Фредерик Барнаби

Поездка в Хиву. Путевые заметки

Перевод с английского

Андрея Геласимова

First published as A Ride to Khiva: Travels and Adventures in Central Asia by Fred Burnaby in 1876 by Cassell Petter & Galpin

.

© А. Геласимов, перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2023

Предисловие

Каждого из нас по большому счету составляют наши субъективные мнения. Мы беспрестанно оцениваем внешний мир, вынося вердикты, расставляя акценты, определяя своих и чужих. Именно на этих оценках держится наше трепетное и не всегда верное понимание жизни. Однако прежде всего мы оцениваем самих себя.

Занятие это временами радует, временами пугает, но самое важное заключается в том, что, предаваясь ему, мы неизбежно становимся похожи на одного персонажа из классической русской литературы, который «еще в детстве своем бегал сам за собою вокруг бочки».

Преодолеть болезненный вопрос нашей собственной значимости можно одним-единственным способом – остановиться и выслушать мнение окружающих на свой счет. Скорее всего, оно нас обескуражит, однако в нем содержится то преимущество, что в дальнейшем оно позволит бежать не вокруг бочки, а прочь от нее. И это в целом освобождает.

Народы и государства в отношении сказанного ничем не отличаются от каждого из нас. Одни, заткнув уши, бегают по кругу, другим интересно мнение со стороны. Книга, которую вы сейчас открыли, является как раз таким мнением о России.

Написанная кадровым британским офицером во второй половине XIX века, она создает картину, слегка непохожую на ту, что мы привыкли видеть у русских классиков. Она прежде всего отличается именно оценочными суждениями. Автор не просто описывает, он всему ищет цену. Подобно приказчику, оказавшемуся в чужом магазине, он переставляет товары с полки на полку, меняет их местами, удивляется поведению хозяина, что-то находит разумным, что-то ругает, над чем-то иронизирует, а главное – всячески дает понять, что в его собственной лавке все расставлено так, как надо. Забавные ляпы в изображении российской действительности (к примеру, используемое в диалогах обращение «маленький отец», калькой переведенное автором с традиционного в XIX веке для русских слова «батюшка») порой продиктованы невнимательностью и природным высокомерием англичанина, но по временам за ними явно угадываются задачи пропагандиста.

Книга была написана в самый разгар так называемой «Большой игры», ведущейся между Российской и Британской империями за мировое господство, и потому ее «направление», как выразились бы в XIX веке, имеет строго политический характер. Чудесные зарисовки нашего быта и нравов, сделанные весьма талантливой рукой, играют в книге роль сопутствующего материала. Форма популярных у читателя путевых очерков избрана автором с целью максимально широкого внедрения важного для него идеологического конструкта, в рамках которого народы России должны восприниматься массовым европейским сознанием как полудикие отсталые орды, погрязшие в невежестве и радикальном клерикализме. Огромный успех книги на родине автора во многом способствовал созданию именно такого образа, укрепившегося в восприятии англичан и других европейцев на весь XX век.

Забавным здесь, пожалуй, служит тот факт, что само путешествие Фредерика Барнаби в Россию и Среднюю Азию, сами его причины, задачи и формальный метод реализации – все это зеркально скопировано с похода капитан-лейтенанта Невельского на Дальний Восток двадцатью с небольшим годами ранее. То есть за опытом важнейших политических мероприятий своего времени просвещенные британцы обратились почему-то к полудиким, по их мнению, и абсолютно невежественным русским. Правда, в отличие от Невельского, британский его коллега в своем предприятии не преуспел. Если в результате стремительных действий Амурской экспедиции Российская империя приросла гигантскими территориями и начала создавать свой Тихоокеанский флот, то поход Барнаби, сколь бы важен он ни был для британского правительства, увенчался решительной пустотой. Ни одно воинское подразделение, расквартированное под английским флагом в Индии, в итоге не двинулось в Среднюю Азию. Успех пришел исключительно к автору книги.

Читать ее доставляет глубокое удовольствие, поскольку Фредерик Барнаби, будучи боевым офицером, обладал к тому же хорошим литературным вкусом, отличным слогом и прекрасным чувством юмора, которое не раз и не два заставит вас рассмеяться. Особую признательность мне бы хотелось выразить доброму моему другу Максиму, прочитавшему роман «Роза ветров» и обратившему мое внимание на несомненное сходство между походами русского моряка и британского кавалериста.

Андрей Геласимов,

заслуженный деятель искусств Российской Федерации

Введение

Тесная комната со скудным набором самой простой мебели; телеграфное оборудование, разбросанное по углам вперемешку с винтовками и деревянными ящиками, часть из которых набита патронами, а в других – провизия для похода; на шатком деревянном столике пара бутылок с наклейками «хинин»; несколько мужчин разных национальностей, говорящих одновременно и создающих атмосферу вавилонского столпотворения, – такова была обстановка вокруг автора этих строк, сидевшего, опираясь на подоконник, и посматривавшего время от времени на старый выпуск одной английской газеты.

Собрались мы все у одного немецкого джентльмена, который покинул свой Фатерлянд и проехал тысячи миль в погоне за предложенным ему местом суперинтенданта и главного управляющего на одной важной и весьма протяженной линии проведенного сюда в Африку не так давно телеграфа. Изящная девушка с огромными темными глазами, белыми, как жемчуг, зубами и оливковой кожей, облаченная в платье восточного покроя и совершенно непохожая на белокурых красавиц Европы, разносила крохотные чашки кофе самым оживленным говорунам в этой комнате – итальянцу, арабу и англичанину, – в то время как первый из них, отчаянно жестикулируя, принял на себя роль переводчика в разговоре двух своих собеседников, очевидно неспособных прийти к согласию в крайне важном для них вопросе. Яркое солнце заливало своими лучами широкую водную гладь лазуритового цвета, величественно струившуюся у самого нашего обиталища, и нагревало воздух в комнате до практически невыносимого состояния. Это был февраль месяц. В Англии люди тряслись от холода у своих каминов или брели под снегом в грязи и слякоти, а я находился в Хартуме, на Белом Ниле, только что вернувшись после визита к полковнику Гордону, преемнику сэра Самюэля Бейкера.

Может, конечно, показаться странным то, что рассказ о путешествии в Среднюю Азию я начинаю из сердца Африки, и тем не менее, если бы не фраза, произнесенная одним из джентльменов в той самой тесной комнатушке, которая была описана мною выше, я бы, скорее всего, никогда не отправился в Хиву. Разговор тем временем стих, поскольку араб и англичанин при живейшем участии итальянца пришли наконец к согласию в щекотливом вопросе о том, должен ли славный сын Альбиона, завершивший свою офицерскую службу при вице-султане Египта, получить причитающееся ему жалованье в полном объеме; магометанин придерживался того мнения, что услуги христианина необходимо оплатить с некоторыми вычетами, так как местные египетские чиновники всегда подвергались подобной схеме налогообложения. Мой английский друг, однако, видел эту проблему совершенно в ином свете: он дал согласие служить за определенную сумму – именно эту сумму он и должен получить. А если араб не заплатит, он будет жаловаться вице-султану. Когда это финальное заявление было в подробности переведено египтянину, вышеупомянутое должностное лицо уступило. Соотечественник мой, разрешив спор к своему полному удовлетворению, подошел ко мне и тоже стал созерцать в окно живописные окрестности.

Пейзаж был поистине великолепен. Голубой Нил, шириной в этом месте почти в полмили, лежал у наших ног ровный и спокойный, словно отлитый из стекла. Бескрайнюю гладь усеивали многочисленные туземные лодки и баржи, тут и там стояли на якорях нуггары — огромные парусные баркасы, часто используемые арабами в последние годы для целей работорговли. Ватаги черных, как эбонит, грузчиков с голыми торсами и прекрасной мускулатурой, узлами проступающей на их телах, деловито управлялись с грузом слоновой кости, предназначенным для Каира. Гигантское водяное колесо, или на местном наречии – саких, используемое в целях орошения, медленно вращалось, будучи приведенным в движение объединенными усилиями ослика и быка. Дикие вопли негритенка, чья работа состояла в яростном понукании, если скотина вдруг станет лениться, странным образом дополняли протяжный скрип тяжелой деревянной конструкции.

– Интересно, где мы все будем в это время через год, – неожиданно заметил мой товарищ.

– Бог знает, – был мой ответ, – но вряд ли я снова окажусь на Белом Ниле; если доведется еще раз приехать в Африку, то я, пожалуй, выберу другое место на континенте.

Именно в этот момент взгляд мой упал на один параграф в газете. Речь там шла о решении правительства в Санкт-Петербурге, согласно которому иностранцам запрещалось путешествовать по Русской Азии, а также о том, что одного англичанина, попытавшегося совершить поездку в этом направлении, местные власти развернули назад.

С раннего детства я, к несчастью для моих собственных интересов, отягощен тем, что старая моя няня называла весьма «поперечным» характером, и мне тут же пришло в голову – а почему бы не отправиться в Среднюю Азию?

– Пожалуй, попробую, – сказал я.

– Куда? В Тимбукту? – вопросил мой друг.

– Нет, в Среднюю Азию. – Ия указал ему на тот самый параграф.

– Вам туда не попасть, они вас остановят.

– Могут, если захотят, но не думаю, что у них получится.

Вот так пустячное происшествие породило в моей голове мысль о новой попытке добраться до Хивы.

Несколькими годами ранее, накануне вторжения русских в те края, у меня уже возникало намерение поехать туда. Я даже приступил к исполнению этого плана, рассчитывая найти путь в Хиву через Персию и Мерв, с тем чтобы быть с хивинцами на момент русской атаки. Однако этому предприятию не суждено было претвориться в жизнь. Брюшной тиф, подхваченный мною, пока я спешил по дорогам Италии, на четыре месяца приковал меня к больничному одру. Отъезд мой, таким образом, сложился в манере совершенно иной, нежели задумывалось изначально, и жизнь моя, как это принято говорить, оказалась на кону в еще даже большей степени, чем если бы я попал в пленники к самым яростным туркменским фанатикам в Средней Азии. Военная кампания завершилась без меня. Боевых действий более не предвиделось. Наши государственные мужи наконец узнали истинную цену обещаниям русских. Самарканд был аннексирован и отошел к владениям батюшки царя, договор по Черному морю отвергнут, а на территории Хивы расквартировались русские войска.

Согласно некоторым политикам, Хива лежала слишком далеко от Индии, чтобы для Англии стало по-настоящему важным, аннексирует ее Россия или нет. Находились и такие, кто заявлял, что Англии даже лучше, если русские в итоге дотянутся до наших индийских границ. Вместо диких афганских племен нашим соседом станет цивилизованная нация. Третий аргумент в защиту действий либерального правительства состоял в утверждении малой значимости Индии для нас как таковой, и, поскольку она обходится нам чересчур дорого, за нее не только не стоит сражаться – ее следует кому-то отдать. Таково было мнение некоторых облеченных высокой властью мужей, весьма низко ценивших одну из ярчайших драгоценностей британской короны. Большинство наших правителей вообще не придавало особенного значения этому вопросу. На мой век Индии хватит, говорили они; Россия все еще далеко; а внуки наши пускай сами заботятся о себе. «Довольствуйся малым» – вот, следовательно, корень зла; и «После нас хоть потоп». Так или иначе, индийской проблеме позволили выпасть из сферы общественного внимания, а умы наших законодателей с нарастающим интересом устремились к изучению важнейшего вопроса, по которому следовало принять решение, – позволить ли англичанам посещение пабов после одиннадцати часов вечера или отправлять их ко сну без выпивки и на голодный желудок.

Следующей осенью разразилась Карлистская война, и я отправился в Испанию. Спустя какое-то время положение дел в Средней Азии перестало занимать мои мысли. Лишь после реплики моего друга, ответившего мне: «Вам туда не попасть, они вас остановят», я вдруг задумался о возможной причине проводимой российским правительством политики, которую вполне можно было бы понять, исходи она от столь варварского государства, каковым является Китай, но в практике даже наполовину цивилизованного общества выглядит происшествием уникальным. Запрет на въезд иностранцев показался мне особенно вопиющим в свете того, что, начиная с Петра Великого, возродившего в свое время Россию, его преемники неизменно поощряли обитателей Западной Европы в их желании посетить и свободно путешествовать по всем пределам империи. Если бы не представители немецкой культуры, столь многочисленные в среде российской аристократии, эта страна вряд ли смогла бы достичь даже своего нынешнего положения. Из всех царей Московии за последние двести лет нынешний император, пожалуй, наиболее живо ратует за всемерное развитие ценностей цивилизации на подвластных ему землях путем привлечения иностранцев, чаще всего немцев, к работе почти всякого департамента в империи. Таким образом, репрессивные меры, о которых я говорю, совершенно отсекающие среднеазиатскую Россию от любых контактов с более цивилизованными жителями Европы, оказались в очевидном противоречии ко всей предыдущей линии поведения, характерной для его царствования.

Значит, кое-что осталось за сценой – нечто такое, что хотели скрыть от глаз просвещенной Европы.

Любопытно – что?

Быть может, генералы в Средней Азии слишком жестоко вели себя по отношению к жителям захваченных районов, и опасение того, что весть об этом дойдет до императора, – не из русских источников, разумеется, ибо это уж совсем невозможно, а через иностранную прессу, – послужило причиной запрета? Или, вполне возможно, если население вновь обретенных территорий даже не подвергалось крайнему насилию, то само управление им велось из рук вон плохо, и взяточничество с коррупцией, имеющие место в западной части России, пустили более глубокие корни, будучи перенесены на почву Востока? А может, власти в Туркестане, на всей этой огромной территории, приобретенной Россией за последние несколько лет, боялись раскрыть Европе тот факт, что вместо возвышения моральных принципов у жителей Средней Азии, наоборот, русские попали под их влияние и опустились до ориентального уровня, приобретя пороки и развращенные привычки Востока?

Судя по отзывам тех немногочисленных путешественников, кому удалось проникнуть в этот сравнительно неведомый край, любая из приведенных выше гипотез могла претендовать на то, чтобы служить причиной запрета. Однако я был не в силах избавиться от чувства, будто за сценой осталось нечто большее, нежели простое желание закрыть глаза Европе или выглядеть провозвестниками христианства – на чем настаивала часто русская пресса в попытках оправдать саму систему аннексии, столь планомерно реализуемую правительством. Помимо всего этого, присутствовало что-то еще; нечто такое, в чем, по моему глубокому убеждению, были замешаны интересы Великобритании. Воля Петра Великого, или точнее – его устремления не остались забыты его преемниками. Доказательством служит сравнение карты России в том виде, как она выглядела в его эпоху, с нынешними ее очертаниями. Составитель недавней штабной карты Туркестана, датированной 1875 годом, не удосужился даже наметить пограничную линию между точкой 39° 2’ с.ш., 69° 38’ в.д. и точкой 44° 40’ с.ш., 79° 49’ в.д., демонстрируя тем самым, что, по его мнению, граница еще не достигнута. Когда же они поставят себе этот предел? Когда и, главное, где остановится русское продвижение? В Гималаях? Или у Индийского океана? Это вопрос не к нашим внукам и не к нашим детям. Это вопрос к нам самим.

Глава I

Информация о Хиве – Холод в России – Восточный ветер – Российские власти – Граф Шувалов – Генерал Милютин – Христианство и цивилизация – Англо-российские железные дороги в Средней Азии – Подготовка к путешествию – Спальный мешок – Пилюли Кокля – Оружие – Инструменты – Кухонные принадлежности

Приняв решение отправиться в Среднюю Азию, я задался вопросом, как именно осуществить это намерение. По возвращении из Африки в Англию я с охотой прочел все, какие сумел найти, книги, содержавшие хотя бы толику информации о том крае, куда я собирался. Одна за другой были проштудированы «Путешествия» за авторством Вамбери, «От Герата до Хивы» Аббота, а также «Военные действия на Оксусе[1]» Мак-Гахана. Узнав о тех трудностях, которые преодолел отважный корреспондент газеты «Нью-Йорк Геральд», прежде чем ему удалось претворить в жизнь свой план добраться до Хивы, я пришел к убеждению, что поставленная мною задача сложна до чрезвычайности.

Время года, выпадающее на начало моего путешествия, представляло собой дополнительное препятствие для всего предприятия. Покинуть свой полк я мог лишь в декабре, тогда как опыт моих предыдущих поездок по России не оставлял во мне никаких иллюзий насчет истинного значения слова «холод» в этой стране. Прочитав о погодных условиях, с коими столкнулся капитан Аббот, передвигаясь в марте месяце в широтах значительно более южных, нежели та, что казалась мне подходящей для моего замысла, я осознал необходимость самых серьезных приготовлений к походу по зимним степям, дабы не замерзнуть там насмерть. Холод киргизской пустыни, я полагаю, не знаком жителям ни одной другой части мира, включая даже арктические регионы[2]. А мне в этих условиях предстояло верхом пересечь бескрайние плоские просторы, раскинувшиеся на многие сотни миль и совершенно лишенные чего бы то ни было за исключением снега, соленых озер и редких кустиков саксаула, родственного ежевичным растениям. Ни один европеец не знает, что представляют собой ветры в тех районах Азии. Когда мы брюзжим по поводу так называемого восточного ветра, мы не можем вообразить, чем он является в тех краях, которые беззащитно лежат открытыми всеобъемлющей ярости его первого натиска. Ведь нет там ни теплого океана, чтобы смягчить его суровость, ни деревьев, ни рельефа, ни холмов, ни гор – дабы сдержать его порывы. Он дует свободно и без препятствий над огромными равнинами, покрытыми лишь снегом и солью. Пропитывается солевыми частицами и безжалостно сечет лица тех, кто осмелился выйти в путь. Ощущения при этом наиболее сопоставимы с тем чувством, когда вашей кожи касается лезвие бритвы.

Помимо всего этого, требовалось учесть еще кое-что. Я был прекрасно осведомлен на тот счет, что от российских властей помощи мне ждать не приходится. Они могли не ограничиться созданием косвенных препятствий моему замыслу и в итоге прибегнуть к прямой силе в попытке остановить меня, буде все остальные их средства окажутся исчерпаны. У меня имелись все основания верить той статье в английской газете, где писалось о запретном постановлении. Не могло ли в итоге сложиться так, что за рекой Урал, оказавшись после долгого пути на санях наконец в Азии, мне придется признать тщетность этого перехода и вернуться по своим же следам в европейскую часть России? Таковы были мои первые тревоги по прибытии в Англию. Однако, обсудив дело с некоторыми русскими из моего окружения, я выяснил, насколько глубоко заблуждался. Они заверили меня, что, напротив, официальные лица в Санкт-Петербурге с готовностью позволят английским офицерам путешествовать по Средней Азии и что запрет касался лишь купцов, а также тех лиц, которые пытаются доставить контрабандный товар на территорию недавно аннексированных ханств.

