внимание привлек КЛУБ «ПЛАНЕТА МЕСЯЦА», расположенный вблизи центра галактики и основанный единственной известной на данный момент расой, способной контролировать процесс беспрерывного созидания, – Флуг. Поскольку, как нам удалось выяснить, данный клуб оказался в несколько сот раз дороже всех остальных, мы возлагали на него большие надежды в течение нескольких недель, пока не задумались, почему же нам не удается отследить ни одного клиента, довольного или нет. Мы были уверены, что клуб не стал бы так активно рекламировать себя, если бы не получал множество откликов на свою деятельность.

Для определения проблемы, препятствующей вступлению в данный клуб, нам понадобился продвинутый компьютер. Этим объясняется задержка с тестированием. Проблема оказалась настолько серьезной, что мы решили вообще отказаться от тестирования образцов продукта.

Проще говоря, беда с пространством для хранения. Как принято в подобных клубах, для того чтобы побудить людей присоединиться, делается премиальное или бонусное предложение: в данном случае в дополнение к стандартному ассортименту Землеподобных планет предлагается небольшой газовый гигант. В единственном задокументированном нами случае госпожа Гилла Гандельштайн, владелица двух крупнейших материков на планете Фризия, решила, что ей требуется больше личного пространства, и заполнила соответствующие заявления. Надо признать, планеты были отправлены ей очень быстро, и мы ни в коем случае не хотим сказать, что КЛУБ «ПЛАНЕТА МЕСЯЦА» не является добросовестной организацией. Однако это вряд ли утешит госпожу Гандельштайн и немногих выживших обитателей Фризии: газовый гигант уже сорвал девяносто процентов ее атмосферы, а приливы и землетрясения серьезно мешают проведению эвакуации.

Если вы очень хотите вступить в этот клуб, советуем давать координаты необитаемой системы.

КЛУБ «ШЕДЕВР МЕСЯЦА» может показаться несколько более безопасным. Он действует по принципу эстафеты, то есть участники должны отправлять предмет месяца следующему в списке через четыре недели после приобретения. В этом тоже есть определенные недостатки. Несмотря на огромные резервы оригинальных шедевров (клуб был создан, чтобы исправить ущерб, нанесенный Джеремайей «Сорвиголовой» Уотербоем, вором-триллионером, специализировавшимся на произведениях искусства, который, как хорошо известно, умудрился за сто пятьдесят лет деятельности перенести все содержимое Британского музея, Лувра, Музея Гуггенхайма и Ленинградского Эрмитажа в свое частное поместье на планете Раффлзуорлд, заменив каждый экспонат практически идеальной копией, чтобы скрыть кражу), количество членов клуба недавно увеличилось настолько, что пришлось дополнить существующие запасы работами мастеров, не относящихся к человеческой расе.

Какое бы удовольствие ни доставляло созерцание «Моны Лизы» или мраморов Элгина в течение месяца, мы не считаем его адекватной компенсацией за произошедшее с одним из наших тестировщиков, которому в первой же посылке отправили аппарат для свежевания великого скриннианского художника по имени Три с половиной Уг. Надо заметить, что машина была выполнена великолепно и отличалась непревзойденной точностью, однако человеческие существа не относят снятие с них эпидермиса в соответствии с предопределенными символическими моделями к видам искусства, которые они способны в полной мере оценить. (Рады сообщить, что нашего тестировщика собираются скоро выписать из больницы.)

Подобный недосмотр администрации также мешает нам без оглядки рекомендовать КЛУБ «ПАРА МЕСЯЦА». Необходимо подчеркнуть, что это никак не связано с расовыми предрассудками, – ни одну организацию с таким количеством филиалов среди множества различных видов, как АссПотКонГалФед, нельзя в этом обвинить. Мы также не являемся ханжами и консерваторами; мы охотно признаем, что вкусы бывают очень разные и человек имеет право удовлетворять их, если только это не мешает окружающим и не нарушает мир в галактике.

Однако мы все же полагаем, что предупреждение о штрафе за неконсумацию в рекламе КЛУБА «ПАРА МЕСЯЦА» должно сопровождаться предупреждением о неконсумации. Нашим тестировщицам оказалось невероятно трудно вырваться из объятий своих партнеров в первый месяц пробного членства, а в двух-трех случаях потребовалось довольно серьезное хирургическое вмешательство.

В тот момент «парой месяца» был выбран самец-ворацианин, а ворациане – о чем инструкция умолчала – обладают повадками, зеркально отражающими повадки паука черная вдова. Иными словами, самец получает удовлетворение, поглощая партнершу. К счастью, в среднем представители этого вида достигают не более полуметра в размере, соответственно, их возможности ограничены. Тем не менее мы воспользовались возможностью отказаться от членства в клубе после пробного периода, и это хорошо, ведь все наши тестировщики пригрозили массовым увольнением.

Наше внимание привлекло новое мероприятие, заявленное несколько месяцев назад КЛУБОМ «ПИТОМЕЦ МЕСЯЦА». Теперь они предлагают подписку класса ультралюкс для тех, кому хочется завести гигантского питомца. Эта идея может показаться милой; к сожалению, наш опыт показывает, что на практике это не так.

В качестве первого заказа мы получили тиркодона с планеты Мир Хаглита. Это весьма красивое создание ростом двенадцать метров, покрытое блестящей красной и желтой чешуей. Однако выяснилось, что инструкция по кормлению, предоставленная вместе с ним, относится к прошлому животному месяца – обычному африканскому слону, – и к тому времени, как мы наконец установили, что трикодоны питаются исключительно флюоритом, питомец уже проголодался. Это едва не оказалось смертельным. Проголодавшись, трикодоны издают вой в малом сверхзвуковом диапазоне, чьей силы хватает, чтобы сровнять с землей стандартный квартал земного города. К счастью, полагаясь на опыт, полученный в прошлом, мы обустроили испытательную лабораторию в квартале, защищенном от любых катаклизмов, за исключением разве что падения крупного метеорита, но последствия все равно могли бы быть пугающими.

В следующем же заказе нам достался гигакит, чья природная среда обитания – глубокий океан из аммиака и метана с давлением сто килограммов на квадратный сантиметр и температурой минус двести тридцать градусов по Цельсию. Случайно подвергнутый нормальному для Земли давлению и температуре кит лопнул, раскидав повсюду длинные и отвратительные ленты внутренностей. Мы передали свое членство обедневшему зоопарку на планете Пенниуайз и надеемся, что выручка с будущих показов питомцев покроет иск, выдвинутый против нас за угрозу здоровью жителей Большой Нью-Йоркской агломерации.

Клуб, показавшийся нам многообещающим, но в период написания данного обзора приостановивший свою деятельность по указанным ниже причинам, называется КЛУБ «ЛИЧНОСТЬ МЕСЯЦА». Он был основан на планете Шизофрения, но пользуется такой популярностью, что в него вступили обитатели более чем двадцати планет. Члены клуба получают программу для мозга, записанную на молекулу, напечатанную на 3Д-принтере, и автоматический усилитель, который надевается на голову (в дополнение предлагаются парики, чтобы скрыть используемое устройство). Пока усилитель на месте, личность человека меняется согласно желаемым параметрам, выбранным из поистине широкого ассортимента. В настоящее время доступно более трех тысяч вариантов.

Однако, как мы уже говорили, клуб временно приостановил свою деятельность по причине судебных разбирательств. Население одного городка на планете Пуритания едва ли не полностью вступило в клуб, и в течение одного месяца девяносто два процента мужчин выбрали программу «Казанова», а восемьдесят шесть процентов женщин – соответствующую программу «Мессалина». Из-за неравенства между количеством мужчин и женщин разгорелось нешуточное соперничество за благосклонность имеющихся дам, и в первую же неделю состоялось столько дуэлей, что планетарное правительство было вынуждено вмешаться. Лишившись усилителей, выжившие незамедлительно вернулись к нормальным для своего мира обычаям, и на момент написания данного обзора разбирательства ждет факториал числа семнадцать тысяч триста двадцать один дел о разводе, чего – согласно подсчетам наших компьютеров – хватит, чтобы занять все время судов Пуритании вплоть до следующего вселенского цикла. Неофициальные источники утверждают, что столкнувшееся с этой проблемой правительство планирует изменить название планеты на Сатурналию и сдаться, но мы не смогли найти подтверждение этому слуху.

Клуб, чьи членские взносы значительно ниже нашего минимального стандарта, но участие в котором приводит к сопутствующим затратам, поднимающим стоимость значительно выше стандарта, это КЛУБ «НЕНАВИСТЬ МЕСЯЦА». Он функционирует по принципу, схожему с принципом работы вышеупомянутого клуба, но вместо усилителя вводится инъекция запрограммированной РНК, чтобы вызвать временное отвращение к пунктам творчески составленного списка. Наши тестировщики опробовали в том числе окна с листовым стеклом, водные скульптуры, пластиковые мини-безрукавки, генераторы автоджаза и (возможно, наиболее полезное для наших целей) деньги.

Как вы, несомненно, уже догадались, расходы на членство в клубе повышаются столь значительно благодаря судебным издержкам, и мы можем рекомендовать его только тем, у кого есть свободное время на частое посещение суда.

Выгодная покупка

Прочитав все написанное выше, вы, наверное, удивитесь: неужели нам так и не удалось найти клуб «Вещь месяца», который мы можем рекомендовать стопроцентно? На самом деле удалось!

Поразительно, но этот клуб не требует членских взносов и открыт для всех после заполнения простой заявки, которую мы приложили к данному выпуску «ЭКСТРАВАГАНЗЫ».

Конечно же, речь идет о совершенно новом КЛУБЕ «КРАЖА МЕСЯЦА».

В этом клубе не существует никаких ограничений, а перед участниками ставится всего одно условие: если выручка от ежемесячного ограбления вашего дома составит менее ста тысяч кредитов, услуга автоматически отменяется, и возобновить ее нельзя. Клуб соответствует всем требованиям подписчиков АссПотКонГалФед на всех трех богатейших планетах, а его безупречная надежность подтверждена тем, что за деятельность клуба лично отвечает уходящий на пенсию редактор этого журнала, желающий воспользоваться данной возможностью, чтобы сказать следующее: прослужив народу так долго в одной должности, он рассматривает переход на новую работу как логическое продолжение прошлых обязанностей и надеется, что многие подписчики, столь преданно поддерживавшие АссПотКонГалФед на протяжении долгих лет, найдут то, что искали, в КЛУБЕ «КРАЖА МЕСЯЦА».

Заполняйте заявление без промедления. Бланки будут рассматриваться строго в порядке получения.

Человек, видевший Тысячелетний рейх

Если мистер Секретт еще раз скажет, что существуют люди, чья судьба – оказаться в тупике истории, что он – один из них и ему кажется, что я тоже, я закричу.

Потому что панически боюсь, что он, возможно, прав.

Как еще объяснить, что, какой бы странной или необычной ни была моя теперешняя проблема, мистер Секретт неизбежно оказывается с ней связан? Хуже того, он всегда выдает…

Хотел сказать – объяснение. Может, точнее было бы сказать – вызывает галлюцинации.

Однако, если взглянуть на него, и в голову не придет, на какие дикие байки он способен. За границей он особенно хорошо вписывается в карикатурный образ старомодного англичанина, предпочитающего рубашки фирмы «Артекс», галстуки из магазина «Остин Рид» и выказывающего вежливо-снисходительное отношение к иностранцам.

Разумеется, кроме швейцарцев, которых британцы всегда считали психологическими кузенами, – граждан страны, напоминающей своего рода остров на суше, где смешались немецкий, французский, итальянский и ретороманский языки, словно эквиваленты английского, шотландского, валлийского и ирландского.

Поэтому, наверное, меня не должен был удивить телефонный звонок, раздавшийся в номере отеля в Риене, неподалеку от Базеля (он расположен на одном из тех странных маленьких мысов, которые вдаются в Германию по какой-то давно забытой исторический причине); сквозь туман похмелья, вызванного чрезмерным употреблением великолепного ликера «Пуар Вильям», я услышал хорошо знакомый голос:

– Скривнер! Что вас заставило нести такую чушь о генерале Вентшлере?

Я перебрал в сознании уйму ругательств и решил, что, хотя против кого-либо другого они весьма эффективны, на мистера Секретта они не окажут ровным счетом никакого воздействия, и в конце концов с горечью сказал:

– Полагаю, вы знаете настоящую историю.

– Конечно, знаю! – прогремел он радостным тоном, который особенно противен до завтрака… хотя, взглянув на часы, я обнаружил, что уже девять с четвертью, а он, вне всякого сомнения, встал часов в семь. Или даже в шесть.

– Тогда почему, – спросил я, – вы вчера не выступили по телевидению вместо меня?

– О, меня бы не пригласили, разве не так? А вот всемирно известный мистер Скривнер…

– Хватит! – строго перебил я. – Где вы?

– В вестибюле отеля. Полагаю, вы еще не завтракали?

– Пока нет, – мрачно-насмешливым тоном подтвердил я.

– Я, конечно, завтракал, но могу выпить еще чашечку горячего шоколада. Его здесь так хорошо готовят, не правда ли? Встретимся у стойки администрации через десять минут.

Повесив трубку, я какое-то время раздумывал, не пойти ли снова спать. Задернутые шторы погружали комнату в соблазнительный полумрак.

Затем меня одолело любопытство, и я с ворчанием опустил ноги на пол. К тому же старый мерзавец был прав: мне было стыдно за вчерашнее выступление; в свое оправдание могу лишь сказать, что мне заплатили достаточно щедро, поэтому я хотел – как бы это выразиться? – угодить им…

Но, если бы не объявился мистер Секретт, я мог бы успокоить собственную совесть, списав все это на необходимость, и с радостью вернулся бы домой на неделю или хотя бы на несколько дней позже срока. Я устроил себе своего рода рабочие каникулы в поисках, казалось бы, многообещающего материала для серии статей. Через два дня после приезда я выяснил, что меня опередил кто-то из «Дер Шпигель» и его материал как раз передали в печать.

Стараясь не выглядеть слишком разочарованным и не желая возвращаться домой, пока не закончатся средства, я прохлаждался в округе, надеясь, что мне повезет и появится какой-нибудь другой проект. Именно так и случилось. Телепродюсер в Базеле напал на след весьма загадочной истории, занялся поиском людей, способных дать авторитетный комментарий, и узнал, что в Риене находится иностранный автор, который к тому же неплохо говорит по-немецки и может ответить на пару вопросов на телевидении.

Fabelhaft![38] Не только для него, но и для меня, особенно после того, как я мысленно перевел его предложение в фунты стерлингов.

Итак, они отправили за мной лимузин, поухаживали за мной, рассказали мне историю (три раза, дабы убедиться, что мое слабое знание немецкого не привело к неловкому недопониманию) и стали ждать от меня объяснений в духе фон Дэникена[39] или Ласло Перкинса.

Стыдно признаться, но только нечто подобное мне и удалось из себя выдавить. В оправдание, пусть и слабое, могу лишь сказать, что историю я услышал за два часа до съемок.

Вот что мне рассказали.

Месяц назад, когда в Альпы пришла весна и начал таять снег, патруль, проводивший подрывы, чтобы предупредить сход лавины вблизи центра зимних видов спорта, обнаружил в леднике замерзшее тело. Приняв его за неудачливого альпиниста, тело вырубили изо льда… и увидели, что человек одет в вечерний костюм, ботинки из высококачественной кожи и пальто, которое, несмотря на меховой воротник, явно не годилось для походов в горы.

Рассчитав скорость движения ледника, патрульные заключили, что мужчина, видимо, попал под лавину лет тридцать-пятьдесят назад. Осмотрев труп на предмет каких-нибудь зацепок, хирург в местном морге нашел на внутренней стороне левой руки татуировку.

Это был номер группы крови – первая – и последовательность цифр, в которой один из его ассистентов распознал серийный номер войск СС.

Проконсультировавшись с известным охотником на нацистов Симоном Визенталем, врачи выяснили, что номер принадлежал генералу Хорсту Вентшлеру, руководившему «окончательным решением еврейского вопроса» в гау – то есть административной области – Богемия. А Богемия, которая теперь снова входит в состав Чехословакии, всегда была далековато от Швейцарии – особенно во время войны.

В документах, уцелевших после Второй мировой войны, официально говорится, что последний раз генерала Вентшлера видел третьего апреля тысяча девятьсот сорок четвертого года его ординарец, причем в хорошем настроении. Генерал намекал, что ему собираются дать какую-то награду; ординарец сделал вывод, что его вызывают к фюреру, чтобы снова отметить каким-то орденом. Из замка, где располагался штаб, его забрал автомобиль. Водитель представил подлинные на вид документы, которые на самом деле наверняка были подделаны, ведь больше генерала живым никто не видел.

Все пришли к выводу, что его похитили ловкие члены восстания. Кого-то взяли в заложники, а неделю спустя публично казнили на главной площади ближайшего города.

А теперь он снова объявился, замерзший насмерть, но, судя по всему, без каких-либо телесных повреждений. У него даже был цветок в петлице. Однако при нем не оказалось ни документов, ни драгоценного Железного креста, а найден он был за границей в соблюдавшей нейтралитет стране.

В студии со мной был местный журналист, первым высказавший все мои идеи: Вентшлер решил, что немцы вот-вот проиграют войну, поэтому договорился с неизвестным посредником, чтобы тот переправил его в страну, не участвующую в войне, однако в условленное место никто не пришел, чтобы провести его дальше; в отчаянии он отправился один в снегопад на поиски помощи, заблудился, замерз насмерть… Более-менее логично. Хотелось бы знать, почему он выбрал вечерний костюм и настолько неподходящую обувь. Я принялся измышлять какие-нибудь обоснования.

Но потом я решил, что мне все-таки повезло, потому что ведущий шоу привел контраргументы, разгромившие эту теорию в пух и прах. Вентшлер был фанатичным нацистом, его многократно хвалили за добросовестное выполнение «долга»; он был одним из самых молодых генералов СС; после него осталось состояние, которое он, холостой и бездетный, завещал на благо продвижения нацизма; и на пути из Богемии к швейцарской границе о нем не доложил ни один стражник или полицейский, а ведь ход войны уже начал меняться, и за передвижением кого-либо, даже генералов, был установлен строжайший контроль.

Поэтому мне в голову снова пришла мысль о похищении. Когда камеры нацелились на меня, я слабым голосом предположил, что его, возможно, обманули члены восстания, но не местные – возможно, эти люди пользовались первоклассной поддержкой союзнических спецслужб. Ведущий предупреждающе нахмурился. Не такого он ожидал от моего безудержного писательского воображения. К тому же, заявил он, подобная группа, разумеется, доставила бы его живым на базу союзников, чтобы допросить, а не выпустила бы за границей Швейцарии.

Ну, может, ему удалось бежать, предположил я… но это даже мне показалось слабым утверждением, и тут я все понял. В последний момент припомнив классический рассказ Х. Бима Пайпера «Он ходил вокруг лошадей», я следующие пять минут подробно описывал пространственно-временную петлю – нелегкое занятие для того, кто, как я, владеет лишь ограниченным словарным запасом по-немецки. Но именно этого от меня и ждали. Когда съемки подошли к концу, меня повсюду окружали улыбающиеся лица, а продюсер настойчиво проводил меня в гостиничный люкс и напоил превосходным ликером. Около полуночи меня усадили в машину и отвезли назад в Риен.

Во сне я почувствовал себя виноватым.

– Так я и думал, – сказал мистер Секретт, наливая мне третью чашку кофе. – Но мне все равно за вас стыдно. Пространственно-временные петли, право слово! Если бы вы хоть на мгновение задумались, то сами пришли бы к единственному логическому заключению, и мне не пришлось бы вам ничего разжевывать.

– Вот только не надо сарказма, – буркнул я. – Я в таком состоянии, что не могу понять, действительно ли вы здесь или же мне до сих пор снятся кошмары.

Он выглядел обиженным.

– Разве вы не знаете, что я каждую весну отправляюсь в поход в горы?.. Ах, ну конечно. Кажется, мы не виделись с тех пор, как я решил в этом году ехать в Швейцарию вместо Пиренеев или Гарца. Нам нужно чаще общаться, старик!

Он весело ткнул меня локтем. Я скривился.

– В общем, – продолжал он, – добрался я до отеля, в котором забронировал номер, но ложиться было еще рано, и я решил включить телевизор, чтобы посмотреть, как живет остальной мир, ха-ха! И что я увидел? Вас во всей красе, и говорили вы как раз о Вентшлере. И вот я подумал, что сделаю земляку одолжение и поговорю с вами раньше, чем до вас доберутся журналисты. Вы читали газеты?.. Нет, конечно, не читали. Но я видел в автобусе один сенсационный таблоид; очевидно, программа, в которой вы выступали, пользуется не лучшей репутацией, потому что потворствует самым низменным запросам зрителей в попытках соревноваться с заграничными каналами в удержании аудитории.

– Понятно, – вздохнул я. – Но вы действительно знаете, что на самом деле случилось с этим проклятым генералом?

– В кои-то веки, – сказал мистер Секретт, откинувшись на спинку стула и уставившись в пустоту, – я соглашусь с вашим выбором прилагательного. Обычно я считаю слова вроде «проклятый» раздражающе бесполезными. Но в случае Хорста Альбрехта Вентшлера это слово, как ни странно, подходит. Поэтому мне нисколько не жаль, что он стал жертвой самого гениального розыгрыша в истории. А теперь представьте…

Был поздний вечер. Генералу Вентшлеру пришлось потратить целый день, чтобы расследовать, доказать и казнить виновных в том, что евреи успешно подкупали охранников концлагеря и получали больше еды в обмен на золотые пломбы, и теперь он устало вошел к себе в спальню, где горел яркий огонь.

И замер на пороге, потянувшись за пистолетом. Вместо ординарца в комнате его ждал незнакомец, сидевший в его любимом кресле.

Человек этот даже не пытался скрыть своего присутствия. Он встал и бойко выдал:

– Heil Hitler!

Более того, на нем была почти такая же форма, как на самом Вентшлере: черная, с серебряными знаками отличия. Почти такая же. Где же он раньше видел эту эмблему в виде черепа и перекрещенных ракет? И видел ли вообще?

– Герр генерал! Позвольте представиться! Меня зовут Леон Калькгавер, и я имею честь занимать пост главнокомандующего научным подразделением СС. И… – Словно по волшебству, у него в руке возник пистолет, подобного которому генерал никогда не видел. Сам он только занес руку над кобурой. – Должен предупредить, что если вы хотя бы намекнете какой-нибудь живой душе о том, что знаете о существовании организации, не имея на то четкого разрешения от меня, герра Гиммлера или фюрера, я буду вынужден обеспечить ваше молчание. Присаживайтесь. То, что я собираюсь сказать, покажется вам чрезвычайно интересным.

Что-то в глазах незнакомца помешало Вентшлеру позвать адъютантов. Медленно обдумывая услышанное, он ощутил волнение.

Научное подразделение СС?

Он никогда не слышал ни о какой «научной» ветви «отрядов охраны». Но в это совсем не трудно было поверить! Ходили слухи о супероружии, которое превратит поражение Германии в победу, – о ракетах, способных сеять разрушение не только в Британии, но и в Америке. Всякий раз, как небо над полем боя затягивали мрачные тучи, находился какой-нибудь просвет, обещающий успех завтра – да хотя бы более быстродействующий ядовитый газ, чтобы поскорее уничтожить евреев.

– Как вы сюда попали? – рявкнул генерал, всеми силами стараясь сохранить привычные командирские манеры.

– О! – Незнакомец пожал плечами. – Сотрудники научного подразделения СС приходят и уходят когда вздумается, это зависит только от решений фюрера. А я пришел к вам, поскольку получил задание лично от него.

Убрав пистолет в кобуру, он махнул рукой в сторону свободного кресла.

– Садитесь, герр генерал. Я велел своему ординарцу подать вино.

– Вашему ординарцу?.. А где же мой?

– Ваш персонал превосходно натренирован. Обучен инстинктивно распознавать высший ранг, а ведь это отличительная черта истинного арийца. Если бы это было не так, – его тон сделался несколько свирепым, – я бы отказался от выполнения задания и вернулся в Берлин, уверяю вас!

– Чего… – начал Вентшлер, этим вопросом отказываясь от всякого намерения бросать вторгшемуся к нему человеку вызов, – …вы от меня хотите?

– Вручить вам награду, которая пока что, как постановил наш мудрый фюрер, выдается лишь горстке тех, кто наиболее предан идеалу Тысячелетнего рейха. Эта награда намного ценнее любой медали, ордена или повышения по службе. Двое ваших знакомых уже получили такую награду, однако, повинуясь долгу, никому об этом не рассказали и не расскажут, пока не наступит подходящее время. Тем не менее это произошло. И с вами будет так же.

Прекрасно понимая, что собеседник ловит каждое слово, Калькгавер снял строгую фуражку, обнажив безупречно светлые волосы, остриженные так коротко, что сквозь них почти просвечивала кожа.

– Многие говорят о путешествиях сквозь пространство, герр генерал. И мы действительно запустим континентальные ракеты, которые сотрут с лица земли города порабощенной евреями Америки. Но против подобного нападения можно хотя бы вообразить защиту. Не думали ли вы когда-нибудь о нападении сквозь время?

Долгое время Вентшлер стоял, будто очарованный. Вернуться в прошлое и устранить вражеское командование еще до решающего сражения! Убрать Черчилля, Сталина или Рузвельта, оставив на их месте лишь второсортных заместителей! Какие чудеса открыли перед его мысленным взором эти несколько слов!

– А мы уже?.. – хриплым голосом начал он.

Но Калькгавер покачал головой, вновь опустившись в кресло, и через мгновение Вентшлер последовал его примеру.

– К сожалению, нам нужно решить немало проблем. Полагаю, вы сразу же подумали о том, чтобы изменить прошлое?

Вентшлер кивнул. У него пересохло во рту.

– Над этим мы все еще работаем. Пока что нам удалось переместить не предметы – ну, за исключением одежды и других пустяковых вещей, – но людей в будущее. Получается, что путешествовать во времени проще, если имеешь дело с переменчивостью грядущего. Что ж, это не так удивительно: проще собрать новый снаряд, нежели восстановить уже взорвавшийся. Но подождите немного. – Калькгавер подтянул рукав и сверился с часами с невероятным количеством циферблатов. – В любой момент может войти ординарец, а у него нет доступа к подобной информации.

Несколько секунд спустя раздался стук в дверь. В ответ на краткое восклицание Калькгавера: «Herein!»[40] – появился коренастый, круглолицый, бессмысленно улыбающийся мужчина с серебряным подносом в руках, на котором стояли бутылка французского шампанского, два хрустальных бокала и тарелка маленьких печеньиц с темно-зелеными вкраплениям.

– Японское, – бросил Калькгавер, отпустив ординарца. Бутылку он открыл сам, не пролив ни капли. – Один из немногих вкладов наших pro-tem[41] союзников в развитие цивилизации… Между прочим, – прибавил он, когда закрылась дверь, – этот человек – один из наших пробных генетических продуктов. Именно такими станут славяне, когда понадобятся нам для того, чтобы возделывать плодородные украинские земли: идеальные крепостные, которые никогда не станут спорить с хозяином. Знаете, мы, Wissenschaftkünstler[42], считаем ваши методы решения проблем евгеники несколько затратными… хотя, – торопливо поправился он, – коль скоро фюрер считает это необходимым, мы можем лишь восхищаться вашей тщательностью. Вы уже демонстрируете прибыль в отношении ткани, пломб и перерабатываемых жиров, хотя стоимость две марки на человека за кремацию останков… Прошу прощения! Отведайте вино. Хотя фюрер, как вам известно, вегетарианец и непьющий, он отвел ему почетное место у себя в погребе в Берхтесгадене.

Подняв бокал и механически выдав: «Prosit!»[43], Вентшлер пригубил – и снова пригубил, а потом залпом выпил до дна.

– А теперь, – сказал Калькгавер, наливая ему еще, – обсудим суть моего задания. Я уже сообщил вам, что некоторые люди посетили будущее и что все они преданы идеалам Тысячелетнего рейха. Вы легко можете угадать цель этого предприятия.

– Они должны доложить, какие ключевые решения принесли плоды?

Калькгавер широко улыбнулся:

– Поздравляю, герр генерал! Даже сам… Но я должен следить за словами! Позвольте лишь заметить, что вы побили все рекорды ваших предшественников по скорости мышления. Вы легко поймете, почему главное условие для отбора наших первооткрывателей – абсолютная преданность принципам национал-социализма. Как иначе мы можем быть уверены, что получим честный доклад?

– Но ведь, – предположил Вентшлер, – если вы уже работаете над тем, как отправить информацию назад во времени, кто-нибудь в… будущем уже решил эту проблему?

По лицу Калькгавера словно пробежала туча.

– Больно признавать, – сказал он, – но эта проблема трудно поддается решению. Конфликт с законом природы. За исключением одного открытия, которое нам посчастливилось сделать почти сразу после того, как наши исследования принесли плоды. А именно: на информацию в мозгу человека закон не влияет. Мы не можем отправить сообщение в будущее и запросить ответ. Мы можем отправить туда живого человека и по возвращении допросить его. Задача не из легких! По какой-то непонятной причине у нас не получается выбрать, например, какого-нибудь обладателя экстраординарной памяти и просто отправить его в библиотеку, поручив ему выучить наизусть учебник истории. Все наши успехи – а я вынужден признать, что не все операции закончились успешно, – связаны с теми, кто сам по себе представляет какую-либо поворотную точку в истории. Вы можете угадать личность некоторых из них, подумав о командующих, которые с начала проекта – то есть в течение года – превратили поражения в блестящие победы. Кое-кто нас разочаровал… Но я уверен, что вас мы к последним не причислим.

– Полагаете, я один из этих… этих важных людей?

– Если бы вас таковым не считали, меня бы здесь не было, – не терпящим возражений тоном заявил Калькгавер и, осушив бокал, бросил его в камин. – Вот, прочтите. Это письмо мне вчера вручил лично Гитлер. Прочтите и решите, готовы ли вы принять вызов!