Несколькими месяцами позже я имел честь познакомиться с его превосходительством графом Шуваловым, исполнявшим должность русского посла в Лондоне, а до того – возглавлявшим секретную полицию в Санкт-Петербурге. Он был со мной добр до чрезвычайности и обещал сделать все для него возможное в деле поддержания моих планов, однако на прямо поставленный мною вопрос касательно того, разрешат мне заехать в Среднюю Азию или же нет, отреагировал следующим образом: «Мой дорогой сэр, по сему предмету я решительно не в силах дать вам никакого ответа. Представители администрации в Петербурге смогут предоставить вам любую информацию на сей счет, какая только возможна». Это был дипломатичный ответ – графа он ни к чему не обязывал, – ия покинул его, очарованный тактом и учтивостью русского посла. Судя по всему, на официальном уровне выяснить что-либо из русских источников не представлялось возможным; однако неофициально картина мало-помалу начинала складываться. Прежде всего, я установил, что генерал Милютин, занимавший пост военного министра в Санкт-Петербурге, категорически не одобрял идею поездки английского офицера в Среднюю Азию, особенно в районы, расположенные между границами Британской Индии и России. Согласно его сведениям, русский путешественник, некий господин Пачино, испытал на себе недоброжелательство наших властей в Индии (в чем я лично глубоко сомневаюсь, как, впрочем, и в следующем его заявлении). Этому господину будто бы не позволили въехать в Афганистан; вследствие чего генерал Милютин не понимал, почему он должен разрешить англичанину то, в чем было отказано российскому подданному.

Нелишним, наверное, будет упомянуть здесь еще одну особенность, подмеченную мною в тех русских господах, с коими я имел тогда честь свести знакомство. Она состояла в их желании убедить меня в огромной выгоде для Англии иметь на своих индийских границах такого цивилизованного соседа, как Россия; и чем менее брал я на себя труд возражать им – ибо спорить с русскими по этому вопросу означает напрасно сотрясать воздух, – тем более они хотели видеть во мне провозвестника этих взглядов среди моего ближайшего окружения. Все выдвигаемые аргументы опирались, разумеется, на строго филантропические мотивы, на христианство и цивилизацию. Они говорили, что две великие силы должны идти рука об руку; что вся Азия должна покрыться сетью железных дорог, проложенных англо-российскими компаниями; что у России и Англии общие интересы и это должно объединить нас; что обе державы ненавидят Германию и любят Францию; что Англия и Россия могли бы покорить весь мир, и все в таком духе.

Это был восхитительно русский метод убеждения, и, хотя мне хватало воспитания не перечить моим условно торжествующим наставникам и с готовностью воспринимать потоки их красноречия, я все же оставался при том мнении, что взаимные симпатии между Англией и Германией гораздо прочнее, нежели между Англией и Россией; что греческое вероисповедание в том виде, в каком оно практикуется низшим духовенством в России, является чистой воды язычеством по сравнению с протестантской религией, принятой в Пруссии и Великобритании; что Германия и Великобритания – это естественные союзники против России или любой другой державы, враждебно расположенной по отношению к ним; что те из немцев и англичан, кто хорошо знаком с Россией, под определением «русская цивилизация» понимают нечто диаметрально противоположное тому, что приписывается этому термину людьми, которые свое мнение о прогрессе московитов составили на основе знакомства с парой русских, встреченных ими за рубежом; и что, наконец, железная дорога в Гондурасе оказалась бы более прибыльным предприятием для своих британских акционеров по сравнению с англо-российской веткой, которую предлагается построить в Средней Азии на английские деньги, но с русскими управляющими.

Времени оставалось все меньше, ноябрь подходил к концу, отпуск мой должен был начаться первого числа следующего месяца. В этот день мне следовало отправиться в путешествие. Приготовления выполнялись в спешке. По совету известного исследователя Арктики капитана Аллена Янга я заказал огромный водонепроницаемый и, следовательно, ветрозащитный спальный мешок из особенной парусины. Мешок этот в длину имел семь с половиной футов, а в окружности – десять. Сбоку располагалось большое отверстие, через которое путешественник мог забраться внутрь и спокойно там выспаться, недосягаемый холодным ветрам. Спальник подходил также для многих других нужд, и я нашел ему удобное применение в самых разнообразных ситуациях, за исключением той единственной, каковой ради он изначально задумывался. Производитель не учел гигантских пропорций, обретаемых человеком в меховой одежде, и сделал входное отверстие недостаточно большим. Вследствие чего я столкнулся с непреодолимыми трудностями, пытаясь найти внутри свободное местечко еще и для меховой шапки. Только один-единственный раз, да и то в более легком облачении, удалось мне полностью разместиться внутри этой конструкции. Были заказаны также четыре пары самых теплых рыбацких чулок из Шотландии; свитеры и фланелевые рубашки совершенно непривычной для моих соотечественников текстуры. Вскоре прибыл комплект одежды, изготовленной в ателье господ Кино, что на Риджент-стрит, и они заверили меня в полной невозможности замерзнуть в этих костюмах. Одеяния, должен признать, отличались отменным качеством и как нельзя лучше подходили для того, чтобы надевать их под овчинный тулуп, но я бы и худшему врагу не придумал наказания страшнее, чем заставить его ночевать зимой в открытой степи, какая бы теплая одежда на нем при этом ни оказалась. В таком положении необходимы меха или овчина любой выделки, иначе путешественник, закрывая на ночь глаза, подвергает себя серьезному риску никогда уж более не открыть их. Две пары отороченных мехом сапог также пополнили мой гардероб; из аптекарских средств – без коих нельзя отправляться в путешествие по дремучим местам – я взял хинин и пилюли Кокля, верой и правдой послужившие мне в Центральной Африке, где я с огромным успехом пользовал туземцев этим поистине бесценным лекарством. Мне никогда не забыть чудесного эффекта, произведенного на дух и тело одного арабского шейха, который не реагировал уже на местные средства, но буквально восстал, приняв от меня пять пилюль Кокля; а некий мой друг, проезжавший теми же местами много месяцев спустя, сообщил мне, что моя слава «врачевателя» жива там и поныне и то волшебное снадобье служит пищей для разговоров на базаре до сих пор.

Из книг, посвященных Средней Азии, к тому моменту я знал об отсутствии приличной дичи в тех местах, не говоря о серьезных трофеях. Поэтому охотничье ружье оставалось дома. Запас патронов значительно бы увеличил вес багажа, тогда как основной план состоял в том, чтобы путешествовать налегке. Тем не менее я учел возможность встречи с тамошней дикой птицей, обитавшей, как мне сказали, в изобилии в некоторых местах, и в качестве хоть какого-нибудь оружия прихватил свою старую добрую мелкокалиберную винтовку, снарядив несколько патронов к ней более серьезным зарядом на случай, если наткнусь вдруг на медведя или волка. Оборонительный мой арсенал против возможных атак со стороны туркмен состоял из боевого револьвера и двадцати патронов к нему.

Следующее, о чем стоило подумать, – это кухонные принадлежности. Если бы я прислушался к советам всех своих добрых друзей, в путешествие со мной отправился бы набор утвари, достаточный для небольшого ресторана. Однако в условиях контроля за общим весом багажа о подобных удобствах не могло быть и речи, поэтому я ограничился двумя солдатскими котелками, удобными для приготовления пищи как на костре, так и на спиртовой лампе, и по всем статьям превосходящими любое дорогостоящее и громоздкое оборудование, специально созданное для того, чтобы выходить из строя и обескураживать путешественника. Вещмешок пехотинца с креплениями для ножа, вилки и ложки довершил мой походный набор, и с приобретением термометра, барометра и карманного секстанта в качестве дорожного инструментария я был готов отправиться в путь. Впрочем, даже такое количество груза оставалось чрезмерным, и когда я взвесил все это – спальный мешок, пару седельных сумок, содержимое багажа, винтовку, – у меня получилось ровно восемьдесят пять фунтов. Один гвардейский офицер (мой друг К.) изъявил горячее желание присоединиться ко мне. С его опытом путешествий и умением легко переносить тяготы он стал бы самым подходящим компаньоном, но он совершенно не знал русского языка. На тот момент я был уже всемерно осведомлен о предстоящих мне трудностях и о том, что в одиночку добраться до Хивы шансов у меня все-таки больше, поэтому скрепя сердце отклонил его предложение. Мой друг был решительно настроен против безделья на период своего отпуска и, поскольку он не мог отправиться со мной в Россию, поменял поездку туда на приключения в Абиссинии.

За день до моего отбытия из Лондона я получил очень вежливое письмо от графа Шувалова. Он сообщал, что мне предоставлены рекомендательные письма к российскому военному министру генералу Милютину и командующему войсками Туркестанского военного округа генералу Кауфману и что ему осталось лишь передать мне такое же письмо к его брату в Санкт-Петербурге, а также пожелать мне счастливого пути. Он прибавлял, что отправил депешу в Санкт-Петербург на имя министра иностранных дел с просьбой о всемерной поддержке моего предприятия. И поэтому в последний момент я начал тешить себя надеждой на более благоприятный исход событий, однако некоторые соображения, высказанные мистером Мак-Гаханом, знакомство с которым я по счастливой случайности свел незадолго до этого в доме одного нашего общего друга, заметно остудили мой пыл. «До Форта N^2 1 вы доберетесь без особых проблем, – отметил он. – А вот дальше вам предстоит собраться с силами и приложить максимум стараний, повторив это при переходе с российской территории на ту, что ведет к Индии; сделать это будет просто необходимо, хотя обстоятельства, надо признать, не в вашу пользу».

Он также дал мне несколько полезных советов в области освоения татарского языка и рекомендовал путешествовать налегке. Пользуясь возможностью, хочу выразить глубокую благодарность мистеру Мак-Гахану и первому секретарю американской дипмиссии в Санкт-Петербурге мистеру Скайлеру за ту ценную информацию, которой они поделились относительно предстоящих мне перемещений.

Глава II

Пояс для денег – Прислуга в путешествии обременяет – Кёльн – Русский дипломат – Газета «Север» – Мистер Дизраэли и акции Суэцкого канала – Барон Рейтер – Штраусберг – Проверка паспортов – Спальный мешок – Железные дороги в России – Буфеты – Неуважение русских к течению времени – Чиновников легко подкупить – Санкт-Петербург – Извозчики на санях – Ни одной русской пьесы в театрах – Нелюбовь русского человека к родному языку – Его презрение ко всему исконно русскому – Воинский tchin – Деревенский трактир – «Джонка» – Табльдот – Рыбные супы – Индия и образование – Зачинщики – Скрытность генерала Кауфмана – Мистер Скайлер – Бисмарк и русский язык – У каждого своя цена – «Сезам, откройся» – Письмо генералу Милютину – Отсутствие брата графа Шувалова в Петербурге

30 ноября 1875 года выдалось холодным и чрезвычайно сырым. Это был один из тех безрадостных дней, какие подавляют нас и опускают стрелку барометра нашего духа почти до отметки «уныние»; тем не менее, покончив со всеми своими обязанностями в полку и приобретя в магазине Торнхилла надежный пояс для хранения денег, казавшийся необходимым в поездке, но, как выяснилось, очень мешавший спать, я выехал на вокзал «Виктория», чтобы успеть на ночной почтовый.

Слугу я решил не брать – они вечно путаются под ногами, когда ничего не знают о стране предполагаемого путешествия. В такой ситуации слуга и его хозяин, как правило, меняются обязанностями. И все же, должен признать, мне было жаль расставаться со своим верным спутником; он побывал со мною в разных частях света, где совершенно непонятным для меня образом овладел умением общаться посредством жестов и нескольких исковерканных словечек, подхваченных из местного языка, однако русские moujiki и татарские наездники на верблюдах даже ему наверняка оказались бы не по плечу. К тому же он был женат, и я не хотел, чтобы его супруга с детишками оседлали меня в случае его смерти.

Наш железный конь весело преодолел галопом расстояние между Лондоном и Дувром. Переход по морю до Остенде оказался вполне приятным, и на следующий день к четырем часам пополудни я уже созерцал давно знакомый мне старый вокзал в Кёльне.

Пара часов задержки в ожидании ночного экспресса на Берлин – и я снова в дороге. На следующее утро меня ждала столица Германии, но времени на то, чтобы посетить дорогие моему сердцу еще со студенческих лет уголки, у меня уже не оставалось. Я едва успевал на санкт-петербургский поезд, вагоны в котором оказались так переполнены, что я с трудом нашел себе местечко.

В одном купе со мною ехали два русских господина. Насколько я понял, один из них исполнял дипломатическую службу в Италии. Он рассказывал, что внезапно получил телеграмму от князя Горчакова, находившегося в Берлине, с требованием его немедленного приезда. Платье, какое носят в Италии, даже зимой отнюдь не самого теплого свойства, поэтому спутник мой, выглядевший к тому же не совсем здоровым, вряд ли нашел свое путешествие на север приятным. Однако же прибытие в столицу Германии явилось лишь началом его затруднений, поскольку князь сообщил ему следующее: «Я выезжаю в Санкт-Петербург, и свои приказы вы получите от меня там; отправляйтесь ближайшим поездом». Погода стояла весьма холодная, и невезучий чиновник, не имевший при себе подходящей одежды, выглядел совершенно несчастным в тех обстоятельствах, которые предложила ему судьба. Он был англофобом, поэтому довольно посмеивался, рассказывая своему спутнику о том, что в газете «Север», издаваемой его министерством в Санкт-Петербурге, вышла направленная против Англии статья с новостями о покупке мистером Дизраэли акций Суэцкого канала, принадлежавших вице-королю Египта.

– Англичане – великая нация, – отметил второй русский. – Но, кажется, совершенно безумная.

– Там, где дело касается их интересов, они всегда в здравом уме, – сказал чиновник. – На этих акциях, уверяю вас, они хорошо наживутся – как финансово, так и политически. Два года назад им почти удалось склонить шаха к договору с бароном Рейтером, и это бы обеспечило им полный контроль над Персией; однако, благодарение небесам, нашим людям удалось их переиграть, и я сомневаюсь, что в ближайшее время Англия повторит эту свою попытку; что же до господина Штраусберга, то рядом с пройдохой Рейтером он просто посмешище. Вот барон бы уж точно из этого дельца славную выгоду извлек, ну и англичане, разумеется, тоже.

День постепенно угас, и наступила мрачная холодная ночь. Наш поезд продвигался все дальше на север. Чиновник дрожал и беспрестанно ежился в своем углу, а все остальные, удобно закутавшись в меховые одежды, предали себя во власть Морфея. Подобный холод в железнодорожном вагоне на севере Германии был явлением необычным, поскольку, как правило, проводники здесь нещадно топят свои печки, и поездка осложняется чаще невыносимой духотой; однако на этот раз по какой-то непонятной глупости огня никто не развел, и ночь превратилась в то еще испытание. Наконец мы прибыли на пограничный пункт между Германией и Россией. Через несколько минут я оказался вместе со всеми остальными пассажирами в огромном зале с высоким потолком, где нашему багажу предстоял досмотр, а паспортам – проверка.

Неприятное ожидание в холодном помещении затянулось на добрые три четверти часа, пока несколько таможенников в очках с подозрением исследовали каждый паспорт. Даже мой русский чиновник не проявлял особого энтузиазма по поводу того, что его родное правительство по-прежнему придерживается всей этой системы, изобретенной, кажется, нарочно лишь для того, чтобы доставлять путешественникам неудобство. «Ну что за чушь, – ворчал он. – Ведь очевидно, что чем опаснее человек, тем лучше у него будет паспорт. У таких всегда все в полном порядке. Я вот, например, когда приезжаю во Францию и меня просят показать документ, запросто отвечаю, что я, мол, англичанин и паспорта у меня никакого при себе не имеется. Так они всегда пропускают».

Сам я, надо сказать, несколько беспокоился насчет своих документов. Паспорт мой выписан был пять лет уже тому как, и перед отъездом из Лондона я напрочь забыл отослать его в русское консульство. Тем не менее, пристально изучив мои бумаги, а также внимательно оглядев их владельца, таможенник одобрительно кивнул.

Багаж мой тоже благополучно прошел досмотр. Единственное, что озадачило таможенного офицера, был мой спальный мешок. Водонепроницаемое покрытие источало своеобразный запах, и таможенник с подозрением к нему принюхивался.

– Что это? – спросил он меня. – Для чего?

– Я в нем сплю.

Он снова понюхал мой спальник, явно не в силах принять решение, как ему поступить, и потом позвал своего коллегу, который потребовал развернуть мешок.

– То есть вы спите в этой штуке? – спросил тот меня.

– Совершенно верно.

– Странные все-таки эти англичане, – пожал плечами офицер, проверявший прежде мой паспорт. После чего шепотом добавил: – Сумасшедший, наверное.

Стоявшие рядом со мной слегка отодвинулись, очевидно тоже посчитав меня небезопасным.

И вот мы едем дальше – на сей раз в просторном и великолепно обустроенном вагоне. Здесь тепло, работает освещение, и под рукой у вас все, что может потребоваться путешественнику в дороге. Русские поезда устроены на манер американских. Вы можете пройти в них от первого вагона до последнего, если пожелаете, а пара проводников в каждом вагоне предоставят вам все необходимое. Должен признать, что в этом отношении путешествие по железной дороге в России гораздо предпочтительнее, нежели в Англии, а буфеты не идут ни в какое сравнение с нашими. Все, о чем вы попросите, подается практически мгновенно. Блюда всегда горячие и отменного качества, при этом обслуживание и счет – немаловажная деталь для всякого путешественника – не оставляют желать лучшего, поскольку цены на все удивительно невысоки. Однако при всех этих преимуществах существует один весомый недостаток, состоящий в медлительности хода, что в путешествии по такой огромной стране, как Россия, приобретает поистине большое значение. Низкие температуры, кажется, влияют на сознание людей ровно в той же степени, что и невыносимая жара. Характерное для русских безразличие к течению времени сравнимо, пожалуй, только с подобным отношением к нему у испанцев. Русское слово zavtra используется московитами так же часто, как его испанский эквивалент тапапа — жителями Пиренейского полуострова. Правда, у медлительности русских поездов есть и другая причина. Она связана с халатностью при строительстве железнодорожного полотна. Государственные инспекторы, согласно многочисленным свидетельствам, легко берут взятки. Сиюминутная выгода у них в большем почете, чем жизни их соотечественников. Если б машинисты прибавили ход хотя бы до среднего, рельсы и шпалы неизбежно подвели бы в конце концов. Во всяком случае так мне объяснил один из моих спутников, когда речь зашла об этом предмете.

И вот через три с половиной дня после моего отъезда с Чаринг-Кросс я прибыл в Санкт-Петербург. Багаж мне выдали почти без всякой задержки. В этом отношении русские вокзалы устроены очень хорошо, и вскоре я заселился в комфортабельный отель «Демут». До вечера еще оставалось достаточно времени. Вознамерившись этим воспользоваться, я взял санки с извозчиком и отправился нанести визит военному министру генералу Милютину.

Иностранца, не привыкшего к Санкт-Петербургу, на первых порах слегка озадачивает напор всех этих многочисленных ямщиков, буквально кидающихся на него, едва завидя своего возможного клиента выходящим из гостиницы. «Куда? Куда ехать?» – кричат они. Услышав от постояльца название улицы, а также имя человека, которому принадлежит дом, – поскольку в России, как правило, дома известны по имени своего владельца, а не пронумерованы, как в других странах, – они немедленно приступают к бойкому торгу.

– За рубль отвезу, барин. Гляньте, какие у меня саночки красивые! И лошадка что надо.

– Врет он все! – выкрикивает другой. – Я за шестьдесят копеек повезу!

Лицо его при этих словах принимает такое выражение, словно он только что оказал вам благодеяние, равного которому не сыскать во всей истории мирового извоза.

Остальные ждут несколько секунд, чтобы понять, согласится ли иностранец на это предложение; когда же такого не происходит и вы делаете два-три шага прочь, ямщики меняют свой тон, переходя с шестидесяти на сорок, а потом и на двадцать копеек (что примерно равняется шести пенсам у нас в Англии), достигая наконец средней стоимости поездки по Санкт-Петербургу, где нет твердо установленных тарифов. В итоге все сводится к тому, что извозчики здесь грабят иностранцев даже поболее, чем наши лондонские кэбмены.

Генерала Милютина дома не оказалось, о чем меня известил высокий швейцар. Оставив рекомендательное письмо и свою карточку, я вернулся в гостиницу. В тот вечер ни в одном из театров не давали русской пьесы – шли представления на французском и немецком, а в опере пели на итальянском языке. Главный театр в Петербурге носит название Александрийского, оперный же театр называется Мариинский; однако в Александрийском часто идут немецкие пьесы, поэтому временами, как, например, в день моего приезда, случается так, что ни в одном столичном театре не дается представление на русском языке. Полагаю, это может быть объяснено в том числе и той ничем не скрываемой неприязнью, какую многие с виду хорошо образованные русские проявляют по отношению к своему собственному языку. Я часто слышал от них следующую сентенцию: «Мужику он подходит очень хорошо, а вот светский язык – это, конечно, французский». Подобные замечания делаются в основном жителями провинций, чье знание французского настолько несовершенно, а произношение так ужасно, что слушать их – сущая пытка для ушей. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что представители высших кругов в Российской империи глубоко презирают все истинно русское, преклоняясь перед иностранным. Эта слабость развитых слоев общества оказывает неблагоприятный эффект на развитие нации. У себя на родине мы все очень бы удивились, обратись вдруг наш соотечественник к своей супруге не по-английски, или если бы переписка между членами одной семьи велась на иностранном языке; ну, или если бы юная девушка не умела написать письма, кроме того случая, когда ей вздумается писать по-французски, не сделав при этом ужасающих ошибок как в грамматике, так и в правописании. Однако в России это никого не удивляет. Правящие классы здесь не проявляют любви к национальным началам, и для того, чтобы постичь подлинную Русь, вам точно не следует приезжать в Санкт-Петербург. Русское в этом городе покрыто таким толстым слоем иностранной полировки, что разглядеть находящееся под поверхностью не представляется возможным. Какой-нибудь учитель фехтования из Франции будет принят здесь с большим радушием, нежели новый русский Сократ.

Нынешний император, как говорят, делает все, что в его силах, дабы противостоять этой слабости своих подданных. Он дальновидный человек, и огромная империя обязана ему, а также его благотворному правлению гораздо в большей степени, чем любому из его предшественников; однако за время жизни одного поколения трудно избавиться от глубоко укоренившейся привычки. Понадобится много лет, чтобы жители российской столицы усвоили один простой факт: погоня за иностранным, ведущая к ущербу национальных интересов, никогда не возымеет своим результатом процветание России. Еще одним сдерживающим фактором в развитии коммерческих и сельскохозяйственных инициатив по всей стране является высокое значение, придаваемое здесь воинскому званию. Один русский помещик как-то с горечью сказал мне: «Человек у нас полный ноль, если он не на государевой службе. Он обязан носить военную форму, а также иметь tchin либо его эквивалент на гражданской службе. Он должен быть потребителем, а не производителем; в этом, и лишь в этом единственном случае он является человеком уважаемым – таким, на которого смотрят снизу вверх». Результатом служит растрата сил целой нации на то, что никогда не станет, как здесь говорят, «ложкой к обеду»; и, думается, сохранение подобного положения вещей приведет в конце концов к общенациональному упадку.

Читая тем вечером одну русскую газету, я наткнулся на небольшую статью, настолько характерно описывающую приверженность к весьма крепким напиткам по всей империи, что не могу удержаться от искушения изложить ее здесь.

В статье сообщалось об одном торговце спиртными напитками, задумавшем открыть питейное заведение в какой-то большой деревне. Для этого ему потребовалось заручиться согласием местного населения. Решено было устроить аукцион, на который выставили право открытия кабака. В итоге состоявшихся торгов собралась сумма в три тысячи пятьсот рублей, разделив которую между жителями получили ровно по семь с половиной рублей на человека.

Деньги раздали, и, согласно автору статьи, предприниматель вернул все потраченные средства в первые же три дня, поскольку в деревне вдруг проявился необычный всплеск интереса к пьянству. Как только деньги были потрачены, жизнь в местном сообществе вернулась в свое привычное русло.

В России на пьянство смотрят далеко не с тем отвращением, как в Англии, – особенно в среде военных. Офицер, способный перепить своих товарищей до их исчезновения под столом, воспринимается в качестве героя. Подобное преклонение перед Бахусом несомненно связано с местным климатом; и когда столбик термометра опускается ниже нуля, организм требует значительно больше согрева – как наружного, так и внутреннего, – чем в более умеренных климатических зонах.

Русские офицеры, всемерно противостоящие холоду, изобрели один любопытный напиток. Они зовут его «джонка». После обеда, во время которого шампанское, кларет и другое спиртное выпивается в объемах, совершенно немыслимых для жителей нашей страны, на стол водружается гигантская серебряная чаша; в нее безо всякого порядка сливаются бренди, ром, спирт и самые разнообразные вина; туда же идут мелко нарезанные яблоки, груши и вообще все фрукты, какие можно найти на десертном столе. Чашу ставят на огонь, а когда напиток воспламеняется, его разливают по большим кубкам и раздают всем собравшимся у стола. Это весьма непростое испытание, поскольку возлияния, напоминающие скорее поединок, могут продолжаться не один час. Под угрозой в этой ситуации не только головы, но и желудки гостей. Однако мы с вами в России, а на войне как на войне. Пока эти излишества в области питейных привычек не выйдут из моды у представителей высших кругов, вряд ли стоит удивляться тому, что круги низшие остаются привержены им в той же мере.

Тем вечером я ужинал за табльдотом. В России, где питаться предпочитают «а-ля карт», этот порядок является относительно новым установлением. Русская трапеза для человека с ней незнакомого представляет собой явление весьма занимательное. Прежде чем усадить гостей за стол, их проводят к буфету; здесь в изобилии обнаруживаются сардины, икра паюсная и свежая – деликатес, кстати сказать, неизвестный в нашей стране, где так называемая «свежая» икра всегда немного пересолена, – анчоусы и всевозможные приправы. Тут выкуривается сигарета-другая, выпивается бокал чего-нибудь, и вскоре обедающие перемещаются к общему столу. К супу вместо хлеба подаются пирожки с мясом и рисом. Эти супы, особенно приготовленные из рыбы, просто великолепны и очень подходят русскому климату, при котором для поддержания необходимого телу тепла требуется потребление больших объемов азота.

За столом я оказался рядом с одним русским офицером, генералом инженерных войск, и мы вступили с ним в долгий разговор относительно Индии.

– Вы, англичане, – говорил он, – не можете отказаться от мысли, что нам нужна Индия; но упускаете при этом одну немаловажную деталь, а именно то, что в один прекрасный день тамошние аборигены могут возжелать самостоятельного управления своей страной. Я внимательно слежу за ходом событий в Индии; и что я вижу? Да то, что вы делаете все возможное, дабы просветить население в понимании его собственной силы. Вы открываете школы; даете людям образование; они владеют вашим языком – многие из них даже читают ваши газеты; наиболее просвещенные из них знают о происходящем в Европе не хуже вас самих. Но придет день, когда в их среде появятся зачинщики, которые приведут эти мыслящие массы в движение; и что вы можете им противопоставить? Какую силу? Если когда-либо существовало на свете государство, намеренное покончить жизнь самоубийством, то это Англия. Она держит Индию при помощи оружия в полной своей власти и в то же время прилагает все возможные усилия, чтобы побудить покоренную страну сбросить ярмо.

– А вы не находите, – отозвался я, – что, когда наши границы соприкоснутся, чего так желает ваше правительство, зачинщиков в тех местах будет намного больше, чем даже сейчас в Индии?

На этот вопрос он не ответил, прикурив сигарету и сменив тему разговора. Проблема, которую он поднял до этого, несомненно, была серьезной. Тем не менее существует как минимум один довод в пользу дальнейшего развития образования в Индии – чем лучше будет образовано местное население, тем больше у него шансов понять, что его интересы будут гораздо лучше соблюдаться под британским, нежели под русским владычеством. Однако это не закрывает вопроса о том, не предпочтут ли индусы самоуправление, и вопрос этот, несомненно, когда-нибудь станет насущным.

Помнится, однажды на борту парохода транспортной компании «Пенинсулар энд Ориентал» я познакомился с высокообразованным индусом, и мы с ним тоже разговорились. У него был обширный опыт путешествий по Англии, где его всегда хорошо принимали. На мой вопрос о том, насколько в Индии симпатизируют англичанам, он ответил очень просто: «Вы великая нация. Английский народ преданно служит устроению своего государства. Насколько бы вам понравился иностранный правитель, установивший власть над вашей страной?»

На следующий день я отправился с визитом в британское посольство, но никого там не застал, кроме военного атташе, который был так занят какими-то упражнениями, что не смог со мной повидаться. Потом у меня была встреча кое с кем из моих старых друзей, и мы завели разговор о предстоящем мне путешествии. Все они высказали довольно пессимистичный взгляд на мое предприятие.

– Какая Хива?! – воскликнул один из них. – Может, сразу тогда на Луну? Открыто препятствовать русские вам, конечно, не станут. Просто будут давить на наше Министерство иностранных дел, чтобы приказ о возвращении пришел вам оттуда. Русские склонны к подозрительности не менее, чем жители Востока, поэтому они решат, будто вы присланы нашим правительством взбудоражить хивинцев. Русские никогда не поверят в то, что офицер направляется в Хиву из одной любви к путешествиям, да к тому же за свой счет.

– Кстати говоря, – вмешался другой мой собеседник. – Не так давно один офицер, собиравшийся в Туркестан, решил взять с собою слугу, англичанина по происхождению. Этот мужчина, я полагаю, служил прежде рядовым во 2-м лейб-гвардейском полку. Каким-то образом все это стало известно одному русскому генералу. Он велел привести к себе этого слугу и задал ему вопрос: «Ты когда-нибудь в “Таймс” корреспонденцию писал?» Бывший лейб-гвардеец, усмотревший в этом вопросе проверку своих способностей, ответил: «Никак нет, сэр. Но если надо – всегда готов». На что генерал сказал ему следующее: «Давай мы с тобой вот как поступим, братец, – ежели я узнаю, что ты написал в Англию хоть строчку об увиденном здесь, я прикажу тебя повесить». Лейб-гвардеец обеспокоился. Он хорошо умел чистить лошадей, и ни один его помысел не выходил за пределы этого призвания; а тут ему вдруг объявляют, что повесят, если он напишет письмо! Но он же имеет право писать друзьям? Короче, он пошел к неким чиновникам в Петербурге и стал просить у них совета. В итоге он все-таки поехал со своим хозяином, однако добрался лишь до Казани, где был получен приказ о его немедленном возвращении.

Русские солдаты, похоже, не слишком осведомлены о том, что они делают в Средней Азии, а генерал Кауфман предпочитает об этом не распространяться. Судя по тем отзывам, которыми в дальнейшем делились со мной очевидцы тамошних событий, я не могу удержаться от мысли, что генерал, пожалуй, не уступил бы в находчивости даже неверному управителю из Евангелия от Луки.

Ближе к вечеру я нанес визит секретарю американской дипломатической миссии в Петербурге мистеру Скайлеру. Он прежде уже бывал в Ташкенте и Бухаре, добравшись вместе с энергичным корреспондентом газеты «Нью-Йорк Геральд» мистером Мак-Гаханом до Форта N^2 1. В ходе своих путешествий мистер Скайлер сумел собрать много весьма полезных сведений. Насколько я знаю, он единственный дипломат, которому русские позволили посетить свои восточные владения. Он обладает пытливым умом и дотошным вниманием к деталям, русский язык его превосходен. Анализируя положение дел в Туркестане, он сумел проникнуть в самую суть вещей там, где взгляд любого другого наблюдателя ограничился бы поверхностным обзором. Отчет его был отправлен в Вашингтон, где его впоследствии опубликовали в так называемой «Голубой книге», являющейся правительственным вестником. Русская администрация Туркестана осталась не очень довольна этим отчетом, поскольку мистер Скайлер не стал в нем скрывать неприятные для нее детали. Однако во всех других отношениях он одобряет российскую политику в Средней Азии. Укрепление русских в этом регионе он находит полезным для интересов Соединенных Штатов, поскольку оно ограничивает британское влияние на Востоке.

Мистер Скайлер дал мне несколько полезных советов относительно моего грядущего путешествия. Он был занят работой над книгой, посвященной его собственным поездкам. Русский язык он стал совершенствовать с первого дня своего прибытия в Петербург, считая, что дипломат, попавший в страну, где он не способен прочесть газету или вести разговор, если это понадобится, с представителем любого социального слоя, напоминает рыбу, вынутую из воды, и жалованье свое получает не вполне заслуженно.

Нынешний канцлер Германии, кстати сказать, придерживался того же мнения. Оказавшись много лет назад в прусском посольстве в Санкт-Петербурге, первым делом он взялся за изучение русского языка, который в итоге довел до совершенства. Пример Бисмарка заслуживает подражания, однако, боюсь, до тех пор, пока экзамен по языку не станет обязательным для всех кандидатов в сотрудники нашего МИДа, дела в британском посольстве в Санкт-Петербурге будут вестись через переводчика.

Некоторое время спустя я нанес визит брату графа Шувалова, на имя которого граф любезно предоставил рекомендательное письмо, однако тот оказался за границей, о чем меня известил его слуга, и, следовательно, письмо не пригодилось.

К этому времени я уже начал немного тревожиться по поводу того письма, которое я оставил в доме военного министра генерала Милютина – особенно с учетом того, что я не удосужился дать его швейцару на чай. Как меня проинформировал один давно проживавший в Петербурге англичанин, это было большое упущение с моей стороны. Он также добавил: «В России ничего не делается без хорошо продуманной раздачи подарков. У всякого тут своя цена – от швейцаров до любовниц тех самых чиновников, которые раздают подряды на строительство железных дорог. Золото, а точнее, его эквивалент в бумажных рублях – это настоящий “Сезам, откройся” в любом уголке Российской империи».

Должен отметить, что со своей стороны я не разделял этого мнения насчет продажности швейцара. Тем не менее, написав генералу с вопросом о возможной чести ему представиться и не получив на это никакого ответа, я вознамерился написать еще одно письмо с изложением своей просьбы следующим образом:

«Военному министру, генералу Милютину.

Сэр, надеюсь на ваше снисхождение по поводу той вольности, с какою берусь писать вам без надлежащей чести быть вам лично представленным.

Мне бы хотелось получить разрешение на проезд в Индию – через города Хива, Мерв и Кабул. Однако перед своим отъездом из Лондона я прочел в нескольких английских газетах, что российское правительство издало указ, запрещающий англичанам путешествовать по Русской Азии, поэтому я счел необходимым обратиться к российскому послу в Лондоне графу Шувалову. Он мне сказал: “Лично я не в силах ответить на ваш вопрос; но по прибытии в Санкт-Петербург официальные лица предоставят вам самую исчерпывающую информацию”. Прежде чем покинуть Лондон, я получил от графа Шувалова письмо, информирующее меня о том, что он официально обратился к министру иностранных дел в Санкт-Петербурге по поводу моего путешествия. Граф также приложил рекомендательное письмо к своему брату и пожелал мне счастливого пути. В свете вышеизложенного, сэр, мне бы очень хотелось знать – могу ли я рассчитывать на подобное разрешение. В случае отрицательного исхода милостиво прошу написать мне пару строк с прямым ответом – Да или Нет. Если ответ будет «Нет», я покину Санкт-Петербург немедленно, поскольку отпуск мой подходит к концу и мне бы не хотелось оставаться здесь долее, чем этого требует ожидание вашего ответа.

Честь имею, и т. д., и т. п.».

Отправив депешей это послание, я несколько успокоился. Мне не думалось, что генерал, являвшийся, согласно общему мнению, человеком самым благородным, станет намеренно затягивать с ответом. Я и до этого предполагал, что ответ будет нескорым. Тем временем, в ожидании решения своего вопроса, я прилагал максимум усилий, чтобы собрать как можно больше информации о хивинском маршруте.

Глава III

Волга замерзла – Конец навигации на Каспийском море – Граница России на Востоке – Изобилие мнений в России – Кляп во рту прессы – Забота генерала Милютина о моей безопасности – Неосведомленность служащих на вокзале – Ящик с патронами – Повстанцы в Герцеговине – Пожертвования – Англия занята стяжательством – Союзничество Австрии и Англии – Прибалтика – Ненависть русских к Австрии и Германии – Политика Бисмарка – Консул ее величества в Москве мистер Лесли

Наилучшим путем до Хивы мистер Скайлер считал морскую дорогу из Астрахани по Каспию до Красноводска[3], а далее – по степи верхом до точки назначения. Вне всякого сомнения, этот маршрут являлся кратчайшим и самым простым. Однако прочтенная мною в тот вечер газетная статья напрочь перечеркнула этот вариант. В статье сообщалось о затруднении навигации на Каспии вследствие скоплений льда, а также о том, что Волга уже замерзла.

Я попытался собрать кое-какую информацию у нескольких русских офицеров, с которыми волею случая свел знакомство, но попытки мои пропали втуне. Они сами ничего не знали. Они говорили о почтовой связи с Хивой, куда верховые татары доставляли корреспонденцию, но были не совсем уверены в точке отправления – то ли из Оренбурга, то ли из Ташкента.

К тому моменту я для себя решил, что в случае положительного ответа генерала Милютина на мое письмо отправлюсь в Оренбург и всю дальнейшую информацию буду искать там. Если же ответ генерала Милютина окажется отрицательным, я собирался поехать прямиком в Персию, откуда, обогнув российскую границу, попасть в Индию через Мерв и Бухару.