Он достал из кармана конверт с тяжелой печатью Канцелярии из красного воска. Открыв его, Вентшлер обнаружил чудо из чудес – письмо, написанное лично рукой фюрера. Слова запрыгали у него перед глазами.

«Достопочтенный генерал! Это послание Вам доставит достойный доверия главнокомандующий Калькгавер, который объяснит Вам, почему в кои-то веки Вождь должен стать последователем. Меня охватывает невыразимая печаль при мысли об этом, однако доводы рассудка убеждают меня отложить тот момент, когда я лично смогу увидеть последствия своих действий. Доставьте мне информацию, необходимую для скорейшего завершения войны, и я буду вечно у Вас в долгу».

Письмо заканчивалось знакомой подписью и печатью с изображением орла, сидящего на кольце со свастикой внутри.

– Ну? – спросил Калькгавер, позволив себе улыбку. – Вы согласны или же мы должны счесть вас недостойным и устранить прежде, чем у вас появится шанс разгласить существование проекта третьей стороне?

Вернув письмо, Вентшлер вытянулся в струнку.

– Да будет известно, – прошептал он, – что я никогда не покину фюрера в час нужды!

– Я не сомневался, что вы ответите именно так, – сказал Калькгавер. Он тоже поднялся и забрал письмо. – Тогда будьте добры и выполняйте все остальные мои указания! Сейчас же переоденьтесь в гражданское – лучше всего подойдет вечерний костюм. Расстаньтесь со всем, что связывает вас с настоящим временем, со всеми удостоверяющими личность документами, орденами, медалями и так далее.

Вентшлер ощутил укол разочарования.

– Даже с Железным крестом?

– Со всем, – твердо сказал Калькгавер. – Задумайтесь, кто, по-вашему, должен первым войти в будущее в полном нацистском облачении?..

– Ах!

– Вот именно! Если подойти к делу иначе, мы рискуем сотворить какой-нибудь культ личности, даже воскрешения! Это может привести к возникновению религии!

– С ней еще не покончено?

– В том временном периоде, куда мы на данном этапе технологически в состоянии попасть, – нет. Вам знаком термин «обратная связь»?

– А… да, полагаю, что знаком.

– Мы должны любым способом избежать дестабилизации континуума. Мы должны применить наши методы для создания нацистского будущего, прежде чем рискнем исследовать альтернативы. Естественно, это неважно. Любая альтернатива по определению хуже. Пожалуйста, делайте как я говорю.

Вентшлер на мгновение растерялся. Помолчав, он спросил:

– Хотите, чтобы я переоделся в обычный вечерний костюм?

– Я это уже говорил! – ответил Калькгавер, снова взглянув на свои странные часы. – Поторопитесь! Сроки поджимают!

– Но, боюсь… – Признание далось Вентшлеру с трудом. – Боюсь, я не знаю, где он… мой вечерний костюм.

– Но он у вас есть?

– Конечно! Этим ведает мой ординарец!

Калькгавер на мгновение задумался. Наконец он со вздохом сказал:

– Что ж, ладно. Позовите его, переоденьтесь, встретимся у главного входа через десять минут. Не подведите меня!

– Клянусь честью офицера и девизом на моем кинжале, я вас не подведу!

Смягчившись, Калькгавер повернулся, намереваясь уйти.

– Погодите! – крикнул ему вслед Вентшлер.

– Да?

– Как далеко меня отправят?

– Ах! Как и все добровольцы, вы предпочли бы отправиться в далекое будущее, не так ли? Мы бы тоже – я бы сам этого хотел! Могу лишь с сожалением сообщить, что путешествие будет очень коротким: пять, десять, в крайнем случае пятнадцать лет. Мы рассчитываем, что по возвращении вы сообщите нам, когда именно вы прибыли. И, конечно же, вы должны обратить внимание на любые мелочи, которые увидите, особенно новостные репортажи. И еще кое-что. Я сам виноват, что забыл об этом. Перед тем как поместить вас в аппарат – который, по понятным причинам, вам нельзя видеть, нельзя даже знать о его местонахождении, – мы проведем небольшую хирургическую операцию. Вам в шею над позвоночником имплантируют взрывное устройство. Оно сработает при первом же намеке на то, что вы планируете раскрыть кому-то свою личность. Вы не почувствуете разрез, разве что легкую боль. Надеюсь, это не заставит вас передумать?

– Но если я не могу никому рассказать, кто я, как…

– Все очень просто. Мы посылаем инструкции так называемым «медленным путем» – иными словами, оставляем сообщения там, где наши наследники их непременно найдут, – таким образом объясняя, что мы планируем делать. На том конце идет подготовка. Из-за того что в настоящее время мы не можем зайти далеко, исследования по-прежнему проводятся втайне, но наши наследники действительно получают сообщения и действительно все подготавливают. По правде говоря, большинство наших добровольцев пока что весьма неплохо проводили время в будущем: например, ходили на ужин или на бал, получали возможность посмотреть военный парад, а потом развлечься в офицерской столовой… Но вы заставляете меня слишком много говорить, герр генерал!

Хлопнула дверь.

В лихорадочном волнении Вентшлер приказал ординарцу достать требуемое Калькгавером одеяние, пока сам умывался и брился. Однако признавать, что он не берет с собой свои драгоценные награды, было ниже его достоинства; он спрятал их там, где был уверен, что их не найдут до его возвращения. Ему подумалось, что это наверняка произойдет скоро; управляя временем, научное подразделение СС вполне может вернуть его назад, прежде чем его отсутствие заметят… очевидно, именно поэтому Калькгавер не стал упоминать о необходимости объяснить его отъезд начальству.

Довольно напевая себе под нос и не заботясь о том, что думает о поведении господина ординарец, Вентшлер оделся в точности как было велено и спустился к главным воротам, где его ждал штабной «Хорьх».

Менее чем в двух километрах от замка из подушек на заднем сиденье, где Калькгавер заканчивал инструктаж, выскользнула игла, и не успел Вентшлер пожаловаться на укол, как провалился в бессознательное состояние.

Последним, что он услышал, были мягко сказанные его спутником слова:

– Помните, герр генерал, даже вы не имеете права знать, где находится наше оборудование…

Он проснулся в нормальном физическом состоянии (за исключением тупой боли в затылке, о чем его в конце концов предупреждали) и обнаружил, что лежит на застеленной шелковым покрывалом постели в комнате, освещенной персиковым светом четырех настенных ламп. Он был полностью одет, не считая шляпы, пальто и перчаток. Как только взгляд его остановился на частично занавешенном окне, он понял, что сейчас ночь. Проснувшись, он был готов разозлиться на Калькгавера за его проделки, а теперь рефлекторно вскочил, думая об обязательном затемнении.

Но стоило ему выглянуть в окно, как он понял свою ошибку. Повсюду светили фонари, в других окнах тоже горел свет.

Этому городу явно не угрожали воздушные налеты.

Впервые он начал верить тому, что описывал Калькгавер.

Если бы он только мог выбраться наружу и все исследовать! Но Калькгавер объяснил, почему этого нельзя делать, да и толстые решетки в любом случае помешали бы ему.

Как будто узнав, что Вентшлер встал, в дверях возник человек. Это был превосходный ариец: голубоглазый, светловолосый, ростом под два метра. На нем был галстук-бабочка и фрак… возможно, мода изменилась.

– Рад видеть, что вы проснулись, сэр. Ваши хозяева ждут вас внизу, как только вы умоетесь. Будьте добры, постучите в дверь, когда закончите, и я с радостью провожу вас вниз.

Он снова исчез, и дверь закрылась, издав уверенный щелчок.

Раз это первый человек, с которым генерал контактировал… ну, по «прибытии», он, должно быть, в курсе тайны путешествий во времени?..

Но ничего нельзя воспринимать как должное. Калькгавер подчеркнул, что ученые пока знают очень мало о странном и удивительном мире, который он посетил. Более того, они упорно не желали ничего знать о своих преемниках, боясь создать дестабилизирующую обратную связь.

Поэтому пока что остается только делать что скажут, хотя генерал жалел, что не помнит, как его сюда переправили. Сверкающие ворота, или серебряный тоннель, или…

Да какое это имеет значение, укорил он себя. И, заметив возле кровати раковину, вспомнил, что должен «умыться». Это хорошо; после путешествия он чувствовал себя грязным. Открыв краны и протянув руку за мылом – совершенно новым, – он заметил кое-что в корзине для мусора.

Из любопытства он подобрал то, что оказалось оберткой от мыла… что само по себе поразило его, ведь он давно привык к неупакованным, квадратным, функциональным кускам мыла. А на обертке было написано:

«ЖАСМИНОВОЕ МЫЛО.

Формула запатентована

«Имперской химической промышленностью»

в 1950 году для всех стран мира».

В тысяча девятьсот пятидесятом году!

Ему не хватило времени, чтобы обдумать значение остального текста, поскольку в дверях объявился все тот же бесстрастный высокий блондин.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но все гости уже собрались к ужину, кроме вас, а солнце давно село.

Торопливо вытерев руки и воспользовавшись безупречно чистым гребнем, лежавшим возле раковины, Вентшлер повернулся, чтобы идти.

– Вы сын хозяев дома? – спросил он.

– Нет, сэр! – несколько озадаченным тоном возразил блондин. – Я младший дворецкий. Прошу следовать за мной.

Вдоль широкой лестничной клетки, выходившей в красиво выложенный кафелем коридор, вниз по выстланной толстым ковром лестнице, вперед к вестибюлю с двойными дверями, из-за которых доносились звуки музыки и оживленной беседы. По пути Вентшлер осматривался в поисках полезной информации, но установить удалось лишь то, что и так было очевидно: хозяин чрезвычайно богат. На стенах висели аккуратно подсвеченные картины, в освещенных нишах виднелись резные скульптуры. Генерал разочарованно отметил, что картины – в основном абстракции – относились к тому виду живописи, который он считал совершенно декадентским, а скульптуры представляли собой смесь африканского примитивизма и современного беспредметного искусства. Однако известно, что даже в коллекции рейхсмаршала Геринга имелись подобные работы, так что…

Младший дворецкий открыл дверь и отошел в сторону. Другой слуга представил генерала именем, которое, по словам Калькгавера, использовали все путешественники во времени:

– Герр Ганс Шмидт!

И Вентшлер вошел, готовясь приветствовать хозяев, и вовремя подавил инстинктивное «Heil Hitler!», ведь повернувшийся к нему с улыбкой мужчина протянул руку для рукопожатия.

Но собравшиеся гости вызвали у него еще больший шок, чем картины. Их было девять: угольно-черный африканец в одеянии своего племени, индианка в сари, мужчина явно китайского происхождения, одна девушка с очень светлыми длинными волосами в платье, едва прикрывавшем грудь, евразийская женщина, смуглый мужчина, похожий на цыгана, юноша лет шестнадцати с курчавыми негроидными волосами и кожей цвета кофе с молоком, женщина с короткими рыжими волосами и со множеством колец на руках, одетая в своего рода пляжную пижаму с открытой спиной, и, наконец, мужчина с ястребиным профилем, протягивавший руку. Приглаженные черные волосы прикрывали лысину у него на голове.

Более того, из радиограммофона, установленного рядом с большим телевизором – экран которого пока оставался темным, – лилась негритянская музыка под названием «свинг»…

Шокированный до глубины души «Шмидт» сделал вид, что все в порядке, и бегло коснулся руки хозяина, не сдержавшись и щелкнув каблуками, что вызвало некоторое недоумение.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – поспешно сказал хозяин. – Я – Якоб Фойерштайн! Позвольте представить вам мою супругу. Дорогая, помнишь, я говорил, что герр Шмидт долгое время провел за границей, да?

С каждой минутой ситуация ухудшалась. Его женой оказалась невысокая хрупкая евразийка, и она с улыбкой подняла руку, ясно давая понять, что он должен поцеловать ее.

– Мой сын Пауль, разумеется, от первого брака…

Юноша широко улыбнулся и твердо пожал генералу руку.

– Герр и фрау Сикелоле из Южной Африки… – Высокий чернокожий мужчина и – невероятно! – великолепная арийская блондинка. – Фрейлейн О’Киф… – Рыжеволосая женщина. – И фрейлейн Дасс… – Женщина в сари, стройная и элегантная, ясно осознающая, что является самой красивой женщиной в комнате… но Вентшлер обладал иммунитетом против подобных реакций. – А также герр Лин и герр Наги! Теперь, когда вы со всеми познакомились, позвольте предложить вам выпить. Франц! – Щелчком пальцев он подозвал дворецкого. – Виски, джин, портвейн, херес – или предпочитаете шампанское?

– Стакан минеральной воды, пожалуйста, – онемевшими губами произнес Вентшлер.

Какой кошмар! Что же пошло не так? Разве может это быть будущим Рейха? Что забыли в этом великолепном доме эти полукровки, эти обезьяны, превосходно владеющие немецким, пусть в их речи и слышится странный акцент? Почему слуги столь явно принадлежат к господствующей расе? И почему блондинка так улыбается и льнет к своему чернокожему мужу? Тошнотворное зрелище!

Если бы не боль в шее, напоминавшая о страшном конце, который ждет его, случись ему раскрыть свою личность, он бы незамедлительно отправился исследовать город. Конечно, сделай он это, то, когда наступило бы время возвращаться, он мог бы очутиться вне таинственного энергетического поля, отвечавшего за его присутствие здесь и возвращение в тысяча девятьсот сорок четвертый – об этом он узнал от Калькгавера, покидая замок…

Нет, он не смел. Он должен подыгрывать, хотя бы ради того, чтобы потом доложить, что в будущем что-то пошло совсем не так, как надо.

– Сигаретку? – предложил юноша по имени Пауль, протягивая картонную выдвижную пачку.

– Спасибо, не курю, – сквозь зубы ответил генерал, и юноша убрал пачку в карман, но Вентшлер, внимательно искавший какие-нибудь зацепки или намеки об этом ужасающем будущем, успел заметить на ней этикетку с изображением бородатого моряка в спасательном круге и надписью: «Плейерз Экспорт». По-английски…

Его мысли отправились в очередной крутой вираж. Где же портрет Гитлера, который должен быть в подобной комнате? Ни единого признака, ни намека на славу Рейха! Газет поблизости не было – он бы жадно ухватился за них, – и книг совсем немного, в основном толстые тома репродукций предметов искусства в роскошном переплете и справочники антикварных коллекций.

Стакан воды генералу подали на серебряном подносе. Дружелюбный Фойерштайн весело болтал, явно желая приободрить незнакомого гостя. Сразу стало ясно, что он продает objets d’art[44] и рассчитывает, что все вокруг разделяют его страсть к ним. Преданность прошлому просматривалась повсюду: в комнате не было ничего хотя бы отдаленного «современного», не считая телевизора и радиограмма, но даже они были замаскированы под антиквариат.

Надо же, какая чудовищная неудача! Очутиться здесь, упустив уникальный шанс собрать информацию и доложить обо всем Калькгаверу, а через него – фюреру!

Но надо максимально использовать малейшие намеки и зацепки, и вот ему как раз выпал такой шанс. Фойерштайн указал Вентшлеру на, казалось бы, совершенно обыкновенную вазу для цветов на низеньком столике с мраморной столешницей.

– Одно из моих последних приобретений, – хвастался он. – Взял за гроши! Предметы двадцатых годов скоро снова войдут в моду, уж поверьте. Не возраст превращает вещь из предмета обихода в ценную покупку, а то, сколько экземпляров осталось, а подобные вещи, естественно, разбивали миллионами.

Воспользовавшись представившейся возможностью, Вентшлер спросил:

– А сколько же лет этой вазе?

Надежда выяснить, какой сейчас год, о чем нельзя было спрашивать напрямую, чтобы не выдать свою личность, тут же оказалась разбита.

– На ней написано, что она создана в тысяча девятьсот двадцать восьмом. – Фойерштайн пожал плечами и, встретившись взглядом с дворецким Францем, продолжал: – А, вижу, подали ужин. Герр Шмидт, не составите компанию моей жене?

Двойные двери в дальнем конце вестибюля отворились, представив взору накрытый стол, дорогое серебро и хрусталь, незажженные свечи, хлеб любопытной плетеной формы и графины с вином. В углу рядом с заставленным кушаньями сервантом ожидала миловидная девушка в платье горничной, снова блондинка.

Вентшлер в немом оцепенении позволил фрау Фойерштайн взять его за руку и проводить к месту в конце стола с правой стороны. Остальные гости последовали за ними и встали за стульями. Горничная подала хозяйке зажженный вощеный фитиль, и та поочередно зажгла каждую свечу. Всего их было семь. Затем погасили электрическое освещение.

Фойерштайн налил бокал вина, встал во главе стола и тепло произнес:

– Конечно, в наше время ритуалы целиком уже не соблюдаются! Но… «Да покинут все сердца меланхолия и страсть, рожденные из тоски и желчи!»

Он пригубил вино, подняв бокал в честь собравшихся, а затем все сели и сразу окунулись в оживленную беседу – все, кроме Вентшлера. Подали паштет из печени с сельдереем и оливками и маленькие хрустящие крекеры. Паштет был вкусный, но чересчур жирный, и он заставил себя высказать мнение хозяйке, которая разговаривала с чернокожим мужчиной, сидевшим по другую сторону от нее.

Улыбаясь, оба ждали, когда он скажет еще что-нибудь.

– А… – Ему в голову пришла безопасная уловка. – А как дела в вашей части света?

– Сейчас очень хорошо, – ответил Сикелоле. – Одно время было трудновато, пока буры не пошли на компромисс, но сейчас запустили программу всеобщего образования, и все весьма довольны. Между прочим, я читаю лекции по моральной философии в Кейптаунском университете.

О таком предмете, как моральная философия, генерал не знал ровным счетом ничего. Не разбирался он и в архитектуре – сфере деятельности ирландки, сидевшей справа от него, – и в психопатологии, на которой специализировалась фрау Дасс, соседка Сикелоле слева. Похоже, она работала консультантом в психиатрической лечебнице. Это совершенно противоречило убеждениям Вентшлера, считавшего, что сумасшедших нужно ликвидировать, если нельзя их заставить выполнять полезные работы.

Однако все остальные с охотой обсуждали эти темы и сотню других, спорили по любому поводу с видом специалистов. Ради всего святого, почему бы не обсудить что-нибудь действительно интересное – прежде всего, недавнюю историю?

Вентшлер держал ухо востро в расчете добыть хоть немного информации и все-таки услышал кое-какие волнующие подробности: о прошлогоднем летнем отпуске в Нью-Йорке, о полете на новом высокоскоростном трансатлантическом самолете, о сравнительных достоинствах автомобилей «Роллс-Ройс» и «Паккард», о чудодейственном лекарстве, полученном из южноамериканского растения и обещающем лечение ранее практически неизлечимых пациентов… И вот сердце Вентшлера подскочило, ибо фрейлейн Дасс наклонилась к фрау Фойерштайн и с ослепительной улыбкой поинтересовалась, не будет ли с ее стороны бестактно попросить включить десятичасовые новости по телевизору, поскольку там должен быть сюжет об этом лекарстве и работе ее больницы.

– И вас там покажут? – с восторгом спросила хозяйка. – Да? Тогда, конечно, мы должны посмотреть! Я прослежу, чтобы мы вовремя отужинали.

На смену паштету пришел рыбный рулет с соусом из хрена, и Вентшлеру удалось скрыть возбуждение. Новостная передача по телевизору! Что может быть лучше!

Расслабившись, он решил, что все же может позволить себе бокал вина, не притупив при этом чувств и не ослабив внимания.

Еще у него появился аппетит, и он сумел насладиться супом с клецками, жареным цыпленком с овощным ассорти и, наконец, яблоками, запеченными с корицей и жженым сахаром. Высокие напольные часы в углу столовой показывали почти десять часов.

Фрау Фойерштайн подала знак мужу и встала.

– Предлагаю выпить кофе и бренди в другой комнате, чтобы иметь возможность увидеть Аниту по телевизору!

По чашкам разлили черный кофе, к нему подали великолепный коньяк, мужчинам предложили сигары, а дамам – сигареты. Вентшлер не обратил на это внимания; его взгляд был прикован к телеэкрану.

Конечно, телевидение было ему знакомо; в конце концов, передатчик в Витцлебене вышел из строя из-за бомбежки всего лишь в прошлом году…

Он поправил себя. Это было в тысяча девятьсот сорок третьем. Не в прошлом году.

И мысль об этом вывела на первый план все то беспокойство, от которого он на время отвлекся. Калькгавер упомянул неподходящие альтернативы; может, это одна из них? Если так, вероятно, кто-то еще, помимо научного подразделения СС, открыл путешествия во времени и его целенаправленно сбили с пути. У него по коже пробежали мурашки. Сама идея о том, чтобы вести войну на поле битвы времени…

Но в этом доме, в этом городе царила совершенно не военная атмосфера! То и дело слышались звуки обычного транспорта, правда, у Вентшлера не было возможности выглянуть в окно. Так или иначе, Фойерштайн, сверившись в часами, включил телевизор.

– Сюжет будет не очень длинный, – извиняющимся тоном сказала фрейлейн Дасс. – Его, наверное, поставили в самом конце, так что, если хотите пока выключить звук…

– Если позволите, – хрипло перебил ее Вентшлер, – я бы посмотрел всю передачу целиком! Как вы знаете, я был за границей и… ну… немного отстал от жизни, поэтому стараюсь не пропускать новости.

И сел обратно на стул. Экран осветился, и на нем появился циферблат, показывающий без нескольких секунд десять часов вечера. И – о чудо из чудес! – в цвете! Белый на синем фоне!

Затем из динамиков полился звон колоколов, и часы сменились многоцветными флагами, а поверх них появилась надпись: «Weltnachrichten – Новости мира».

К вящему раздражению генерала, даты не было.

Вдруг Вентшлер стиснул бокал с такой силой, что чуть не расколол его. Он видел звездно-полосатый флаг, британский «Юнион Джек», французский триколор и сотню других.

Но где же черная свастика Рейха на бело-красном фоне?

Пока он пытался убедить себя, что ее просто не видно из-за названия, закадровый голос начал перечислять темы сегодняшних сюжетов: паневропейская конференция по поводу отмены виз для поездок в разные страны; торговое соглашение с Бразилией, подписанное в Рио; новый рекорд воздушной скорости; гастроли казачьего ансамбля песни и пляски; прорыв в психиатрии («Это про нас!» – взволнованно воскликнула фрейлейн Дасс); и новости спорта, в том числе съемки бейсбольного матча между Канадой и Бельгией на чемпионате на крытом стадионе.

Бейсбол???

Кипя от злости, покрытый испариной генерал, вынужденный внешне сохранять самообладание, смотрел тривиальную чушь, сменявшую друг друга на экране: в основном разговоры чиновников, обменивавшихся формальными клише на разных языках, с комментариями по-немецки. Ни одного человека в военной форме, сплошь гражданские. Потом на экране промелькнула белая точка, самолет на большой высоте. После этого показали инженеров, осматривающих самолет как с обычными, так и с реверсивными пропеллерами, до того похожий на все еще секретный «Dornier Do335» из его времени, что Вентшлер едва подавил восклицание ужаса… но это был шведский дизайн, первый летательный аппарат, преодолевший скорость звука.

Затем показали танцоров, и – какой кошмар! – выступали они на красном фоне с гигантской золотой эмблемой серпа и молота!

– Герр Шмидт! – прошептал рядом с ним Фойерштайн. – С вами все в порядке?

– Все хорошо! – выдавил генерал.

Неправда. Он ощущал спазмы в животе, и очень скоро ему придется покинуть комнату, но он не собирался пропускать ни секунды этого шокирующего выпуска новостей.

– А теперь наш научный корреспондент расскажет о потрясающем новом методе лечения душевнобольных. Интервью, которое вы увидите, было снято сегодня в Национальной больнице для душевнобольных с криминальными наклонностями.

Виды большого современного здания: персонал сопровождает мужчин и женщин в похожих на пижаму формах; просторные покои, по двадцать коек у стены; затем три человека, сидящие вокруг стола, – фрейлейн Дасс, невысокий нервный мужчина, похожий на армянина, и чернокожий мужчина, говоривший с сильным американским акцентом.

Американец???

За кадром корреспондент спрашивал о новом замечательном препарате, а невысокий нервный мужчина, периодически пользуясь подсказками коллег, объяснял, как теперь можно вылечить ранее неизлечимую манию величия, паранойю и обсессивное поведение.

– Насколько я знаю, у вас уже был один по-настоящему успешный случай, – наконец сказал корреспондент. Все трое гордо улыбнулись.

На экране возник человек, которого Вентшлер узнал. Старше – значительно старше, с седыми волосами – и намного стройнее, но совершенно точно он, в темной форме и кепке на фоне археологических экспонатов. Явно музейный экскурсовод; не менее явно – Герман Геринг…

К горлу Вентшлера подкатила желчь. На экран тем временем вернулось трио за столом.

– Да, он уже три месяца работает в Государственном музее, – говорил чернокожий мужчина, – и никаких признаков рецидива. Конечно, придется еще некоторое время продолжать терапию, но он замечательно адаптируется. Мы и в случае Геббельса питаем кое-какие надежды.

– А архипреступник? – спросил корреспондент.

Все трое пожали плечами. Фрейлейн Дасс сказала:

– Ну, конечно, его бред так долго поддерживался всеми, кто подчинялся его безумным приказам… но даже в его случае мы еще не до конца оставили надежду.

– Большое вам спасибо.

Назад к флагам и закадровому голосу:

– А теперь новости спорта…

Для Вентшлера это было уже слишком. У него закружилась голова и свело внутренности. Поднявшись, изо всех сил стараясь не утратить внешний самоконтроль, он вопросительно взглянул на Фойерштайна.

Угадав, в чем дело, хозяин жестом подозвал Франца.

Ровным шагом, приведшим генерала в бешенство, высокий ариец – господи, слуга, слуга на побегушках у этого выводка жидов, ниггеров и бог знает каких полукровок! – проводил Вентшлера в уборную в дальнем конце коридора. Генерал так торопился, что успел лишь захлопнуть, но не запереть дверь, прежде чем спустил штаны и дал волю потоку вонючей жидкости.

Когда же его заберут назад в его собственное время? Он этого больше не вынесет! Это пытка страшнее наихудшего ночного кошмара!

Постепенно ему полегчало. Послышалась веселая мелодия; хлопнули двери, и, судя по звукам, гости вышли танцевать на выложенном плиткой полу вестибюля, более подходящего, нежели ковры в других виденных им комнатах. Он вдруг представил, как они заходят сюда, и поспешно схватил туалетную бумагу, скрытую в белом пластиковом дозаторе.

Лишь вытянув и оторвав два куска, он заметил, что на них, как и на всем остальном рулоне, был штамп – единственная свастика, которую он видел за все время пребывания здесь.

Тогда-то он достиг точки кипения. Он закричал. Вошли дворецкий и его помощник и быстрым, бесстрастным удушающим движением лишили его сознания.

– Затем, – продолжал мистер Секретт, – ему сделали усыпляющую инъекцию и на оснащенной цепями противоскольжения машине отвезли к покрытому глубокими трещинами леднику. Оттуда его отнесли – Франц и его ассистент работали спасателями в горах, так что вес им был нипочем, – метров на двести вверх и бросили на удобном порожке. К рассвету все кончилось: тщательно смонтированный выпуск новостей с кадрами из научно-фантастического фильма, который никто не видел, потому что с началом войны съемки пришлось прекратить, обертка от мыла, все мелкие издевательские детали и последний оглушительный удар – все было уничтожено, а актеры вернулись к обычной жизни. Конечно, они не были профессионалами. Так, обычные люди, у которых было почти так же много причин ненавидеть нацистов, как у того, кто назвался Фойерштайном, но далеко не так много денег. Все представление обошлось ему в миллион фунтов, не меньше. Только представьте, сколько ему пришлось дать взяток! Но это была весьма справедливая расплата за то, что по приказу Вентшлера сотворили с его родителями, а кое-какие детали кажутся мне просто блестящими…

В кафе, кроме нас, уже никого не осталось, и персонал начал явно на что-то намекать. Но, даже когда мистер Секретт замолчал, я не мог пошевелиться и сидел в оцепенении. Он начал собираться первым.

– Что ж, старик, – сказал он, глядя на часы, – вижу, у меня осталось всего несколько минут, чтобы успеть на автобус в Базель. Сегодня лечу домой, пора снова за работу.

– Постойте! – воскликнул я. – Кто на самом деле этот Фойерштайн?

– Неужели вы всерьез полагаете, что я вам это скажу! Так или иначе, он уже мертв.

– Ох, ну, замечательно! – вскричал я. Я-то надеялся разыскать его и взять интервью, но эти мечты растаяли, как дым. – Тогда как вы докажете, что с Вентшлером произошло именно это?

– Совершенно никак, старик! Я же сказал: все, что могло их выдать, уничтожено. Хотя прогноз погоды обещал снегопад, все равно Вентшлера могли найти живым, а похищение немецкого офицера – не мелкое преступление, особенно при том, что Швейцария в войне не участвовала.

– Значит, это действительно произошло в Швейцарии?

– Где же еще? Как я говорил, он видел, что затемнения нет, и слышал звуки обычного гражданского транспорта, проезжавшего мимо дома. Это невозможно было подделать.

– Так как, ради всего святого, вы узнали об этом?

Мистер Секретт собирал вещи, намереваясь встать. На мгновение на лице у него появилось странное, задумчивое выражение.

– Позднее, – едва ли не с неохотой сказал он, – я… скажем так… завел близкую дружбу кое с кем из участников. Мы говорили друг с другом свободнее, чем я когда-либо говорил с кем-либо еще… но это дело прошлое, а меня ждет автобус. Прощайте, дружище, до встречи в Лондоне!

И направился к двери.

С десяток вопросов у меня в голове боролись за право быть высказанными, но я знал, что не стоит пытаться задержать его. Однако по тому, как он вел себя, было ясно, что ему еще есть что сказать, как часто бывало и раньше.