Подобная поездка обещала быть интересной, если не учитывать ту малость, что граница в некоторых местах, как я уже упоминал ранее, не всегда была отмечена пунктиром даже на новейшей штабной карте Туркестана, датированной 1875 годом, – факт, демонстрирующий некоторые сомнения в голове офицера-картографа касательно того, насколько простирается российская территория в этом направлении.

О генерале Кауфмане, исполнявшем должность генерал-губернатора Туркестана, циркулировали самые различные сведения, касавшиеся в том числе и того, что он будто бы запросил отставки. В то же время говорилось и о том, что совсем недавно за свою службу он был удостоен усыпанного драгоценностями личного оружия, как и один из его подчиненных. Уверенным же можно было пребывать лишь в одном: генерал выехал из Ташкента и направлялся в Петербург. Однако явились ли тому причиной недавние беспорядки в Коканде, или генерал Милютин призвал его для обсуждения дальнейшего продвижения на Кашгар, – оставалось предметом споров. На самом деле, возможно, в целой вселенной не найдется другой такой страны, как Россия, где точки зрения были бы столь многообразны. Газеты здесь по большей части безмолвствуют с кляпом во рту из-за строжайшей цензуры. Поэтому царствуют сплетни. Услышав новость от своего соседа, каждый спешит ее приукрасить, и все это в итоге принимает такие масштабы, каким позавидует даже автор нашей английской баллады про трех воронов, известной в бесчисленных вариациях.

Письмо мое к генералу Милютину произвело тот самый эффект, которого я, собственно, ожидал. Результатом явился ответ, присланный, как это ни странно, в британское посольство, хотя в письме своем в качестве адреса я вполне ясно указал отель «Демут». Меня ставили в известность о том, что командование в Русской Азии получило приказы способствовать мне в моем путешествии по территории, находящейся под их контролем; однако отмечалось, что имперское правительство не в силах распространить свою добрую волю касательно моего предприятия за пределами российской территории, поскольку власти не имеют возможности отвечать за безопасность и сами жизни путешественников, покидающих владения императора.

Заявление это показалось мне столь очевидным, что я не на шутку удивился серьезности, с какой оно было сделано генералом Милютиным. Ну ясно ведь, что российское правительство не могло отвечать за мою безопасность за пределами имперских владений – ровно так же, как правительство ее величества не могло бы нести ответа за жизнь путешественника, пересекающего колонию Наталь в направлении Центральной Африки.

Мерв и Герат принадлежали российскому императору не более, чем Центральная Африка – королеве Великобритании; тогда каким образом имперское правительство в Петербурге могло взять себе в голову, что оно ответственно за все происходящее со мною вне российской территории?

Из этого письма следовало ровным счетом два вывода: либо генерал, известный своим добросердечием, ценил мою жизнь в большей мере, чем я сам (что было, конечно же, крайне любезно с его стороны), либо по каким-то военным и политическим причинам он не желал моей поездки в Среднюю Азию.

Должен сказать, я был весьма удивлен самой манерой этой попытки удержать меня; быть может, русские офицеры сильно отличаются от английских, если один только факт возможного риска способен прервать их начинание.

Мне бы очень хотелось задать генералу Милютину один вопрос, а потом выслушать ответ на него (причем не в той торжественной форме, в какой российский канцлер дает свои обещания, но лицом к лицу, как солдат солдату): развернулся ли бы он сам, будучи, положим, как я, в чине капитана, и отправился бы домой в Петербург всего-навсего по той причине, что некое иностранное правительство сообщило ему о своей неготовности быть ответственным за его безопасность? Лично мне так не кажется; и я достаточно высокого мнения о русских офицерах, чтобы допустить мысль об их неспособности продолжить путь, приведи им кто подобный аргумент в похожих с моими обстоятельствах.

Тем не менее в письме все это было прописано черным по белому. Мне оставалось лишь ответить генералу с благодарностями за позволение путешествовать по Русской Азии, после чего я прибавил в постскриптуме, что, возможно, вернусь через Ташкент или Тегеран. Оказавшись на персидской территории, я намеревался из Хивы перебраться в Мерв, а оттуда в Мешхед. Потом я планировал попасть в Шикарпур через Герат и Боланский проход, а затем вернуться в европейскую часть России – либо через Кашмир, Кашгар и Ташкент, либо через Кабул, Бухару и Казалинск.

Вскоре я завершил свои дорожные приготовления, отослав домой в Англию всю лишнюю одежду, купив на случай холода высокие войлочные сапоги, широко известные в России как valenki, и отправившись вечером следующего дня на вокзал, откуда в восемь часов намеревался отбыть по направлению к Оренбургу. Служащие билетной кассы проявили замечательную неосведомленность, когда я спросил их, до какого, собственно, пункта проложены железнодорожные пути, ведущие в сторону этого города. Доходят ли они до Самары? Нет. Могу ли я взять билет до Оренбурга? Нет. Какова самая отдаленная точка, куда можно добраться поездом? Ни один из них не смог мне ответить. В итоге я купил билет до Пензы, которая, как мне было известно, располагалась на моем пути, после чего проследовал на регистрацию багажа.

Внимание сотрудника, стоявшего рядом с весами, привлек мой ящик с патронами.

– Это что же такое может быть? – озадачился он, с подозрением оглядывая мой груз. – Весит уж больно много.

Он был совершенно прав; четыре сотни патронов, составлявшие мой боеприпас и сопровождавшие меня до самой Хивы, а потом обратно, действительно были очень тяжелыми и часто служили источником серьезной досады как для меня, так и для моих верблюдов.

– Это такие маленькие штучки, которые содержат немного свинца, – ответил я.

– А! Инструменты, содержащие свинец, – сказал он.

– Да, – кивнул я, – очень полезные инструменты. Умоляю, будьте с ними поосторожней.

Он выписал мне квитанцию, и мы расстались.

Вагоны поезда, курсирующего между Петербургом и Москвой, оказались даже еще более просторными, если такое вообще возможно, чем те, которые ходят от столицы до границы с Германией. К тому же в них наличествуют купе со спальными местами, что позволяет путешествовать с тем же комфортом, как если бы вы находились на борту круизного парохода компании «Кьюнард».

Стоило мне занять свое место, как в вагоне появились две дамы, облаченные во все черное и предлагавшие пассажирам поучаствовать в подписке на пожертвование для раненых повстанцев Герцеговины.

– Надеюсь, что-то из этих денег пойдет не только больным, но и здоровым, – заметил один из моих спутников. – Этим несчастным оружие необходимо как воздух.

– Все бы отдал, только б избавиться от турок, – откликнулся его приятель, вынимая пухлое портмоне и отсчитывая крупную сумму.

Его примеру последовали все остальные русские в вагоне. Не желая привлекать к себе внимание своим неучастием в подписке, я тоже добавил какую-то мелочь, на что мой визави тут же сказал:

– Спасибо, братец. Это не даст ране затянуться; чем раньше падет турок, тем лучше. Какой нам прок от Черноморского флота, если мы не можем взять Дарданеллы? Чем дольше в Герцеговине продлится нынешняя заварушка, тем больше у нас шансов на Константинополь.

– А что англичане скажут на это? – поинтересовался я.

– Ах, Англия! Да она теперь вообще не у дел, – ответил он. – Она так занята барышничеством, что без хорошего пинка в драку ни за что не ввяжется. Судите сами: Англия даже пальцем не шевельнула, когда Горчаков отверг договор по Черному морю.

– Верный момент он для этого выбрал, – добавил его спутник. – Это же как раз после Седана случилось.

– После Седана или до Седана, – продолжал первый мой собеседник, – все одно; Англия похожа на перекормленного быка, который забыл, как рогами-то пользоваться.

– А как же британский флот? – подал я голос.

– Да на что он годится? – прозвучал ответ. – Ну, блокируют англичане Балтику – так мороз то же самое делает на целых шесть месяцев каждый год. Или, к примеру, перестанет Англия покупать зерно из наших южных губерний – и что? Да просто хлеб в Лондоне подорожает. В Крыму они больше не высадятся, это уж поверьте.

– Да хоть бы и высадились, – сказал второй. – У нас теперь до Севастополя железная дорога имеется.

Тут я отметил, что Англия вряд ли объявит войну, не имея союзников.

– Однако вдруг Австрия или Германия сделаются таковыми?

– Что до этих свиней германцев, так рано или поздно мы обязательно с ними повоюем, – откликнулся первый мой собеседник. – А когда наследник станет императором, даст Бог, всыплем им хорошенько, и всю немецкую сволочь – из России вон! Жируют на нашей земле, уселись на шею.

– А вдруг они возьмут верх?

– Ну и что с того? В России они закрепиться не смогут, даже если хватит им духу на нас напасть. А мы по старинке опять сыграем – немного отойдем. Россия большая, отступить места хватит.

– Они могут взять Прибалтику, – отметил я.

– Да пусть берут! Надеюсь, Горчаков долго раздумывать не станет и сам отдаст ее Бисмарку, а с немцами договорится, чтоб не мешали, когда мы пойдем на Константинополь, – сказал второй мой собеседник.

– Договариваться с Бисмарком! Да лучше уж с самим чертом! – воскликнул первый. – Он же заберет все, что сможет, а нам ничего не даст. Он злейший из наших врагов – если, конечно, не считать тех, что сидят в Вене! Впрочем, без чехов и венгров, которых у них не счесть, австрияки не так уж сильны; пора бы им тоже всыпать по первое число.

– Какую войну народ поддержал бы охотней – против Австрии или против Германии? – поинтересовался я.

– Против Австрии, – был единодушный ответ. – Поскольку до Вены мы дойдем без малейших усилий. Для Германии же мы еще не готовы; наша армия пока не столь хорошо организована, чтобы противостоять войскам Мольтке. Нам надо выиграть время. К тому же император слишком симпатизирует своему дядюшке. А вот когда наследник сядет на трон, тогда можно и воевать. Бисмарк сейчас ведь тоже не хочет драки. В его интересах, чтобы Россия воевала с Англией, Австрией и Турцией; а старый лис будет сидеть тихо и ни в чем не участвовать; но если мы одолеем австрияков, он заберет Вену и Голландию как свою часть пирога и в качестве награды за свои усилия; если же нас побьют, он отхватит Прибалтику.

– А вы, кстати, часом, не немец? – вмешался другой пассажир.

– Нет, я англичанин, – был мой ответ. – Ия крайне признателен вам за весь этот интереснейший разговор.

Ранним утром следующего дня мы прибыли в Москву. Выяснив, что поезд на Пензу отправится только после полудня, я уселся в сани и решил нанести визит консулу ее величества мистеру Лесли, знакомство с которым свел во время предыдущего визита в Москву. Должность его сугубо почетная, однако я полагаю, ни в одном другом европейском консульстве не встретишь такого гостеприимства по отношению к соотечественникам. Мистер Лесли вследствие своего долгого пребывания в России хорошо знаком с природой людей, с которыми ему приходится иметь дело, и потому является весьма ценным сотрудником нашего МИДа.

Москва с ее широкими улицами, огромными расстояниями от одной части города до другой, с ее всемирно известным Кремлем, с дворцами знати, отличающимися гигантскими залами и жилыми помещениями, а также паркетными полами и почти восточным великолепием, так часто была описана различными путешественниками, что я не стану затруднять своего читателя описанием этого города. Если бы я взял себе за труд все-таки сделать это, у меня бы вышел скорее отчет о том, что я видел во время предыдущих визитов, но не в течение нынешней моей поездки. На сей раз у меня едва хватило времени на краткое посещение друзей в консульстве, стакан чая в московском трактире, а также на то, чтобы услышать памятный мотив старенькой фисгармонии в этом почтенном заведении, и вот я уже снова мчусь по улицам на вокзал, а мой полупьяный возница, напоминающий своею стремительностью библейского Ииуя, вопит во весь голос: «Beregis! Beregis!»

Характерно, что он продолжал выкрикивать это предупреждение даже после того, как налетел на санки своего собрата-Ииуя. Последний же в ответ на столкновение прибегнул к тем особенным оборотам речи, которые свойственны отнюдь не только русским извозчикам.

Глава IV

Начальники станций – Задержки поездов – Мошенничество на железной дороге – Крепостной дух – Идеи социализма и нигилизма – Император Александр и религиозное влияние в России – Церковная вертикаль могущественней царя – Залы ожидания в Ряжске – Суеверие и грязь – Сызрань

Я снова в дороге, однако на этот раз в купе оказался один, пока ко мне не подсел некий чиновник, чья обязанность состояла в инспектировании ветки между Москвой и Рязанью. Он выявлял случаи несанкционированных задержек на станциях, поскольку в последнее время начали поступать многочисленные жалобы на опоздания поездов. Предполагалось, что виноваты в том сами начальники станций, нерадиво относившиеся к своим обязанностям и служившие основной причиной задержек.

– Я бы легко вывел их на чистую воду, – заметил инспектор, – если бы не треклятый телеграф, который просто сводит меня с ума. Негодяи в сговоре один с другим, и стоит им увидеть меня на платформе, как тут же телеграфируют об этом своей братии далее по маршруту.

В нашем разговоре выяснилось, что в России на железных дорогах прежде было много мошенничества, совершаемого кондукторами. Дождавшись какого-нибудь пассажира у кассы, где он собирался купить билет, они спрашивали: «Каким классом поедете?» И если человек хотел в первый или во второй класс, кондуктор обыкновенно предлагал: «Возьмите билет в третий. Дадите мне пару рублей, и я вас пересажу в первый. Я работаю на том поезде». Однако теперь, согласно словам инспектора, эта порочная система изжита. В результате прибыль железных дорог возросла, хотя говорить о возврате инвестиций, вложенных в это большое дело, еще очень и очень рано. От инспектора я также узнал, что мне следовало купить билет до Сызрани. Именно там на данный момент находится временная конечная станция в направлении Оренбурга. Оплачивать разницу было уже слишком поздно, поэтому по прибытии в Пензу мне предстояло потратить некоторое время на приобретение нового билета и переоформление багажа.

Несмотря на всю нашу меховую одежду, той ночью мы сильно замерзли. В Рязани, где при смене поезда пришлось прождать целый час, один русский дворянин, подсевший до этого в наш вагон на промежуточной станции, устроил скандал старику, отвечавшему за печку. Тот почему-то забыл подбросить дров. Дворянин вышел из себя и бранил старика последними словами. Провинившийся дрожал от страха и плакал, будто его наказывали кнутом.

Много времени потребуется русским на то, чтобы до конца избавиться от крепостного духа. С момента освобождения крестьян минул уже не один год, но рожденные и воспитанные в рабстве люди до сих пор не могут избавиться от чувства благоговения в присутствии тех, кто выше их по статусу. Возможно, это и к лучшему. Для России наступили бы горькие времена, если бы идеи социализма и нигилизма, набирающие сейчас популярность в крупных городах, распространились и в деревенской среде. Русское крестьянство в настоящий момент объединено такой любовью к императору, которая может сравниться, пожалуй, только еще с одним таким же всеобъемлющим чувством. Эта преданность Батюшке, как они называют своего царя, вполне им заслужена, поскольку император Александр пошел на огромный персональный риск, одним росчерком пера отменив рабство в своих владениях. Подобный шаг с его стороны, несомненно, требовал колоссальной нравственной отваги. Не много найдется на свете императоров, которые бы рискнули столь кардинально задеть интересы высших классов своей страны для совершения акта справедливости по отношению к низшим.

Возможно, единственным влиянием наумы крестьян, сравнимым по значимости с их привязанностью к царю, служит вера в Бога. Ни в одной стране мира, наверное, кроме России, это явление не имеет такой силы. В религии, крепко замешанной на суевериях, заключена здесь такая мощь, какая могла бы противостоять даже воле самого императора Николая. Церковная вертикаль тут определенно могущественней царя. Веками эти два начала в России взаимодействуют как рука с перчаткой. Что, в общем, и хорошо, поскольку любой раздор между ними неизбежно привел бы к революции.

В зале ожидания на станции в Ряжске официанты торопливо разносили стаканы с горячим чаем, который охотно заказывали все пассажиры. Для иностранца, кстати сказать, объемы этого напитка, потребляемые русским человеком, кажутся поистине ошеломляющими. Наша классическая английская прачка, таланты которой в этой области считаются исключительными, не имела бы ни малейшего шанса, вступи она в состязание с любым из подданных русского царя. На столике для закусок стоял большой samovar (латунная емкость, похожая на урну). Вода в нем поддерживалась в кипящем состоянии отнюдь не при помощи спиртовой горелки, как делается это у нас в Англии, а посредством дымовой трубы, помещенной внутрь этой самой урны и наполненной раскаленным древесным углем. Некоторые путешественники, очевидно, придерживались режима экономии. Вместо того чтобы положить сахар в стаканы, они держали небольшой кусочек во рту, подслащивая таким образом обжигающий напиток.

Решив использовать с толком наше промедление в Ряжске, я отправился изучать другие станционные помещения для проезжающих. Они были переполнены пассажирами третьего класса. Причудливое зрелище являла собой вся эта мешанина из разных народностей, набившаяся сюда подобно овечьему стаду и расположившаяся в самых разнообразных позах прямо на полу. В одном углу, например, крепко спал татарский купец, облаченный в длинный пестрый халат и сапоги с высоким голенищем. Голову его покрывала маленькая желтая феска. Он крепко прижимал к себе спящую женщину, лицо которой скрывалось под непроницаемой белой вуалью, а подле этой пары закутанный в тряпки ребенок играл с родительской меховой шапкой. Носовой аппарат звучно сопевшего рядом с ними мужчины характерными очертаниями указывал на несомненную принадлежность своего владельца к племени Израилеву. Время от времени обладатель шумного носа порывисто нащупывал небольшую кожаную сумку, предательски выглядывавшую из-под засаленного черного пальто и даже во сне остававшуюся предметом его тревоги. Зычным руладам иудея слаженно вторили раскинувшиеся в живописных позах ладно скроенные крестьяне в тулупах из грубой кожи, туго подпоясанных узкими кожаными ремнями с украшением в виде медных и серебряных пуговиц. Напротив печи, подогнув под себя ноги, в полудреме сидел старик бухарец в просторном халате. Судя по его виду, он находился под воздействием опиума и грезил, наверное, о райских гуриях и грядущем блаженстве. Парнишка со смышленым лицом, приходившийся с учетом сходства между ними, очевидно, ему сыном, старался отодвинуться, насколько это было возможно, от остальной груды тел, явно не слишком радуясь неожиданно тесному соседству с русскими крестьянами.

Магометане Средней Азии бесспорно имеют как минимум одно серьезное преимущество перед местным мужиком – они любят мыться. Если бы кому-нибудь удалось уговорить русского крестьянина повнимательней отнестись к идее регулярного омовения, это послужило бы великому благу – пусть и не для самого мужичка, раз ему плевать на элементарный комфорт, так хотя бы для тех, с кем он путешествует. Суеверие и грязь в России подобны братьям-близнецам. Я частенько подмечал следующее: чем самозабвеннее крестьянин поклоняется всевозможным идолам (obrazye), выставленным напоказ на крыльце каждого дома, тем категоричней он в своей забывчивости о пользе воды и мыла.

В Пензе мне едва хватило времени на то, чтоб запастись новым билетом до Сызрани, где заканчивалось мое передвижение по железной дороге. В итоге я оказался в просторном вагоне-салоне. Практически все места в нем были заняты, поскольку носильщики загромоздили их багажом пассажиров, путешествующих в соседнем вагоне.

Все эти баулы и чемоданы погрузили сюда, пока их владельцы сидели в зале ожидания, с целью сокращения длины состава, дабы не прицеплять отдельный багажный вагон. Цель была достигнута, однако расплатой послужили весомые неудобства, претерпеваемые путешественниками в лихорадочном поиске своих утраченных вещей при тусклом свете пропитанного жиром и сильно чадящего фитиля.

В разговоре, который завязался у меня с одним из этих людей, высоким плотным мужчиной среднего возраста, выяснилось, что кратчайший путь до Оренбурга лежит через Самару. Мой собеседник как раз направлялся туда, поэтому предложил совместно нанять тройку – сани и полагающихся к ним лошадей. Я с готовностью принял его предложение, и спустя несколько часов мы вместе стояли на платформе в Сызрани. Спутника моего тут явно знали, служащие на станции уважительно брали под козырек, а носильщики как-то уж очень быстро доставили наш багаж в зал ожидания. Должен признать, я был удивлен, обнаружив так далеко от столицы по-настоящему хороший буфет. С учетом кратких остановок для перемены поезда мы находились в пути более шестидесяти часов, неуклонно приближаясь к Азии и удаляясь, таким образом, с каждым шагом от цивилизации. Однако буфет в Сызрани оказался безупречен. В самое кратчайшее время нам подали прекрасный завтрак, не уступающий ничему, на что вы можете рассчитывать в любом ресторане Франции.

Тем не менее пора было задуматься о нашем путешествии на санях. Немного поторговавшись, мой спутник договорился с одним зажиточным крестьянином, жившим по соседству; тот брался снабдить нас транспортом и переменой лошадей до Самары, поскольку казенные почтовые станции между двумя городами отсутствовали. Нам предстояло преодолеть около восьмидесяти пяти миль.

Глава V

Двадцать градусов ниже нуля – Провизия – Волки по соседству – Наша тройка – Поездка по Волге – Цены на зерно – Мост, возводимый через реку – Стерлядь – Уральские казаки – Как поймать осетра – Три вида икры

«Советую одеться как можно теплей, – дружески предупредил меня компаньон, когда я вошел в гардеробную комнату. – Термометр показывает двадцать градусов ниже нуля (по Реомюру)[4], да еще и ветер поднялся».

Те из моих соотечественников, кто ни разу не сталкивался с русской зимой, слабо представляют себе, какое значение приобретает даже самый легкий ветерок, стоит ртути в термометре достичь низких отметок. Он режет как сталь, сколько бы вы ни кутались в свои меховые одежды, пронзает буквально до костей. Решив противостоять морозу в полной мере, я оделся, как мне казалось, самым серьезным образом, чтобы не оставить стихиям и шанса добраться до меня.

Первым делом я натянул три пары толстых чулок длиною выше колена. Затем надел пару отороченных мехом ботинок, которые в свою очередь поместились в кожаные калоши, а поверх всей этой конструкции были водружены гигантских размеров валенки, достигавшие бедер. По части штанов меня согревали толстенные кальсоны и пара брюк, которые в свое время привели в настоящий восторг приказчика из ателье господ Кино. «Да вы же как у Христа за пазухой, сэр! – воскликнул он, когда я их примерял. – Этаким штанцам никакой мороз не страшен». Признаюсь, теперь я не смог удержаться от усмешки при виде тех геркулесовых пропорций, какие приняли мои нижние конечности, и вполне искренне полагал, что посмеюсь над любым, пусть даже самым пронизывающим ветром: однако Эолу до конца нашего переезда тоже хватило поводов посмеяться.

Выше пояса я был одет в плотную нижнюю рубашку из фланели, затем шла еще одна рубаха, ватный жилет толщиной в палец, пальто и поверх всего этого наконец огромная shuba, неуклюжая накидка из овчины до самых пят. Голову мою защищали меховая шапка и bashlik, представляющий собой головной убор конической формы и надеваемый поверх шапки. Крепится он при помощи двух длинных концов, которые обыкновенно завязывают вокруг горла.

Облачившись таким образом во все эти доспехи, я совершил пробный выход на улицу к своему компаньону, который, будучи и сам от природы весьма крупным человеком, теперь в своем зимнем наряде выглядел как настоящий Колосс Родосский. Представляю, сколько веселого смеха мы вызвали бы в этих нарядах где-нибудь на Пикадилли!

– Думаю, выдержите дорогу, – сказал мой друг, оглядывая меня со всех сторон. – Однако ноги в любом случае замерзнут. День обычно уходит на то, чтобы привыкнуть к поездке в санях, и хоть ехать мне всего чуть дальше Самары, рад буду неописуемо, когда все это закончится.

Говоря это, он застегивал на поясе ремень с револьверной кобурой. Вспомнив разговоры о том, что окрестности густо заселены волками, я попытался последовать его примеру. Впрочем, таковая возможность отсутствовала – человек, изготовивший мой пояс, не мог предвидеть тех гигантских пропорций, которые обретет моя талия во всем этом русском снаряжении. В конце концов я принужден был отказаться от затеи с кобурой, удовольствовавшись тем, что пристегнул оружие к седельной сумке.

В качестве рациона для поездки продолжительностью примерно в тридцать шесть часов и с учетом невозможности купить провизию в дороге я запасся курицей и котлетами, которыми плотно набил котелки. Мой компаньон взялся обеспечить нас хлебом и чаем, без каковых ни один русский не пустится в путешествие. Багаж у него был небольшой, да и мой мы сократили, насколько возможно; тем не менее нам не удалось разместить его в первых санях, представленных на наш суд. Когда мой дорожный баул, седельные сумки, ящик с патронами, ружье и спальный мешок были уложены внутрь и покрыты слоем соломы, я попробовал сесть на все это и обнаружил, что между потолком и моим импровизированным сиденьем почти не осталось места. Мне пришлось сложиться практически вдвое.

– Давайте другие сани, – приказал мой компаньон. – Ты погляди, какой ветер сегодня резкий!

Порывы действительно были такие, что все наши меры предосторожности выглядели напрасными. Следующее транспортное средство оказалось шире и более просторное, нежели предыдущее, напоминавшее своей формой скорее гроб и как будто специально спроектированное, чтобы подвергать пассажиров невыносимой пытке, особенно в том случае, когда они, подобно мне и моему компаньону, наделены от природы совершенно нежелательными для долгой поездки в санях – пусть и необходимыми, когда вы находитесь в густой толпе – длинными ногами. В сани запрягли трех лошадей, чьи попоны и гривы были покрыты инеем и сосульками. Коня по центру закрепили оглоблями с огромной деревянной дугой, окрашенной в яркие цвета. С дуги над конской головой свисал колокольчик. Двух боковых лошадей пристегнули к оглоблям. Подобная упряжка создана для того, чтобы коренник шел рысью, а пристяжные – галопом. Причем головы их отвернуты дугой в сторону от того направления, куда смотрит центральная лошадь, поскольку голова этого несчастного животного жестко зафиксирована дугой.

Удачно подобранная тройка с хорошими лошадьми, способными развивать скорость до двенадцати миль в час, являет собой поистине красивое зрелище, особенно если упряжка прошла должную подготовку и пристяжные не пытаются перейти на рысь, в то время как центральная лошадь четко выполняет возложенную на нее задачу. Однако лошадям наверняка неудобно находиться в таком несвободном положении. В самом устройстве этой упряжки не предусмотрена возможность лучшего хода, если лошадей запрячь по-иному.

Наконец мы бодро тронулись в путь, и над головой у коренника зазвенел колокольчик, весело разливаясь по всей округе с каждым шагом нашей упряжки.

Над горизонтом уже поднималось солнце. Невзирая на сильный мороз, утро выдалось великолепным и ярким, а вдыхаемого нами кислорода хватило бы на то, чтобы поднять дух самому брюзгливому представителю рода человеческого. После небольшого спуска наш Ииуй резко взял вправо; затем последовал подъем и непродолжительная тряска, пока мы съезжали с крутого берега, после чего сани оказались на широком и ровном пространстве, похожем на проезжую дорогу. Вид множества мачт и лодок, попавших в железные оковы безжалостной зимы и обреченных оставаться во льду до прихода весны, подсказал мне, что мы едем по Волге. Нашему взору открылась оживленная картина – по всему этому замерзшему тракту двигалось множество крестьян, шагавших рядом со своими санями, на которых они перевозили хлопок и другие товары из Оренбурга к железной дороге. Тут мимо нас пронеслась лихая тройка, ямщик с нее что-то крикнул, а наш Ииуй завопил на своих коней, налегая на кнут в тщетной попытке догнать своего собрата. Что молодые, что старые – все здесь выглядели глубокими старцами. Их усы и короткие густые бороды белели, покрытые изморозью, словно сединой. Согласно всем полученным мною сведениям, река замерзла недавно, и пароходы, груженные зерном из южных российских губерний, курсировали между Сызранью и Самарой до самых последних дней. Мешок зерна весом в сорок фунтов стоит здесь сорок копеек, тогда как в Самаре за него просят не более восемнадцати. Немного дальше по течению Волги строится мост. По нему пройдет железная дорога, и говорят, что через два года поезда будут ходить не только между Самарой и столицей, но даже до Оренбурга.

Чем дальше мы мчались по сверкавшему льду, который под лучами восходящего солнца сиял подобно отполированной кирасе, тем живописней становился пейзаж. Вот мы приблизились к такому месту, где вода от порыва ветра или своего внутреннего движения вдруг вскипела пеной и волнами, и как будто именно в этот момент суровый мороз обратил ее в твердую массу. Столбы и глыбы ярко блестевшего льда выглядели так, словно некая могущественная воля нарочно придала им тысячу самых необычных и причудливых очертаний. Чуть поодаль настоящий фонтан, идеально сложенный из колонн ионического и дорического ордера, отражал бесчисленные радужные блики, испускаемые алмазными сталактитами, которые свисали с его вершины. Наполовину засыпанный снегом лежал гигантский обелиск, напоминавший каменные громады из древнего города Фивы. Продвигаясь дальше, мы проехали мимо того, что вполне могло быть римским храмом или просторным чертогом во дворце кого-то из кесарей; множество наполовину засыпанных столбов и монументов вздымали свои конические вершины над грудами обломков. Ветер в этих северных широтах сделал то, что некая воинствующая сила натворила в берберской пустыне еще до появления Адама. Замените густую черноту каменных глыб, исторгнутых недрами, на те кристальные формы, которые я попытался описать своим слабым пером, а также уменьшите масштаб – и сходство окажется потрясающим.

Вскоре показались рыбацкие постройки, возведенные прямо на замерзшей реке. Количество рыбы, добываемой в этой части России, поистине поражает воображение; к тому же Волга богата стерлядью, которая не водится ни в одной другой реке Европы. Я много раз ее пробовал, однако, признаюсь, не сумел оценить по достоинству этот так называемый деликатес. Кости у стерляди напоминают скорее хрящи, их можно с легкостью разжевать. На вкус она – нечто среднее между мареной и окунем с отчетливым илистым оттенком, характерным для первой. Тем не менее стоит она очень дорого, и, чтобы подать ее к столу в идеальной вкусовой кондиции, готовить ее следует немедленно после того, как она была вынута из воды. Рыбина приличных размеров обойдется вам в тридцать – сорок рублей, а иногда намного дороже. Поскольку расстояние от Волги до Петербурга весьма значительно, владельцы столичных ресторанов держат живую стерлядь в небольших прудах, где посетители сами выбирают себе рыбу на обед, а ресторатор вылавливает ее сачком для более детальной инспекции.

– Уральские казаки ловят осетра совершенно особым способом, – отметил мой компаньон, – и метод их, мне думается, в Европе никому не известен. Зимой в определенное время они верхом съезжаются к реке, потом спешиваются и прорубают во льду узкую полынью поперек течения – от одного берега до другого. Опускают свои сети, так чтобы те полностью перегородили речку, после чего снова садятся на лошадей и отъезжают миль на семь или восемь вдоль русла. Там всадники выстраиваются в линию между берегами и галопом скачут прямо по льду в сторону сетей. Рыба, заслышав стук множества копыт, уходит от этого звука и молнией устремляется в противоположную сторону. Однако путь к отступлению ей перекрыт, и в конце концов она попадает в путы. Осетра порой бывает так много, что своей массой он способен прорвать сети, поэтому рыбаки в такой день остаются ни с чем.

В Англии эта рыба считается до известной степени грубой пищей, ее не принято подавать к столу, однако в России осетра ценят высоко. Сервированный в виде холодной нарезки со студнем и под соусом из хрена он точно не вызывает отвращения, и мне доводилось едать гораздо менее вкусные блюда по нашу сторону Ла-Манша. Больше всего в осетре русские любят икру. Они вынимают ее из рыбы, пока та еще почти жива, и поедают ее с великой охотой, поскольку икра ценится тем выше, чем она свежей. В России различают три вида икры: абсолютно свежая, когда вообще не добавляется соли; слегка соленая, в каковом виде ее обычно привозят в Англию и другие страны Европы; и, наконец, паюсная икра, которую, как второсортную, спрессовывают в брикеты. Последнюю используют для сэндвичей и прочих закусок. Такая слегка спрессованная либо свежая икра с рюмкой русской водки, принятой за минуту перед тем, как вы усаживаетесь за стол, чудесным образом повышает аппетит, а также пробуждает сильную жажду.

Глава VI

Полынья – Трудный выбор – Надо ехать по воде – Подготовка к прыжку – Цены на землю – Наша первая остановка – Просеивание зерна – Идолопоклонничество в России

Дорога тем временем сделала крюк, и наш возница направил коней к берегу. В этот момент идущая прямо перед нами упряжка проломила лед, и лошадь стала испуганно биться в воде. Глубина здесь не превышала, к счастью, четырех футов, поэтому вытащить животину не составляло труда. Гораздо более важной задачей было понять, как нам теперь добраться до берега. Между нашими санями и твердой землей простиралась обширная полынья, проехать через которую, не промокнув, казалось уже невозможным.

– Чудесно, – буркнул мой компаньон. – Просто чудесно. Давайте-ка выберемся из саней и хорошенько оглядимся. Поищем местечко, где можно проехать.

– Да здесь проскочу, – подал голос наш Ииуй, сияя широкой улыбкой на лице цвета вареного омара.

Судя по всему, его забавляло наше положение.

– Я тебе проскочу, шельма, – рявкнул мой компаньон. – Стой на месте, пока мы не вернемся.

После продолжительных поисков мы обнаружили участок, где ширина полыньи не превышала двенадцати футов. Какие-то крестьяне, рыбачившие поблизости, подошли к нам и предложили помощь. Один из них принес шест длиной около восьми футов, при помощи которого, как он сказал, мы могли бы перепрыгнуть через промоину. Мой товарищ посмотрел на меня с меланхоличной улыбкой, отражавшей борьбу решимости и сомнений.

– Ужасно, – сказал он. – Однако выбора у нас нет. Боюсь, придется прыгать.

С этими словами он взялся за шест и воткнул его покрепче в илистое дно.

– А если на той стороне подо мной лед провалится? – замер он вдруг в нерешительности, отпустив шест.

– В таком случае готовьтесь принять ванну, – был мой ответ. – Однако же поспешите. Чем дольше вы тянете, тем больше сомнений. Стоять очень холодно. Прыгайте поскорей.

– Да я вот подумал, – продолжал мой компаньон, – не лучше ли будет все же в санях? Так я, пожалуй, только снизу подмокну. А то ведь и вправду, чего доброго, треклятый лед подо мной не выдержит. Вес-то у меня будь здоров.

В этом с ним нельзя было не согласиться, поскольку в своих мехах и во всей остальной одежде он весил, как минимум, двадцать стоунов[5].

– Да и силенки у меня уже не те, что прежде, – продолжал он. – Провалюсь ведь, а потом замерзну насмерть.

В этот момент его опасения почти подтвердились. Лед под ним треснул, и одной ногой он где-то на фут ушел в воду. Отпрыгнув назад, товарищ мой объявил:

– Только в санях! Треклятой палке не доверюсь ни за какие коврижки.

Момент был ужасный, и я не могу сказать, что наслаждался всей этой ситуацией. В жизни человека бывают такие минуты, когда у сердца возникает вдруг неистребимое желание выскочить куда-нибудь из груди. Чувство это весьма пренеприятное и хорошо знакомое мне по скачкам в Лестершире, когда лошадь галопом подходит к так называемому «снегирю» (препятствие в виде плотной живой изгороди, а также скрытого за ней рва), и вам совершенно неясно, что ожидает вас по ту сторону; однако на скачках за вами наблюдает множество людей, и это ко многому обязывает. В то время как здесь не было никаких зрителей, кроме нескольких ухмыляющихся мужиков и моего товарища, который решил отказаться от вызова и потому считал, что и мне будет лучше и благороднее последовать его примеру.

Вопрос благородства, помещенный меж двух вариантов – проехать ли по воде в санях или рискнуть, прыгнув с шестом, – казался мне сейчас решительно неуместным. Выбор был хуже некуда, однако я остановился на втором пути, будучи слегка раздражен из-за насмешек веселившихся на наш счет крестьян. Они пребывали в полном восторге от нашего конфуза, негромко обмениваясь абсолютно справедливыми, но в то же время крайне неуважительными замечаниями по поводу размеров, которые мы с моим компаньоном приняли в своих одеяниях.

– Ты погляди, какие толстые! – говорил один.

– Да нет, это из-за шуб, – отвечал другой.

– Экий увалень, – продолжал третий. – Я бы вот легко перепрыгнул!

– Ты знаешь, я тебе вот что скажу, дружок, – наконец отозвался я, – если будешь продолжать в том же духе, скорее всего, сам прыгнешь – либо через полынью, либо прямо в нее, поскольку мне надо определить точное расстояние. Вот швырну тебя первым, и сразу станет понятней, насколько тут широко и глубоко.

Мысль моя, высказанная довольно резким тоном, произвела желаемый эффект. Ухватившись за шест, я приготовился к прыжку, не представлявшему никакой сложности для человека без тяжелой шубы, однако для меня, во всей моей дорожной экипировке, являвшемуся серьезным вызовом. Раз, два, три! Толчок, ощущение полета, скольжение, попытки устоять – и вот я уже на другой стороне, слегка промочив лишь одну ногу, отчего валенок на ней почти мгновенно покрылся сверкающей коркой льда.

– Садитесь быстрей! – крикнул мой друг, успевший к этому времени переехать полынью на санях. – Надо спешить.

И мы помчались дальше в сторону Самары, не успев даже толком проверить, насколько пострадали мои патроны и весь остальной багаж, лежавший на дне саней, от этого невольного купания.