Я оказался прав. Он развернулся и торопливо зашагал назад. Вид у него был взволнованным.

– Кстати, старик, – тихо сказал он, – я не имел в виду, что не могу свободно говорить с вами! Разумеется, могу, а людей, про которых я с уверенностью это говорю, чертовски мало, я вас уверяю. Приходите повидаться, когда выпадет случай, или пригласите меня в гости. Вы ведь знаете, как я это ценю, да?

Я заставил себя кивнуть и улыбнуться, а он схватил меня за руку, горячо пожал ее и на сей раз действительно ушел. До следующей встречи.

Что такого я, черт подери, натворил, чтобы на мою голову свалился мистер Секретт?

Эликсир для императора

Рев толпы был как бальзам на душу, тело наслаждалось теплым италийским солнцем после трех лет в холодах Восточной Галлии. Легат Публий Цинн Метелл редко улыбался, но сейчас, всего на несколько секунд, его суровое лицо расслабилось, пока он шел к почетному месту, с которого открывался вид на весь амфитеатр. Солдаты его легионов играли на буцинах[45], но приветственные крики почти заглушили музыку.

Прибыльная кампания, великолепная победа, а под конец целый день зрелищ – вот чего народ ждал от своих полководцев.

Постепенно восторженные возгласы растворились в обычном гуле разговоров. Заняв место, Метелл осмотрелся и приветствовал свое окружение короткими кивками.

– Хорошо будет снова посмотреть достойные игры, Марк, – буркнул он в сторону пухлого престарелого мужчины, сидевшего рядом с ним. – Если бы тебе пришлось выдержать третьесортные подделки, как те, которые я вынужден был терпеть в Галлии… Кстати, ты сделал то, о чем я просил?

– Конечно, – прошепелявил Марк Плацид. – Хотя не знаю, о чем ты беспокоишься. Ты привез с собой достаточно зверья, чтобы заполнить арену на неделю. Особенно эти германские волки… Нет, ты хорошо платишь. Это будут лучшие игры в Риме за много лет.

– Надеюсь. Очень надеюсь. – Метелл окинул взглядом разношерстную толпу. – Но я не хочу, чтобы меня обманул какой-нибудь подлый ланиста[46], желающий подстраховаться! К тому же… за время моего отсутствия многое изменилось. Я чувствую себя неуверенно.

Это признание он произнес так тихо, что никто, кроме Марка Плацида, его не услышал, и сразу как будто пожалел о сказанном. Марк поджал пухлые губы.

– Да, кое-что изменилось, – согласился он.

После недолгого молчания Метелл поерзал на сиденье.

– Итак, я здесь, но где же церемониймейстер? – спросил он. – Он ведь должен открывать представление.

– Разумеется, мы ждем императора, – сказал Марк то ли с искренним, то ли с деланым удивлением. – Начать без него – значит, нанести ему оскорбление.

– Не думал, что он придет! – воскликнул Метелл, вперив взгляд в роскошную императорскую ложу с пурпурными драпировками. – Думал, оскорбление будет нанесено мне. Он ведь и раньше меня игнорировал, не так ли? Ты при этом присутствовал, Марк! Он сказал, что я выжал все соки из своих провинций! Тоже мне император, не желает, чтобы Рим получал дань! Похоже, он даже не осознает, что нельзя позволить этим варварам встать с колен. Иначе тебе однажды перережут горло во сне. Я это видел. – Подавшись вперед, он искал глазами церемониймейстера. – Как бы мне хотелось показать всему миру, что я думаю о его бесхарактерности. Этими играми заведую я, и мне решать, когда они начнутся!

Марк осадил легата прикосновением руки и извиняющимся тоном произнес:

– Знаешь, народ этого не потерпит.

– Впервые о таком слышу! С каких это пор добрые римляне предпочитают жариться на солнце, словно цыплята на вертеле, вместо того чтобы созерцать игры?

– Видимо, с тех пор, как тебя тут не было, – пробормотал Марк и поднял с сиденья дородное тело. – В любом случае вот он.

Нахмурившись, Метелл тоже встал. Загремели щиты. Ряды стражников выполнили тщательно отрепетированные приветственные маневры, и толпа разразилась криками. Эти крики исходили не просто из легких, но из самого сердца и все не стихали. Они длились дольше, чем аплодисменты, которыми встретили Метелла, и, казалось, стали только громче, когда император занял свое место.

Рев эхом разносился по амфитеатру. Легат стиснул кулаки. Когда два года назад курьер принес известие о восшествии Цината на престол и приказ о продлении проконсульства, Метелл лишь пожал плечами. Конечно, удивительно, что старику позволили надеть императорскую тогу вслед за бездетным племянником, чье короткое и кровавое правление запомнилось Метеллу лишь возможностью выбрать для себя тепленькое местечко в Восточной Галлии.

Но по всей империи появилось уже столько соперничающих группировок, что старика, скорее всего, выбрали только потому, что его кандидатура вряд ли оскорбила бы большинство влиятельных людей. Никто уж точно не ожидал, что он протянет так долго. Или так хорошо справится со своей непосильной ношей…

– Они когда-нибудь перестанут вопить? – зарычал Метелл. – Кто вообще отвечает за эти игры?

Марк сказал только:

– Ты не понимаешь их чувств.

В этот момент, устроившись поудобнее, Цинат встретился взглядом с Метеллом и покачал головой на греческий манер – одна из его немногих странных привычек. Будто по волшебству, на арене возник церемониймейстер.

– Наконец-то, – пробурчал Метелл и жестом велел начинать игры.

После ритуального шествия церемониймейстер встал напротив императорской ложи. Все разговоры стихли. Затаив дыхание, зрители с нетерпением ожидали, какое из только что заявленных великолепных действ станет первым представлением.

– С чего ты решил начать? – прикрыв рот рукой, спросил Марк. – Вчера, когда мы разговаривали, ты все никак не мог выбрать.

– Думаю, я нашел идеальный номер, – ответил Метелл. – Он должен сразу поднять толпе настроение.

– Битва! – вскричал церемониймейстер. – Иссушенный солнцем юг против скованного льдом севера! Шесть диких германских волков из лесов Восточной Галлии, завезенные сюда по особому приказу генерала…

Дальнейшие слова потонули в возбужденных криках. Марк кивнул.

– Ах, волки! – заметил он. – Я говорил, они выглядят многообещающе. Но против кого? Друг против друга?

– Не совсем, – сказал Метелл. – Сейчас увидишь.

Церемониймейстер вновь взревел:

– А против них…

Взмахнув рукой, он повернулся, и все взгляды последовали за ним. Распахнулись ворота, и на арену, опустив голову, дабы избежать последнего удара тюремщика, вышел пожилой темнокожий мужчина, облаченный лишь в оборванную набедренную повязку и поношенные египетские сандалии. Спина его была исполосована шрамами от ударов кнутом. В одной руке он сжимал меч и, казалось, не знал, что с ним делать.

Толпа разразилась громогласным смехом. Метелл присоединился к всеобщему веселью, но как-то неуклюже.

– Превосходно, – обратился он к Марку. – Я велел прокуратору найти кого-нибудь – какого-нибудь преступника, – кто выглядел бы по-настоящему глупо. И вот он. А потом, видишь ли, будет огромный бык…

– Предупреждаю тебя, – монотонно сказал Марк, – император не смеется.

Полководец обернулся. На лице Цината действительно застыло суровое выражение. Он прошептал что-то одному из служителей, а тот, перегнувшись через край ложи, громко обратился к церемониймейстеру:

– Цезарь желает знать, за что осужден этот старик!

Повинуясь жесту церемониймейстера, его помощники схватили темнокожего мужчину и потащили его по песку, чтобы он ответил сам. Казалось, он пришел в себя. Выпрямившись, он поднял голову и продемонстрировал вполне сносное приветствие мечом.

– О цезарь, мое имя – Аподорий из Нубии! А в преступлении, в котором меня обвиняют, я готов с легкостью сознаться. Я утверждаю, что ни ты, ни кто-либо другой, облаченный в пурпур, не является божеством.

По амфитеатру пронесся тихий вздох: «О-о-о!» Метелл удовлетворенно выпрямился. Подобного Цинат, конечно, не стерпит.

Но на губах императора играла легкая улыбка. Он вновь заговорил с прислужником, который передал его вопрос:

– Почему ты так считаешь?

– Боги появляются не по воле человека, и даже все слова в мире неспособны сотворить божества!

– В таком случае, – последовал добродушный ответ, – все пересуды в мире неспособны лишить божественности. Церемониймейстер, освободи этого человека, ибо цезарю угодно проявить милосердие.

Метелл ошеломленно повернулся к Марку.

– Ушам своим не верю! Неужели он и игры мои хочет испортить вдобавок к тому, что осуждает мое управление собственной провинцией? Народ этого, конечно же, не потерпит!

– Еще как потерпит, – спокойно ответил Марк. – Разве ты слышишь чьи-нибудь возражения?

Действительно, таковых было очень мало, и их быстро заглушил рев одобрения.

– Но как это возможно? – воскликнул Метелл.

– Ты не понимаешь, – снова сказал Марк. – Народ любит императора.

Остальные зрелища прошли без сучка без задоринки. Метелл, однако, никак не мог сосредоточиться. Он сидел насупившись и будто окаменев. Хмурое выражение, застывшее на его лице, нарушалось лишь частым ворчанием: все это – заговор, призванный преуменьшить его достижения, ведь Цинат завидует его популярности среди плебса. Марк терпеливо сносил жалобы, но испытал облегчение, когда последнее представление подошло к концу и довольная толпа широким потоком хлынула к выходам. Коротко попрощавшись и еще более коротко отсалютовав Цинату, Метелл велел свите расчистить путь на улицу и быстро покинул амфитеатр.

Марк Плацид уходил медленно, задумчиво, прислушиваясь к замечаниям зрителей. Минуя молодую пару – изящного, красивого юношу в сопровождении красавицы, обнаженной, как принято было среди наиболее дорогих куртизанок, – он ловко подслушал их беседу.

– Хорошие игры, – сказал юноша.

– Разве не великодушно со стороны цезаря помиловать того старика? – ответила девушка.

– Исключительно великодушно! Сколько носило пурпур тех, кто скорее приказал бы специально заточить волкам зубы, потому что мясо на старых костях, наверное, жесткое!

– Ах, если бы такой император был с нами вечно!

На долю секунды Марк застыл как вкопанный, а потом двинулся дальше. Через некоторое время он сделал кое-что, не сочетавшееся с достоинством сенатора: начал напевать популярную песенку, которую можно было услышать в римских борделях.

Когда вечером его паланкин опустили на землю перед домом Метелла, он опять начал петь, но, заметив изумленный взгляд факелоносца, который, несомненно, знал, где родилась эта песня, взял себя в руки и направился к двери.

Сквозь плеск фонтанчика в атриуме он услышал громогласный, полный ярости крик Метелла:

– Если ко мне пришли с визитом, велите им явиться утром вместе с остальными посетителями!

– К вам сенатор Марк Плацид, легат, – уважительно произнес номенклатор.

Метелл издал хриплый звук, который раб принял за позволение проводить гостя к генералу.

Метелл лежал на кушетке, рядом стоял кувшин фалернского вина. Миловидная рабыня-гречанка массировала ему шею.

– Надеюсь, это важное дело, Марк, – резко сказал он. – У меня, видишь ли, не лучшее настроение. И ты знаешь почему!

– Важное.

– Ладно. Располагайся. Налей сенатору этого гадкого фалернского! – бросил он гречанке, и та поспешила выполнить приказание.

Марк пролил каплю в дар богам и сделал большой глоток. Затем отставил кубок и вынул что-то из складок тоги. Раскрыв ладонь пухлой розовой руки, он показал предмет Метеллу. Это была роза.

Генерал вдруг принял решение.

– Прочь, – повелел он рабам и, когда те беззвучно скрылись, добавил: – Ну?

– Не хочешь ли ты стать императором, Метелл?

– Я слишком хорошо тебя знаю, иначе решил бы, что ты жевал виноградную лозу, как вакханка! – ядовито заметил полководец. – Или ты, как и все в Риме, тоже изменился?

– Уверяю тебя, я как никогда серьезен. Ты, наверное, собирался указать на то, как прочно Цинат закрепился на троне, – и это правда. Правда и то, что и двор, и Рим в целом сейчас куда менее подвержены волнениям, чем в течение всей моей жизни. Но у Цината, кроме тебя, есть и другие враги. Ты ведь знаешь, почему я его не люблю.

– Из-за какого-то долга, да? – рассмеялся Метелл резким смехом.

– Пустяк, – сказал Марк. – Вопрос нескольких десятков тысяч. Но это дело принципа. Он вынес решение не в мою пользу, и мне пришлось прибегнуть к самым гнусным методам, чтобы вернуть то, что мне причиталось. Если бы деньги не были мне так сильно нужны…

– Ты на удивление откровенен.

– Просто хочу, чтобы ты понял, почему мне выгодно сменить цезаря. Есть и другие, кого, подобно мне, решения, принятые Цинатом, поставили, скажем так, в трудное положение. Если кто-то в моем положении затаит мелкую обиду, она может рано или поздно загноиться. Подозреваю, что остальные, чьей поддержкой я намереваюсь заручиться, согласятся в основном потому, что, по их мнению, если мы свергнем этого сильного цезаря, не пройдет и нескольких недель, как они свергнут его преемника и посадят на трон собственного фаворита. Но, я думаю, тебя будет сложно сдвинуть. К тому же ты уже пользуешься популярностью у плебса. Кто, если не наш самый успешный полководец, как нельзя лучше подходит на роль порфироносца?

– И как ты предлагаешь воплотить это небольшое чудо в реальность?

Марк объяснил.

Метелл уставился в пустоту.

– Ну, а если Цинат узнает, от кого исходит это предложение? Не почует ли он неладное?

– Поверь, Метелл, я могу устроить все так тонко, что само предложение сделает тот, кому он безоговорочно доверяет и кто сам поверит, что делает это из лучших побуждений.

– Да-а, – с сомнением протянул Метелл. Он встал и, опустив голову и сцепив руки за спиной, начал мерить шагами пол. – Но примет ли Цинат это предложение? Не заставит ли его эта его проклятая скептическая натура посмеяться над нашей идеей? О, Марк, ничего не выйдет!

– Ты привык действовать напрямую, – сказал сенатор. – Тебе чужды перипетии и интриги придворной жизни. Однако у меня, – он скромно кашлянул, – весьма значительные познания в данной области. Я уже обдумал упомянутый тобою риск. Я сумею предотвратить его, сделав так, что Цинат согласится, дабы избавиться от тех, кто настойчиво беспокоит его опасениями о его здоровье.

– Рассмотрим знамения, – решительно сказал Метелл. – Если они благоприятные, я тебя поддержу.

Марк улыбнулся, отчего стал похож на сытого довольного кота. Столь быстрой победы он не ожидал.

Для начала он распустил слух о том, что император болен. Народ охотно в это поверил – ведь Цинат был престарелым, даже старым. Он так часто слышал об этом от других, что скоро и сам готов был в это поверить. При каждой встрече с Цинатом сенатор разглядывал его, надеясь заметить признаки недомогания, однако император, к вящему его раздражению, оставался бодрым.

И он заронил второе зерно. Это была туманная идея, чье разрастание он контролировал с величайшей осторожностью. И по мере того, как идея все больше распространялась среди придворных, она приняла именно ту форму, на которую он рассчитывал.

Наконец она достигла ушей самого Цината, а это произошло – как было обещано Метеллу – благодаря близкому другу, который искренне верил, что делает полезное предложение.

– Если бы только цезарь имел возможность оставаться с нами еще лет двадцать, Рим стал бы еще величественнее, чем когда-либо в прошлом.

– Тьфу! – ответил Цинат. – Мне пятьдесят четыре года, и, если под твоим давлением продержусь еще лет пять, считай, я хорошо послужил. Да и с чего ты взял, что я хочу еще двадцать лет мучиться на этом посту? – И, чтобы подчеркнуть абсурдность пожеланий собеседника, заключил: – В любом случае невозможно вернуть старику молодость, так что идея твоя глупа.

– Неужели? – настаивал его друг. – Есть же истории о людях, которые нашли зелья, дарующие долголетие и крепкое здоровье. В Азии рассказывают о царе, который обрел подобный препарат – траву, – но ее украла змея, прежде чем он успел пустить его в ход. А евреи утверждают, что их предки жили по семь сотен лет, подобно героям!

– Но я не еврей, чему я очень рад, – с чувством произнес Цинат, ибо в то время непримиримые жители Палестины вновь гордо восстали против римских правителей. – Предлагаешь мне стать одним из них? – окинув собеседника гневным взглядом, спросил император. – Если так, ты пойдешь первым. Слышал, это довольно болезненная процедура!

– Вовсе нет, вовсе нет, – успокоил его доверенный друг и принялся пересказывать вымышленные слухи, которые так ловко распустил Марк.

Цинат сдался не сразу. Но месяц спустя, повинуясь мольбам все большего числа своих старых друзей, он согласился – как и было предсказано, – во имя мира и покоя в империи.

– Ну, что я говорил? – самодовольно спросил Марк, когда вновь нанес Метеллу визит. – Слушай, у меня при себе текст манифеста – завтра его огласят.

– Как ты его добыл? – спросил легат, и Марк с укором вскинул бровь.

– Я сую нос в тайны твоих стратегий? Полагаю, я имею право не раскрывать собственные методы! Но послушай: после обычных банальностей о милосердии цезаря и о том, как все желают ему править тысячу лет, идет следующее: «Любой, кто доставит в Рим лекарство, которое после испытаний дарует долголетие и крепкое здоровье, будет щедро вознагражден, но тот, кто доставит бесполезное лекарство, будет изгнан из города, а кто доставит злотворное зелье, подвергнется наказанию; если же кто доставит яд, поплатится за то жизнью».

С виноватым видом завернув вощеные таблички, с которых читал манифест, он прибавил:

– Три наказания против одной надежды на награду, как ты, вероятно, заметил. Жаль, но только так нам удалось заставить Цината поставить печать на манифесте.

– Гммм! – Метелл потер подбородок. – И люди играют по таким правилам в этом странном цинатовском Риме? Будут ли у нас вообще кандидаты?

– Вне всякого сомнения. Возможно, они любят Цината не так сильно, как говорят, но они придут, чтобы… поддержать культ, или получить выгоду, или прославиться… В любом случае я организовал непрекращающийся поток шарлатанов, чтобы разжечь интерес народа.

Метелл нехотя улыбнулся.

– Да, я заметил, что в городе полно колдунов и служителей таинственных культов, которые ищут милости. Некоторые даже посмели выть у меня под дверью. Что ж, предположим, кто-нибудь притащит какую-нибудь отраву. Что дальше?

– Ну как же, испытаем зелья на ком-нибудь из рабов, не так ли? Например, ты знаешь, что у Цината есть доверенный личный раб, одноглазый грек по прозвищу Полифем?

– Я его видел, – ответил Метелл.

– От твоего имени я предложил ему манумиссию, если он нам поможет. Он хорошо использовал свое положение при дворе и скопил небольшое личное состояние. Но Цинат отказывается освободить его – говорит, что слишком сильно от него зависит. Это худшая из его ошибок. Между тем этот Полифем думает, что сумеет провести меня. Я, конечно, не собираюсь отпускать его, учитывая, какие тайны ему известны, и он об этом подозревает, но так сильно жаждет свободы, что готов рискнуть, чтобы потом меня шантажировать. – Марк выпрямился, довольно ухмыляясь.

– О каких тайнах ты говоришь?

– Ну как же! Понимаешь, когда к императору явится наш колдун, наш врач, он не предложит ему ничего более вредного, нежели простая вода.

– Это не так уж безвредно, – пробормотал Метелл, вспомнив вонючую стоячую жижу, которую видел на поле брани. – Продолжай.

– Ну, с такого рода мелочью мы как-нибудь разберемся. Если хочешь, пускай будет безвкусный порошок, который нужно растворить в вине. – Марк беззаботно махнул рукой. – Но я договорился с Полифемом, что в ближайшие несколько недель он станет периодически притворяться больным, и болезнь его окажется достаточно тяжелой, чтобы Цинат начал беспокоиться о том, что может его потерять. Когда лекарство опробуют на других рабах и оно окажется в худшем случае бездейственным, Полифем вызовется последним добровольцем и тут же чудесным образом исцелится. А затем этот самый одноглазый грек преподнесет зелье Цинату. Никому другому император не поверит. А то, что он даст императору, будет… ну… посильнее воды.

– Понятно. Ты коварный человек, Марк, но хитрый, признаю! Значит, нам придется разыскать виновных: фальшивого доктора и, раз уж на то пошло, почему бы и не одноглазого раба? Да, хорошая, продуманная стратегия, словно план сражения! – В приливе не свойственного ему задора Метелл едва не хлопнул в ладоши, но воздержался, поняв, что призовет таким образом рабов. Затем его настроение изменилось. – Однако следует поспешить! Если не ошибаюсь, народ уже начал забывать, какие богатства принесли Риму мои кампании.

– Мы поторопимся, – улыбнулся Марк и убрал за пазуху таблички с манифестом, который уже разносили по всем сторонам света.

Задолго до того, как египетские мудрецы и европейские друиды и мистики услышали новости и занялись приготовлениями, слухи достигли Аподория из Нубии, дрожавшего возле костра на маленьком вонючем постоялом дворе на берегу Тибра. Он ждал корабля, на котором смог бы вернуться в Африку.

Он прошел уже такой долгий путь. Он сидел у ног афинских философов, которые, словно попугаи, повторяли мудрость предков; он преклонял колено в храмах Александрии и священных рощах Азии; прошел посвящение в таинственных сектах от Персии до Гераклитовых столпов; накопил море знаний. По правде говоря, вступая в дискуссии со жрецами и адептами в каждом посещенном им месте, он начал подозревать, что число тех, кто учился столько же и познал так же много, весьма невелико.

И сие подозрение придавало ему особой смелости.

Он не особенно ценил каприз цезаря, спасший его от мучительной смерти на арене, поскольку был не так сильно привязан к своей смертной оболочке, как в юности. Куда больше его занимало то, что в престарелом цезаре он распознал редкое среди виденных им правителей качество: упрямое здравомыслие.

Хотя римляне едва не лишили Аподория жизни, он признавал, что римское господство принесло миру кое-какие плоды. Он побывал во многих государствах, где установились мир и процветание, чего не было при их собственных правителях. Но если цезарь был слаб, а наместники его преступны, империя могла приносить – и приносила – страдания.

Миру нужна империя. Империи нужен хороший цезарь. Аподорий принял решение.

Публий Цинн Метелл Август – сам цезарь, последний в ряду порфироносцев на сегодняшний день – зевнул. Если бы он мог лишить граждан права напрямую обращаться к императору, он бы это сделал. Он терпеть не мог разбираться с мелочными распрями, спорами из-за денег, жалобами на судей, которых сам же назначил… К несчастью, избежать этого было нельзя. Те, кто обладал достаточным состоянием, чтобы подкупить различных чиновников, которыми он себя окружил, также были достаточно богаты, чтобы иметь влияние, и по крайней мере в их случае ему приходилось действовать согласно принятым правилам.

Конечно, Марк Плацид думал иначе. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди строят коварные планы, и он получал удовольствие от того, что рано или поздно мог их перехитрить. Метелл едва успел сдержаться, чтобы не нахмуриться, когда сенатор собственной персоной вошел в зал для приемов.

«Слишком уж он умный, – подумал император. – Возможно, придется с ним как-то разобраться…»

– Что? – потребовал он ответа. – Насколько я понял, на сегодня с аудиенциями покончено.

– Думаю, – прошептал Марк, – один из тех, кто ожидал в очереди, тебя заинтересует. Взгляни, о цезарь!

Двери снова распахнулись. В зал ступил темнокожий человек, очень худой, старый, в лохмотьях, однако держался он с очевидным достоинством. К груди он прижимал что-то красновато-коричневое – глиняный горшочек, запечатанный воском. Он поклонился в неопределенную сторону; его явно подводило зрение, и слуге пришлось подтолкнуть его к трону.

Метелл хотел было спросить, кто пустил в зал этот вшивый мешок костей, но сдержался. Коли Марк им заинтересовался, на то должна быть причина. Поразмыслив, он сказал:

– Не вижу в этом пугале ничего примечательного!

– Нет? Вспомни, о цезарь, – настаивал Марк. – Подумай, что может быть в горшочке, который он держит в руках. Разве ты не помнишь день игр после твоего триумфа, когда…

– Тот нубиец? Которого помиловал Цинат – да утонет этот пустоголовый дурак в Стиксе! Ну конечно! – Метелл щелкнул пальцами. – Ап… как там бишь? Аподорий!

Нубиец, очевидно, полагаясь скорее на догадки, нежели на зрение (Метелл явственно видел, что его глаза затянуты бельмом), замер лицом к нему.

– Цезарь меня помнит? – с легким удивлением спросил он.

– Воистину мы тебя помним, – мрачно подтвердил Метелл.

Наблюдавший за этим Марк позволил себе хитро улыбнуться.

Звук голоса императора как будто обеспокоил Аподория. Он замялся, поглаживая керамический горшочек, который прижимал к груди костлявыми руками, словно тот давал ему силу, и заговорил:

– Я явился в ответ на манифест цезаря годичной давности, в котором говорилось, что коли кто доставит в Рим средство для укрепления здоровья цезаря, то получит награду. Мне награда не нужна. Ты даровал мне жизнь, и в обмен… – Он судорожно вытянул вперед руку с горшочком, – я дарую тебе вечную жизнь!

Последовало долгое молчание, пронесшееся по залу, словно ледяной ветер.

Его нарушил неуклюжий, булькающий смех Марка. Метелл гневным взглядом велел ему замолчать и подался вперед.

– Почему же ты так задержался, Аподорий? – приторным голосом поинтересовался он.

– Прошу милости цезаря! Достать ингредиенты не всегда было легко, и мне пришлось повсюду искать их.

– Но раз у тебя есть подобное средство, отчего же сам ты стар и болен и почти слеп?

– Ингредиенты стоили дорого, – виновато признал старик. – Денег у меня было мало. Хватило лишь на одну дозу… – Он постучал пальцем по горшочку. – И она предназначена цезарю, а не мне.

Метелл хлопнул рукой по подлокотнику трона.

– Знай же, глупый кудесник: в Риме нет места тебе подобным!

– Но… но таких, как я, больше нет, цезарь. Никто, кроме меня, не смог бы приготовить этот эликсир!

– Если бы пелена не застилала тебе глаза, – проговорил Метелл, вставая, чтобы возвышаться над нубийцем, – ты бы понял, что я не Цинат, пощадивший твою ничтожную жизнь на арене, но Метелл, водворивший тебя туда! А подобных тебе колдунов здесь не ждет теплый прием, потому что один такой явился в Рим и принес эликсир, оказавшийся ядом, от которого Цинат – Август – скончался.

От каждого из трех последний слов Аподорий вздрагивал, словно от удара кнутом. Медленно, очень медленно он опустил драгоценный горшочек и замер, как человек, потерпевший сокрушительное поражение.

– Стража! – рявкнул Метелл. К нубийцу подступили двое мускулистых солдат. – Заберите у него горшок.

Стражник быстрым движением выхватил сосуд.

– Сломайте печать и влейте в горло этому шарлатану его же дрянь!

Услышав приказ, старик задвигался и забормотал нечто, напоминающее мольбу. Широкая ладонь заткнула ему рот.

– Мы заметили, что ты бы охотнее напоил своим эликсиром цезаря, нежели выпил бы его сам, – сухо сказал Метелл. – Вперед, солдат!

Заставив Аподория открыть рот, стражник скорее пролил мимо, нежели влил прозрачную сероватую жидкость между беззубых десен нубийца. Резкий толчок в живот заставил его судорожно глотать – снова и снова, пока горшочек не опустел.

– Отпустите его, – велел Метелл, и Аподорий рухнул на пол без сознания.

– Так я и думал, – пробормотал Марк. – Ах, до чего же хитры эти философы!

Метелл пропустил эти слова мимо ушей. Он был слишком доволен собственной проницательностью, чтобы выслушивать самохвальство дородного сенатора.

– А теперь заберите этот мешок костей и кожи и бросьте в Тибр, – приказал он солдатам. – Больше не желаю слышать о колдунах.

– Так я и думал, – громче повторил Марк.

Метелл резко повернулся к нему.

– О чем это ты? – спросил он.

– Задумайся, о цезарь! Разве может так случиться, чтобы житель любого уголка империи не слышал о твоем восшествии на престол? А даже если и не слышал, разве не узнал бы он об этом по прибытии в Рим? Нет, вне всякого сомнения, этот тип решил притвориться слепым, чтобы ты поверил, что он думает, будто вручает зелье Цинату. Если бы ты оказался таким же легковерным, как его покойный благодетель, он бы отравил тебя.

Метелл нахмурился:

– Тогда почему он не явился раньше?

Этот вопрос беспокоил его некоторое время; к тому же у Марка не нашлось готового ответа. Затем он выбросил это из головы и велел подать вина, жалея, что не придумал более зрелищное наказание, чем просто утопить этого ловкого несостоявшегося цареубийцу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем к Аподорию вернулось сознание. Он лежал на чем-то грубом и жестком, на деревянной скамье, и так удивился, что его еще не бросили в реку, что инстинктивно сел и лишь потом начал осматриваться. Впервые за много месяцев он не ощутил привычных ревматических болей.

Глаза тоже видели яснее. Даже при тусклом освещении он разглядел каменные стены темницы. С потолка сочилась зеленоватая влага. Металлическая решетка отделяла камеру от другой такой же, где сидел одноглазый человек и пересчитывал пальцы на левой руке.

Однако увидев, что нубиец встал, он опустил руку и осторожно приблизился к решетке.

– Ты последний из заклинателей, не так ли? – заговорил он с сильным греческим акцентом. – Сегодня ты отправишься в объятия батюшки Тибра, да? О да! Ты вернулся, и я знал, что так будет, ибо я до сих пор здесь, в ловушке, как и ты.