Поместья в окрестностях Сызрани сильно выросли в цене, с тех пор как железная дорога дошла до этого города. Одна desyatin земли (2,7 акра) стоит сейчас двадцать рублей, тогда как в Самаре ее можно купить вполовину дешевле. Земля в России приносит хороший доход. Любой землевладелец в этой стране считает, что у него имеются причины быть недовольным, если на вложенные средства он не получает шести – восьми процентов чистой прибыли.

Один английский джентльмен, уважаемый всеми член парламента, предвидя рост цен на землю и на недвижимость в Самарской губернии, купил здесь большое красивое поместье. По мнению моего компаньона, он удвоит вложенный капитал, если через два-три года пожелает расстаться со своим приобретением.

Тем временем мы неуклонно приближались к нашей первой стоянке. Это было крестьянское хозяйство, известное под именем Нижне-Печерский хутор и расположенное в двадцати пяти верстах от Сызрани. Когда мы подъехали, несколько человек во дворе сельского дома занимались просеиванием злаков. Метод, избранный ими для очистки зерна, применялся, возможно, еще до потопа, поскольку, подбрасывая злаки лопатой высоко в воздух, они просто давали ветру сдувать шелуху, а зерна падали на обширное покрывало. Урожай после этого считался просеянным и готовым к отправке на мельницу. В целом хозяйство содержалось в чистоте, а в самом доме чудесным образом отсутствовали животные. В избе у русского крестьянина, особенно в зимние месяцы, нередко можно увидеть теленка, проживающего вместе с семьей. Однако сюда опрятная хозяйка не допускала этих иноплеменных гостей. Половицы сияли чистотой и свежестью, говорящей о том, что здесь привыкли намывать полы. Весь дом, полностью сделанный из дерева, состоял из двух просторных комнат с низкими потолками. Большая глинобитная печь отапливала оба помещения. Входная дверь из тяжелого дерева вела в небольшой коридор, в противоположном конце которого висела традиционная икона, обязательная почти в каждом русском доме.

Эти obrazye существуют в разных вариантах, но в основном изображают либо святых, либо Троицу. Рельефная основа из меди покрыта серебристым окладом, обрамленным безвкусной бахромой с какою-то мишурой. Бесконечные поклоны и крестные знамения, какими осеняет себя крестьянин перед этими идолами, являют собой весьма непривычное зрелище для англичанина, особенно если ему было сказано, что между греческой верой и его собственной разницы почти нет. Будь это правдой, стоило бы как можно скорее исключить из нашего богослужения всякое упоминание о второй заповеди. Нам, пожалуй, скажут, что русское крестьянство в этих образах видит лишь символы, а на самом деле молится Богу живому. Отправьте того, кто питает подобные иллюзии, в Россию поговорить с местными жителями про их иконы, лучше всего – в Киев во время народного паломничества к мощам святых. Полагаю, он после этого скажет, что во всем мире нет страны, более подверженной суевериям, чем Россия.

На печи высотой в пять футов лежал дощатый настил, от которого до потолка было еще около трех футов. Там находилось спальное место для всей семьи, днем периодически используемое в целях просушивания одежды. Эту лежанку русский мужик предпочитает всем другим уголкам своего жилища. Он любит поваляться там и хорошенько прогреться, чтобы приготовить себя к поджидающему снаружи морозу. Дом, где мы остановились передохнуть, обошелся при строительстве в две сотни рублей (около двадцати шести фунтов нашими деньгами). Принимавшая нас добрая хозяйка явно гордилась им. Она умела читать и писать, что нечасто бывает среди крестьянок в российской глубинке.

К этому времени лошадей нам поменяли на свежих. Новый ямщик почти закончил приготовления к нашему дальнейшему путешествию на санях. Обмотав себе ноги предварительно прогретыми на печи портянками, он натянул пару теплых сапог, после чего взял еще одну пару, побольше, и натолкал в нее сена. Обувшись и в эту пару, он облачился в огромный тулуп, шапку, башлык и объявил, что готов отправляться.

Когда мы вышли за порог, нас охватил жуткий холод. За последние полчаса столбик термометра упал еще на несколько градусов. Ветер усилился и теперь завывал и посвистывал в карнизах крестьянского дома, окутывая его мириадами хаотично мелькавших снежинок. Из саней, куда уже уселся мой компаньон, долетело негромкое постукивание. Ощутив холод, он старался поддержать кровообращение в ногах, притопывая по днищу нашего транспорта.

Глава VII

Мороз пощипывает – Измученные лошади – Ямщицкое понимание расстояний – Остановка – Наши нечаянные соседи – Набожный, но немытый торговец – Величественный рассвет – Уговор есть уговор

Очень скоро я почувствовал покалывание и пощипывание, памятное по тем временам, когда в детстве мы играли в снежки. Чтобы хоть немного согреться, мне приходилось усиленно ерзать, сидя на своем месте. Снег валил крупными хлопьями. Ямщик с трудом находил дорогу. Измученные лошади временами буквально тонули в наметаемых ветром сугробах. Они едва пробивали себе путь. Возница щелкал кнутом по их изможденным бокам, и звук этот напоминал пистолетные выстрелы. С губ ямщика летели бесчисленные проклятия:

– Ах ты, скотина!

Хлоп:

– Да чтоб тебя!

Хлоп.

Удары доставались в основном кляче, которая, судя по виду, досыта не ела овса никогда в жизни.

– Пошла, тварь ленивая!

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

– Ах ты ж Господи Боже мой!

Закричав это, он всем телом навалился на край саней, сильно накренившихся в этот момент и грозивших перевернуться.

– Сколько еще до следующей стоянки?! – внезапно рявкнул мой компаньон, и по его голосу я понял, что даже он по причине мороза и всей этой ситуации утратил присущее ему равновесие.

– Четыре версты всего, ваше благородие! – прокричал в ответ наш Ииуй, изо всех сил пытаясь удержать сани, чтобы они не перевернулись.

Русская верста ближе к ночи, да еще в тех условиях, которые я постарался донести до читателя, – величина глубоко неопределенная. Шотландскую «милю с хвостиком», ирландскую лигу, испанскую legua[6] или даже немецкий stunde[7] все-таки в любой момент можно высчитать, чтобы разозлить путешественника, но вот с русской верстой этот номер не проходит. Судите сами, верста составляет примерно две трети английской мили, однако спустя целый час езды мы услышали, что ехать нам осталось еще две версты, и это говорило либо о неспособности нашего ямщика к определению расстояний, либо о его наклонности врать.

В конце концов мы все же достигли какой-то растянувшейся посреди поля деревни с разбросанными там и сям домишками, очень похожими на тот, который я описал выше. Лошади наши остановились у дома на отшибе. Хозяин вышел встретить нас на крыльцо.

– Самовар! – потребовал мой компаньон. – Ставь самовар живо!

Спешно пройдя мимо хозяина и торопливо скинув шубы, мы прижались к теплой печи, чтобы восстановить кровообращение.

Через несколько минут, когда застывшая в венах кровь снова побежала положенными ей руслами, я стал осматриваться вокруг и наблюдать за другими людьми в комнате. По большей части ими оказались евреи, о чем легко было судить по лицам, безошибочно свидетельствовавшим об их принадлежности к племени Израилеву. Несколько стоявших в углу ящиков с товарами указывали на род занятий своих владельцев. Это были лоточники, торгующие вразнос различной бижутерией на радость женам местных землевладельцев и зажиточных крестьян.

Запах в помещении оставлял желать лучшего. Смрад, источаемый овчинными тулупами, немытой человеческой плотью и чем-то жирным, что жарилось в грязной сковороде, вынудил в итоге моего компаньона потребовать другую комнату. Нас провели в небольшую каморку, располагавшуюся по соседству. Неприятный запах доходил и сюда, но все же не был таким ужасным, как в основном помещении.

– Тут немного получше, – пробурчал мой товарищ, распаковывая свой баул и вынимая чайник с двумя металлическими баночками, содержащими сахар и чай.

– Давай, тетка, быстрей! – крикнул он старухе, заправлявшей всем в доме. – Тащи самовар!

Вскоре эта весьма пожилая женщина, которой могло быть и восемьдесят, и сто лет – старость согнула ее почти вдвое, – внесла весело клубившийся паром и потрескивающий раскаленными углями большой самовар.

К этому времени я уже открыл свои котелки и вынимал их содержимое.

– Давайте-ка помогу, – предложил мой друг, пытаясь порезать одну из котлет ножом.

С тем же успехом он мог бы вознамериться прострелить лист железа из игрушечного ружья, заряженного горохом, – мясо превратилось в увесистый кусок льда. Оно было твердым как кирпич; с хлебом приключилось то же самое. Лишь после того, как наша провизия примерно на десять минут была помещена в печь, мы смогли хоть как-то приступить к трапезе. Мой компаньон тем временем приготовил поистине восхитительный напиток, и с большим стаканом чая янтарного цвета, в котором плавал тоненький ломтик лимона, я начал осознавать, насколько это на самом деле приятно – побывать в такой передряге. Лишь перенеся определенные бедствия, мы способны по-настоящему оценить радости жизни. «Что есть удовольствие?» – спросил однажды ученик своего наставника. «Отсутствие боли», – ответил философ. И пусть любой, кто сомневается в том, что ощущение божественного восторга может быть достигнуто при помощи самого обычного стакана чая, отправится путешествовать на санях по России, когда ртуть в термометре падает до двадцати градусов ниже нуля (по Реомюру), а ветер продувает до костей и даже еще глубже.

Примерно через час мы были готовы ехать дальше. Но не наш ямщик; на увещевания моего компаньона он ответил следующим образом:

– Нет, bacooshka (обращение это, насколько я понял, означает «маленький отец»), там буран. Заблудимся да перемерзнем. К тому же еще и волки, прости Господи! Сожрут ведь. Или лед на реке треснет, и все потонем. Давайте здесь, бога ради, переночуем!

– Если повезешь нас, – вмешался я, – на чай дадим побольше.

– Ох, ваше благородие, – ответил он, – останемся на ночь, а завтра лошадок новых получим – и полетим дальше птицей.

Переубедить его не было никакой возможности. Вручив себя в руки судьбы, мы с товарищем улеглись на пол в попытке хоть ненадолго уснуть, невзирая на шум из соседней комнаты. Еврейские торговцы затеяли там сделку с древней хозяйкой дома, пытаясь продать ей что-то из своих товаров. Несмотря на преклонный возраст, она весьма живо отстаивала свои интересы. Визгливые интонации ее голоса в сочетании с гнусавыми восклицаниями иудеев отнюдь не способствовали мирному сну.

Тут еще к нам в комнату ввалился закутанный в овчину и покрытый снегом новый торговец. Он стал креститься и кланяться перед иконой, которая висела на стене. Завершив этот ритуал, он пристал к хозяину дома, пытаясь выторговать у него лошадь до следующей станции дешевле, чем она стоила. Однако владельца его красноречие нисколько не тронуло, и торговец, понявший бесполезность своих усилий, вернулся к нам в комнату, где сбросил свои сапоги едва не на голову моему товарищу и объявил о своем намерении провести ночь в нашей компании. Русский джентльмен твердо возразил на это, используя весьма энергичные выражения. В дополнение к запаху, источаемому самим торговцем и его одеяниями, существовала вполне реальная возможность того, что его одежда и борода населены довольно крупной колонией существ, имя которых упоминать здесь нет никакой надобности.

– Ни в коем случае, братец, – сказал мой товарищ, брезгливо поднимая овчину лоточника и вынося ее на вытянутой руке в соседнюю комнату. – Туда иди, братец, ради бога. Со своими поспишь.

Но уснуть было невозможно. Новоприбывший внес дополнительную струю раздора среди торговцев. Все, кто находился в соседней комнате, представляли собой весьма странную группу – хозяин дома, его мать, жена, сестра жены, два или три ребенка и пятеро торговцев – все они, сбившись в кучу, отнюдь не освежали воздух, и без того затхлый и спертый в этом жилище. Но что меня удивило больше всего, так это здоровый вид у детей. Казалось бы, они должны были выглядеть слабыми, бедными и больными – но нет; старший из них, толстощекий румяный паренек лет десяти, являл собой картину идеального здоровья, словно дурные запахи и отсутствие вентиляции не только не вредили ему, но даже напротив – шли на пользу.

Русские крестьяне живут в полном согласии со старой доброй поговоркой «Кто рано встает, тому Бог подает». Короткий световой день в зимние месяцы удваивает необходимость следовать этой мудрости. За час до рассвета мы все были уже на ногах – товарищ мой заваривал чай, а наш возница запрягал лошадей; правда, на этот раз не тройку, поскольку дорога нам предстояла узкая и разбитая. Мы решили отправиться на двух санях, запряженных парою лошадей каждая, усевшись в одну повозку и разместив наш багаж в другой.

Наконец наша разношерстная компания двинулась в путь. Первым ехал тот немытый торговец, который ночью изъявил желание улечься рядом с моим товарищем; за ним шли сани с багажом, а мы с моим другом замыкали колонну. Он поднял кожух, закрывавший нам спины, и внимательно поглядывал по сторонам, так как люди в этих местах известны своей неразборчивостью в понятиях теит и шит[8].

Восход был великолепен. Ни в одной части света, где я бывал прежде, не доводилось мне видеть такой величественной утренней зари. Все началось с того, что на востоке через весь горизонт протянулась постепенно расширявшаяся бледно-голубая полоса, которая вздымалась подобно стене, ограждавшей нас от чего-то неведомого. Внезапно она изменила цвет. Верхняя ее часть засияла лазурью, а нижняя стала пурпурной. Более темные участки начали переливаться серыми и хрустальными тонами. Они приносили усладу глазу, завороженному гигантскими размерами этой стены восходящего света, пурпурное основание которой в свою очередь уже начинало омываться морем огня. Это сияющее великолепие ослепляло. Парящая в безграничном пространстве радужная стена причудливо менялась, являя глазу то призрачные замки, то зубчатые вершины, то башни. Легкий бриз, долетавший откуда-то издали, размывал их очертания. Огненные потоки тем временем осветили весь горизонт. Вот они вырвались за свои пределы и слились в один огромный пылающий океан. Смотреть на это сияние было уже невозможно. Снежный ковер у нас под ногами подобно зерцалу отражал эту невероятную игру света. Небеса и земная твердь как будто слились в единое сияющее пространство. Наконец из глубин океана пламени показался ослепительный шар, и все остальное вокруг потускнело.

Неожиданно наши сани тряхнуло, Ииуй закричал, упряжка остановилась, и торговец с ямщиком о чем-то заспорили, перемежая свой диспут разнообразными эпитетами и явно расходясь во мнениях. Как оказалось, наш коммерсант был единственным участником отряда, знавшим дорогу. Уяснив сей факт, он решил извлечь выгоду из этой своей осведомленности и не спешил теперь указывать путь, пока хозяин, управлявший багажными санями, не сделает ему скидку на стоимость той лошади, которая была запряжена в сани торговца.

– Уговор есть уговор! – выкрикивал наш ямщик из-за хозяйской спины в явной попытке выслужиться. – Ах ты, сукин сын! Чего встал? Поехали дальше!

– Боже, как холодно, – пробормотал мой спутник и тут же перешел на крик: – Поехали, ради бога!

Однако никакие намеки на родословную бродячего торговца и уж тем более взывания к небесам не возымели ни малейшего эффекта на его черствую душу.

– Я лично тепло одет, не замерзну, – отвечал он. – Мне все равно, сколько стоять – могу час, могу десять.

При этих словах он с вызывающим безразличием закурил, и ни один из упреков остальных ямщиков, энергично ставивших под сомнение репутацию его матери, не тронул его ничуть. В итоге владелец лошадей принял свое поражение и согласился на скидку, после чего наше путешествие продолжилось, и мы вновь двинулись по ухабам, на которых легко можно было свернуть себе шею, каковой перспективе способствовала и сама наша скорость, пока не достигли следующей станции, расположенной на расстоянии восемнадцати верст от места нашей предыдущей ночевки, – а до Самары, как нам сообщили, оставалось отсюда еще сорок пять.

Глава VIII

Егерь – Колокольчики в городе запрещены – Гостиница «Анаев» – Транспорт любопытной формы – Закон против клеветы – Цены на продовольствие в Самаре – Уровень смертности среди детей – Podorojnayas, или проездные документы – Книга для ворчунов – Недопонимание между ямщиком и моими лошадьми

Пока мы ждали свежих лошадей, в дом заглянул местный егерь. Он сообщил, что в округе сильно расплодились волки и что они очень вредят поголовью скота; за эту зиму он успел уже подстрелить несколько штук – одного за два дня до нашего приезда. Хозяин дома, крепкий и сильный мужчина, увидев мое ружье, предложил нам задержаться на пару дней, чтобы поохотиться. В округе, как он уверял, водилась хорошая дичь. Однако мой спутник спешил в свои угодья; что до меня, то 14 апреля – дата окончания моего отпуска – висело надо мной как дамоклов меч.

На счету был каждый день. И хотя предложение выглядело крайне соблазнительным, времени на него у меня не осталось. Примерно через шесть часов мы оказались на реке Самаре, где ее широкое русло сливается с Волгой. Мы проскочили через него по льду, и наш возница остановил коней, чтобы подвязать свисавший с дуги колокольчик. Согласно его словам, город располагался совсем близко. В предместьях звон колокольчиков был запрещен, дабы не пугать городских лошадей.

Мы быстро проехали несколько широких улиц, добротные дома вдоль которых красноречиво говорили о зажиточном состоянии своих обитателей, и через пять минут я оказался под крышей гостиницы «Анаев», превзошедшей все мои ожидания от того, на что я мог рассчитывать так далеко от железной дороги.

Надо было спешить, поскольку время уже близилось к обеду. Мы немедленно начали приготовления к дальнейшему путешествию; правда, товарищ мой ехал в другом направлении, так как поместье его лежало в стороне от дороги на Оренбург. Я сожалел о предстоящем нам расставании. Он оказался надежным и бодрым спутником, а перспектива поездки через степь в одиночестве, когда на протяжении сотен миль не с кем перекинуться даже словечком, отнюдь не казалась мне приятной. Однако, как говорят французы, a la guerre comme a la guerre[9], и выражение это в равной степени применимо к поездке по зимней России. Примирившись с неизбежностью ситуации, я оставил все посторонние мысли и занялся сбором провизии в дорогу, а также поисками саней, которые мне предстояло купить здесь, чтобы добраться, если повезет, до Оренбурга, а то и до Хивы.

И вот мне доставили для осмотра транспортное средство, напоминавшее своей формой гроб. На одном из полозьев я обнаружил трещину, делавшую сани негодными для путешествия. Владелец транспорта использовал все свое красноречие в попытке убедить меня в преимуществах поврежденного полоза и выглядел крайне удивленным, услышав, что я не разделяю его точку зрения; когда тщетность этих усилий, однако, стала ему очевидной, он пообещал распорядиться насчет ремонта и полной готовности саней к исходу ночи.

Вечером я наткнулся в одной газете на любопытную статью, из которой узнал о строгом судебном преследовании клеветников, принятом в России. Там рассказывалось о некоем господине Вайнберге, подавшем в суд на издателя журнала «Дело» за то, что тот назвал его попрошайкой. Издатель, согласно представленным доказательствам, заказал истцу перевод какого-то текста. Исполнив работу, господин В. написал своему работодателю письмо с требованием выплаты пятидесяти рублей в счет причитающегося ему гонорара. Не получив никакого ответа, он явился в редакцию лично и объявил, что без денег никуда не уйдет. Издатель же в свою очередь отправил ему с подручным один рубль, завернутый в бумагу, на каковой было написано: «Это вам за попрошайничество» – или что-то в таком роде. Защитник в суде принес извинения от лица своего клиента, объяснив его поведение преклонным возрастом; тем не менее суд не счел этот аргумент существенным и приговорил издателя к двум неделям тюремного заключения, которое, несомненно, явилось вполне заслуженным наказанием; при этом я совершенно уверен, что у нас в Англии за подобное выражение ответчику не присудили бы даже штраф. Русский закон относительно клеветы, или, точнее сказать, оскорбления, весьма обстоятелен. Во владениях российского императора суровое наказание может последовать за множество таких слов, какие у нас в качестве клеветы ни в коем случае рассматриваться не будут.

Жители Самары с нетерпением ожидали скорого завершения строительных работ на железной дороге от Сызрани до их города. Наиболее заинтересованными лицами являлись землевладельцы, поскольку дорога открывала новые рынки сбыта для их зерна. Продукты питания стоили очень недорого – лучшая говядина обходилась по семи копеек за фунт, а за хлеб просили две с половиной копейки, тогда как двадцать бутылок водки можно было купить за четыре рубля; последнее обстоятельство словно нарочно побуждало обитателей этого благословенного сообщества напиваться, если к тому была охота – причем за гораздо меньшие деньги, чем указывалось на одном плакате, висевшем несколько лет назад на стене паба в Рэтклифе, где черным по белому было написано следующее: «Внимание! Напейся и стань счастливым – всего за один пенни».

Баранина тут стоила даже дешевле, чем говядина, – шесть копеек за фунт, а за превосходную корову просили тридцать рублей. Сотня свежих яиц обходилась в один рубль с полтиной. Когда я выписал себе все эти цены из того списка, который любезно был предоставлен мне служащим гостиницы «Анаев», я начал подозревать, что все прочитанное мною в детстве касательно географических координат земли обетованной являлось просто-напросто мифом. Это вожделенное место находилось именно здесь, в Самаре, способной стать обителью блаженства для всех молодых, исполненных меланхолией холостяков, столь жаждущих брака и время от времени публикующих в наших ежедневных газетах свои скорбные элегии о том, как сильно им бы хотелось жениться по сто раз в год. Извольте! Пусть приезжают в Самару и заводят себе хоть целый гарем – при том условии, разумеется, что дамы их сердца будут согласны питаться одной бараниной и говядиной.

Цен ниже самарских я не встречал нигде в мире, кроме африканского Судана. Упитанная овца стоила там четыре шиллинга – как и сотня яиц, например, – а в районе Белого Нила даже стоимость живого человека оказалась до невероятности невысока. Мало кто у нас в Англии поверит тому, что мать могла там за малую толику зерна продать свое собственное дитя незнакомцу.

Этот ребенок, правда, и сам был не очень высокого мнения о родительском доме, потому что позже, когда хозяин его, некий англичанин, проезжавший через родную деревню паренька, предложил ему вернуться к матери, мальчик заплакал и объяснился на ломаном арабском: «Нет, сэр, пожалуйста, только не к маме. У нее для меня нет одежды; вы дали мне одежду. Мама не кормила меня, а у вас много еды. Отец дерется палкой, а у вас ничего делать не надо – только пить, есть и готовить еду. Я умоляю, не надо к маме!»

Несчастный мой маленький Агау вернулся впоследствии со мной в Каир и к настоящему времени, я уверен, забыл посреди добродетелей и пороков древней столицы фараонов и про своего отца, и про мать, и про домашние обычаи.

Несмотря на то что Самара и фактически все юго-восточные провинции России привлекают переселенцев невысокой стоимостью земли и дешевизной продуктов, наряду с этими преимуществами существует серьезная и значимая для всей страны проблема. Я имею в виду уровень смертности, особенно среди младшего поколения. Из 1000 рожденных детей 345 умирают в первые пять лет, еще 40 – в следующие пять лет, 19 – за такой же срок в дальнейшем, и столько же – до истечения двух десятилетий. Таким образом, 423 человека из 1000 не доживают до двадцатилетнего возраста. В другой статистической таблице я нашел следующие цифры: из 10000 рожденных детей 3830 умирают в первый год, 975 – во второй, и 524 – на третий. Трудно определить, является ли причиной тому крайняя суровость русской зимы или наклонность родителей к спиртному, препятствующая заботе о потомстве. Возможно, оба эти фактора влияют на ситуацию. Мне часто доводилось слышать от образованных русских людей, что дело обстоит именно таким образом. Также они обвиняют систему сиротских приютов, изначально созданную для борьбы с этой проблемой, но в итоге, по их мнению, приведшую к падению нравственности и сильному росту смертности по всей империи.

Между Самарой и Оренбургом действует постоянный почтовый тракт. Не так давно власти установили на здешнем маршруте новую форму проезда, упразднившую старый порядок вещей, когда требовался паспорт или podorojnaya. В прежние времена путешественник сначала должен был посетить полицейский участок и сообщить, куда он едет, указав количество лошадей, необходимых для его упряжки. Ему выдавали печатный бланк, в который вносилось его описание, а также распоряжение станционным смотрителям способствовать ему в дороге. Однако сейчас эта устаревшая система уже в прошлом и между Самарой и Орском, который расположен в ста сорока милях за Оренбургом, курсирует volnaya potchta.

Все, что требуется нынче от проезжающего на почтовых станциях, это лишь попросить свежих лошадей. Они будут предоставлены либо немедленно, либо при первой возможности. Путешественник платит авансом по четыре копейки за лошадь на каждую версту.

Следующим утром меня разбудили, едва встало солнце. Закончив последние приготовления, я уселся в свои только что приобретенные сани, получившие необходимый ремонт, и выехал в сторону Смышляевской[10], где находилась первая почтовая станция на пути в Оренбург; от Самары она отстояла примерно на двадцать верст. Местность вокруг расстилалась абсолютно плоская и не вызывавшая ни малейшего интереса. Разбросанные там и сям редкие деревья своей неприютностью и наготой еще более подчеркивали общую безжизненность пейзажа. Повсюду, куда достигал взгляд, не было ничего, кроме снега. Признаки жизни отсутствовали, и только несколько унылых ворон и галок время от времени взлетали на пару секунд, чтобы размять крылья, а потом возвращались на свое прежнее место у какой-нибудь печной трубы, чтобы хоть немного согреться. Путь мой в точности напоминал дорогу между Сызранью и Самарой, потому что на самом деле зимой в России все места либо похожи друг на друга, либо скрыты от глаз под глубоким снегом.

Станционные домики на той дороге, по которой я ехал, отличались опрятностью и чистотой. Обстановка обычно включала в себя диван, набитый конским волосом, несколько деревянных стульев и цветные эстампы с изображением императора и других членов царской семьи, развешанные по стенам в попытке украсить помещение. В наличии к тому же имелась жалобная книга, куда любой путешественник мог записать свои обиды, если таковые были ему учинены. Потом жалобы рассматривались станционным смотрителем, чей долг, помимо основных обязанностей, также состоял в неукоснительности подобной ежемесячной процедуры. Ожидая замены лошадей на станциях, я иногда перелистывал страницы этой книги для любителей поворчать, а порой и сам добавлял туда что-нибудь. В основном пассажиры брюзжали по поводу дурного состояния лошадей.

Сразу после заката я прибыл в Бодровский[11], где задержался лишь для того, чтоб выпить пару стаканов чая и укрепиться духом против крепчавшего мороза, поскольку термометр показывал уже двадцать пять градусов ниже нуля (по Реомюру), после чего я выехал в сторону Маломальского[12], до которого оставалось двадцать шесть с половиной верст. Добраться туда я надеялся часам к девяти вечера, дабы успеть заморить червячка перед дальнейшей дорогой. Зимнее путешествие на санях пробуждает аппетит, и организм требует хорошей подпитки для поддержания жизненных сил. Правда, не стоит забывать, что в России довольно глупо строить планы, опирающиеся на часовой график. Туземцы здесь отличаются поистине магометанским безразличием к отсчету времени, и путешественник, хочет он того или нет, вынужден смириться и уступить своенравию их природы.

Неожиданно я услышал щелчки, похожие на пистолетные выстрелы, – звуки кнута, гулявшего по спинам моих лошадей, – и понял, что между ними и ямщиком возникло определенное недопонимание. Незадолго до этого повалил густой снег; в наступившей тьме я не видел даже спины своего возницы. Наши измученные лошади блуждали в разные стороны в тщетной попытке вернуться на укатанную дорогу, с которой они со всей очевидностью сбились. Возница слез с облучка, оставив меня присматривать за лошадьми, и теперь кружил подле саней в надежде отыскать дорогу.

Глава IX

Задержан снежной бурей – Чин – Русское любопытство – Консервативный смотритель – Генерал Крыжановский – Он говорит о моем владении русским языком – Отеческий интерес правительства к моим передвижениям – Россия и Китай – Ямщик-молодожен – Влюбленный верблюд

Все это время снег шел с такой неутомимостью, какая совершенно неведома жителям нашей страны. Сугробы вокруг саней росли с невозможною быстротой, и я подумал: если мы в скором времени не доберемся до станции, то будем похоронены заживо. 1де-то через полчаса ямщик мой вернулся и объявил:

– Не повезло вам, барин. Поворачивать надо.

– Ты же с пути сбился, – сказал я ему. – Как теперь обратную дорогу найти? К тому же мы где-то посередине, сам знаешь. Давай-ка лучше вперед.

Дорогу он все-таки нашел, но сани к тому времени так занесло снегом, что лошади не могли стронуть их с места. Мне оставалось только вылезти в сугроб и помочь ему толкать повозку. Наконец мы выбрались на проезжий путь.

Ямщик был несказанно удивлен моим поведением, поскольку русский джентльмен на моем месте предпочел бы, скорее всего, насмерть замерзнуть, чем физически потрудиться.

– Чего теперь делать будем, ваше благородие? – спросил возница.

– Вперед поезжай.

Однако в конце концов я понял, что это невозможно, так как дорога впереди оказалась занесена снегом в гораздо большей степени, нежели позади нас. С большой неохотой я велел ямщику возвращаться. Этому приказу он подчинился с великой радостью, а лошади, явно удвоив свои усилия, показывали, что им, как и вознице, тоже было известно о смене направления.

Зимой в этой части России нет ничего более обескураживающего для путешественника, устремляющегося к своей цели, чем частые снежные бури. Драгоценные дни проходят один за другим, тогда как любая попытка пробиться через буран почти наверняка приведет к вашей безвременной смерти в снежной пустыне, причем отъехать вы успеете очень недалеко.

Завидев нас входящими снова на станцию, смотритель добродушно рассмеялся и сказал: «Это вам еще повезло! Могли бы и в снегу заночевать».

Перед нашим отъездом он советовал остаться на ночь, однако я его тогда не послушал и теперь расплачивался за это.

Ему почему-то непременно хотелось узнать мой чин, а также voennye я или statsky. Записать мое имя он сумел далеко не с первого раза.

Пожалуй, ни в одной стране мира, где я побывал, любопытство не является столь характерной чертой, как в России. Происходит ли это от нехватки в обществе новостей и предметов для разговора, или такова природная особенность славянской расы, – трудно сказать. Любознательность прекрасного пола, которая в других странах считается наивысшим проявлением человеческой пытливости, во владениях русского царя значительно уступает этой черте у мужского населения. Разумеется, прежде всего я имею в виду низшие слои общества, а не высшие классы, среди которых, впрочем, эта особенность тоже до известной степени может удивить иностранца.

Станционный смотритель был убежденным консерватором и сильно грустил по старым порядкам, когда он мог требовать у путешественников подорожную или паспорт.

– Как же это? – говорил он. – Я ведь теперь даже не знаю, как и с кем обращаться. Того и гляди, какого-нибудь лавочника ненароком «вашим превосходительством» назовешь, а великого, скажем, князя – так запросто «вашим благородием».

– Да, да, – эхом отозвались другие путешественники, которых, как и меня, настигла здесь ненастная ночь. – Нынче и жулики могут ездить. В полицию-то больше никому не надо ходить.

Меня все это несколько забавляло. Я чувствовал, что остальным путникам тоже не терпится узнать, кто я таков; поэтому, вынув свой британский паспорт, я протянул его смотрителю:

– Пожалуйста, вот вам моя podorojnaya.

Он вцепился в мой документ и едва не обнюхал его.

– Так вот оно что! – с великим удовлетворением наконец кивнул он. – Вы, оказывается, грек. И какая же у вас красивая корона изображена! Вы, должно быть, знатная персона. В Ташкент изволите ехать?

– Вполне возможно, – ответил я, принимая важный вид.

– Тут скоро кто-то из императорских высочеств проехать должен, – продолжал смотритель, обращаясь уже ко всем присутствующим. – Мне вчера лоточник один сказал, ночевал у нас тоже. А перед великим князем, мол, едет его офицер, чтобы сделать распоряжения. Так, может, это и есть его превосходительство?

При этих словах он повернулся ко мне.

– Нет, – ответил я, после чего один из путников, которого слегка раздражило мое очевидное нежелание пребывать и далее в роли самозванца, сухо отметил, что за последнее время в здешних местах произошло несколько ограблений.

– Да, да, кто-то здесь грабит проезжающих, – поддержал его другой, и все благородное собрание посмотрело на меня с таким видом, словно хотело сказать: «Уж не ты ли, часом, тот самый вор? Даже не вздумай отпираться. Никто тебе не поверит».

Так протекал наш вечер, пока один за другим мы не стали отходить ко сну, прислушиваясь к долетавшим снаружи звукам, которые предполагали близкое соседство со свинарником. Выглянув на рассвете из дома, я обнаружил, что ветер утих, а столбик термометра поднялся почти до нуля. Нельзя было терять ни минуты, особенно ввиду того, что я понятия не имел, как долго еще может продлиться такое необычное положение вещей; поэтому я потребовал свежих лошадей и снова отправился в дорогу. Снега за ночь навалило так много, что я искренне радовался нашему решению накануне воротиться на станцию. В том месте, где ямщик ночью развернул лошадей, сугробы теперь достигали почти десяти футов в глубину. «Слава богу, что не застряли! – сказал мой Ииуй, указывая на них. – Замерзли бы напрочь».

Вдоль дороги тянулась телеграфная линия, соединявшая столицу с Ташкентом. Высокие столбы, служившие опорами для провода, были нам отличными ориентирами.

Вскоре пейзаж изменился; тут и там замелькали огороды, на которых взгляд, утомленный созерцанием бесконечной пустыни, мог задержаться хоть на пару мгновений. По пути нам то и дело попадались низкие тяжелые сани на деревянных полозьях, влекомые парой или четверкой лошадей, с грузом рельс для строительства железной дороги. Разъехаться с ними не всегда удавалось легко по причине узости тракта. Словарь бранных выражений моего Ииуя не один раз полностью истощался в общении с возчиками этих саней. Судя по их поведению, они намеренно затрудняли нам путь, прижимая наш легкий транспорт к обочине.

На одной из последующих станций я повстречал оренбургского генерал-губернатора Крыжановского, направлявшегося в Петербург в сопровождении супруги и дочери. Большого успеха в карьере он добился во время предыдущей службы в Туркестане, чему, собственно, был обязан занимаемым ныне важным государственным постом[13]. Это был невысокий, легкий в общении человек с проницательным взглядом, и если позволить себе судить по нашему короткому разговору, то я бы сказал, что он не являлся тем человеком, которому хотелось предоставить мне исчерпывающую информацию о том, что меня ожидает в пути; он явно не одобрял мое предприятие.

– Вам следует помнить, – сказал он, – одну вещь. Ни при каких обстоятельствах не направляйтесь на территорию Индии или Персии. Вы обязаны вернуться в европейскую часть России тем же самым путем, которым следуете сейчас. Вы, кажется, говорите по-русски?

Задав неожиданно этот вопрос, он пристально посмотрел мне в глаза. Причем разговор наш до этого момента велся исключительно на французском.

– Да, – отвечал я. – Однако насколько же вы проницательны в своей догадке с учетом того, что мы до сих пор не произнесли ни единого слова на вашем языке, а прежде никогда не встречались.

Генерал оказался застигнутым врасплох, и лицо его несколько переменилось.

О моем владении русским языком, на котором европейцы, как правило, не говорят, информацию он, скорее всего, получил от своих коллег из Петербурга и теперь до известной степени раскрыл секрет их интереса ко мне.

– Ну, это было лишь мое предположение, – пожал он плечами.

Его жена и дочь во время нашего разговора снимали свои меха и шубы прямо рядом с нами. Условия для женщин на придорожных станциях оставляли желать лучшего, поскольку дамских комнат здесь не имелось и представительницы прекрасного пола в этом отношении вынуждены были мириться с гораздо большим дискомфортом, нежели мужчины.

Продолжая свой путь после нашего краткого разговора, я еще долго возвращался мыслями к словам генерала. «Вам нельзя ехать в Индию; вам нельзя ехать в Персию; вы обязаны вернуться тем же путем, которым следуете сейчас». Эта почти отеческая забота петербургских властей о моих перемещениях выходила за всякие рамки. С одной стороны, я путешествовал по стране, власти которой оправдывали разорение Средней Азии, а также захват ее территории тем, что это делается в интересах христианства и цивилизации. А с другой – правительство этой просвещенной нации придавало моей поездке столько значения, устраивая препоны, что ему позавидовал бы, наверное, самый усердный китайский мандарин, чье разрешение мне пришлось бы испрашивать, задумай я путешествие в Поднебесную.

Немало времени потребуется русским на то, чтобы изжить привычки и образ мыслей, унаследованные ими от своих варварских предков. Одна французская поговорка гласит: «Поскобли хорошенько русского, и обнаружишь татарина, что оскорбительно не для русских, а для татар». Выражение, конечно, избитое, но тем не менее справедливое. Татарская кровь, в изобилии циркулирующая по венам московитов, очевидна без всякого скобления.

Проехав немного дальше, я столкнулся с проявлением сильного нежелания одного ямщика везти меня до следующей станции. Это был крепкий молодой человек в расцвете сил, и я никак не мог взять в толк причину, по какой он отказывался заработать деньги, особенно учитывая тот факт, что я взял себе за правило оделять своих ямщиков хорошими чаевыми, дабы спешно продвигаться вперед.

– Что с ним? – спросил я станционного смотрителя. – Он болен?