Слова эти были сказаны горячим, горьким тоном, в котором тихо, будто поддельная монета на столе менялы, позвякивало безумие.

– Марк Плацид прекрасно провел нас обоих, – продолжал одноглазый. – Я думал перехитрить его, но просчитался, и он это доказал. Доказывал медленно, долго, до-олго, ДО-О-ОЛГО!

Его голос перешел в протяжный вой. Он просунул обрубок правой руки сквозь решетку, будто призывая Аподория усомниться в его словах. На руке не было пальцев. Это был лишь кусок плоти, а кожу от ладони до локтя покрывали ожоги, оставленные каленым железом палача.

– Кто ты? – медленно спросил Аподорий.

– Полифем, – ответил грек и захихикал. – Только мне повезло больше, чем настоящему Полифему. Марк не выжег мне глаз раскаленной палкой, о нет! Одиссей хитрее Марка, но Марк хитрее меня.

Его тон вдруг опять изменился. Он наклонил голову, одним глазом рассматривая лицо нового товарища по несчастью.

– Знаешь, ты пришел слишком поздно, чтобы отравить цезаря, – сказал он. – Я сделал это давным-давно. Марк сказал, что даст мне за это свободу, но он солгал. Он хитер! Он это доказал, – невпопад добавил он и просунул через решетку левую руку, чтобы снова пересчитать пальцы, на сей раз по очереди прикасаясь каждым из них к культе, где раньше был большой палец.

Аподорий почувствовал, как у него в сознании складывается картина. Отчаянно надеясь, что беспорядочный разум грека прояснится хоть на несколько минут, он начал собирать мозаику.

– Марк Плацид задумал отравить Цината. Ты притворился лекарем и… Нет, не так. Говоришь, знал, что я вернусь… А! Тебя заточили здесь с тем, кто притворялся лекарем и подал императору яд вместо лекарства. Этого человека подговорил Марк, а значит, вполне вероятно, и Метелл тоже. Ты, верно, был рабом Цината, и тебе обещали свободу в обмен на то, чтобы подменить эликсир ядом.

– Все это тебе известно, – с обидой в голосе сказал Полифем. – Зачем говорить об этом? Ты дал мне яд, а сам пошел к цезарю с водой. С водой! Даже вода может убить, если выпить весь Тибр!

По коридору эхом разнесся звук шагов. Полифем отодвинулся от решетки и внимательно прислушался.

– По-моему, за тобой идут, – сказал он тоном, полным дьявольской радости. – Но ты вернешься. Рано или поздно ты вернешься. Ты то здесь, то нет, но… Знаешь, я – доказательство. Сенатор сам так сказал. Если он когда-нибудь утратит контроль над Метеллом, то воспользуется мною, чтобы доказать, что Метелл задумал отравить цезаря. Надеюсь, ему не придется использовать меня в качестве доказательства, потому что рабов пытают перед тем, как заставить заговорить, а меня уже пытали. Ты знал?

И под конец – жалкая попытка доверить тайну:

– Но Марк справится с Метеллом! Марк хитер! Марк хитер! Марк…

– Да замолчи ты!

Аподорий повернулся, хотя не слишком быстро, и увидел старшего стражника, остановившегося за решеткой, служившей дверью его камеры. Сопровождавшие его солдаты налегли на засовы, и те со скрипом сдвинулись. Стражник вошел в камеру.

– Проснулся, как я погляжу! – просипел он. – Ха! Стало быть, не больно-то силен твой яд. Ну да ладно, цезарь обрадуется, когда я скажу ему, что ты пришел в себя и сумел насладиться вкусом реки.

Повинуясь его жесту, солдаты сделали шаг вперед. Сопротивляться было бесполезно. Аподорий позволил им делать все что заблагорассудится.

Руки ему скрутили за спиной, а ноги так связали, что он едва мог идти, спотыкаясь при каждом шаге. Острием меча офицер выгнал его в коридор. Голос Полифема, считавшего пальцы – до пяти, затем снова до пяти, – стих вдали.

– Глупость, конечно, – пробормотал стражник, – но я готов поклясться, что после того, как ты проглотил эту свою дрянь, тебе стало лучше. Хотя теперь это уже не важно.

Он распахнул дверь, и они вышли на каменный порог, под которым журчала река. Было очень темно, дул холодный ночной ветер.

– Vale, зельевар, – сказал стражник и пронзил мечом левую ягодицу Аподория.

Старик с криком рухнул в воду – и исчез.

Стражники подождали, чтобы убедиться, что больше он не всплывет, и разошлись, тут же обо всем забыв. Для них это всего лишь служба.

Но глубоко в быстротечных водах Тибра Аподорий задержал дыхание, более всего радуясь, что его, перед тем как бросить в реку, не зашили в мешок.

– В столь поздний час? – раздраженно спросил Марк Плацид. – Кто там?

– Нубиец, сенатор, – объяснил раб-слуга, не подозревая, какое воздействие его слова окажут на разум Марка. – Весь мокрый и очень грязный, и, если бы он не поклялся всеми богами, что это вопрос жизни и смерти, я бы выгнал его на улицу. Но он просил передать, что его зовут Аподорий.

– Подай вина, – слабым голосом проговорил Марк. – Помоги мне перебраться на кушетку. И поскорее приведи сюда этого человека!

– Я здесь, сенатор, – раздался из-за прикрытого занавесом дверного проема явственный голос Аподория.

Марк вытаращил глаза. Едва не задохнувшись, он зашатался, и раб обеспокоенно помог ему опуститься на ближайшую кушетку.

– Сожалею, что явился в таком виде, – продолжал нубиец. – Но Тибр – не самая чистая река даже в лучшие времена, а мне к тому же было нелегко освободиться от пут.

– Подойди… подойди сюда, – прошептал Марк. – Позволь мне… Нет! Раб! Прикоснись к этому человеку, проверь, из плоти ли он!

Изумленный раб повиновался.

– Живая плоть, – доложил он. – Но, как видишь, господин, скользкий от грязи.

– Не призрак… Хвала богам, хвала богам! Чего же ты хочешь от меня? – прохрипел Марк.

– У меня серьезное дело к цезарю, – сухо отвечал Аподорий. – Но зачем мне обращаться к нему, если всему Риму и всей империи ведомо, что слова-то его, а вот мысли твои?

Марк горделиво выпрямился и вернул частицу свойственного ему самообладания.

– Раб! – крикнул он. – Умой этого человека – он мой гость! Оботри его, облачи в хорошую новую тогу, подай вина! Да поживее!

Бесцеремонно вытаращив глаза, он следил за выполнением приказов.

– Мне все еще трудно поверить, что ты здесь, – наконец сказал он. – И все же придется, иначе я никогда больше не смогу доверять собственным чувствам. А трюк, который помог тебе бежать, стоит выведать. Говори!

Освежившись, облачившись в чистые одежды, Аподорий улыбнулся.

– Что ж, сенатор, мой эликсир, который ты счел обманом, оказался достаточно сильным! Спроси стражников, бросивших меня в Тибр, не видели ли они, как я тонул, связанный по рукам и ногам!

– Я… – Марк замялся. – Допустим, это правда. Зачем ты пришел ко мне?

– Чтобы предложить сделку. Думаю, справедливую. Ты можешь дать мне то, чего я желаю больше всего на свете: отомстить Метеллу за содеянное со мной. А я могу дать тебе то, чего хочешь ты. То, чем сам уже обладаю против воли. Сомневаюсь, что тебе будет дело до того, какой цезарь на престоле, если власть принадлежит тебе.

Марк подался вперед. Глаза его зажглись жадным огнем.

– Уничтожь Метелла, – сказал Аподорий, – и я дам тебе мой эликсир.

Марк оттянул рукой нижнюю губу. Подумав, он хитро ответил:

– Твой эликсир! Откуда мне знать, что это не обман? Откуда мне знать, что ты не разыгрывал из себя слепого старика, а потом отринул возраст с той же легкостью, с какой сбросил путы в реке?

Аподорий скривился и погладил натертую лодыжку.

– Не сказал бы, что это было легко, сенатор, – пожаловался он. – Но у меня есть доказательство. Помимо того, что ни один здоровый человек, имеющий выбор, не отдался бы добровольно на растерзание волкам – помнишь? – я принял такую большую дозу лекарства, что молодею чуть ли не с каждым часом. Смотри! – Он открыл рот и указал на давно беззубые десны. – Я чувствую боль, которая может означать…

Марк потер пальцем морщинистую плоть и раскрыл рот от изумления. Никакой колдовской фокус не заставил бы острый новый зуб прорасти в древней челюсти!

И все же лишь через три дня, когда прорезался первый блестящий зуб – неопровержимое доказательство! – он согласился на предложенную Аподорием сделку. Теперь он был целиком поглощен этой идеей. По правде говоря, какая ему разница, отправится ли Метелл к праотцам? Бессмертный может управлять не одним цезарем, но всеми цезарями!

Аподорий наблюдал, как пьянит сенатора крепкий дурман мечтаний.

Он попросил все, что ему было необходимо, и Марк снабдил его, не спрашивая цены, хотя та – как уже было сказано – была чрезвычайно высока. Желание сенатора сохранить все в тайне его устраивало; он создавал странную смесь из купленных для него веществ в тихой комнате в задней части дома. Шли недели.

Однако два месяца спустя терпение Марка было на исходе, и Аподорий решил, что не стоит больше заставлять его ждать.

Итак, когда Марк вернулся из Сената, Аподорий ждал его и в ответ на лихорадочные вопросы о том, как продвигается дело, лишь покивал головой, давая положительный ответ.

– Да, я вновь приготовил эликсир. Все получается быстрее, когда можно тратить деньги из безразмерной сумы, вместо того чтобы выпрашивать или даже воровать… А что сделал ты, чтобы исполнить свою часть сделки?

Марк закатил глаза к небу и сжал руки.

– Я сделал так, что, когда цезарь в следующий раз отправится в амфитеатр, – прошептал он, – столб под его ложей будет расшатан. А затем его сшибет преднамеренно напуганный слон. Если Метелла не затопчут насмерть, то лекари, которых я рекомендую, уж точно отправят его к праотцам.

– Хорошо, – сказал Аподорий. – Тогда идем со мной.

Войдя в комнату, где работал нубиец, Марк остановился как вкопанный. Все, что в ней было: горшки, банки, жаровни, – все исчезло, остался лишь небольшой столик, на котором стоял глиняный горшок с сероватой жидкостью. У Марка загорелись глаза, когда он узнал цвет жидкости, которую Аподория заставили проглотить.

Он протянул к горшку руку, но вовремя остановился.

– Нет! – прохрипел он. – Сначала ты! Отпей прежде меня – но только глоток, не больше!

– Не беспокойся, – тихо ответил Аподорий. – На сей раз я приготовил столько, что хватит больше чем на одну дозу. – Он поднес горшок к губам.

Марк внимательно следил за тем, как он медленно сделал три глотка. Глаза сенатора искали малейший признак обмана. Поставив горшок на место, нубиец оперся рукой о стол для равновесия.

– Возможно, поначалу ты ощутишь легкое головокружение, – глухо произнес он. – Вспомни: я упал в обморок после того, как меня заставили выпить при цезаре. Но ты не так стар и слаб, каковым был я.

Дышать стало легче, и он выпрямился. Убедившись, что это не трюк, и сгорая от нетерпения, сенатор схватил горшок и судорожными глотками выпил все его содержимое.

Когда он выпустил его из рук, горшок разбился. Осколки разлетелись по полу. Марк почувствовал жжение в животе. В глазах потемнело. Он попытался сосредоточиться на лице нубийца.

Сквозь приступ нахлынувшей на него боли он услышал холодный, отстраненный голос Аподория.

– Ты покойник, сенатор.

– Что? – простонал тот. – Почему?

– Я выпил эликсир – настоящий эликсир. А ты нет. В этом горшке был сильнейший яд, который мне удалось найти. Я выпил его, и я жив. Но ты умрешь.

Марк Плацид схватился за живот, как будто надеялся выжать из него яд, словно воду из губки. Но его губы и кончики пальцев уже посинели. Через мгновение он уже не мог держаться на ногах и рухнул на пол. Глаза закатились, грудь напряглась от последнего отчаянного вдоха. И он испустил дух.

– Но на Метелла это никак не повлияет, – обратился к мертвецу Аподорий. – Пока. Даже если лекари спасут его после происшествия в амфитеатре. Сенатор, я уверен, что ты достаточно умело льстил, внушая ему, что принятые тобой решения принадлежат ему. Но сам по себе… что ж, он не Цинат!

«А его падение, наверное, приведет к падению империи…» – размышлял нубиец.

Очередная волна убитых цезарей, вторжения варваров с задворок империи – о, обрушение столь мощного престола может занять столетия, но теперь оно неизбежно.

«А что потом?»

– Поживем – увидим, – пробормотал Аподорий. И, кривовато усмехнувшись, поправил себя: – Вернее, я увижу!

Он окунул палец в яд, оставшийся на осколке разбитого горшка, и вспомнил, каких усилий ему стоило создать зелье точно такого же цвета, как настоящий эликсир. Его до сих пор мутило от трех выпитых глотков. Достаточному количеству этого яда, наверное, не способна противостоять даже обретенная при помощи эликсира неуязвимость.

Поднявшись, он обратился к пустоте:

– Цинат Август, улыбаешься ли ты на том свете, глядя на это? Ты даровал мне жизнь, и я отомстил за тебя. Но Метелл превзошел тебя! Он даровал мне вечную жизнь, и за это я его уничтожил. Понимаешь, Цинат? Думаю, понимаешь. Думаю, приди я к тебе, ты прогнал бы меня. Возможно, тогда я бы оскорбился. Но теперь я знаю, почему сварил свое зелье для императора, а не для себя.

Он смотрел на яд в разбитом горшке, но не видел его. Он думал об ожидающих его бесконечных столетиях и чувствовал, как внутри все холодеет.

– Что бы мне сварить в следующий раз? – проговорил он. – Это? Или предыдущее?

Тучное тело покойного сенатора не ответило ему. Однако его губы уже искривились в язвительной усмешке, известной, как «маска Гиппократа».

Самоубийство человечества

Это история со счастливым концом. А вот ее начало…

Что ж, после всех приготовлений, после всех предосторожностей он никак не мог выжить.

Однако выжил. Было какое-то самоощущение, сознание, тревога, сопутствующие эмоции. То, чем было его «я», не подверглось уничтожению.

Он сумел издать некий звук – наполовину крик, наполовину отчаянный вопрос. Каким-то образом ему ответили.

Ему сказали:

– Ты призрак.

Это, несомненно, было какое-то конкретное место. На самом деле это была узнаваемая комната с твердым полом, и твердыми стенами, и твердым потолком, откуда лился мягкий свет, и даже мебелью, на которой он расположился в расслабленной позе. И он был не один. С ним было трое – один явно мужчина, другие – совершенно точно женщины. Но его больше беспокоил он сам. Опустив глаза, он обнаружил знакомую обнаженную кожу, покрытую шрамами как минимум от восьми неудачных операций. Он узнал руки, которыми когда-то так гордился, потому что они были ловкими и умелыми. Он узнал части собственного тела, даже волоски на коже…

И это повергло его в ступор, затем в ужас и, наконец, в шок.

Кто-то – кажется, женщина, стоявшая ближе к нему, – сказал:

– В твоем словарном запасе мы не нашли более подходящего определения для того, кто не жив и не мертв. Тебя звали Лодовико Зарас. Ты был профессором экспериментальной психологии. Ты стал жертвой быстро распространившегося рака. В год, который ты определил цифрами тысяча-девять-семь-восемь, ты решил, что лучше прекратить существование, нежели продолжать терпеть операции, способные в лучшем случае отдалить твою смерть, но не вылечить болезнь. Ты это помнишь?

Он ответил, не совсем понимая, как вообще может говорить, а уж тем более отвечать на вопросы, сказанные не на английском, не на испанском, не на французском, не на каком-либо языке из тех, что он знал:

– Да, но как я могу что-либо помнить? Я покончил с собой!

И вновь монотонное утверждение:

– Ты призрак.

В момент смерти он сидел в своем любимом кресле. На столе стоял стакан, из которого он принял лекарство от жизни. Играла его любимая пластинка с органной музыкой Баха.

Сейчас он сидел (опять?) на том, что лишь отдаленно напоминало обычное кресло. Он мог встать и сделал это, не ощущая ни боли, ни застарелой упрямой тяжести, с которой рак давил на его тело. Он чувствовал себя легким как перышко, однако не казался себе нематериальным; хлопнув в ладоши, он услышал звук и ощутил жжение. Как он ни вглядывался, но увидеть что-либо сквозь руки не мог.

– Призрак? – ошеломленно повторил он.

Присутствовавший в комнате мужчина достал откуда-то знакомый предмет, хотя и странной формы. Отражающее стекло в оправе – зеркало.

– Сам посмотри, – предложил мужчина.

Он посмотрел, но не нашел того, что искал. Он увидел только зеркало.

Никакого отражения.

Это изрядно напугало его, но потом последовало кое-что похуже.

– Прикоснись ко мне, – сказала та женщина, которая говорила с ним раньше, и встала перед ним.

Поначалу он колебался. Его так встревожило отсутствие отражения, что он почувствовал необходимость осмыслить все получаемые им данные чувственного опыта. Над ним сиял белизной потолок. Насыщенный голубой цвет стен напоминал о ярком оттенке далекого горизонта. Зелень пола походила на весеннюю траву. Перед ним действительно стояла женщина: выше него ростом, стройная, с тонкими птичьими костями, не сказать чтобы красивая, но очень необычная – настолько невероятная, что, если бы он встретил ее на улице, то непременно остановился бы и оглянулся ей вслед, пораженный ее внешним видом: линия ее черных волос проходила слишком высоко на лбу и слишком высоко на затылке, а чрезмерно длинные ноги венчал по-детски маленький торс, хотя ростом она была со взрослого человека. Больше всего его взволновало бы то, что, хотя она, вне всякого сомнения, человек, помимо этого она в то же время… что-то еще.

Более того, как и он, она была обнаженной.

Или нет?

У него заболели глаза, пришлось моргнуть, и стоило ему опустить веки, как она повторила приказ более настойчиво, протянув ему тонкую правую руку.

Открыв глаза, он смиренно прикоснулся к ней и ощутил убедительно теплую плоть, возможно, чересчур натянутую на кости.

– Я могу прикоснуться к тебе, но не вижу собственного отражения, – сказал он через некоторое время.

Головокружительный контраст между очевидной реальностью этой странной женщины и простой, неоспоримой нереальностью его самого, когда он не мог даже заставить зеркало вернуть ему его изображение, вызвал у него дрожь и полуобморочное состояние.

– Но если я прикоснусь к тебе… – сказала женщина и, протянув руку, быстрым, словно косой удар топора, движением продемонстрировала, как ее рука может пройти сквозь него.

Или… нет! Сквозь то место, где, казалось, была его рука. Он ничего не почувствовал, кроме фантомного холодка, однако он видел ее движение и мог бы поклясться жизнью, что оно было настоящим.

С силой вдохнув и тут же поняв, что не чувствует, как в легкие проникает поток воздуха, он воскликнул:

– Ничего не понимаю!

Он по-прежнему не понимал, как может говорить.

Мужчина подошел ближе. На его лице – слишком вытянутом, слишком худом, со слишком большими глазами – появилось выражение беспокойства и сожаления.

– Лодовико Зарас, прежде чем приступить к объяснениям, мы должны принести глубочайшие и самые искренние извинения. Смеем надеяться, что такой человек, как ты, первооткрыватель своего времени, так сказать, интеллектуальный исследователь, сможет простить самонадеянное вмешательство, в котором мы виноваты. Я обращаюсь к тебе как к человеку, которым ты был, а не к тому, кем ты стал, но полагаю, различие пока не стало невыносимым. Бремя этого различия со временем неизбежно станет тяжелее, но мы надеемся и предвидим, что череда потрясений, ожидающих тебя, будет достаточно медленной и ты сумеешь приспособиться и рано или поздно даровать нам прощение, о котором мы сейчас просим. Я – Хорад. Это не имя в том смысле, в каком ты понимаешь имена, а скорее титул, который тебе, думаю, покажется бессмысленным. Моих спутниц, о которых можно сказать то же самое, можешь называть Генуя, – речь шла о той, что провела рукой сквозь него, – и Орлали.

Все еще охваченный порывом, побудившим его покончить с собой, он тем не менее не сумел помешать разуму взяться за анализ полученных данных. Неумение выносить умственную праздность с детства было его проклятием. Именно перспектива пролежать еще год бревном на больничной койке, надеясь, что следующая операция станет последней, вынудила его постучаться во врата смерти. Для облегчения физической боли существовало множество лекарств; те же, что помогали облегчить скуку, фармакология не признавала, и большую их часть запрещал закон.

Наконец он обратился к Хораду:

– Если я попробую дотронуться до тебя…

– Давай!

Хорад поднял правую руку. По ощущениям она была почти такой же, как рука Генуи, тонкая, почти костлявая. Но…

Что-то в облике этих троих не давало ему воспринимать их как обнаженных, хотя ни один из них не был облачен во что-либо, что он привык считать одеждой.

В случае Хорада это было куда заметнее, чем на Генуе. Он чувствовал это глазами – как область, на которой трудно сосредоточить внимание; кожей – будто вибрацию или покалывание; однако сильнее всего это давило прямиком на разум, словно… словно…

Состояние между чем-то и ничем, как его собственное состояние между жизнью и смертью.

У женщин это могло служить чем-то вроде защитного одеяния; в конце концов, разве можно предсказать, что произойдет рядом с призраком? Но у Хорада это было… было видно вокруг головы, вокруг плеч, вокруг рук… Если смотреть куда-либо, кроме его огромных глаз, это вызывало сильнейшее беспокойство.

Лодовико сглотнул: ничего нет, даже слюны. Однако ему показалось, что он сглотнул. Он помнил, каково это – глотать, и совершил очень похожее действие, и если бы он не сосредоточился на нем, то принял бы его за реальность.

– Во что вы меня превратили, – слабым голосом сказал он, – раз считаете, что я должен называть себя призраком?

Все трое обменялись удовлетворенными взглядами.

– На этот вопрос мы надеемся дать ответ прежде всего, – впервые подала голос Орлали. – Однако мы должны знать, как ты нас воспринимаешь, прежде чем выбрать подходящие термины для выражения наших намерений и мнения. Какими мы тебе кажемся?

И все они приняли позы, позволяющие как можно лучше рассмотреть их.

Он внимательно осмотрел их, хотя изучить определенные области Хорада – нет, не совсем так: вокруг Хорада – по-прежнему казалось невозможным. Все трое выглядели одинаково хрупкими, почти безволосыми; на лобках имелся только пушок, а не полноценные волосы. Опустив глаза, он увидел их стопы с высоким подъемом, укороченные пальцы с тонкими бледными полосками ногтей.

Задумавшись о том, что все это значит, он отбросил одну тошнотворную идею, которая на мгновение пришла ему на ум: возможно, он в аду. Сейчас его ничто не мучило, кроме неудовлетворенного желания знать, которое всегда было неотъемлемой частью его характера. Напротив – он вдруг оказался в подобном сну состоянии душевного подъема. В его сознании всеобъемлющий ужас, из-за которого хотелось раствориться в вечной тьме, установил шаткое равновесие с волнением, подобного которому он не испытывал с детства, волнением, вызванным тем, что он нутром понимал абстрактные концепции, которые его учителя лишь повторяли. На секунду он представил, что поступает с этими людьми так, как любил поступать с преподавателями: удивляет их. Но тут же отказался от этой идеи. С другой стороны, он вполне мог им угодить.

Облизнув (по крайней мере, так ему показалось) губы (или то, что его новое «я» теперь воспринимало как губы), он сказал (или использовал доступный ему теперь способ передачи информации):

– Думаю, вы, наверное, люди, но существуете настолько позже меня, что вряд ли сможете сообщить мне дату.

Совсем ненадолго он остался один. Время пролетело так быстро, что он счел бы его иллюзией, если бы по возвращении Хорад не сказал:

– Пожалуйста, прости нас. Твой ответ привел нас в восторг, и мы желали быть-личными, разнося о нем новости.

Лодовико расслышал (?) дефис в словах «быть-личными»; это отчетливо подтвердило, что язык, на котором он говорил (?), не принадлежал его собственному времени.

И с этой мыслью пришло осознание того, что он не должен больше говорить «собственное»; однако он мог сказать «бывшее».

Орлали сказала:

– Нас особенно обрадовало, что ты смог выразить значимую истину. Мы – люди, отчасти в том смысле, в котором ты это понимаешь. Но в плане эволюции мы очень далеко ушли от того существа, каким был ты. И, если бы мы попытались назвать дату, скорее всего, ошиблись бы на несколько тысяч лет.

– Обороты планеты, – прибавила Генуя, – уже не имеют такого значения, какое имели для тебя.

Лодовико почувствовал, как прикусывает нижнюю губу. Себе он казался настоящим; эти люди говорили с ним, как будто он был настоящим; однако, когда они пытались дотронуться до него, у них не получалось то, что получалось у него: найти твердую материю.

Решить эту загадку было непросто, но не невозможно.

– Видимо, у вас есть способ, – медленно проговорил он, – отображать портрет, дубликат, копию личности, если у вас имеется достаточно данных, чтобы она казалась реальной себе, однако вы воспринимаете ее лишь частично. Возможно, вам приходится заставлять себя поверить в меня, в то время как мне не составляет труда смириться с тем, что я сейчас здесь, хотя я желал никогда больше не существовать. – Он сжал кулаки. – Но, став тем, в кого вы меня превратили, что я… что я могу делать? Кем я могу быть? Любой мир, кроме моего собственного, будет для меня иллюзорным!

– Мы не могли заранее спросить разрешения, – сказала Орлали. Ее волосы выглядели светлее, чем у Генуи, а кожа темнее. Из-за размытого ореола вокруг Хорада сравнить ее с ним было невозможно. – Потому что до тех пор, пока мы не сделали это, спрашивать разрешения было не у кого. А теперь есть у кого. Соответственно, если ты скажешь «Хватит!» – мы подчинимся.

Они замерли в ожидании.

Наконец, глядя мимо них на пустые голубые стены, он сказал:

– Для начала расскажите мне, что я могу делать, а чего не могу. Могу ли я… могу ли я есть? Пить? Спать, страдать, опьянеть?

Они по-прежнему ждали, пока он не выдавил из себя последнюю часть многосоставного вопроса.

– Я чувствую себя слабым, реальным лишь наполовину. Вы воскресили меня, чтобы я второй раз взглянул в глаза смерти?

– Ты – результат коллективного восприятия, – сказал Хорад. – Пока ты слаб, потому что тебя видим лишь мы трое. Мы слышим твой голос, но это не звук. Мы видим, где ты, но не с помощью света. Мы взаимодействуем с тобой, но если бы мы не договорились воспринимать тебя, ничего бы не было.

– Однако я сам себя воспринимаю! – вскричал Лодовико. – Я обладаю самосознанием!

– Это оттого, что, если бы ты не осознавал себя, мы бы тоже ничего не воспринимали. Это не наш выбор; как выяснилось, такова природа вселенной.

Некоторое время он обдумывал услышанное и наконец едва заметно покачал головой.

– Возможно, у нас возникли некоторые затруднения, – сказала Орлали. – Мы не уверены в параметрах, по которым ты в свое время определял «сознание». У нас есть слабые отголоски определенных теорий, но мы не знаем, каких из них придерживался ты. Позволь расспросить тебя об этом, и наши объяснения поэтапно станут более ясными.

– Спрашивайте, – согласился Лодовико, скрестив руки на груди.

– Когда ты убил себя, – сделав шаг к нему, спросила Генуя, – ты рассчитывал проснуться в раю или в месте для пыток?

– Я вообще не рассчитывал проснуться, – последовал четкий, быстрый ответ. – Я с детства смирился с тем, что сознание – побочный продукт материального существования. То, что мне кажется, будто я здесь, сейчас, где бы ни было здесь и сейчас, доказывает, что я был почти прав. Вы только что сказали, что, если бы я не воспринимал сам себя, вам нечего было бы воспринимать; более того, я слаб как результат перцепции, потому что никто, кроме вас, меня не воспринимает… Постойте, выражусь иначе. Больше никто не воспринимает меня в данный момент.

– Возможно, – начал Хорад, – ты выразил это на языке своего времени?

– Да! – огрызнулся Лодовико. – Пока я говорил, я не знал, что могу использовать не тот язык, который был дан мне от рождения.

Три улыбки.

– О, мы сделали очень хороший выбор, – сказала Орлали. – Перед лицом логического противоречия – он знает, что он здесь, но знает, что должен быть мертв, – он высказывает утверждения, касающиеся не той сущности, которой здесь нет, а той, которой он в настоящее время является и за которой наблюдает. Полагаю, ты, Лодовико, хотя и удивлен, даже шокирован своим воссозданием, но все же не злишься.

– Злюсь? – Он задумался, или вообразил, или начал подозревать, или поверил, или [мириады возможностей]. Через некоторое время он сказал: – Нет, вряд ли у той сущности, которую воспринимаете вы трое, достаточно сил, чтобы злиться. Но в любом случае надеюсь, что не буду сердиться. Я бы предпочел увлечься уникальным шансом прибавить нечто непредвиденное, практически невообразимое к своему общему опыту. Неважно, уникален этот шанс или нет. Должно быть, прошло очень много времени после моей эпохи. Но вы выжили. В мое время, по крайней мере в какие-то периоды, мы боялись, что человечество погибнет. Значит, вы решили беспокоившие нас проблемы. Должен признать, меня завораживает мысль о том, чтобы увидеть цивилизацию далекого будущего, хотя многие ее аспекты наверняка покажутся мне выше моего понимания. Если вам кажется, что я медленно соображаю, прошу, потерпите. Уверен, эволюция произошла не только на физическом уровне, но и на умственном.

– Да, это правда, – подтвердил Хорад. – Однако то, что нам удалось установить контакт, доказывает, что между людьми твоего времени и нашего существует преемственность. Я придумал, как выразить, сколько времени прошло после твоего изначального существования. Мы примерно так же далеки от тебя, как ты от существ, общавшихся неоформленными звуками и превращавших рога животных и ветви деревьев в инструменты, но все еще испытывавших ужас перед огнем и поглощавших еду сырой. Однако внешне между нами мало различий: чуть меньше волос – например, полагаю, ты мог отрастить бороду, хотя не делал этого, тогда как я лишен такой возможности, – более длинные конечности, туловище поменьше и черепная коробка чуть более объемная. Половое созревание у нас наступает позже; мы утратили способность усваивать некоторые необходимые компоненты химических веществ – иными словами, нам нужно на два витамина больше, чем тебе. Есть и другие мелкие различия. Тем не менее мы способны общаться с тобой, а ты не смог бы вести диалог со своими далекими предками.

– Потому что я – это не я, хотя и представляюсь себе собой. На самом деле я всего лишь результат вашего коллективного восприятия. – Произносить это было больно, но Лодовико чувствовал, что должен это сказать.

– Верно. Однако помни: мы воспроизвели тебя настолько точно, насколько нам позволили знания и опыт, скопленные за тысячи лет, о которых ты даже не подозреваешь, – сказала Генуя. – Если верить данным, сохранившимся с твоего времени, были предприняты попытки реконструировать вымерших приматов с помощью ископаемых и директив, выработанных на основании наблюдений за все еще существующими видами, которые мало изменились за миллионы лет. Ненамного позднее ученые вновь вывели кое-каких гигантских рептилий с помощью их модифицированных родичей или потомков. Ты – плод применения подобной технологии к сознанию, а не к физической форме.

– Почему я? – спросил Лодовико.

– К нам в руки случайно попало достаточно данных, чтобы воссоздать тебя. К сожалению, – Орлали кривовато улыбнулась, – это не потому, что за прошедшие тысячелетия ты стал знаменитым!

– Нет, я имею в виду, зачем вообще это делать? Я первый или вы теперь постоянно подобным занимаетесь?

– Ты – самый первый, – ответил Хорад. – Что же до причины…

Он пожал плечами. Было любопытно видеть, что этот жест по-прежнему сохранился, но то, как иначе двигались мышцы этого птичьего тела, вызывало тревогу… и особенную тревогу вызывало то, что Лодовико не видел – потому что не мог смотреть, – как одновременно двигается несуществующее «одеяние» Хорада.

– То есть я – эксперимент? – спросил Лодовико.

– Это так.

– Вы собираетесь изучать меня? Допрашивать?

– Конечно.

– А… – Его удивила собственная смелость. – Между нами будет какой-нибудь договор?

– Да, конечно, – сказала Орлали. – Прежде чем мы начнем изучать тебя, мы хотим, чтобы ты согласился с тем, что неудобства, которым ты подвергся, оправданы. Следовательно, сначала мы должны показать тебе наш мир. Если, познакомившись с ним, ты решишь, что предпочел бы не помогать нам, то можешь прекратить сотрудничество. Разумеется, мы предпримем новую попытку, но будем готовы к такому же исходу – и так далее, и так далее, в течение многих поколений, если необходимо.

– Действовать против воли другого человека – низко, – сказала Генуя.

– Благодаря этим словам мне уже нравится ваш мир, – заявил Лодовико. – Покажите его мне. – И вдруг ему в голову пришла мысль, которая поразила его: – Кстати… это все еще Земля?

На долю секунды в его сознании вспыхнули и погасли видения других солнечных систем.

– Да, – сказал Хорад. – После стольких лет это все еще Земля.

Но это была Земля, которую научились любить ее обитатели, чьи язвы были залечены. На ней остались горы, океаны и реки, долины, леса и равнины, синее небо и белые облака, которые иногда темнели, разнося вокруг древний лай грома. Однако Лодовико почти сразу же начал замечать перемены. Он не знал названий некоторых деревьев. По пляжам гуляли дружелюбные рыбы незнакомой ему породы с коротенькими ножками-плавниками. То и дело, когда он проходил мимо цветущей лозы, она тянулась к нему и обдавала его сладким ароматом, а потом отступала, подрагивая, будто неслышно посмеиваясь над ним.

Однако в общем и целом планета оставалась такой же узнаваемой, как и ее обитатели, которые в большинстве своем приводили его в восторг. Дети показались ему очаровательными, а молодые родители держались со своими отпрысками с такой свободной, непосредственной смесью твердости и нежности, как будто были животными, не обремененными теориями и догмами.

Будто исполнились его самые горячие мечты.

Но старики! Они его испугали! Все они были как будто одеты, и их «одежда» представляла собой законченный вариант того (?), что мешало смотреть на Хорада.

Лодовико не мог даже повернуть голову в сторону этих стариков.

– Это из-за того, что, хотя ты обладал чувством, которое теперь используешь, чтобы смотреть на них, в прошлой жизни не было ничего, для чего тебе бы пригодилось это чувство.

Так объяснила Орлали, еще сильнее озадачив Лодовико. Она попыталась выразиться яснее.

– Ты думаешь, что видишь их, – предположила она. – Это не так. Ты распознаешь их, потому что они видят тебя.

– Хочешь сказать, для них я тоже результат восприятия? Результат перцепции… одежды? – Теперь он понял, почему не отражался в зеркале; однако это вызвало новый приступ досады.

– Это не одежда. Это сущность. Это пример уже знакомого тебе принципа, согласно которому ты должен сознавать себя, иначе мы не сможем тебя воспринимать.

Лодовико храбро постарался принять эту концепцию.

– То есть вы не могли бы воспринимать меня, если бы я не обладал сознанием, а был трупом.

– Труп легко создать из обыкновенных веществ.

Он сдался. Заметив, что он сбит с толку, Генуя, также сопровождавшая его, попробовала подойти с другой стороны.

– Мы произвели вычисления, – сказала она. – В твое время люди, как правило, умирали через несколько сотен оборотов вокруг солнца. Мы живем намного дольше. Когда возраст начинает разрушать нам память, мы делаем так, что нас помнит то, что тебе кажется одеянием. Это вариант личности человека, позволяющий снова начать расти и развиваться. Переход от одной сущности к другой может длиться тысячелетиями, хотя изначальная и конечная личности, разумеется, друг друга не узнают.

– Значит, эти… эти «другие личности» – независимые существа?

– Нет, они абсолютно зависимы. Это отражения, объективное эхо, всего лишь копии людей, которым они принадлежат. А вот ты…

Смысл этого неоконченного предложения вихрем ворвался в разум Лодовико. На секунду мир окутала тьма. Когда к нему вернулось зрение, он увидел, что Хорад тоже рядом.

– Да, – серьезным, полным сочувствия тоном сказал Хорад. – Вот что ты такое: первое подобное отражение сущности, принадлежавшей кому-то, кто родился и жил в период, который для нас является далеким прошлым.

После этого откровения Лодовико пришлось ненадолго прервать исследование новой эпохи. Но он пришел в себя и смог продолжать.

Городов больше не было. Когда он спросил своих спутников, какова теперь численность населения на планете, их реакция удивила и даже напугала его: замолчав, они приступили к подсчетам… и не сумели прийти к согласию в этом вопросе – больше или меньше тридцати миллионов.

Люди жили на большом расстоянии друг от друга, но при этом как будто не жили нигде. Они постоянно перемещались, подбирая тот или иной климат, время года или ландшафт в зависимости от настроения и действуя в соответствии с импульсом.

Дома у них, конечно, были. Некоторые из них Лодовико посетил в качестве гостя, и они ему невероятно понравились, поскольку эти прекрасные постройки сочетали в себе величайшие архитектурные достижения сотен различных цивилизаций. Он даже не пытался вести учет всем давно исчезнувшим культурам, чьи реликвии ему показывали. То и дело ему казалось, что он узнал какой-нибудь египетский, ассирийский или греческий артефакт, но в ответ на свои вопросы слышал совершенно незнакомые названия: углардийский, канторианский или бенкилийский…

Самым приятным из сохранившихся обычаев был обычай что-либо праздновать и делиться пищей и напитками, хотя запахи и атмосферные перемены иногда скорее пугали Лодовико, нежели развлекали. Впрочем, людям вокруг него, кажется, нравилось. В его честь закатывали пиры. Он выяснил, что может чувствовать вкус предложенных ему чудесных блюд, но не может получать из них питательные вещества.

(– Конечно, ты можешь есть, ведь ты в некотором роде человек, – сказал Хорад. – Но тебе это не нужно. Тебя поддерживает наше знание о тебе, и все встреченные тобой люди укрепляют твое существование. Мы советуем тебе есть хотя бы потому, что, видя, как ты это делаешь, нам и всем остальным проще считать тебя настоящим человеком. Если тебе нравится вкус, состав или запах, даже лучше. Нам кажется, ты из тех, кто умеет этим наслаждаться.

И он обнаружил, что их предположение верно, хотя их логика раздражала и ускользала от него, словно во сне.)

Искусство продолжало существовать, но породило виды, смысла которых он не понимал. Общественная церемония, устанавливавшая структуру тишины на день, ночь и день, не принесла ему ничего, кроме скуки. Поскольку он не мог чувствовать усталости, ему пришлось высидеть всю церемонию, и, когда зрители (?) встали и начали расходиться, они светились от удовольствия и осыпали комплиментами того, кто совмещал обязанности ведущего и администратора.

Движение?

Он запоздало задумался об этом и понял, что его как такового не было. Ты был здесь – потом перерыв – и вот ты уже там, то есть автоматически здесь. В ответ на его вопрос Генуя сказала:

– Это опять-таки талант, которым ты обладал, но не знал об этом, поскольку в твое время не было ничего, что побудило бы тебя пустить его в ход. Я не могу это объяснить, никто не может. Ты должен почувствовать это в процессе. Потом, через некоторое время, ты научишься делать это один, без нашей с Орлали и Хорадом помощи. Если я скажу тебе: «Сделай так, чтобы мышцы, которые я укажу на рисунке, сократились по очереди в обеих ногах, а потом расслабь их в строгом порядке, а чтобы удержать равновесие, сделай то-то и то-то с помощью мышц туловища, рук и плеч…» Сколько шагов в день ты сделаешь, как тебе кажется? Терпение. Очень скоро ты почувствуешь принцип костями.

Он уже достаточно был уверен в себе, чтобы пошутить:

– Какими костями?

В этом мире существовало также некое подобие работы. Именно об этом он мечтал более всего: никакого тяжелого, монотонного труда, свобода от коммерческого давления, просто череда совместных продуктивных действий, исполнители которых всегда знали, зачем они делают то, что делают, и понимали, какую пользу это представляет для других. В течение долгих дней он увлеченно наблюдал за тем, как даже маленькие дети изготавливали полезные предметы (ну… ему сказали, что они полезные, хотя сам он их назначения не понимал), используя растения, глину, бурные ручьи, отдающие сильным запахом серы и полные бурого ила. Ему не хватало названий, даже понятий: то, что взрослые называли «работой», зачастую оставалось для него такой же загадкой, как и «другие личности», которые он поначалу принял за одежду.

Теперь на него обрушилась вся тяжесть его положения. Он действительно оказался среди людей далекого будущего, и их мышление изменилось еще сильнее, чем физическая оболочка. Пытаясь подобрать сравнение, он остановился на образе убежденного средневекового христианина, очутившегося в двадцатом веке, где никого не беспокоила мысль о том, что они живут на движущемся шаре из камня, который отнюдь не является центром вселенной, где вмешиваться в естественные формы вовсе не считалось богохульством; изменять и улучшать дикие растения и даже животных, пересматривать то, что средневековому человеку казалось неприкосновенным творением Всевышнего, наоборот, воспринималось как занятие полезное и разумное. Он был доволен своим умозаключением, поскольку мог использовать его для выражения своих наиболее неприятных эмоций. Таковых было много. С каждым новым днем (не то чтобы он или кто-то еще вел им счет) ощущения бессилия и одиночества усиливались.

Поначалу сама по себе новизна впечатлений приводила его в восторг. Постепенно он начал сердиться, что не в состоянии понять все, что ему показывают. То и дело он испытывал шок – например, когда узнал, что эротика сохранилась и стала частью нескольких видов искусства до такой степени, что некоторые взрослые как бы преподавали детям с младенчества, как использовать любовный потенциал тела.

Он, конечно, знал, что это очередная средневековая реакция, но перестройка мышления далась ему нелегко. Он сознавал, что даже в его время занятия любовью были слабо связаны с продолжением рода; то, как со временем эта связь окончательно оборвалась, представлялось вполне логичным.

Но по личным причинам он никогда не пользовался подобными преимуществами. До тридцати он вел жизнь холостяка и говорил, что женат на работе, а как только собрался жениться, узнал, что у него рак. Разумеется, после этого он отказался от надежд на какую-либо продолжительную связь, от жены, от семьи… У него оставалось слишком мало времени.

– Ты жалел об этом? – спросила Орлали.

Они стояли на вершине холма, вокруг которого расстилалась равнина, пестревшая яркими цветами. Вдалеке маячила синяя, словно только что закаленная сталь, грозовая туча. Он не помнил, зачем они пришли сюда.

– Да, – сказал он, – я хотел бы воспитать ребенка. Хотя бы одного. Но в то же время нет. Я хорошо прожил отведенное мне время. В чем-то мне невероятно повезло. Идеи часто посещали меня во сне, и, хотя образы из снов большинства людей при свете дня кажутся глупыми, мои то и дело оказывались разумными, даже важными. Людям все еще снятся сны?

– Конечно.

– Почему «конечно»?

– Воспринимать как реальное, так и нереальное – в природе человека. Тебя с таким же успехом можно назвать сном, как и призраком, Лодовико. Ты – воплощение, конкретизация одного из старейших снов человечества.

– То есть?..

– Сна о мертвых. Мечты о возвращении тех, кого больше нет. Безвременно ушедших. Разве не в этом суть концепции «призрака»?

– Логично, – на секунду задумавшись, согласился он.

А потом она неожиданно спросила:

– Лодовико, тебе нравится быть призраком?

Не осознавая, насколько честным и спонтанным будет его ответ, он услышал собственный голос:

– Очень!

– Если бы подобное произошло со мной, мне бы, наверное, многого недоставало. Я бы хотела выслушать твои обоснования в надежде, что они будут мне понятны.

– Для начала скажи мне вот что. Когда вы надеваете… «другую личность», это представляет для вас конец чего-то? Например, окончание определенного жизненного этапа?

– О да. – В ее взгляде сквозила печаль. – Мы надеваем их как раз тогда, когда перестаем расти. Стать взрослым – значит начать умирать. Границы нет… Понятно?

Лодовико задумался. Наконец он сказал:

– Да, мне тоже многого недостает. Но о многом из того, чего мне не хватает, не стоит сожалеть. Например, о физическом теле, которое может убить рак.

– Так больше не бывает, – сказала Орлали. – Но у тебя есть физическое тело.

– Что? – От изумления его пронзила боль. – Но…

– Смотри.

Обхватив его руку тонкими, но сильными пальцами, она крепко сжала ее, а через секунду отпустила. На коже у него образовались бледные отметины, которые исчезли не менее чем через минуту.

– Я… – Дрожа от возбуждения, Лодовико прижал руку ко лбу. – Я!..

– Да, это правильное слово: я!

Она улыбнулась и вдруг оказалась не одна: рядом возникли Генуя и Хорад.

– Поздравляю, Лодовико, – сказал Хорад. – Ты для нас реален. Все те, кто сейчас жив и кто не встречался с тобой лично, как минимум слышали о тебе. А поскольку о тебе знают все представители вида, ты существуешь.

– Но…

В сознании его вспыхнули неоформившиеся аргументы на основании таких вещей, как закон сохранения энергии. Разве может сам по себе процесс восприятия кого-либо превратить этого кого-либо из неосязаемого призрака в плотное живое существо?

– Теперь я могу сделать кое-что, чего мне хотелось раньше, когда это было невозможно, – сказала Орлали и, обняв его, поцеловала в неописуемо древней манере, хотя ощущения были новыми.

После этого все трое занялись с ним любовью и доказали, что он реален.

В какой-то момент он почувствовал, что будет забавным сказать:

– Я есть воплощенное извращение.

Но никто из них не понял смысла.

– Лодовико, – позже сказала Генуя, – теперь ты видел наш мир. Одобряешь?

– То, что мне в нем понятно, – да. Судя по всему, воплотились все идеалы моего времени. Повсюду царит мир. Нет ни зависти, ни жадности, потому что всего на всех хватает. У каждого есть шанс если не реализовать свои амбиции, то хотя бы попытаться это сделать.

– Ах, в этом-то и проблема, – сказал Хорад. – Так много амбиций нам реализовать не по силам.

– Много? – изумился Лодовико. – Что же это за амбиции?

– Давным-давно, еще в твое первоначальное время, люди мечтали посетить другие миры, а потом еще и звезды. Даже исследование близких планет стало бы для нас утешением. Но мы здесь, на Земле, не так ли?

– Я думал об этом, – медленно произнес Лодовико. – Но, должно быть, попытки предпринимались.

– Разумеется. Люди облетели вокруг Солнца на расстоянии ближе, чем Меркурий, ныряли в атмосферу Юпитера, исследовали ледяные пустоши Плутона. Но… На каждую успешную попытку пришлось бессчетное количество провалов. Идем с нами.

Они оказались возле осыпавшегося холма, окруженного набегавшими на него волнами.

– Отсюда, – сообщила Орлали, – разлагающаяся цивилизация пыталась запустить корабль прямиком к звездам. Это было безумное предприятие. Произошел взрыв, отчего затонула половина материка.

Они оказались на заросшей вьюном поляне посреди обширного леса из сосен и берез, над которыми возвышалась мрачная гора с заснеженной вершиной.

– Давным-давно, – сказала Генуя, – люди захватили магнитным держателем немного солнечной материи. Держатель не выдержал. Разразился ужасный пожар, продолжавшийся всего секунду, и все закончилось.

Они оказались в пустыне, где на ветру постоянно завывали исцарапанные песком ошметки металла.

– Считается, – пробормотал Хорад, – что это единственное место, где человек когда-либо вступил в контакт с внеземным интеллектом. Мы никогда не узнаем, что здесь было сказано. Сообщение поступило в форме радиации, подобную которой может излучать лишь звезда. Возможно, именно звезда ответила нам, сосредоточив сигнал в пространстве меньше того, что я могу охватить руками. Это произошло недавно. Ты видишь пустыню. Растения еще не успели вернуться сюда.

В сознании Лодовико выстроилась картина.

Человек хрупок. Там, где звезды отправляют друг другу сообщения, человеческому телу требуется серьезная защита. Более того, человек, отправившийся в подобное путешествие, вынужден так много времени посвятить мыслям о выживании, что это практически пустая трата времени. Как много мы упускаем, как мало открываем!

– А какое отношение, – наконец спросил он, – это имеет ко мне?

– Самое прямое, – сказали они. Говорил не один Хорад, не одна Орлали и не одна Генуя – говорили все трое.

– Почему?

– Ты бессмертен.

– Невозможно!

– О нет. Напротив. – Это точно Хорад. Лодовико научился распознавать его манеры, и они ему нравились. Его речь была суховатой, часто остроумной, всегда индивидуальной. – Вполне возможно. Мы так и планировали, и у нас все получилось.

– Но как? Как?

– Из-за того, как мы тебя создали. Ты – результат комплексного восприятия, это мы уже объяснили. Теперь даже для тех из нас, кто присутствовал при твоем изначальном вторжении в нынешнее сознание, ты обладаешь плотью. Ты должен есть и пить, иначе умрешь. По всем параметрам, кроме одного, ты такой же человек, как все остальные.

– Разница заключается в том, – сказала Орлали, – что мы не представляем, как тебя можно уничтожить.

– Но вы только что сказали, я могу умереть… – начал Лодовико.

– Добровольно. По собственному выбору. Никак иначе, – объяснила Орлали.

– Ни чудовищные ураганы газового гиганта, – серьезно сказал Хорад, – ни горячее, словно печь, сердце звезды не в состоянии уничтожить то, что для нас является Лодовико Зарасом. Потому что ты – не Лодовико Зарас. Ты – его нетленный, нерушимый, нестираемый отпечаток в сознании всего человечества.

– Возможно, ты скорее предпочтешь умереть с голоду, нежели оказать нам услугу, которую мы надеемся получить от тебя, – сказала Генуя. – Но в этом, конечно же, нет необходимости. Если ты так решишь, мы можем прекратить твое существование. Но мы не стали бы делать этого против твоей воли.

– Услугу? – переспросил Лодовико.

– Прежде чем мы расскажем, в чем она заключается, – ответил Хорад, – необходимо подчеркнуть, что у тебя имеется хорошая причина для отказа. Теперь, когда мы сделали тебя настоящим, ты можешь чувствовать боль.

– К этому я привык еще в своей изначальной жизни, – задумчиво проговорил Лодовико. – В чем отличие на сей раз?

– Мы хотим отправить тебя туда, куда больше никто не может отправиться, а потом ты вернешься и расскажешь нам, каково там.

Он надолго задумался и наконец, не глядя на них, уточнил:

– И будет больно.

– Да. Насколько мы можем вычислить, ты испытаешь такую боль, какую не испытывал никто из доселе живших людей. Хуже всего то, что ты не сможешь умереть, чтобы положить этому конец.

Лишь спустя долгое время он согласился.

Насчет боли они оказались правы. Простой четкий факт: человек не имел никакого права стоять на берегу реки из жидкого гелия на обращенной против солнца стороне Плутона и восхищаться тем, как поток соперничает с гравитацией. И все же… он это сделал.

Возможно, дело в том, что боль больше не являлась для него сигналом опасности. Насколько он знал, он не умрет, пока не вымрет все человечество. Так или иначе, постепенно он привык к страданиям.

Действительно, она так быстро утратила силу, что уже в конце первой экспедиции стала казаться незначительной по сравнению с раздражением, охватывавшим его, когда он пытался выполнить свою часть договора. Как описать словами настолько чудовищный холод, что он горел, будто пламя? Как описать цвет реки, не имевший ни оттенка, ни сияния, ни насыщенности, однако выжженный у него в памяти, подобно шраму?

Как ни парадоксально, те, кто отправил его в экспедицию, остались довольны. Он вообразил неудачу, отторжение; вместо этого, вылечив его, они осыпали его похвалами и спросили, когда он будет готов снова отправиться в поход. (Он приходил и уходил тем способом, которому его научили после воскрешения. Любой из тех, кто интересовался его открытиями, мог пойти туда же, но это было бы бесполезно, потому что местом назначения был открытый космос или поверхность враждебной планеты. Никто, кроме него, не пережил бы похода в такое место.)

Он едва узнал Хорада среди тех, кто пришел поздравить и поблагодарить его, потому что его «другая личность» стала более явственной и вызывала еще более сильную тревогу… пусть даже Лодовико научился воспринимать ее как его сущность. Плоть, данная человеку природой, явно не была предназначена для того, чтобы выносить мучения, на которые он пошел добровольно. Следовательно…

Он задал Хораду вопрос, который слегка помог облегчить его беспокойство: от Хорада он получил ответ, который поддерживал его в дальнейшем.

Он спросил:

– Как вам удалось почерпнуть так много из того, что я с трудом выразил словами?

И Хорад объяснил:

– С твоей эпохи прошло много времени, Лодовико. Для нас общение не ограничивается речью. Да и с тобой, если честно, так не было: по большей части ты, кажется, воображаешь, что так было, но на деле то, что ты принимал за недопонимания, обычно являлось последствием того, что кто-то «слишком хорошо» понимал собеседника. – И сухо заключил: – У этого выражения нет эквивалента в каком-либо из современных языков, потому что в языке, на котором мы говорим сейчас, есть способ выразить кавычки.

Все это было величайшим достижением восхитительно эволюционировавшего современного разума, способность вместить тысячелетия размышлений и анализа в несколько коротких предложений.

И, поскольку Лодовико отчетливо понял этот краткий ответ, хотя он принадлежал к гораздо более позднему миру, чем его собственный, он сумел убедить себя, что нынешнее человечество достойно его страданий.

Он ушел снова. Снова. Снова.

Им стало страшно. Они не рассчитывали, что он помешается на путешествиях в места, где невозможно выжить. Всякий раз, как ему пытались объяснить, что он сделал уже достаточно, он бесновался и бредил, пока ему не позволяли снова уйти.

Со временем они смирились. Они его создали. Теперь он стал собой. Создатели уже давно не могли управлять им. Им осталось лишь получать данные из разговоров с ним или даже просто из его присутствия. Сумасшедший, дикий, примитивный, безумный?

Уникальный.

Он предлагал – по-прежнему, как ни удивительно, – отчеты, которые другие могли изучить и преобразовать в понятную, а значит, увлекательную информацию.

Прошло уже немало времени в процессе психической эволюции человечества с тех пор, как у них было то, что их предки назвали бы новостями…

Таким образом, они смирились с тем, что ему необходимо развиваться – да, на Юпитере, Нептуне и Уране! По-разному, путем насилия над собой передавая остальным знания. (Что это значит? То и значит, ведь ни один человек раньше ничего подобного не видел!)

По мере того как путешествия утратили ореол чуда – в конце концов, это были просто события, происходящие за пределами Земли, но в этой вселенной, в этой галактике, в этой планетарной системе (которая с каждым исследованием все уменьшалась), – он научился описывать полученный опыт проще и яснее.

На Уране его сожрало какое-то существо длиной в пятьдесят тысяч миль, и он выжил. Это лишь одно из миллиона других воспоминаний.

Естественно.

На Нептуне подобие вулкана извергало ярд ледяной лавы в год, а местная флора эволюционно адаптировалась к этой угрозе и у него на глазах научилась убегать вдвое быстрее. И снова лишь малая часть данных, которые сложнее выразить словами.

Что до Юпитера, нечто приветствовало его там и выдало настолько чудовищную ложь, что он вернулся домой с убеждением, что на какой-то иной оси восприятия это, вероятно, правда. Но он не сразу начал настаивать на возвращении. Он предпочел отложить вторую встречу с этим… нечто на потом.

Ну, а Сатурн… Это он особенно ценил – не только за плавучие горы метана, радуги из аммиака и гейзеры, даже не за кольца, но за то, что тамошние существа были необычайно вкусными и очень этим гордились. Им льстило, что впервые кто-то за пределами планеты мог оценить их вкус. Они даже не подозревали о том, что существует что-то за пределами их мира. Их сознание взорвалось, словно скорлупа яйца вокруг птенца (хотя они не были ни птенцами, ни скорлупками, а чем-то совершенно иным, и не будь он бессмертен, то пострадал бы гораздо сильнее, пробуя их и оценивая их вкус), #из-за чего возникло несколько триллионов потенциальных уточнений к любому утверждению, которое он мог бы передать на Землю, а бороться с #, разумеется, бесполезно. ОДНАКО Ж они отправились на поиски других потребителей. Они торопились. К концу его пребывания на Сатурне никого не осталось, но не стоило жалеть об исчезновении их вида, потому что они намекнули, что #как он это понял, он не знал, но он #понял# и… и к черту все это# отправились искать звезды знают кого в надежде-и-убеждении, что они тоже смогут хорошо нас съесть.

На Земле никому этот доклад не понравился. Он все затмил. Столкнувшись с подобным впервые, они все правильно поняли, но как же глупо использовали полученные знания!

– Но в каком смысле они были вкусные? – допытывалась практичная Орлали, которая со временем все больше ему нравилась.

– В том смысле, который от них не зависел, – ответил Лодовико. – В течение миллиарда лет эволюция вела их к этой цели.

– Поскольку ты – результат нашего коллективного восприятия, – задумчиво заметила Генуя, – мы рассчитывали, что ты сообщишь нам то, что мы способны понять.

– И потому что, – скривившись, предположил Лодовико, – я родом из менее развитой эпохи, вы способны понять все мое сознание.

– Возможно, – сказал Хорад, – нам было бы проще с сознанием, рожденным в нашем времени.

– Но вы бы не смогли его добыть, – сказал Лодовико. – Вы не сумели бы воссоздать столь сложную и современную сущность, как ваши собственные. Я нахожусь на нижней ступени того, что вы можете выделить из себя и чему можете придать внешний облик. Следовательно, не вините меня в моих недостатках – они также и ваши.

Они не стали спорить с этим утверждением, поэтому он добавил:

– Мне повезло. Поскольку я в каком-то смысле прибыл в эту эпоху из куда более примитивной, я был заранее убежден, что в этом мире многое я не в состоянии понять. Пожалуйста, перестаньте думать, что раз вам удалось воссоздать меня, вы способны на все.

– Справедливо ли утверждать… – задумчивым, неторопливым тоном произнес Хорад, – что, несмотря на все ужасы и мучения, которые ты терпишь, тебя успокаивает невозможность полностью понять даже наш крохотный кусочек вселенной в течение одной стандартной жизни?

– Нет! – с нажимом ответил Лодовико.

Все трое выглядели изумленными.

– Тогда в чем дело?

– В прошлой жизни я примирился с мыслью, что, как ни один наблюдатель не может знать одновременно скорость и положение частицы, так ни одному сознанию не дано понять вселенную, в рамках которой оно существует. Этот факт – один из тех, что за тысячи лет не изменился. Однако я не мог оценить, насколько важнее сознавать, нежели понимать. Даже скудного воображения достаточно, чтобы представить себе процессы, запрещенные законами природы. Следовательно, любое сознание автоматически превосходит вселенную.

– Ты уверился в этом за столь короткий промежуток времени? – выдохнул Хорад.

– Вы дали мне понять, – хитро заметил Лодовик, – что вам нет дело до того, краток промежуток времени или же долог. – И добавил: – Могу я теперь продолжать исследования? Или вам больше не нужны мои доклады?

– Разумеется, нужны, – сказала Орлали. – Мы приветствуем их. Они уникальны и всегда будут таковыми.

– То есть вы не надеетесь когда-нибудь отправиться туда, где бываю я?

На этот вопрос ответила Генуя:

– Разве перед нами не долгое будущее?

В поясе астероидов происходило много событий, но почти все одного и того же типа: столкновения. Наблюдая за ними, он располагал достаточным временем, чтобы обдумать смысл умозаключения, которое выдал Хораду. Это лишь вопрос вероятности; однако, учитывая, что этот жалкий клочок космоса типичен если не для всей вселенной, то для большей ее части, а также что он уже несколько раз встречал обладающих сознанием существ – более того, существ, способных узнать в нем самосознающее создание еще до того, как он сам их узнал, – подобные данные убедили его, что сознание – суть вселенной.

Это изменило его восприятие себя таким, каким он теперь был. На смену остаткам негодования, с которым он все еще боролся в начале пути, пришла настолько сильная благодарность, что он почти почувствовал себя счастливым. Шанс стать первым мог выпасть любой другой форме сознания, но выпал ему. Следовательно…

(После долгого пребывания в поясе астероидов его спросили, не скучал ли он во время похода, и он ответил: «Скучал? Это невозможно. Человек может состариться, устать, запутаться – он может ощущать скуку, поскольку это малое проявление старческого слабоумия. В той форме, которую вы мне придали, я этому больше неподвластен».)

Испещренные кратерами равнины Марса… ветреные долины Венеры… мрачная жаркая оболочка Меркурия… И, наконец, кульминация – Солнце. Он нырнул от короны к ядру, а когда вернулся…

В этот раз на лечение ушло очень много времени. То, что он совершил, испытало на прочность коллективную способность Земли принимать что-либо на веру, и, хотя он пережил столкновение астероидов и лавины метана, вера в него стала намного слабее, чем раньше.

И все же… и все же… он это сделал… Он это знал, хотя и сам сомневался в возможности этого. Постепенно и другие это осознали, и их убежденность начала исцелять его. Механизм? Механизм тут ни при чем. Все дело в освобождении созерцающего разума.

Итак, наступило время, когда те, кого он называл друзьями, смогли прийти к нему и поговорить.

– Ты страдал, – сказал кто-то из них, а может, и все трое. – Считаешь, не зря?

– Да.

– Почему?

– Потому что то, что с самого начала было не так с человечеством, меня не касается. Мы всегда обладали воображением, присущим бессмертным, но были в плену материи, которую легко уничтожить. Неудивительно, что в древности многие религии настаивали на том, что существует жизнь после смерти. Даже наши мечты восставали против мысли о полном исчезновении.

– Однако во многих известных нам культурах смерть считалась даром.

– Разве сейчас вы ее таковым считаете? – возразил Лодовико. – Теперь, когда вы достигли многих наших старых целей: мира, изобилия, свободы от страха?

Они обменялись взглядами. Вернее, между всеми троими прошел один взгляд.

– Сомневаемся, – наконец сказал Хорад.

– И правильно, – с жаром выпалил он. – Древние люди были правы: смертность – тяжелая ноша, которую мы несли слишком долго. Разве вы можете с этим не согласиться? Вы, чье величайшее достижение – это сотворение «других личностей», отражений вашего характера, благодаря которым вы уже на полпути к бессмертию?

– Дело не в том, что мы это отрицаем, – сказал Хорад. Остальные как будто присоединились к нему. – Дело в том, что до сего момента мы не понимали, насколько это верно. Прежде чем вызвать тебя, мы уже начали задумываться, не должно ли у вида в целом быть подходящее время для смерти, время, которое выберет сам вид. Благодаря тебе мы убедились, что это правильно. Мы назначим дату самоубийства человечества.

Значение этого заявления ошеломило его – его, кто был стерт в порошок сталкивающимися астероидами, сгорел в цикле возрождения Солнца и все равно вернулся. Когда он достаточно пришел в себя, чтобы задать встречный вопрос, вокруг уже не было слушателей. Он остался один.

Поборов в себе желание кричать и браниться, он медленно, очень медленно осознал правду.

Его способ мышления был древним. Хуже того – примитивным. Ядром его было предположение, которое ему давно следовало отринуть, вот только раньше ему это в голову не приходило. Именно это предположение ввело его в заблуждение.

Он привык принимать как данное, что он – кто-то.

То, что до этой минуты он продолжал в это верить – точнее, не беспокоился об этом аспекте своей природы, – свидетельствовало об определенном успехе Хорада, Генуи и Орлали. Он понял, что в мельчайших деталях соответствует образу Лодовико Зараса, который вечность назад узнал, что умирает от рака, и предпочел сам выбрать время и способ покинуть мир.

Но он не-был тем человеком.

Он-сейчас не был кем-то. Он был некто.

И это различие неописуемо важно.

Призраки!

– Ты все понял, – вернувшись, заметили они.

– Да, до меня медленно доходит.

– Будут и другие. – Они небрежно отмахнулись от проблемы. – Вполне вероятно, что тем, кто существовал еще раньше, понадобятся столетия, чтобы постепенно начать воспринимать вселенную такой, как она есть, а не такой, как ее позволял воспринимать их слабый, недоразвитый мозг. Но мозг, конечно же, не имеет значения, не так ли?

Лодовико прекрасно понимал, что это значит. Теперь. А если он мог понять, значит, поймут и другие.

– Вы выбрали дату? – спросил он.

– Приблизительно, насколько это возможно. Мы постарались произвести вычисления с учетом тех условий, которыми оперировал ты. Менее чем через полмиллиона лет судьба Земли уже не будет иметь значения. Пускай замерзнет или сгорит, пускай блуждает в межзвездном пространстве или рухнет на Солнце. Мужчин и женщин больше не будет. Мы вспомним и переосмыслим все когда-либо существовавшее человечество. Как и ты, люди будут вольны идти куда угодно, испытать все на себе и выжить, запомнив, что с ними случилось. Благодарим тебя, Лодовико. Ты даровал нам именно то, о чем мы мечтали. Нет большего дара во времени и пространстве.

– Но, – сказал он, в своей простой, примитивной манере задумавшись о конце всего сущего, – если людей больше не будет…

– У этого есть самые лучшие причины, – ответили они. – Мы создали тебя, чтобы ты помог нам определить, породил ли наш вид достаточное сознание. То, что ты такой, какой есть, свидетельствует о том, что мы получили то, что хотели. Цель рационального, разумного вида – получить не как-можно-больше, а достаточно.

– На Сатурне мне попалось похожее решение, – сказал Лодовико. – Пока я не понимаю, что вы имеете в виду. Но, уверен, однажды пойму. Я с радостью приму конец человечества.

– Это хорошо, – сказали они и приступили к необходимым делам.

И вот, когда пришло время, это случилось – и человечество перестало существовать как материальный вид. Но орды призраков исчислялись миллиардами, и они отправились общаться с незнакомцами, совершившими такое же открытие, чтобы подтвердить или опровергнуть то, что выяснили о вселенной. И часто оказывалось, что они ошибались.

Достаточно часто, чтобы любопытство и интерес занимали их как минимум на нынешний космический цикл. Даже бессмертие не способно сократить расстояние между галактиками.

Sic fiat[47].

Витанулы

Старшая медсестра роддома остановилась перед звуконепроницаемым, антимикробным стеклянным окном родильной палаты.

– А это, – обратилась она к высокому молодому американцу из Всемирной организации здравоохранения, – наш святой покровитель.

Барри Чанс моргнул. Медсестра была бойкой женщиной лет сорока из Кашмира, на вид очень расторопная и совершенно не похожая на того, от кого можно ожидать шуток по поводу работы всей жизни. В ее тоне действительно не ощущалось ни намека на шутку. Но на перенаселенном Индийском субконтиненте чужак никогда не мог быть уверен, насколько серьезно местные что-либо воспринимали. В конце концов, согласно классическим учениями, вся вселенная – майя, иллюзия.

Он пошел на компромисс.

– Прошу прощения, – солгал он, – я, кажется, не расслышал…

Краем глаза он разглядывал человека, на которого указала медсестра. Престарелый лысеющий мужчина; немногие оставшиеся у него волосы побелели, образуя своего рода нимб вокруг его морщинистого лица. Американец заметил, что индийцы в большинстве своем с возрастом склонны полнеть, но этот человек стал тощим, как Ганди. Но неужели внешности аскета и нимба волос достаточно, чтобы претендовать на святость?

– Наш святой покровитель, – повторила медсестра, пребывая в блаженном неведении насчет замешательства гостя. – Доктор Ананда Котивала. Вам очень повезло, что вы можете увидеть его за работой. Сегодня его последний день перед уходом на пенсию.

Пытаясь понять ее комментарии, Чанс без зазрения совести уставился на старика. Он решил, что его невежливость простительна, поскольку коридор, ведущий к родильной палате, представлял собой нечто вроде публичной галереи. По обе стороны расположились родственники и друзья будущих матерей, в том числе совсем маленькие дети, которым приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. Частная жизнь в Индии была только у богатых. В любой перенаселенной, недоразвитой стране лишь малое количество людей наслаждалось роскошью, которую он с рождения принимал как данное.

То, что маленькие дети могли увлеченно наблюдать за тем, как в мир прибывают их новые братики и сестрички, здесь считалось атрибутом взросления. Чанс строго напомнил себе, что он иностранец и – более того – сам врач, прошедший обучение в одной из немногих больниц, где выпускники все еще приносили клятву Гиппократа в полном варианте. Он задвинул личные предубеждения на задний план и сосредоточился на том, чтобы разобраться в любопытных замечаниях старшей медсестры.

Сцена, которую он наблюдал, никак не помогала. Он видел лишь типичную для Индии родильную палату, где лежало тридцать шесть будущих матерей. У всех начались роды; две страдали от боли и кричали – по крайней мере, судя по открытым ртам и извивающимся телам; звукоизоляция работала очень хорошо.

На мгновение он задумался о том, как индийцы на самом деле воспринимают обстоятельства, при которых появляются на свет их дети. Ему это напомнило конвейер: женщины, словно машины, производили свою квоту младенцев согласно заранее составленному расписанию. И все это – о, ужас! – на публике!

Однако он снова попал в ловушку ограниченного мышления современного американца. Бесчисленные поколения людей рождались у всех на виду. Хотя, по разным оценкам, нынешнее население планеты приблизительно равнялось количеству всех людей, живших до двадцать первого века, большая часть населения Земли продолжала следовать этой древней традиции, превращая рождение в социальное событие: в деревнях оно давало повод устроить грандиозные гуляния, а здесь, в городе, всей семье сходить в больницу.

Современные атрибуты мероприятия было легко перечислить. Например, поведение рожениц: с первого взгляда было ясно, кто из них прошел современный предродовой инструктаж; их глаза были закрыты, а лица выражали целеустремленность. Они знали, что за чудо происходит в их телах, и собирались помочь, а не препятствовать ему. Хорошо. Чанс одобрительно кивнул. Но некоторые женщины кричали, вне всякого сомнения, скорее от ужаса, чем от физической боли…

Он заставил себя переключить внимание. В конце концов, он приехал, чтобы изучить используемые здесь методы.

Судя по всему, здесь правильно применялись новейшие рекомендации экспертов – этого следовало ожидать от крупного города, где большей части медицинского персонала повезло обучаться за границей. Рано или поздно он намеревался выехать в деревню, и там, разумеется, все будет иначе, но об этом он задумается в соответствующее время.

Престарелый врач, которого назвали «нашим святым покровителем», только что закончил принимать роды. Мальчик. Рука в перчатке подняла влажно блестящего новобранца в армии человечества. Шлепок – вернее, аккуратный, сдержанный хлопок открытой ладонью, которого достаточно, чтобы спровоцировать крик и первый глубокий вдох, но не чтобы осложнить травму от процесса рождения. Затем младенца передали ожидавшей рядом медсестре, а та уложила его на скамеечку возле койки, пониже матери, чтобы последние несколько ценных капель материнской крови стекли с плаценты, прежде чем обрежут пуповину.

Превосходно. В полном соответствии с лучшей современной практикой. Вот только… почему врач так долго и терпеливо объяснял что-то ассистирующей ему неуклюжей девушке?

Чанс недолго гадал. Скоро он все понял. Ну конечно. В этой стране недостаточно обученных медсестер, на всех матерей их не хватает. Значит, испуганные девушки, аккуратно завернутые в одноразовую процедурную одежду, с тусклыми черными волосами, покрытыми стерильными пластиковыми сеточками, – это младшие сестры или старшие дочери, прикладывающие все усилия, чтобы помочь.

А потом старик, в последний раз ободряюще улыбнувшись, оставил обеспокоенную девушку и взял за руку одну из кричащих женщин.

Чанс с одобрением смотрел, как он успокаивает ее. Всего за несколько минут она полностью расслабилась. Насколько Чанс понял, невзирая на двойное препятствие звуконепроницаемого стекла и непонятного языка, доктор давал ей указания, как ускорить роды. Впрочем, подобное он видел уже в сотне больниц.

Повернувшись к старшей медсестре, он спросил напрямик:

– Почему вы называете его «святым покровителем»?

– Доктор Котивала, – ответила медсестра, – самый… Как это сказать по-английски? Есть такое слово – «эмпатичный»?

– От слова «эмпатия»? – Чанс нахмурился. – Не знаю. Но я понял, о чем вы.

– Да, – сказала медсестра. – Разве вы не видели, как он успокоил ту, которая кричала?

Чанс медленно кивнул. Да, если подумать, способность преодолеть суеверный ужас почти деревенской женщины и заставить ее понять то, что женщины вокруг поняли за целых девять месяцев беременности и с помощью профессионального инструктажа, в подобной стране вполне можно расценивать как особый дар. Теперь осталась только одна женщина, чей рот широко раскрылся от воя, и врач уже подошел к ней, чтобы успокоить. Та, с которой он поговорил раньше, поддалась схваткам, перестав бороться с ними.

– Доктор Котивала – замечательный человек, – продолжала старшая медсестра. – Его все любят. Я знавала родителей, которые советовались с астрологами не для того, чтобы определить самый удачный день для рождения ребенка, а просто чтобы удостовериться, что он появится на свет во время смены доктора Котивалы в родильном отделении.

Смены? Ах, да, тут работают три дня посменно. Чанс снова подумал о конвейере. Но эта слишком продвинутая концепция плохо сочеталась с обращением к астрологу. Что за безумная страна! Чанс подавил дрожь и признал про себя, что обрадуется, когда ему позволят вернуться домой.

Потом он долгое время молчал, подмечая то, на что раньше не обратил внимания: когда схватки чуть отпускали, роженицы открывали глаза и полным надежды взглядом следили за передвижениями доктора Котивалы по палате, как будто хотели пригласить его провести минуту-другую возле их койки.

На сей раз их надежды пошли прахом. В дальнем конце палаты обнаружился случай тазового предлежания плода, и, чтобы развернуть младенца, требовалось действовать аккуратно и тщательно. Красивая смуглая девушка лет пятнадцати в защитной одежде наклонилась рассмотреть, что делает доктор, и подала руку напряженной, испуганной роженице, чтобы та могла ухватиться за нее для успокоения.

По личным стандартам Чанса, в Котивале не было ничего необычного. Врачом он был явно компетентным и нравился пациенткам, но в то же время был старым и медлительным. Сразу бросается в глаза, как к концу смены он с трудом передвигается: явно устал.

С другой стороны, нельзя не восхищаться проявлением человеческого участия на этой родильной фабрике. Едва приехав, Чанс спросил старшую медсестру, сколько в среднем пациентки оставались в больнице, и она с легкой улыбкой ответила:

– О, двадцать четыре часа, если легкий случай, и, может, тридцать шесть, если есть осложнения.

Глядя на доктора Котивалу, можно было решить, что у него в запасе куча времени.

С точки зрения американца, даже это не позволяло претендовать на святость, но индийцы, несомненно, воспринимали все иначе. Медсестра предупредила его, что сейчас самое напряженное время, через девять месяцев после крупного весеннего религиозного праздника, считавшегося благоприятным периодом для прибавления в семье. Предупреждение не подготовило его к реальности: больница оказалась забита под завязку.

Хотя могло быть и хуже. Он содрогнулся. Большую часть проблемы решили, но каждый день по-прежнему появлялось сто восемьдесят тысяч новых ртов, которые надо было кормить. На пике демографического взрыва их было около четверти миллиона в день, но современное образование оказало необходимое воздействие, так что даже в Азии, Африке и Южной Америке люди начали сознавать необходимость планировать рождение стольких детей, скольких они могли кормить, одевать и отправить в школу, и кризис стал не таким острым.

Тем не менее пройдет много лет, прежде чем дети этого наводнения рождений станут учителями, рабочими, врачами, способными справиться с этими невероятными трудностями. Эти размышления привели его к теме, которая в последнее время часто его занимала, и он, сам того не желая, проговорил вслух:

– Для этого следует выбирать как раз таких людей, как он!

– Прошу прощения? – переспросила медсестра с совершенно британской вежливостью. Колониальное правление оставило на интеллигенции этой страны неизгладимый след.

– Да нет, ничего, – пробормотал Чанс.

– Но разве вы только что не сказали, что кто-то должен для чего-то выбрать доктора Котивалу?

Чанс рассердился на себя, но, вспомнив о дилемме, с которой скоро столкнется мир, не сдержался.

– Говорите, сегодня доктор Котивала работает здесь последний день?

– О да. Завтра он выходит на пенсию.

– Вы нашли ему замену?

Медсестра энергично покачала головой:

– О нет! Физически – да, его смены возьмет на себя другой доктор, но люди, подобные доктору Котивале, редко встречаются в любом поколении, а уж в современном мире и подавно. Нам всем ужасно жаль терять его.

– Ему… э… уже официально пора на пенсию по возрасту?

Медсестра снисходительно улыбнулась:

– В Индии мы не можем позволить себе такую роскошь, как вы, американцы. Мы не выбрасываем полезный материал – это касается и человека в том числе, – пока он не сослужил свою службу.

Не сводя взгляда с престарелого врача, который успешно справился с тазовым предлежанием и занялся женщиной на соседней койке, Чанс сказал:

– Иными словами, он уходит по собственному желанию.

– Да.

– Почему? Утратил интерес к работе?

Вопрос явно ошеломил медсестру.

– Что вы, нет! Хотя не уверена, что сумею как следует объяснить вам его причины… – Она закусила губу. – Ну, он уже очень стар и боится, что однажды ребенок может погибнуть оттого, что у него ослабло внимание. Если такое произойдет, это отбросит его далеко назад на пути к просветлению.

Чанс ощутил собственный прилив просветления. Полагая, что прекрасно понял слова медсестры, он пробормотал:

– В таком случае он, черт подери, точно заслуживает…

И осекся, потому что ему, строго говоря, не положено было думать об этом и тем более говорить вслух.

– Прошу прощения? – сказала медсестра, а когда Чанс покачал головой, продолжила: – Видите ли, в молодости доктор Котивала был последователем джайнизма, а это учение гласит, что отбирать любую жизнь грешно. Когда желание сохранять жизнь привело его к обучению на врача, он вынужден был смириться с тем, что иногда убийство – например, бактерий – необходимо для сохранения человеческой жизни. Однако его доброта по-прежнему зиждется на религиозных принципах, и он бы не вынес, если бы невинный младенец лишился шанса на хорошую, безгрешную жизнь из-за того, что сам он высокомерно продолжает работать, хотя это уже небезопасно.

– Значит, не такой уж он джайнист, – сказал Чанс – на данный момент ему больше нечего было сказать.

Про себя он подумал, что если медсестра говорит правду, то дома, в Америке, остались кое-какие ископаемые, которым не помешала бы доля скромности Котивалы, а то все они продолжают работать как в медицине, так и в других областях, пока их старческое слабоумие не начнет подвергать людей опасности.

– Формально он индуист, как и большинство наших людей, – объяснила медсестра. – Хотя он говорил, что внимательно изучил и буддизм. В конце концов, тот появился из индуистской ереси. – Похоже, ее это не особенно беспокоило. – Боюсь, я все еще не понимаю, о чем вы только что говорили, – прибавила она.

Чанс подумал об огромных фабриках – владениях Дюпонта, Байера, Глаксо и бог знает кого еще, – которые работали денно и нощно и тратили больше энергии, чем миллион женщин, дававших жизнь обыкновенным человеческим существам, и решил, что скоро факты все равно станут достоянием общественности, а значит, он может рискнуть и приоткрыть завесу тайны. От необходимости постоянно держать язык за зубами он впадал в депрессию.

– Ну, я имел в виду, что, если бы я мог что-то решать, люди вроде него были бы первыми в очереди на… э… новейшие медицинские процедуры. Продлить жизнь тому, кто всеми любим и уважаем, на мой взгляд, лучше, чем спасти того, кто держит всех в страхе.

Наступила тишина.

– Думаю, я вас понимаю, – наконец сказала медсестра. – Значит, разработка таблетки от смерти увенчалась успехом?

Чанс вздрогнул. Она опять улыбнулась этой своей кривоватой улыбкой.

– О, при нашей занятости трудно следить за всей научной литературой, но ведь ходят такие слухи, не так ли? Вы там, в богатых странах вроде Америки и России, уже много лет пытаетесь создать препарат широкого спектра против старения, и я думаю – зная ваши страны лишь понаслышке, – что это привело к долгим и яростным спорам о том, кому первому повезет.

Чанс окончательно сдался и кивнул с несчастным видом.

– Да, есть препарат против старения. Он не идеален, но на фармацевтические компании оказывается такое давление, что когда я покидал штаб-квартиру ВОЗ по пути сюда, то уже слышал, что вот-вот заключат контракты на коммерческое производство. Курс лечения будет стоить пять-шесть тысяч долларов и займет от восьми до десяти лет. Думаю, не нужно вам объяснять, что это значит. Но если бы я сам мог выбирать, кто от этого выиграет, я выбрал бы кого-то вроде вашего доктора Котивалы, а не всех этих безмозглых богатых стариков, облеченных властью, которые, благодаря этому прорыву, принесут в будущее свои устаревшие предрассудки!

Он осекся, встревоженный собственным остервенением, надеясь, что никто из любопытных зрителей вокруг не говорит по-английски.

– Ваша позиция делает вам честь, – сказала медсестра. – Но в некотором роде будет неверно сказать, что доктор Котивала уходит на пенсию. Он бы предпочел выразиться иначе: он меняет сферу деятельности. А если бы вы предложили ему лекарство от старения, полагаю, он бы отказался.

– Во имя всего святого, почему?..

– Это трудно объяснить по-английски. – Медсестра нахмурилась. – Возможно, вы знаете, что такое санньяси?

– Что-то типа монаха. Я их видел. Они носят только набедренную повязку и держат чашу для подаяния.

– И посох, как правило.

– Как факиры?

– Вовсе нет. Санньяси – это человек на финальном этапе жизни. Раньше он мог быть кем угодно – бизнесменом, госслужащим, адвокатом или даже врачом.

– Хотите сказать, ваш доктор Котивала собирается отказаться от всех своих врачебных знаний, от всего опыта, от всех услуг, которые по-прежнему мог бы оказывать в этой перенаселенной стране, даже если однажды пришлось бы рискнуть жизнью ребенка, и отправиться попрошайничать в набедренной повязке ради собственного спасения?

– Потому мы и называем его святым покровителем, – сказала медсестра и тепло улыбнулась, глядя на доктора Котивалу. – Когда он покинет нас и накопит много добродетели, он будет другом всем тем из нас, кто останется здесь.

Ее слова ошеломили Чанса. Минуту назад медсестра говорила, что Индия не могла позволить себе избавиться от тех, кто еще мог хорошо выполнять свою работу; теперь же она как будто одобряла план, который, по его мнению, был обязан своим существованием одновременно эгоизму и суеверию.

– Хотите сказать, он верит в эту чепуху про накопление добродетели для будущей жизни?

Медсестра холодно посмотрела на него.

– По-моему, с вашей стороны невежливо так говорить. Индуизм учит, что душа рождается снова и снова в бесконечном круговороте, пока не достигнет единения со всем сущим. Разве вы не видите, что многолетняя работа с новорожденными делает это реальностью для нас?

– Вы тоже в это верите?

– Это неважно. Но… Я и правда становлюсь свидетелем чуда всякий раз, как в больницу поступает очередная роженица. Я становлюсь свидетелем того, как животный акт, беспорядочный процесс, сопровождающийся слизью и кровью, способствует развитию мыслящего существа. И я, и вы появились на свет беспомощным, кричащим младенцем, а теперь мы стоим здесь и обсуждаем абстрактные концепции. Возможно, дело всего лишь в сложном химическом взаимодействии. Не знаю. Говорю же: мне трудно следить за научной литературой.

Озадаченно нахмурившись, Чанс уставился в окно родильной палаты. Он был готов согласиться с оценкой, которую дала доктору Котивале медсестра, и теперь чувствовал себя разочарованным – даже обманутым. Наконец он пробормотал:

– Наверное, стоит двигаться дальше.

Главным чувством, охватившим доктора Котивалу, была усталость. Она захлестнула все его тело до мозга костей.

С виду это было непонятно. Ничто не указывало на то, что он выполняет все действия механически. Женщины, доверившие себя и своих детей его заботе, со свойственной им необычайной проницательностью заметили бы подобную слабость. К тому же он и сам знал бы правду и почувствовал, что предает их доверие.

Но он неописуемо, невероятно устал.

Со дня окончания им медицинского факультета прошло более шестидесяти лет. Способ, которым создавались человеческие существа, не изменился. О, произошли внешние перемены, по мере того как медицина делала шаги вперед; он помнил несомненные катастрофы, вызванные препаратами вроде талидомида, и сомнительные успехи антибиотиков, наводнивших страны типа его родной, где ртов было больше, чем получалось прокормить; теперь же он имел дело с технологиями, означавшими, что девять из десяти детей, рожденных под его надзором, были желаемы, любимы родителями, а не обузой, обреченной на неполноценное существование незаконнорожденных.

Иногда все складывалось хорошо, иногда – плохо. В ходе своей долгой и значимой карьеры доктор Котивала привык полагаться лишь на этот принцип.

Завтра…

Его разум угрожал отвлечься от того, что он делал: от помощи последнему из тех, чьему появлению на свет он способствовал, начать независимую жизнь. Сколько тысяч матерей стонали на койках перед ним? И сколько еще тысяч новых жизней он помог сохранить? Этих он не смел даже считать. Возможно, он даровал жизнь вору, неблагодарному, убийце, братоубийце…

Неважно. Завтра – вернее, даже сегодня, поскольку смена закончилась и ребенок, которого он сейчас поднял за ноги, станет последним, кого он примет в больнице, хотя, если к нему обратятся в какой-нибудь богом забытой деревушке, он, несомненно, поможет… Завтра наступит конец земным привязанностям. Он посвятит себя духовной жизни и…

Опомнившись, он вернулся к действительности. Женщина рядом с матерью – ее золовка, напуганная тем, что ей пришлось делать, будь то мыть руки санитайзером или снять свое лучшее сари, а взамен надеть неуклюжую пластиковую процедурную одежду, – робко задала вопрос.

Он задумался над ответом. На первый взгляд, в младенце не было ничего необычного. Это был мальчик, физически полноценный, покрасневший, как и все новорожденные, и приветствовавший мир нормальным криком. Все как надо. И все же…

Он обхватил ребенка левой рукой и ловко приподнял сначала одно веко, затем другое. Шестьдесят лет практики приучили его действовать мягко и осторожно. Он заглянул в пустые светлые глаза, несколько пугающе контрастировавшие с кожей вокруг.

А за ними было… было…

Но что можно сказать про столь юное существо? Он вздохнул и вверил его заботам золовки, и часы на стене отсчитали последние секунды его смены.

Тем не менее он не мог игнорировать непонятный импульс, заставивший его второй раз взглянуть на мальчика. Когда прибыл врач ему на смену, доктор Котивала закончил передавать ему дела словами:

– А мальчик, который только что родился на койке тридцать два, какой-то странный. Никак не могу понять, в чем дело. Но, если будет возможность, осмотрите его, хорошо?

– Будет сделано, – ответил сменщик, пухлый молодой человек из Бенареса с лоснящимся коричневым лицом и лоснящимися мягкими руками.

Хотя доктор Котивала передоверил странного новорожденного другому врачу, этот вопрос никак не выходил у него из головы. Приняв душ, переодевшись и готовясь уйти, он все-таки задержался в коридоре и посмотрел, как его коллега обследует младенца, тщательно осматривая все с головы до ног. Он ничего не нашел и, заметив доктора Котивалу, развел руки и пожал плечами, как бы говоря: «По-моему, тут не о чем беспокоиться!»

«Однако, когда я смотрел ему в глаза, что-то в них…»

Нет, это абсурд. Разве мог взрослый человек надеяться распознать что-то в глазах новорожденного младенца? Разве с его стороны не высокомерно считать, что коллега упустил нечто жизненно важное? Он задумался, не стоит ли вернуться в родильную палату и взглянуть еще раз.

– Это не ваш святой покровитель там стоит? – циничным тоном пробормотал Чанс.

– Надо же, и правда, – ответила медсестра. – Как удачно! Теперь у вас есть возможность познакомиться с ним, если хотите.

– Вы его так разрекламировали, – сухо сказал Чанс, – что мне кажется, будто я упущу свой шанс, если не встречусь с ним до того, как он отринет мир.

Медсестра не заметила иронии. Что-то восклицая, она зашагала вперед, но замолчала, как только заметила мрачное выражение на лице доктора Котивалы.

– Доктор! Что-то не так?

– Не знаю, – вздохнул Котивала. По-английски он говорил хорошо, но с сильным акцентом и певучей интонацией, которую ушедшие британцы называли «бомбейский валлийский». – Дело в ребенке, который только что родился на койке тридцать два. Мальчик. Уверен, что-то с ним не так, но не могу понять, что именно.

– В таком случае надо его осмотреть, – тут же заявила медсестра. Очевидно, она верила любым суждениям Котивалы.

– Доктор Банерджи уже осмотрел его. Он со мной не согласен, – возразил Котивала.

По мнению медсестры, Котивала – это Котивала, а Банерджи – никто; выражение на ее лице свидетельствовало об этом яснее любых слов. Чанс решил, что у него появилась возможность выяснить, оправдано ли на самом деле восхищение медсестры.

– Послушайте, давайте не будем больше отнимать время у доктора Банерджи, у него и так полно дел. Может, вынесите ребенка и мы вместе его осмотрим?

– Доктор Чанс из ВОЗ, – пояснила медсестра.

Доктор Котивала задумчиво пожал ему руку:

– Да, это хорошая идея. Еще одно мнение, как говорится. Буду рад.

Чанс считал, что его сравнительно недавно полученное образование поможет ему применить кое-какие незнакомые Котивале тесты. На самом деле вышло наоборот: медленное, тщательное пальпирование тела и конечностей ребенка, аккуратное прикосновение к семи чакрам – традиционным очагам воображаемой йогической «жизненной силы»… – всем этим Чанс не владел. Конечно, до появления современных инструментов.

Так или иначе, подобные методы ничего не выявили, независимо от их ценности. Сердцебиение в норме, кровяное давление среднее, с виду ребенок здоров, рефлексы присутствуют и срабатывают быстро, родничок чуть больше обычного, но в пределах нормы…

Почти три четверти часа спустя Чанс пришел к выводу, что старик все это затеял, чтобы произвести впечатление, и поэтому начал постепенно терять терпение. Он заметил, что Котивала снова и снова приподнимает веки младенца и смотрит ему в глаза, как будто может прочитать, что творится в мозгу за ними. Когда это повторилось в очередной раз, он не выдержал.

– Скажите, доктор! Что такого вы видите у него в глазах, а?

– А что видите вы? – парировал Котивала и жестом пригласил Чанса взглянуть.

– Ничего, – секунду спустя буркнул Чанс.

Они ведь проверили глаза, равно как и все остальное. Радужная оболочка показывала нормальный детский рефлекс, узор сетчатки глаза никоим образом не выглядел аномальным.

– Вот и я тоже, – сказал Котивала. – Ничего.

«Ох, ради всего святого!» – Чанс резко развернулся и подошел к баку у двери, куда бросали использованные стерильные перчатки для осмотра.

– Честно говоря, – бросил он через плечо, – я вообще ничего необычного в этом ребенке не вижу. В чем, по-вашему, проблема? Что, у него в теле по ошибке оказалась душа земляного червя?

Котивала наверняка заметил насмешку в его тоне, но ответил спокойно и вежливо:

– Нет, доктор Чанс, это вряд ли. По зрелом размышлении я пришел к выводу, что традиционные идеи ошибочны. Состояние человека касается только человека. Это затрагивает как имбецила, так и гения, но не другие виды. Можно ли утверждать, что душа обезьяны или собаки в чем-то уступает той, что проглядывает сквозь грязные окна глаз идиота?

– Я бы точно не стал этого утверждать, – усмехнулся Чанс и начал стягивать халат.

Котивала вздохнул, пожал плечами и замолчал.

Позже…

Санньяси Ананда Бхагат носил лишь набедренную повязку, а из пожитков у него была только чаша для подаяния и посох. Вокруг деревенские жители дрожали в дешевой грубой одежде и как можно больше времени проводили возле крошечного домашнего огня, ведь в этот мрачный декабрь в холмах было холодно. Они жгли щепу и лишь изредка древесный уголь и даже теперь часто использовали коровий помет. Иностранные специалисты советовали использовать помет как удобрение, но тепло костра имело большее значение в настоящем, нежели тайны фиксированного азота и урожай в следующем году.

Не обращая внимания на холод, не обращая внимания на сильный дым костра, поднимавшийся вверх и заполнявший мрачную хижину, Ананда Бхагат успокаивал испуганную девушку лет семнадцати, прижимавшую к груди младенца. Он посмотрел ребенку в глаза – и не увидел там ничего.

В этой деревне подобное произошло не впервые; да и в других деревнях он уже видел то же самое. Отринув имя Котивала, он отказался и от предрассудков доктора медицинских наук из Тринити-колледжа в Дублине, покорного заветам разума в стерильных покоях большой городской больницы. На протяжении всех своих восьмидесяти шести лет он ощущал вокруг себя нечто большее и наконец принял решение посвятить себя этому.

Сейчас, удивленно глядя в пустое лицо младенца, он услышал шум. Услышала его и молодая мать, вся сжавшаяся от страха, потому что звук становился все громче и громче. Ананда Бхагат был уже настолько далек от прежнего мира, что ему пришлось приложить сознательное усилие, чтобы определить источник шума. Дрон в небе. Вертолет – это в здешних местах редкость; с чего бы вертолету прилетать в любую из семидесяти тысяч деревень Индии?

Молодая мать взвизгнула.

– Не бойся, дочь моя, – сказал санньяси. – Схожу выясню, в чем дело.

В последний раз ободряюще похлопав ее по руке, он вышел через бесформенный дверной проем на холодную ветреную улицу. В деревне была только одна улица. Прикрыв глаза тощей рукой, он вгляделся в небо.

Да, действительно вертолет. Он кружил, поблескивая в слабом свете зимнего солнца. Должно быть, уже пошел на снижение еще до того, как старик узнал звук.

Он остался ждать.

Через некоторое время из домов, переговариваясь, высыпали люди. Им стало интересно, чем они могли привлечь внимание внешнего мира в виде этой любопытной жужжащей машины. Пример их замечательного гостя, святого человека, санньяси – такие, как он, в наши дни редкость, их надо беречь, – уверенно стоявшего на ногах, придал им храбрости, и они тоже смело уставились в небо.

Вертолет приземлился в облаке поднявшейся пыли неподалеку от протоптанной тропы, называемой улицей, и из него выпрыгнул высокий светлокожий иностранец. Медленно осмотревшись, он заметил санньяси и вскрикнул. Крикнув что-то своим спутникам, он зашагал вверх по улице. Еще двое – стройная молодая женщина в зелено-голубом сари и мужчина в форме пилота – встали около машины и принялись тихо переговариваться.

Прижав к груди младенца, молодая мать тоже вышла посмотреть, что происходит. Ее старший ребенок – маленький мальчик – неуклюже бежал за ней, протянув ручку, чтобы схватиться за мать, если начнет падать.

– Доктор Котивала! – воскликнул мужчина из вертолета.

– Был когда-то, – хрипло согласился санньяси, давным-давно утративший английский словарный запас, как змея, сбросившая ставшую чересчур тесной кожу.

– Ради всего святого! – Голос мужчины звучал резко. – Нам и без того нелегко было вас найти, не надо еще и в словесные игры играть теперь, когда мы здесь. Мы останавливались поочередно в тринадцати деревнях, шли, можно сказать, по вашему следу, нам говорили, что вы тут были вчера, но уже ушли… – Он вытер лицо тыльной стороной ладони. – Меня зовут Барри Чанс, на случай, если вы забыли. Мы встречались в больнице в…

– Я прекрасно помню, спасибо, – перебил санньяси. – Но кто я такой, что вы потратили столько времени и сил, чтобы найти меня?

– Насколько мы можем судить, вы первый человек, распознавший витанула.

Наступила тишина. Пока она тянулась, на глазах у Чанса личность санньяси отступала и на смену ей приходил доктор Котивала. Перемена отразилась и в голосе. Когда старый доктор снова заговорил, к нему вернулся старый «бомбейский валлийский» ритм.

– Я плохо знаю латынь, поскольку учил только то, что необходимо в медицине, но, насколько я понимаю, это от vita, то есть «жизнь», и nullus[48]… В смысле, как эта? – Он жестом попросил юную мать сделать шаг вперед и осторожно положил руку на спину ее младенца.

Чанс посмотрел на ребенка и наконец пожал плечами.

– Вам виднее, – пробормотал он. – Малышке всего месяца два, да? Так что без анализов… – На мгновение он замолчал и внезапно выпалил: – Да, без анализов! В том-то и дело! Знаете, что стало с тем мальчиком, с которым, по вашим словам, было что-то не так? С последним, которого вы приняли перед тем, как… как уйти на пенсию?

В его голосе сквозила чудовищная свирепость, направленная, впрочем, не на старика, с которым он говорил. Тон свидетельствовал лишь о том, что он исчерпал все доступные ему ресурсы.

– С тех пор я повидал много других, ему подобных, – ответил Котивала. Сейчас явно говорил не санньяси, а опытный врач с многолетним стажем. – Так что могу себе представить. Но все равно расскажите.

В направленном на него взгляде Чанса читалось нечто, близкое к восхищению. Собравшиеся неподалеку любопытные деревенские жители узнали это выражение и пришли к выводу – хотя даже наиболее образованные из них не могли разобрать быстрой английской речи, – что на незнакомца с неба подействовала аура их святого человека. Они заметно расслабились.

– Ну… Ну, ваша подруга, старшая медсестра, все настаивала, что, раз вы сказали, что с ним что-то не так, значит, так и есть, хотя и я, и доктор Банерджи говорили, все в порядке. Она все напирала и напирала, и под конец это начало мешать работе и задерживать мой отъезд. Так что я сказал, ладно, к черту, и отвез его в ВОЗ в Дели, где эксперты провели самый полный набор тестов, какой только возможно. Угадайте, что они обнаружили?

Котивала устало потер лоб.

– Полное подавление альфа- и тета-ритмов? – предположил он.

– Вы все-таки знали!

Обвиняющего тона Чанса хватило, чтобы разрушить языковой барьер, и некоторые из деревенских жителей угрожающе придвинулись к санньяси, словно собирались защищать его, если возникнет необходимость.

Котивала одарил их успокаивающей улыбкой. Чансу он сказал:

– Нет, не знал. Только сейчас понял, что вы могли обнаружить.

– Тогда как, ради всего святого, вы…

– Как я догадался, что у мальчика какие-то аномалии? Этого я вам объяснить не могу, доктор Чанс. Чтобы вы могли увидеть то, что видел я, потребовалось бы шестьдесят лет работы в родильных домах, где на глазах у вас ежедневно рождаются десятки младенцев.

Чанс прикусил язык, сдерживая горячее желание огрызнуться в ответ, и опустил плечи.

– Придется мне с этим смириться. Но факт остается фактом: несмотря на то что ребенок выглядел здоровым, а ни один из наших анализов не выявил никаких органических деформаций, вы спустя всего несколько минут после его рождения поняли, что его мозг… пуст, что в нем нет разума! Боже, сколько ж сил я потратил, чтобы убедить ВОЗ, что вам это действительно удалось. Мы спорили несколько недель, прежде чем мне разрешили вернуться в Индию и попытаться вас отыскать!

– Эти ваши анализы, – сказал Котивала, как будто не слышал последнего предложения. – Много их?

Чанс всплеснул руками.

– Доктор, где вы, черт возьми, были последние два года?

– Скитался босиком от одной деревушки к другой, – ответил Котивала, умышленно восприняв вопрос буквально. – Я не следил за новостями внешнего мира. Для этих людей мир таков. – Он указал на неровную улицу, жалкие хижины, вспаханные и засеянные поля и окружавшие все это голубые горы.

Чанс сделал глубокий вдох:

– Значит, вы не в курсе, и вам по большому счету все равно. Позвольте вас просветить. Всего через несколько недель после нашей первой встречи появились новости, из-за которых меня отозвали из Индии: вдруг ужасающе резко вырос уровень врожденного слабоумия. Обычно ребенок в очень раннем возрасте начинает реагировать согласно человеческой модели. Более развитые дети быстро начинают улыбаться, и любой ребенок вскоре начинает различать движения и цвета, тянуться к предметам и хватать их и… Но не мне вам рассказывать!

– Кроме тех, кого вы назвали витанулами?

– Именно! – Чанс стиснул кулаки, будто пытаясь выхватить что-то из воздуха. – Никакой жизни! Никаких нормальных реакций! Отсутствие нормальных мозговых волн на ЭЭГ, как будто все, что делает человека личностью… просто выбросили! – Он вызывающе указал рукой на грудь Котивалы. – И вы были самым первым, кто это распознал! Расскажите как!

– Терпение. – Несмотря на тяжесть лет, Котивала по-прежнему держался с невероятным достоинством. – Этот рост слабоумия – вы заметили его, как только я уволился из больницы?

– Нет, конечно.

– Почему «конечно»?

– Мы были слишком заняты… Ох, вы и правда ни на что не обращаете внимания, да? – с горькой насмешкой проговорил Чанс. – Все заголовки кричали о небольшом медицинском триумфе, и у ВОЗ и так было полно головной боли. Процедуру лечения от старости представили публике через несколько дней после нашей с вами встречи, и каждый второй выстроился в очередь, желая получить его.

– Понятно, – сказал Котивала, и его старые плечи наконец опустились. Вся его поза выражала отчаяние.

– Понятно? Что это значит?

– Простите, что перебил. Пожалуйста, продолжайте.

Чанс вздрогнул, очевидно, не только из-за морозного воздуха, но и от воспоминаний.

– Мы сделали что могли, отложив объявление о лечении до тех пор, пока не запасли достаточно препарата, чтобы хватило нескольким миллионам заявителей, но это, разумеется, оказалось так же ужасно, как если бы мы раскрыли все на стадии лабораторных исследований, потому что у каждого как будто в прошлую пятницу умер лучший друг, и народ завопил, что это мы убили его своим безразличием, и… Черт возьми, ну, вы поняли. Что бы мы ни делали, все выходило боком. А потом навалилась еще одна проблема. Врожденное слабоумие наблюдается у десяти процентов новорожденных, у двадцати, у тридцати! Что происходит? Все сходят с ума… Только мы поздравили друг друга с тем, что закончился этот психоз с лекарством от старости, а тут наступил самый невероятный кризис в истории, и решения ему не предвидится, все будет только хуже и хуже… За последние две недели коэффициент превысил восемьдесят процентов. Вы это понимаете или вы настолько укоренились в своих суевериях, что вас это больше не волнует? Из каждого десятка родившихся на прошлой неделе детей – не важно, в какой стране и на каком материке – восемь – безмозглые животные!

– И вы считаете, ребенок, которого мы обследовали вместе, был самым первым?

Котивала не обращал внимания на резкость тона молодого человека. Его рассредоточенный взгляд смотрел в далекую синеву над горами.

– Насколько мы можем судить. – Чанс развел руками. – Так или иначе, более тщательная проверка показала, что первые дети, у которых это было замечено, родились в тот день, и я вспомнил, что самое раннее время рождения тех, о которых мы слышали, было примерно за час до моей встречи с вами.

– Что произошло в тот день?

– Ничего, что могло бы это объяснить. ООН задействовала все свои ресурсы, мы изучили все международные записи, причем не только за этот день, но и за девять месяцев до него, когда, вероятно, были зачаты эти дети – хотя это тоже не подходит, потому что некоторые из них родились преждевременно, иногда аж на шесть недель раньше срока, и они такие же, пустые, опустошенные… Если бы мы не дошли до ручки, я не стал бы совершать подобных безумств и бросаться на поиски вас. В конце концов, вы, наверное, тоже ничем не в силах помочь, верно?

Огонь ярости, горевший в Чансе, когда он приехал, обратился в пепел. Казалось, ему больше нечего сказать. Котивала на минуту-другую задумался, а обеспокоенные жители деревни принялись перешептываться между собой.

Наконец бывший врач спросил:

– Лекарство от старости имеет успех?

– О да, слава богу. Думаю, все мы давно бы уже сошли с ума, если бы не это утешение посреди всего безумия. Мы потрясающе сократили уровень смертности – я уже говорил, нам изначально хватало на несколько миллионов человек еще до того, как мы опубликовали новости в печати, а, поскольку все было хорошо спланировано, мы можем надеяться прокормить лишние рты…

Он осекся. Котивала как-то странно на него смотрел.

– Тогда, – заявил старик, – я, возможно, смогу сказать, что произошло в день нашей встречи.

Чанс, как в тумане, сделал шаг вперед.

– Ну же, не тяните! Вы – моя последняя надежда… наша последняя надежда.

– Надежду я вам дать не могу, друг мой. – Слова старика будто сопровождало роковое эхо. – Но могу выдвинуть предположение. Я ведь видел уравнение, показывающее, что в нашем двадцать первом веке население Земли равно количеству всех когда-либо живших людей со времен эволюции человека?

– Ну да. Когда-то я тоже об этом читал.

– Тогда могу сказать, что в день нашей встречи произошло следующее: количество ныне существующих человек впервые превысило число всех ранее существовавших.

Чанс озадаченно покачал головой.

– Не понимаю! Или… понимаю?

– И так сложилось, – продолжал Котивала, – что в то же время или вскоре после этого вы создали и сделали доступным по всему миру препарат, который лечит старость. Доктор Чанс, вы с этим не согласитесь, я ведь помню, как вы пошутили про земляного червя, но я соглашусь. Я скажу, что благодаря вам я понял, что именно увидел, когда посмотрел в глаза тому новорожденному, и что я вижу сейчас, когда смотрю на эту малышку. – Он коснулся руки юной матери рядом с собой, и на ее лице вспыхнула застенчивая улыбка. – Не отсутствие разума, как вы говорили. Но отсутствие души.

Несколько секунд Чансу казалось, что он слышит гулкий смех демонов в шепоте зимнего ветра. Лишь мощным усилием воли он избавился от иллюзии.

– Нет, это абсурд. Неужели вы всерьез утверждаете, что у нас закончился запас человеческих душ, как будто они хранятся на каком-то космическом складе и выдаются всякий раз, как рождается ребенок! Хватит, доктор, вы же образованный человек, а это глупейшее суеверие!

– Как скажете, – вежливо согласился Котивала. – На эту тему я с вами спорить не стану. Но, так или иначе, я вам благодарен. Вы показали мне, что я должен сделать.

– Замечательно, – сказал Чанс. – Просто замечательно. Я преодолел полмира в надежде, что вы подскажете, что мне делать, а вместо этого… Что? Что вы должны сделать? – Его лицо осветил последний лучик надежды.

– Я должен умереть, – сказал санньяси, взял посох и чашу для подаяний и, больше никому, даже молодой матери, которую утешал, когда прибыл Чанс, не сказав ни слова, медленно, по-стариковски поплелся по дороге в высокие синие горы и к вечным льдам, с помощью которых он имел право освободить свою душу.

«Бюллетень фактов» № 6

– Какого дьявола, что произошло с акциями «Лаптон энд Уайт»?

Мервин Грей, прозванный вундеркиндом делового мира, стал в двадцать девять лет миллионером отнюдь не по недостатку решимости в характере.

Кассон был готов ко всему. Но в своем умении справляться с разозленным Греем он бывал уверен лишь до тех пор, пока Грей находился по другую сторону Атлантического океана. Теперь же он нервно облизнул пересохшие губы и заискивающе сказал:

– С ними, знаете, все еще что-то происходит. Сегодня перед самым закрытием биржи они съехали до полутора, а завтра от них вообще нельзя будет избавиться. При таких обстоятельствах…

– Что же произошло? – перебил Грей. – И плесните-ка мне еще бурды, которую вам всучили вместо хереса.

Кассон поставил перед гостем полный бокал и сунул руку во внутренний карман элегантного смокинга.

– А вот что, – сказал он дерзко и протянул Грею сложенный вдвое листок бумаги.

– «Бюллетень фактов» № 5, – вслух прочел заголовок Грей. – При чем здесь эта бумажка?

– Прочтите до конца, – пожал плечами Кассон.

Грей нахмурился, но стал читать. В руках у него было что-то вроде листовки, размноженной с машинописного оригинала методом фотокопирования; оригинал отпечатали из рук вон скверно, с неровными полями, с массой опечаток и даже двумя или тремя помарками. Вызывающе огромные буквы заголовка – и те были неряшливы, а у «ф» в слове «фактов» один кружок налез на другой.

«Дэйл, Докери энд Петронелли Лтд». Мороженое и пломбиры. За последние полгода 3022 ребенка из числа детей, отведавших изделия этой фирмы, перенесли желудочные заболевания».

«Грэнд Интернэшнл Тобэкко». Сигареты «Престиж», «Чили-Ментол» и «Каше». Из зарегистрированных за минувший год случаев заболевания раком легких 14 186 имеют место среди тех, кто курит сигареты перечисленных сортов».

А вот и то, что он, Мервин Грей, ищет:

«Лаптон энд Уайт Лтд». Оборудование для общественного питания. За отчетный период в магазинах и ресторанах, где применяются хлеборезки, колбасорезки и прочие режущие инструменты фирмы, 1227 работников лишились одного или нескольких пальцев».

Грея передернуло: он представил себе кровоточащую руку на фоне белоснежной эмали хлеборезки.

– И этот вот… мусор потопил «Лаптон энд Уайт»?

– Так говорят, – подтвердил Кассон.

– Где же выход? Перейти на другие лезвия, повысить безопасность машин? – Грей прищелкнул пальцами. – Нет, не трудитесь отвечать. Если не ошибаюсь, три года назад фирма провела полную реконструкцию?

– И до сих пор не выплатила займа, предоставленного ей для этого мероприятия, – ответил Кассон. – Нет, «Лаптон энд Уайт» потеряла доверие, ее ждет банкротство. По-моему, в этом есть какая-то высшая справедливость… если только люди действительно лишались пальцев по вине фирмы.

– Вздор! – крикнул Грей. – Что острое лезвие опасно, знает любой идиот. Перочинные ножи тоже опасны… да и безопасные бритвы, если на то пошло.

Уголки губ Кассона искривились.

– Составителю бюллетеня это хорошо известно, – сказал он. – Вы еще не смотрели на обороте? Взглянули бы… кажется, предпоследний абзац.

Грей перевернул листок и прочел вслух:

– «В двадцати трех из двадцати восьми случаев сильных порезов лица применялись лезвия для безопасных бритв «Нью-Доун».

Грей осекся и пристально посмотрел на Кассона.

– Да кто примет всерьез такую ерунду? Это работа сумасшедшего!

– Кто-то ведь принял всерьез. Многие приняли. Доказательство – то, что творится с «Лаптон энд Уайт».

– Это не доказательство! – вскочив с кресла, Грей принялся вышагивать по комнате. – А другие фирмы? Не вылетели же они в трубу все до единой!

– Три из них не выпускают акций и в расчет не принимаются. Остальные входят в крупные корпорации, те умеют смягчать удары.

– Но ведь даже если вы правы, надо принять какие-то меры! Разве это не… ну… клевета или как ее там? Явный бред! – заорал Грей. – Кто способен подсчитать… ну… хотя бы число порезов. Абсурд!

– Абсурд или нет, но многие принимают его всерьез. Объяснить?

– Давайте, – в изнеможении сказал Грей и снова опустился в кресло.

– Завладеть этим номером бюллетеня мне удалось лишь после длительного зондирования почвы, – начал Кассон. – Пытаясь выяснить, что стряслось с акциями «Лаптон», я позвонил… ну, скажем, давнему приятелю. По словам приятеля, ему неизвестно, кто еще получает бюллетень, он понятия не имеет, почему и кто ему этот бюллетень высылает. Просто-напросто бюллетень приходит на его имя примерно раз в месяц, в простом конверте и с разными почтовыми штемпелями. Мой приятель стал получать этот бюллетень начиная с третьего номера. Сперва он подумал, что это бред душевнобольного, и выбросил тот третий номер. Но в память ему запали строки о консервной фабрике – он подумывал, не приобрести ли ее акции. В бюллетене говорилось об антисанитарных условиях труда на этой фабрике. И вот из суеверия, как выразился мой приятель, он отказался от своих намерений. Через несколько дней в Лидсе вспыхнула эпидемия брюшного тифа, и ее источником оказалась мясная тушенка той самой фирмы. Естественно, целых три месяца продукцию этой фирмы никто не покупал, а потом все забылось.

– Продолжайте, – попросил внимательно слушавший Грей.

– Получив следующий бюллетень, мой приятель, конечно, прочитал его внимательнейшим образом. Он не владел акциями ни одной из перечисленных там фирм, но стал следить из чистого любопытства за их курсом. Один из абзацев выпуска был аналогичен вот этому, про мороженое, там говорилось, что многие детишки заболевают из-за игрушек, импортированных фирмой «Дед-с-кий». Знаете такую?

– Разумеется. Куклы и всякая всячина из Гонконга и Японии. У нее вышли нелады с «Ассоциацией потребителей».

– Верно, – кивнул Кассон. – Оказалось, что куклы раскрашивались составом с мышьяком; фирме пришлось сжечь товару на десять тысяч долларов.

Грей впился в «Бюллетень фактов».

– Надо отдать должное этому деятелю. Он умен.

– Из чего это видно? – возразил Кассон.

– Да полно! – вспылил Грей. – Это же бросается в глаза каждому, кто видит чуть-чуть дальше собственного носа! Перед вами блистательная афера, осуществляемая одним из самых искусных знатоков рынка. Если верить вашим же словам, все эти листки составлены по одной и той же схеме. В каждом есть зерно истины в виде непреложного факта: протухшее мясо, ядовитая краска. Бьюсь об заклад, я и сам, не сходя с места, могу набросать перечень двадцати подлинных порочащих фактов и обратить его против стольких же известнейших фирм, затем я высосу из пальца уйму вымышленных событий, красиво подкреплю их вымышленными цифрами и добавлю к истинным. Теперь скажите: что вы думаете о человеке, который собирает воедино подобный вздор?

– Мне кажется…

– По-вашему, это благодетель человечества? По-вашему, он привлекает внимание общества к изделиям, из-за которых люди болеют, или теряют пальцы, или гибнут в авариях? Тогда почему он не нападает на монополии и крупные фирмы, способные разоблачить его вымысел? У меня на службе прямо или косвенно заняты шестьдесят тысяч человек, так ведь? Если надо, я могу нанять еще человек сто и завтра же поручить им проверку утверждения, будто за истекший месяц столько-то десятков автомобилей с шинами «Ультрак» потерпели аварию или столько-то домохозяек утонули в стиральных машинах «Чудо-вихрь».

– А станете?

– Что именно стану?

– Станете нанимать людей для проверки? Ведь автоиспытатели докладывали, что автомобили с шинами «Ультрак» часто заносит на повороте, они боятся юза и…

– При неблагоприятном режиме эксплуатации недостатки свойственны любым шинам! И, кстати, шины «Ультрак» нарасхват, потому что они дешевы и разрекламированы до небес… Но вы мне не ответили на вопрос: издатель «Бюллетеня фактов» действительно представляется вам этаким рыцарем в сверкающих доспехах? Вы серьезно считаете, будто он предпринял крестовый поход против товаров, опасных для потребителей? Нет, не верю, что вы до такой степени наивны.

Донельзя униженный Кассон побагровел. Который раз он задумался, долго ли еще выдержит работу на этого… этого мальчишку. Самому Кассону перевалило за пятьдесят, он был чуть ли не вдвое старше Грея. Опытный и удачливый, он снискал в деловых кругах всеобщее уважение. В Грее же есть нечто такое, от чего Кассона тянет раболепно съежиться, тянет свернуться клубком и укатиться куда-нибудь подальше. Быть может, это «нечто» – то самое, что восторженные репортеры запросто именуют «беспринципностью». А может быть, безудержная алчность Грея делала его крайне чутким к алчности потребителей. Все началось с домашних электроприборов, вернее с открытия, что людям претит кидать бешеные деньги на машины, выполняющие всякие малоэстетичные операции вроде стирки белья.

Открытие привело к появлению упрощенных стиральных машин, которые поступали в продажу в разобранном виде. Любой желающий мог в течение получаса смонтировать их при помощи обыкновенной отвертки. Позднее Грей перешел к изготовлению других предметов бытовой роскоши, тоже продавая их как готовый набор деталей, а затем к автомобилю – немаловажной статье семейного бюджета. Сперва в ход были пущены уловки, придающие самой заурядной модели вид машины, изготовленной на заказ. А потом Грей произвел форменный переворот в шинном деле, обнаружив, что автовладельцы скорее снабдят машину новым солнцевиэором или эоловой арфой, нежели надежнейшими и дорогими покрышками…

Кассон ощутил на себе насмешливый взгляд Грея и стал судорожно рыться в памяти, пытаясь уловить там эхо последних обращенных к нему слов.

– Собственно… да нет же! Издатель «Бюллетеня фактов» вовсе не представляется мне крестоносцем. Но, по-моему, у него винтика в голове не хватает. Клинический случай ложно направленного идеализма.

Грей задумался, и лицо его чуть-чуть смягчилось.

– По-моему, нет, хотя теоретически и это не исключено. Параноик, одержимый маниакальной заботой о всеобщей безопасности, благоденствии детей и тому подобном, скорее замахнулся бы на монополии. Нет, налицо все признаки коварной, всесторонне продуманной кампании.

Он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы.

– У меня к вам будут два поручения. Во-первых, приобрести «Лаптон энд Уайт».

– Что? Я же вам говорил: фирма обречена на банкротство!

– Болван! Я же не предлагаю вам возглавить эту фирму! Надо скупить контрольный пакет акций. Кто финансировал ее реконструкцию – торговый банк? Впрочем, неважно. Кто бы это ни был, он не захочет, чтобы известнейшая фирма вылетела в трубу. Вслед за тем избавимся от опасной продукции, в крайнем случае, отправим ее на экспорт. Где-нибудь в джунглях наверняка отыщется невежда, мечтающий украсить бакалейную лавку новой колбасорезкой. Да, черт побери, почему я должен разжевывать, и тем более вам! Изменить название, пустить в оборот магию имени «Мервин Грей» – и через годик-другой фирма отвоюет прежние позиции. Вот так-то, детка!

– Не называйте меня деткой! – ощерился Кассон.

– А почему бы и нет? – голос Грея источал зловещую нежность. – Если вы поступаете как несмышленый младенец, я поневоле считаю вас несмышленым младенцем. И вообще помалкивайте. Свою вину вы должны искупить еще одним: найти человека, который это издает. – Грей ткнул пальцем в «Бюллетень фактов». – Он что-то затеял. Я бы хотел, чтоб это пригодилось и мне. Никто не скажет, будто Грей не способен оценить свежую мысль, особенно когда она приносит верный доход.

Грей встал и направился к двери.

– Даю вам сроку до следующего номера, детка, – бросил он через плечо. – Иначе вы конченый человек. Пока!

Чем дольше Грей размышлял, тем больше восхищался гениальной простотой замысла. Если за какие-то считаные месяцы издатель бюллетеня завоевал безоговорочное доверие и пронял даже Кассона (дельца чрезвычайно сметливого, как бы ни издевался над ним Грей) и его неизвестного приятеля, да еще по меньшей мере несколько десятков крупнейших акционеров фирмы «Лаптон энд Уайт» (в противном случае акции не упали бы так стремительно и безнадежно), значит, издателю отпущен незаурядный талант играть на людском легковерии. Чуть ли не с колыбели Грей считал подавляющее большинство обитателей Земли идиотами. Если кто-то другой пришел к тому же выводу и вдобавок извлекает из своего прозрения барыши, значит, этот другой будет Грею полезен…

Кассон звонил чуть ли не ежедневно. Выявлены новые люди, которые получают бюллетень, всегда анонимный, всегда в простых конвертах, ни разу не отправленный дважды из одного и того же города. Люди были явно выбраны по зрелом размышлении. Среди них попадались те, кто ведает капиталовложениями трестов и крупных страховых обществ, оптовые закупщики гастрономов, заведующие снабжением магазинов автопринадлежностей, бензозаправочных станций и авторемонтных мастерских, председатели экспертных объединений…

Не выдержав, Грей сам позвонил из своей загородной резиденции Кассону, но узнал до обидного мало. Бюллетень рассылается в конвертах, наиболее распространенных в Англии; печатается на бумаге самого распространенного сорта; модель пишущей машинки давно снята с производства, но в Англии таких наберется несколько тысяч. Грей выслушал поток извинений и рассвирепел.

– Если через неделю я не стану подписчиком «Бюллетеня фактов» № 6, то поставлю на вас крест! – рявкнул он в трубку. – Вы меня поняли?

На том конце провода долго молчали. Потом Кассон откашлялся.

– Можно ведь кое-что предпринять, – сказал он. – Я не решался советовать, но…

– Что именно?

– Можно поместить объявление. Например, в «Файнэншл таймс». Не сомневаюсь, что наш… э-э… издатель внимательно следит за финансовой прессой.

Грей собрался было обрушиться на смехотворную идею, но сдержался… и передумал. Если рассуждать здраво, то, судя по всему, трудно будет пробить стену тайны, воздвигнутую вокруг себя издателем. А Грей во что бы то ни стало хотел разыскать этого человека. То и дело он ловил себя на грезах о бесчисленных способах обратить бюллетень себе на службу. О том, как он будет доводить фирмы до банкротства, скупать их обесцененные акции и возрождать под новым названием…

– Ладно, немедленно давайте объявление!

Шесть дней спустя утренняя почта принесла обыкновенный конверт, адресованный мистеру Мервину Грею. В конверте лежал листок простой белой бумаги – записка с печатным текстом, составленным без обиняков:

«Насколько я понял, вас интересует ближайший выпуск «Бюллетеня фактов». Интерес вполне понятный. С удовольствием покажу вам экземпляр при личной встрече. Но если приедете, приезжайте без сопровождающих».

В верхней части листка значился адрес – маленький городишко, расположенный в нескольких милях к северу от Лондона. Внизу стояла подпись – Джордж Хэндлинг.

План у Грея был таков: отправиться к мистеру Хэндлингу, никого не извещая о поездке; посетить дом (или контору) мистера Хэндлинга; сделать мистеру Хэндлингу предложение – весьма заманчивое. Со временем можно даже предоставить ему должность Кассона, если прочие таланты издателя не уступают умению пользоваться людским легковерием. Полностью охватить перспективы контроля над «Бюллетенем фактов» способен лишь человек незаурядного кругозора.

Несмотря на мрачную погоду, Грей насвистывал, сидя за рулем. Но в крохотном городишке – пункте назначения – он почувствовал себя озадаченным. Грей ожидал, что нужная ему улица находится в центре города. Удачливые бизнесмены, избегающие поселяться в больших городах, живут всегда в фешенебельных кварталах своих городков. Пришлось долго и бестолково колесить взад-вперед, а потом Грей обратился к прохожему и был отослан на окраину, в убогие кварталы, выстроенные после войны и не имеющие ни своего лица, ни какой бы то ни было привлекательности. В конце тупика он увидел большое бунгало, где светилось одно из окон. Садик вокруг бунгало зарос сорняками, настежь раскрытая дверь гаража позволяла убедиться, что у хозяина дома нет автомобиля. Однако именно эту улицу он разыскивал, да и номер дома совпадал.

Грей заглушил мотор и медленно вылез из машины. Нищенский район и запущенный дом не вяжутся с представлением о гениальном издателе бюллетеня. Неужели Грея разыгрывают? Но ведь письмо и оригинал бюллетеня, бесспорно, печатались на одной и той же машинке. Грей двинулся по дорожке к дому. Тут он заметил, что эта дорожка вопреки ожиданиям не усыпана гравием, а залита бетоном, да и сорняки вдоль нее выполоты.

К этому времени совсем стемнело, а ближайший уличный фонарь был все же слишком далеко. Последние несколько метров Грей шел осторожно, боясь споткнуться о ступеньку. Но ступеньки перед входом вообще не оказалось. Грей счел это странным, хоть и затруднился бы объяснить почему.

Грей провел рукой по двери, нашарил кнопку звонка и позвонил. Чуть погодя над головой у чего зажглась лампочка, и дверь распахнулась.

– Да? – произнес чей-то голос, и тут же интонация непередаваемо изменилась. – Ага, это, надо полагать, мистер Мервин Грей? Входите, пожалуйста. На улице холодно и мерзко, не правда ли?

Грей посмотрел на хозяина… и больше уже не мог отвести от него взгляд. Грея не так-то легко было ошеломить, но чел… существо, представшее перед ним, настолько не соответствовало заранее возникшему образу, что у Грея отнялся язык.

Хозяин сидел в инвалидном кресле на колесиках. Кресло передвигалось благодаря моторчику с батарейным питанием, кнопки управления были вмонтированы в правый подлокотник. Левая рука иссохла, скрюченные пальцы торчали чуть ли не под прямым углом к ладони. Ноги были укутаны серым одеялом, испещренным пятнами от пролитого супа и яичного желтка. На трикотажной сорочке недоставало пуговицы, половину лица скрывала нечесаная каштановая борода, другую половину занимала багровая язва во всю щеку. Глаза же смотрели настороженно и проницательно, и под их пристальным взглядом Грею стало не по себе.

– Это вы – Джордж Хэндлинг? – выдавил он.

– Именно, – кивнул человек в больничном кресле.

– Тот самый, кто издает «Бюллетень фактов»?

– Да. Вот что, не стойте на пороге: если будете держать дверь настежь, то напустите в дом холоду, а отопление в наши дни обходится адски дорого.

«Но ведь вы, наверное, зашибаете на бюллетене столько, что…»

Грей сдержался и не произнес этого вслух. Онемевший оттого, что все его логические построения рассыпались в прах и загадочный издатель, вопреки всему, оказался безумцем, он вошел в комнату и осмотрелся. Никогда еще ему не приходилось бывать в таком странном доме. Едва увидев хозяина в больничном кресле, Грей сразу понял причину отсутствия ступенек у парадной двери. А внутри были сломаны перегородки, осталась лишь стена, отделяющая, видимо, ванную. В одном углу стояла кровать, завешенная пологом; в другом углу – шкафы с книгами, в третьем – письменный стол с пишущей машинкой, в четвертом – печатный станок, и повсюду валялись кипы бумаги и пачки конвертов.

Судорожными шагами марионетки Грей проследовал за Хэндлингом к письменному столу. Там горела керосинка с рефлектором, но, несмотря на это, да и на усилия Хэндлинга держать дверь затворенной, в доме было неимоверно холодно.

А может быть, Грею только казалось, будто в доме холодно…

– Садитесь, – предложил Хэндлинг и привычно развернул свое кресло так, чтобы сидеть в нескольких миллиметрах от керосинки, не задевая ее. Он кивнул в сторону стула, где на ворохе бумаг стояла чайная чашка. – К сожалению, вам придется все это снять. Видите ли, я не могу допустить, чтобы вещи валялись на полу: во-первых, они путались бы у меня под колесами, а во-вторых, мне трудно их поднимать. Если я случайно что-нибудь роняю, то приходится браться за щипцы. Ну вот. Надо бы, наверное, угостить вас горячительным, но только я этого не держу. Людям в моем положении спиртное не приносит радости. Если хотите, могу заварить чай.

– Нет… э-э… благодарю, – тихо ответил Грей. – Надо было бы, видимо, заранее известить вас о моем приезде, но… Говоря откровенно, ваши бюллетени произвели на меня такое впечатление, что я бросил все дела, как только узнал ваши координаты.

– Да нет же, вовсе ни к чему было извещать меня заранее, – хмыкнул Хэндлинг. – Совершенно ни к чему. Я польщен, что вы не поленились нанести мне визит, но, по-моему, в этом не было необходимости.

Глаза Грея рыскали по уродливой комнате. Среди холостяцкого хаоса сорочек, брошенных на спинки стульев, и бумажных груд – они разыскивали немногие вещи, позволявшие верить, что Хэндлинг не самозванец. Грей узнал знакомый красный переплет «Ежегодника британской промышленности», несколько торговых справочников, адресно-телефонные книги, рекламные материалы и проспекты крупных фирм, точь-в-точь такие, какие присылают и ему. Он заговорил лишь для того, чтобы замаскировать свое любопытство:

– Итак, по объявлениям вам должно быть ясно, как я заинтересован в вашем издании.

– По каким объявлениям? – спросил Хэндлинг.

– Ну как же! Вы же из-за них и написали мне, правда ведь? Мы помещали объявления в «Файнэншл таймс», в «Экономисте»…

– Да нет, откуда мне о них знать, – сказал Хэндлинг.

– Откуда же вам известно, что я проявляю интерес к вашей работе?

– Секрет производства, мистер Грей, – сказал Хэндлинг с натянутой улыбкой. – Вы же знаете, что я располагаю множеством производственных секретов.

Грей изо всех сил старался не потерять хладнокровия. Увечный неряха в кресле на колесах до того не походил на выношенный в мозгу Грея образ одаренного и преуспевающего властителя рынка, что магнат совсем уже решился выкинуть безумца из головы. Но все же, бесспорно, где-то есть источник информации, откуда щедро черпает сведения Хэндлинг. И он, Грей, тоже мог бы подключиться к этому источнику. Надо лишь проявить тактичность. Даже если страшное увечье довело человека до умопомешательства, его все равно можно использовать.

– Да, ваши секреты производства произвели на меня неизгладимое впечатление, – ответил он, стараясь, чтобы голос его прозвучал как можно теплее. Он сцепил пальцы, понял, что позабыл снять шоферские перчатки, и решил оставаться в них, так как в доме стоял пронизывающий холод. – Закулисная информация, какою вы располагаете, может принести несметное богатство, если ею умело распорядиться. В сущности… Ладно, неважно.

– Вы, наверное, хотели сказать, что удивлены образом жизни владельца этой информации: домишко барачного типа на задворках унылого захолустного городка. – Тон Хэндлинга был бесстрастен. – Но здесь гораздо легче держаться подальше от людей, мистер Грей. И, кроме того, мне уже не нужно несметное богатство. Была у меня жена. Был и сын. Оба погибли в катастрофе, которая довела меня до нынешнего состояния.

– Я этого… извините, – пробормотал Грей.

– Благодарю вас за соболезнование.

Что можно было сказать после такой реплики? Нащупывая способ сменить тему беседы, Грей задал вопрос:

– Но есть же какая-то цель в том, что вы издаете бюллетени? Или это у вас просто хобби?

– Это больше чем хобби. Практически это у меня основное занятие. Подбор информации сам по себе отнимает много времени, а потом ведь еще надо отпечатать материал на фольге, размножить на ротапринте, надписать адреса на конвертах… Да мне и вздохнуть-то некогда.

– Ясно. – Грей провел языком по пересохшим губам. – Как же вам удается рассылать бюллетени по столь многочисленным адресам? Не сами же вы относите их на почту!

– Да нет, конечно. Есть фирма добрых услуг, она за незначительную плату забирает конверты с бюллетенями и отправляет из любого пункта в радиусе ста миль по моему указанию. Я решил заметать за собой следы до тех пор, пока не буду готов открыть забрало.

– Вы… э-э… у вас сейчас много подписчиков?

– Начинал я с пятисот, выбранных более или менее случайно, – ответил Хэндлинг. – А в этом месяце их будет свыше тысячи.

– Не удивительно, что вы всегда заняты! Э-э… был бы вам очень признателен, если бы вы и меня включили в их число.

– Да ведь бюллетень рассчитан совсем не на таких, как вы! – воскликнул Хэндлинг. – У меня все тщательно продумано. В финансовых кругах Англии есть ведущие личности, и если сопоставить обрывки сведений, просочившихся в печать, то можно догадаться, кто такие эти люди. На составление списка лиц, которым рассылается бюллетень, я затратил несколько месяцев, но ничего. Времени у меня достаточно. – Правой рукой он приподнял бессильно висящую левую и с любопытством посмотрел на нее, как на дохлую лягушку в саду. – Я подбирал тех, кто ведает вложениями крупного капитала, кто занимается экспортом, кто руководит оптовыми закупками крупнейших универмагов, и так далее. Людей, чье решение одобрить или отвергнуть продукцию той или иной фирмы определяет процветание или крах фирмы. Понятно?

Грей неуверенно кивнул.

– А почему вы подбирали именно таких людей? – осмелился он задать вопрос.

– Да из-за характера информации, – пояснил Хэндлинг. – Мне казалось, что именно этим людям следует знать все, что знаю я. Вы же читали мои бюллетени!

– Ага… да, читал, конечно. Но почему вы остановились именно на такой информации? Откуда она у вас?

– Я психометрист. Психометрия – разновидность интуиции. Вообще-то все это, по-моему, проявление всеобъемлющей способности, которой когда-нибудь окажутся наделены все люди, но не в том суть. Довольно часто я узнаю о невероятных фактах – передо мной, так сказать, подымается некий занавес. Иногда я прозреваю будущее, иногда читаю чужие мысли – логически вывожу или нутром чую. Но узкая моя специализация – умение улавливать связь всевозможных изделий с увечьем и смертью.

«Что за нелепый бред!» Пылкого желания – завладеть списком регулярных читателей бюллетеня – как не бывало. Грей встал.

– Что ж, большое вам спасибо, мистер Хэндлинг. Извините, что отнял у вас столько времени. Но если круг подписчиков ограничен…

– Да полноте, мистер Грей! – перебил Хэндлинг. – Не для того же вы изволили посетить мою конуру, чтобы поболтать со мной, ни одним глазком не глянув на шестой номер бюллетеня! – И, чуть помолчав, прибавил: – Этот номер посвящен фирмам, в которых вы принимаете особое участие.

Грей был в замешательстве. С одной стороны, у калеки, безусловно, не все дома; с другой стороны – он, безусловно, вертит рынком как хочет.

– Да, мне бы хотелось взглянуть на шестой номер, – подтвердил Грей.

– Так я и думал! – буркнул Хэндлинг и подкатил кресло к письменному столу, опять чудом не задев керосинку. Он заглянул в ящик стола. –  К сожалению, остались только бракованные экземпляры, – сказал он. Этот грязный, на этом одна сторона не пропечаталась… А впрочем, ничего страшного, мы сейчас мигом допечатаем. Фольга еще в ротапринте.

Он ловко подкатил к ротапринту. Грей молча восхищался тем, как лихо Хэндлинг управляется одной рукой. Грей сгорал от нетерпения, а Хэндлинг неспешно разглагольствовал:

– Талант у меня, видимо, врожденный, но долгое время не раскрывался в полную силу. Например, я упорно возражал против того, чтобы купить стиральную машину одной фирмы, и действительно, впоследствии эта машина отхватила моему сынишке руку; дешевая была, правда, гораздо дешевле других марок, а мы отнюдь не купались в деньгах, вот я и уступил жене. Насчет швейной машинки у меня тоже были сомнения, но Мег долго не могла работать после…

– Как вы сказали? Сын лишился руки? – мертвым голосом переспросил Грей.

– Совершенно верно. Видите ли, в стиральной машине не была предусмотрена автоматическая блокировка, так что все в ней ходило ходуном даже при снятой крышке, а без воды – и подавно. Бедняжка Билли умудрился включить машину, поднял крышку, и тогда… Ну вот, сейчас приступим, пусть только разогреется. Да, так на чем я остановился? От утюга отлетела нижняя часть и свалилась Мег на ногу. Сильнейший ожог, и после этого Мег долго не могла ходить – небольшой был утюг, но дешевый, сами понимаете. Поэтому Мег купила швейную машинку, чтобы подрабатывать на дому, но машинка взбесилась и насквозь прошила ей ладонь. Я повез Мег в больницу, и в пути-то все и произошло. Автопокрышки. По их поводу я тоже сомневался, но в ту пору нам приходилось довольно туго, ведь Мег не работала, и вот, когда понадобилось срочно менять покрышки, я удовольствовался теми, что были мне по карману. Словом, ехали мы в больницу: Мег рядом со мной вся в слезах, а Бобби на заднем сиденье хныкал. И тогда-то… А вот и ваш экземпляр готов. С полным текстом.

Грей машинально взял протянутый ему листок, но читать не стал. Неотрывно глядя на Хэндлинга, он каким-то чужим голосом спросил:

– И что же… случилось?

– Как показал на следствии очевидец-полисмен, при повороте на большой скорости эти покрышки отделяются от обода колеса, и при этом, конечно, происходит утечка воздуха – покрышки-то, сами понимаете, без камеры. В результате автомобиль потерял управление. Врезался в фонарный столб. Мег и Бобби, пожалуй, повезло. В нынешнем моем состоянии мне бы их не прокормить. Но, лежа в больнице, я обнаружил у себя талант. Совершенно неожиданно. В один прекрасный день подходит ко мне медсестра делать укол, и вдруг я ей говорю: «Человек, которому до меня делали укол этим шприцем, умер, не так ли?» Все решили, что у меня депрессия, но я был готов отвечать за свои слова. Начал выяснять. Оказалось, что, когда я вижу предмет, я… э-э… чувствую, повредил ли он кому-нибудь.

Сначала я улавливал лишь обрывки, но времени у меня было хоть отбавляй. Я было думал, будто постигаю лишь свершившиеся события, и потому неправильно ориентировал себя во времени. Я, наверное, плохо объясняю, но лучше объяснить не могу. Люди еще не придумали нужных терминов.

Потом я понял, что умею заглядывать в будущее, а не в прошлое, и как следует освоил этот навык. Заметьте себе, не так-то просто подсчитывать такие дела. Иной раз, особенно если речь шла о массовой продукции, я мучился несколько ночей подряд, прежде чем окончательно разбирался в фактах, и лишь тогда мне удавалось заснуть.

Зачарованный страстным тоном собеседника, Грей не сводил глаз с его изуродованного лица.

– И что же… вы… делаете?

– Не делаю, а делал, – задумчиво поправил Хэндлинг. – Я же объяснил. Поначалу я чувствовал, что предмет, который я держу в руках, и ему подобные повредят такому-то числу людей, и думал, что все это уже произошло. Но частенько вещи были чересчур новенькие, и в конце концов меня осенило. Я умею предвидеть. Вы спросите: откуда я знаю? А я проверял. Записывал цифры и перепроверял их при каждом удобном случае. Иной раз в газеты просачиваются сведения о пищевом отравлении, об игрушках, опасных для здоровья детей, и так далее. Не прошло и года, как я убедился в своей правоте.

– Но ведь это смехотворно! – вскипел Грей. – Откуда вам известно, например, число порезов безопасными бритвами?

– Цифры будто сами всплывают у меня в мозгу, – ответил Хэндлинг. – Лежу ночью без сна, а они знай тикают, как часы. Когда тиканье прекращается, появляется новое ощущение времени, которое истечет, пока это случится: три месяца, полгода, год. А потом я все записываю. Когда это время проходит, я помещаю сведения в очередной бюллетень и рассылаю его по всем адресам. Подумывал я и о других способах бить тревогу, но пришел к выводу, что они не годятся. Ведь газеты пляшут под дудку фирм, которые помещают там рекламные объявления, верно? А у журналов для потребителей – свой контроль и свои методы. Похуже, чем у меня, но тем не менее… А теперь к моим словам прислушиваются. Особенно с тех пор, как… вы ведь говорили, что для меня дали объявление в газетах, не правда ли?

– Да, – коротко ответил Грей, словно кусачками щелкнул.

– И по объявлению было ясно, что оно исходит от вас?

– Да!

Грей почувствовал, что обливается потом. Как могло ему померещиться, будто здесь холодно, как мог он не снять пальто, перчаток и кашне? В доме ужасная жара!

– Бред собачий! – воскликнул он. – Взять в руки предмет и заявить, что через год он поранит или убьет столько-то человек, – да вы не в своем уме! А ваш бюллетень – просто-напросто грандиозное мошенничество!

– Можете мне не верить, мистер Грей, – тихо отозвался Хэндлинг. – Но почти тысяча человек поверят, когда получат завтра почту. Сегодня бюро добрых услуг взяло у меня тираж бюллетеня, он уже в пути. Вам не интересно узнать, какой там текст?

Грей поднял было руку со своим экземпляром, намереваясь смять его в комок и уйти, но тут в глаза ему бросились три слова – «Мервин Грей Энтерпрайз», – и он окаменел.

Стиральная машина «Чудо-вихрь»: столько-то людей погибло от удара электрическим током из-за неисправностей в электросхеме, столько-то пожаров возникло по той же причине, протекли полы, а заодно и потолки у соседей, в стольких-то домах. Утюги «Тишь-да-гладь» тоже послужили причиной пожаров, ломались при глажении и обжигали хозяек. Автомобили с покрышками «Ультрак» – столько-то катастроф…

Голова у Грея закружилась при мысли о людях, к которым попадет это обвинительное заключение, о капиталах, которыми они ворочают, о рынках, куда ему будет отныне закрыт доступ. До него смутно доносились слова Хэндлинга:

– Да, именно машина «Чудо-вихрь» стоила руки моему сынишке, именно из-за вашего утюга Мег вынуждена была сидеть дома и подрабатывать на вашей швейной машинке, именно эта машинка прошила ей руку, именно покрышки «Ультрак» загубили автомобиль, когда я вез ее в больницу. Ваши руки обагрены не только кровью, мистер Грей. Не проходит дня, чтобы вы хоть кому-нибудь да не причинили боли.

– Мерзавец, – прошептал Грей. Он сунул листок в карман пальто. – Как вы смеете! Это клевета – грубая, грязная, недопустимая клевета!

– Утверждать, что продукция никуда не годится, – это не клевета, усмехнулся Хэндлинг. – Бесспорно, вы можете обратиться в суд. Наверняка вам удастся привлечь меня к ответу за гражданское правонарушение, но преступлений я не совершал.

– Самодовольный подлец! – взревел Грей и кинулся на Хэндлинга. Пусть он калека, но надо же стереть усмешку с его лица!

От толчка кресло Хандлинга откатилось в сторону, наехало на керосинку, опрокинуло ее, и пылающее море огня в мгновение ока охватило часть пола. Пламя загудело и взметнулось вровень с головой Хэндлинга.

Грей выбежал из этого дома, захлопнул за собой дверь и помчался к автомобилю. На предельной скорости рванул, не разбирая дороги. Перед поворотом оглянулся. Пока никаких признаков пожара: окна плотно занавешены, как во всех домах на этой улице, – отгорожены от холодного осеннего вечера. Эта картина тоже запечатлелась в памяти, как остановленная кинолента.

Отъехав на сорок миль, Грей остановил машину на пустынном шоссе. Он весь дрожал, понемногу приходил в себя и пытался логически оценить положение. Не так уж оно плохо, а? Грей разговаривал с одним-единственным человеком, спрашивал у него дорогу, но это было в сумерках, он не выходил из автомобиля, да и автомобиль не отличался от тысячи своих близнецов. Задолго до того, как заметили пожар в доме Хэндлинга, Грей находился уже в другом округе. Он мысленно восстановил кадр из киноленты недавних воспоминаний – безлюдную улицу. Да, не скоро там заметят пожар!

Никто не видел ни приезда Грея, ни его отъезда, каким-то чудом он не снял перчаток и, значит, нигде не оставил отпечатков своих пальцев, теперь можно спокойно вернуться в Лондон, в квартиру, куда можно войти незамеченным, а оттуда беспечно отправиться в клуб, где его знают, там пообедать, посмотреть хорошее эстрадное ревю, а завтра же утром, часиков в десять, пустить среди нужных людей слушок, что на сей раз бюллетень – сплошные враки и финансовая империя «Мервин Грей Энтерпрайз» вне опасности, и…

А бюллетень?

Он лихорадочно нащупал листок в кармане пальто. Бюллетень – единственное свидетельство встречи с Хэндлингом. От него надо немедленно избавиться. Грей собрался открыть и выбросить улику, но, передумав, вынул зажигалку. Еще минута – и пепел от бюллетеня будет развеян ветром, и больше нечего опасаться. Да, ему ничто не грозит, Даже если бюллетеню поверят и Грей потерпит грандиозные убытки, он все равно останется «вундеркиндом делового мира». Он выкарабкается.

Щелкнув зажигалкой. Грей поднес экземпляр «Бюллетеня фактов» № 6 к язычку пламени. Он хотел поджечь листок, но замер. На сей раз взгляд Грея приковала к себе оборотная сторона листка. Он уставился на строчки в траурной рамке, небрежно выведенной вручную кисточкой:

В рамке обычная машинопись Хэндлинга гласила:

«Этот номер бюллетеня – последний. Издатель Джордж Хэндлинг, проживавший в Блентэме, в доме № 29 по улице Уайбирд Клоз, погиб вчера от руки Мервина Грея, пытавшегося прекратить публикацию нежелательных для него сведений».

Примечания

1

Номер 14.006 – Хосе Баркос, Барселона (исп.).

2

Уильям Чарльз Демент (1928–2020) – американский ученый, изучавший нарушения сна, в том числе работавший в больнице «Маунт-Синай» в Нью-Йорке в 50–60-е гг.

3

Введение докторской диссертации г-жи Китти Гбе, Порт-Мей, Бениния: Унив. Ганы, Легон, Аккра, 1989 (xii + 91 с., 3 илл., карта).

4

Op. cit., с. 4.

5

Там же, с. 18.

6

Из книги «Истории наших африканских собратьев: фольклор Бенинии и Золотого Берега» преподобного Джерома Коултера, DD: Лондон, 1911 (vi + 347 с., цветн. фронт., 112 стр. в тексте).

7

Из статьи «Беги – африканский Джек, убийца великанов» Роджера Ф. Вудсмана в «Антропологических коммуникациях», том XII, изд. 3.

8

Гбе, op. cit., с. 80.

9

Вудсман, там же.

10

Доброе утро! (греч.)

11

Информационно-туристический центр (фр.).

12

Национальная организация кипрских бойцов (ЭОКА) – подпольная организация греков-киприотов, основанная в середине 1950-х годов с целью изгнания британцев и присоединения Кипра к Греции. Возглавлял ее герой Второй мировой войны полковник Георгиос Гривас (1898–1974).

13

Во имя Белфегора заклинаю тебя… (лат.)

14

Во имя Белфегора, Адониса, Осириса, Ламачтхани… (лат.)

15

О мертвых… (лат.). Начало латинской пословицы: De mortuis aut bene, aut nihil – О мёртвых или хорошо, или ничего.

16

Наедине (фр.).

17

Площадь Звезды – название площади Шарля де Голля в Париже до 1970 г.

18

Заранее (фр.).

19

Закуски (фр.).

20

Терка (фр.).

21

Ординарное вино (фр.).

22

Придорожная забегаловка (фр.).

23

Старые бойцы Сопротивления (фр.).

24

Эскалоп из телятины Маренго (фр.).

25

Лесная королева (фр.).

26

Образ жизни (фр.).

27

Грязные фрицы (фр.).

28

Форель на гриле с фенхелем (фр.).

29

Верующий (фр.).

30

Мидии на вертеле (фр.).

31

Подосиновик (фр.).

32

Опенок луговой (фр.).

33

Профитроли, блинчики, пирог по-эльзасски (фр.).

34

Друг мой (фр.).

35

Представьте себе, старик (фр.).

36

Мари-Антуан Карем (1784–1833) – знаменитый французский повар, один из первых представителей «высокой кухни»; Жан-Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) – французский кулинар, политический деятель, автор трактата «Физиология вкуса».

37

Инспектор Службы по надзору за качеством (фр.).

38

Замечательно! (нем.)

39

Эрих фон Дэникен (род. 1935) – швейцарский писатель, автор ряда книг об инопланетном влиянии на ранние цивилизации.

40

Войдите! (нем.)

41

В настоящее время (лат.).

42

Творцы науки (нем.).

43

Ваше здоровье! (нем.)

44

Предметы искусства (фр.).

45

Буцина – медный духовой инструмент в древнеримской армии.

46

Ланиста – владелец гладиаторской школы.

47

Да будет так (лат.).

48

Никакой, несуществующий (лат.).

Content

Джон Браннер
О времени, о душе и всяческой суете
(рассказы)

Сказочное богатство

Последний одинокий человек

Галактический потребительский отчет номер один

Ярмарка

Что за чушь

Галактический потребительский отчет номер два

Крупный план (21) и (23)

Герой Икс

У этого нет будущего

Галактический потребительский отчет номер три

Для чего нужны друзья

Вкус блюда и дня

Галактический потребительский отчет номер четыре

Человек, видевший Тысячелетний рейх

Эликсир для императора

Самоубийство человечества

Витанулы

«Бюллетень фактов» № 6

Примечания