– Нет, – ответили мне. – Просто вчера женился.

Жестоко было, конечно, отрывать несчастного парня от супружеского блаженства, ожидавшего его буквально в соседней комнате, однако иного выхода я не видел. Других ямщиков на станции не нашлось, а долг требовал исполнения. Если бы я даже не знал заранее о том, что у парня не все в порядке, поведение его лошадей очень скоро поставило бы меня об этом в известность.

Он хлестал их нещадно. Они в ответ взбрыкивали и подпрыгивали, совершая порой пируэты, напоминавшие отчасти конвульсии человека, который страдает пляской святого Витта. Меня то подбрасывало, то било о сани; я валился на спину, на правый бок, потом снова на спину, не успевая схватиться хоть за что-нибудь; мои патроны, ружье, седельные сумки и сам я – все это парило в воздухе одновременно, в то время как влюбленный ямщик, позабывший про все, кроме страсти, мчал вперед, желая как можно скорее вернуться под бок обожаемой своей Дульсинеи.

Как-то раз мне довелось прокатиться на охваченном любовью верблюде; это случилось в Нубийской пустыне. Животное звали Магнун, что означает безумный верблюд. Было ли это имя связано с его чувствительным сердцем – я не знаю, но мне ни за что не забыть один случай, когда это любвеобильное четвероногое оказалось вдруг разлучено со своей Джульеттой, милейшим созданием, ходившим под седлом сопровождавшего нас шейха. Верблюдица была уже очень стара, однако это ничуть не обескураживало ее пылкого поклонника, страдавшего от любой разлуки с нею. В тот день я немного опередил караван, выехав раньше всех, как вдруг неземной голос Джульетты, которую седлали позади меня где-то в пустыне и которая жаловалась на судьбу, издавая несуразные вопли и завывания, свойственные ее верблюжьему племени, долетел с легким ветром до уха ее воздыхателя. Это был очень крупный и очень высокий верблюд, осевший внезапно всей задней частью. Положение мое сделалось одновременно смехотворным и опасным. Смехотворным, конечно, для стороннего наблюдателя, поскольку серьезнее меня в ту минуту был только сам Ромео. Я испытал такое чувство, будто под острым углом соскальзываю с крыши дома и ухватиться мне не за что, помимо небольшой ручки примерно четырех дюймов в длину, выступавшей из передней части седла.

Этот ужасный и весьма неопределенный момент, как мне показалось, тянулся целую вечность, однако на самом деле верблюд недолго держал меня в подвешенном состоянии. Совершив головокружительный рывок, он резко развернулся на задних ногах и помчался во весь опор на голос своей прелестницы. Верблюжий аллюр довольно своеобразен; передние ноги они переставляют как свиньи, а задние – подобно коровам. Трясет при этом нещадно. К тому же скакун мой был охвачен еще какими-то странными конвульсиями, от которых седло подо мной грозило слететь напрочь. Положение мое с каждой секундой становилось все более критическим и нелепым. Я оказался воланчиком, а спина Ромео – ракеткой для игры в бадминтон. Меня подбрасывало как пушинку. Я не мог избавиться от мысли, что вот-вот вылечу из седла и свалюсь на землю. Ручка передо мной, казавшаяся теперь пыточным инструментом наподобие тех колышков, которыми в Китае пронзают преступников, тоже в немалой мере подстегивала мой страх. Не думаю, что я когда-либо испытывал чувство облегчения, равное тому, какое снизошло на меня по прибытии в наш лагерь, когда мой Ромео наконец встал как вкопанный бок о бок со своей ненаглядной Джульеттой.

Тревожный эпизод с верблюжьим Ромео был ничто по сравнению с моей поездкой в санях, управляемых любвеобильным русским ямщиком. После того как я в третий раз со всем своим багажом оказался в снегу, мне пришлось воззвать к его чувствам энергичным применением сапога.

– Вы чего? – завопил он, натягивая вожжи. – Больно же, ребра сломаете.

– Как ты со мной, так и я с тобой, – сказал я. – Это мне больно. Ты не только ребра мои ломаешь, но и вещи.

– Эх, ваше благородие! – воскликнул парень. – Не моя в том вина. Это все они, проклятущие!

Широко размахнувшись, он ударил кнутом пристяжную лошадь.

– Из-за тебя все, треклятая! – закричал он на убогую вторую клячу и тоже огрел ее по спине. – Я ли вас не холю, твари залетные! Я ли вас не лелею! Научу, соколики, как барина огорчать!

С каждым словом он стегал своих лошадей все сильнее и сильнее.

Глава Х

Морская болезнь на суше – Счастливая семья – Оренбург – Чревоугодие – Угарный газ – Преподаватель восточных языков – Начальник полиции – Специальный указ, препятствующий поездкам иностранцев по территории Туркестана – Мак-Гахан и Скайлер – В поисках слуги – Заинтересованность русских офицеров в индийском вопросе – Картографическая выставка – Карта штата Пенджаб – Маршруты – Генерал Баллюзек

Это бесконечное путешествие давалось мне по-настоящему нелегко. И все же везде, где только позволяла дорога, я упорно продвигался вперед, шаг за шагом сокращая расстояние, остававшееся до Оренбурга.

Последняя сотня верст отличалась уже почти полным отсутствием путешественников, за исключением тех нескольких офицеров, которые возвращались в Самару и встретились мне на пути. Они ворчали, представляя, сколько им еще ехать, и говорили о том, что нынешняя зима выдалась слишком холодной даже для этих широт. Время от времени дорога на протяжении нескольких миль могла изменить свой характер. Ветер в таких местах нанес причудливые завалы, за которыми непременно скрывались глубокие рытвины. Движение саней на подобных участках особой радости не доставляло. Те, кто с трудом переносит путешествие через Ла-Манш, наверняка согласились бы, что поездка в санях при определенных обстоятельствах вполне может доставить столько же неудобств. Однако ясными вечерами, когда не метет пурга, дорога гладкая, а лошади в добром здравии, трудно придумать что-нибудь более приятное. Звезды над головой сияют с необыкновенной яркостью, отчего ночью видно как днем.

Бесконечное «динь-динь-динь» колокольчика под дугой, менявшееся всякий раз, когда лошади переходили на другой шаг и звучавшее то быстро, то яростно, то почти замирая, стоило упряжке пойти в гору, в значительной степени скрашивало мое безделье и помогало перехитрить застывшее время. Примерно за шестьдесят верст до Оренбурга мне сказали, что можно значительно сократить путь, срезав его по прямой. Я решил воспользоваться этими сведениями и рискнуть; в стороне от почтовых станций у крестьян могло, конечно, не оказаться для меня лошадей, но если они у них все же найдутся, то вряд ли местные жители упустят возможность заработать на мне.

Вскоре нам попался домишко, напоминавший нищенскую лачугу в Ирландии. Неопрятного вида четвероногие делили тут кров со своими двуногими хозяевами. Поросята, телята, мужчины, женщины и дети жались все вместе к огромной печи, которая едва обогревала сильно запущенное помещение. Однако предоставленные нам лошади оказались весьма хороши, и в скором времени мы переехали через реку Самару. На другом берегу вновь появились признаки цивилизации. Показались дома из кирпича. Возница спрыгнул со своего облучка и подвязал колокольчик. Мы подъезжали к городу. Немного спустя мы уже неслись галопом по центральной улице, ямщик бодро покрикивал и щелкал своим кнутом. Так я добрался до Оренбурга. Через несколько минут я был уже в теплой комнате, где мог наконец умыться; роскошь эту способны по-настоящему оценить лишь те, кто проехал четыреста верст по России зимой и на собственном опыте уяснил, как мало значения русские придают старой доброй пословице «Чисто как в храме Божьем». Судя по верующим, божественное в этой стране вообще связано скорее с неопрятностью, нежели с чем-то другим.

По всему было видно, что я покидаю пределы цивилизации. Постельное белье здесь даже не предполагалось. Спросив у прислуги полотенце, я мог рассчитывать, пожалуй, только на столовые салфетки как наиболее близкий эквивалент того, что мне требовалось. Сами русские, путешествуя в этих краях, везут постельные принадлежности, наволочки и тому подобное с собой, поэтому могут ночевать на простынях, в противном же случае обходятся ковром. Архитектору, который проектировал здешнюю гостиницу, было неведомо, судя по всему, понятие комфорта в том виде, в каком оно существует в других странах. Чтобы пройти в номера из обеденной комнаты, требовалось пересечь открытый двор. При температуре в тридцать градусов ниже нуля (по Реомюру) мне показалось это весьма сомнительным по части комфорта. Постояльцами были в основном офицеры. Видавший виды бильярдный стол на первом этаже круглые сутки не оставался свободным. Буфетчик, подававший икру, соленую рыбу, анчоусы, квашеную капусту и прочие угощения под водку и с другими напитками, не имел возможности даже присесть.

На самом деле во всем мире, пожалуй, не сыщется такой страны, даже с учетом Соединенных Штатов, где закуски и все, что с ними связано, были бы в такой чести, как в России. Быть может, низкие температуры в известной степени позволяют местным жителям так вольно обращаться со своим пищеварением. Тем не менее неуклонно возрастающее число русских, приезжающих каждое лето в Карлсбад для того, чтобы подлечить печень, отчетливо говорит нам о том, что ежедневная рюмочка-другая-третья в итоге приводит человека в больничный покой.

На следующее утро я проснулся с ужасной головной болью и в подавленном состоянии, какое до этого испытывал лишь однажды, надышавшись до полной дурноты газов из воздушного шара. Я едва смог подняться с постели. Открыв дверь и глубоко вдохнув чистого, хоть и морозного воздуха, я почувствовал крайнюю слабость в ногах. С трудом сделав шаг, я рухнул на снег. В этот момент в голове у меня промелькнуло, что накануне вечером печку закрыли слишком рано, из-за чего угарный газ, источаемый углями, проник в мою спальню. К счастью, номер, где меня разместили, оказался довольно большим. Русские печки, являясь абсолютным благом, поддерживающим тепло в доме, требуют тщательного присмотра. Любое попустительство на сей счет приводит к трагическим последствиям. Редко бывают тут зимы, когда не пострадает ни один путешественник или кто-то другой.

В тот же день я навестил одного американского джентльмена, мистера Г., на имя которого у меня было рекомендательное письмо. Он принял меня с радушием, присущим большинству его соотечественников, и пообещал сделать для меня все возможное. Однако он не располагал информацией о том, как добраться до Хивы. Ему были досконально известны все новости и слухи относительно Ташкента, Самарканда, а также недавних беспорядков в Коканде. Что же до Хивы – она оставалась для него белым пятном. Он посоветовал обратиться к некоему господину Бекчурину, татарскому джентльмену, который преподавал восточные языки в Российской военной академии[14] и лучше которого во всем Оренбурге по интересующему меня вопросу не сыскать было никого.

Когда я вернулся в гостиницу, официант уведомил меня, что начальник полиции требует моего немедленного прибытия в полицейское управление. Этот способ снестись через гостиничную прислугу, минуя присущие случаю формальности, показался мне несколько странным. Тем не менее, подчинившись приказу, я проследовал куда было велено, и меня почти сразу провели в кабинет начальника. Он оказался в чине армейского полковника и немедленно задал мне вопрос относительно причин моего приезда в Оренбург. Я ответил следующим образом:

– Направляюсь в Русскую Азию.

– Никак не могу вам этого позволить, – сообщил он, – если у вас нет разрешения из Петербурга. Издан специальный указ, препятствующий поездкам иностранцев по территории Туркестана.

Я предъявил ему письмо, полученное от генерала Милютина и написанное на французском языке. Мой собеседник, очевидно, плохо владел французским, поэтому долго изучал послание.

– Каков будет ваш маршрут? – наконец поинтересовался он.

Я ответил, что поеду через Казалинск, откуда, возможно, переберусь в Ташкент и далее – в Хиву.

– В любом случае первый мой пункт – Казалинск.

– Хорошо, – сказал он. – Пожалуй, это наилучший план. Там вы получите сведения, которые здесь вам никто предоставить не сможет.

Из полицейского управления я поехал к татарскому джентльмену, господину Бекчурину.

Когда я позвонил в колокольчик, дверь мне открыл сам господин Бекчурин. Передо мной стоял высокий пожилой человек с благородной внешностью, облаченный в длинный восточный халат с кушаком. На голове у него была феска, указывающая на принадлежность к исламу. При виде незнакомца он слегка удивился, однако вежливо пригласил меня в свое жилище. После того как я объяснил цель моего визита, состоявшую, во-первых, в получении любых сведений касательно моего маршрута до Хивы, а во-вторых, в том, чтобы он рекомендовал мне какого-нибудь слугу из татар, способного говорить по-русски, господин Бекчурин сказал:

– Досточтимый господин, я сделаю все, что в моих силах, но сначала вы должны выпить немного чаю.

В комнату вошел слуга с несколькими стаканами. Бекчурин предложил мне сигарету, закурил сам и стал неторопливо пить свой побуждающий к размышлениям напиток.

Наконец он заговорил:

– Прежде всего, досточтимый господин, давайте обсудим поездку в Хиву. Сейчас зима, и реки Сыр-Дарья и Аму-Дарья покрыты льдом. Тяготы пути будут неисчислимы. Вам придется проехать верхом по заснеженной степи более пятисот верст. Летом вы добрались бы до своей цели намного проще. По прибытии в Казалинск, более известный как Форт № 1, вы бы сели на пароход и высадились бы в нескольких милях от Петро-Александровска[15], нашего форта на хивинской территории. Это путешествие было бы безопасным и неутомительным. Зимой же все по-другому. Искренне советую вам отказаться от этой затеи либо вернуться летом и тогда уже совершить свое путешествие.

В ответ на его соображения я отметил, что вряд ли взял бы на себя труд забраться зимой в такую даль, доехав до Оренбурга, без того чтобы еще перед отъездом из Лондона не укрепиться полностью в своих намерениях.

– Справедливо, досточтимый господин, – продолжал мой радушный пожилой собеседник. – Раз уж вы непременно вознамерились ехать, я вам, разумеется, помогу; однако я не мог не высказать своего мнения на сей счет. Хотя, если честно, никаких сведений касательно вашего маршрута я не в силах вам предоставить. В такое время года все зависит от количества снега, выпавшего в степи. Но об этом вы сможете узнать только в Казалинске. Что же до слуги, которого вы просите вам рекомендовать, то в настоящее время никто на ум не приходит, но я обязательно наведу справки. Не скажу, конечно, что очень обрадован вашей просьбой, поскольку не так давно здесь проезжал один американский джентльмен, сопровождаемый секретарем дипломатической миссии Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге; их звали мистер Мак-Гахан и мистер Скайлер. Тогда меня тоже просили порекомендовать им слугу, причем найти его требовалось в двадцать четыре часа. Как же я измаялся! Добрая моя жена тоже обращалась ко всем своим знакомым в поисках порядочного татарского слуги. Не подумайте только, что среди татар мало порядочных людей, – улыбнулся он, – их так же много, как и среди христиан. Однако мистер Скайлер требовал найти человека, который говорил бы на русском и до известной степени был знаком с европейским образом жизни. В общем, мы искали повсюду, и в самый последний момент нашелся все-таки человек, предложивший свои услуги. Ничего дурного о нем я не слышал, да и времени наводить справки у меня уже не оставалось. И что же я узнал некоторое время спустя? Слуга этот оказался мерзавцем, а мистер Мак-Гахан, написавший потом весьма интересную книгу о своем путешествии, упомянул в ней меня, сказав, что именно я рекомендовал ему этого человека. Так вот, вдруг я найду вам слугу, а вы напишете книгу и, как мистер Мак-Гахан, обвините меня в случае своего недовольства этим человеком? В то время как я от всего сердца говорю вам, что никаким образом не могу быть ответственным за его личностные качества. Тем не менее, разумеется, я приложу все усилия, чтобы найти вам хорошего помощника.

Господин Бекчурин был очень добр ко мне; он заверил, что с готовностью расстарается для разрешения моего вопроса; я же в свою очередь утешил его, пообещав обратиться к мистеру Мак-Гахану с просьбою сделать примечание в следующем издании его книги «Военные действия на Оксусе» с надлежащими пояснениями насчет господина Бекчурина и его роли в сложившихся обстоятельствах.

Газеты в гостинице, где я остановился, были представлены только «Инвалидом»[16], что объяснялось, очевидно, преобладанием армейского элемента среди постояльцев. Перелистывая страницы старого номера этой газеты, я наткнулся на заметку, в которой написавший ее русский офицер проявлял определенную заинтересованность в индийском вопросе. Там, в частности, отмечалось, что на недавней картографической выставке в Париже нельзя было найти новейших британских карт Афганистана и долины реки Атрек в Туркестане, зато один из составителей представил публике интереснейшую карту индийского Пенджаба со всеми детальными маршрутами; правда, публиковать ее он ни в коем случае не намеревался.

На следующий день меня принял генерал Баллюзек, временно замещавший Крыжановского во время его отъезда на посту губернатора. Передо мной предстал элегантный мужчина лет сорока пяти, не чуждый пафоса в своих манерах. В отсутствие Крыжановского он был облечен всей полнотой власти в Оренбурге и не преминул должным образом продемонстрировать мне весомость занимаемого им положения. Сведений о том, как добраться до Хивы, он предоставить мне, разумеется, не мог, ограничившись тем самым стандартным ответом, какой мне привелось услышать уже не один раз: «Вам надо проследовать в Казалинск, а там получите исчерпывающую информацию». На мой вопрос о том, существует ли с Хивой почтовое сообщение, он ответил: «Думаю, да, но маршрут его мне неизвестен».

Скудная осведомленность официальных лиц, которые вступали со мной в общение, может показаться удивительной человеку, знающему, сколь велика для русских военных значимость географических исследований. Не могу объяснить себе это никаким иным образом, кроме как вежливостью офицеров, предпочитавших выглядеть скорее неосведомленными, нежели грубыми.

Глава XI

Уральские казаки – Раскольники – Две с половиной тысячи ссыльных – Избиение плетьми – Облава на волков – Слухи насчет генерала Кауфмана – Царские офицеры в Туркестане

Главной темой для разговоров по всему Оренбургу являлся недавний бунт уральских казаков. Среди жителей городка Уральск и его окрестностей, как выяснилось, назрело крайнее недовольство законом о всеобщей воинской повинности. Прежде, до выхода этого указа, обеспеченные слои казачества не отправляли своих сыновей на службу, а воинские ряды пополнялись за счет рекрутов из бедных семей. Однако теперь все переменилось; заменить призывника за деньги сделалось невозможным, и уральских казаков охватило великое возмущение. Большинство из них были раскольники – отошедшие от официальной церкви последователи прежней формы вероисповедания (staroi vara). Когда им приказали отправить своих сыновей на службу, они подняли бунт и публично объявили императора Антихристом. Для набожных и благочестивых представителей власти в Санкт-Петербурге это оказалось уже чересчур; две с половиной тысячи смутьянов были высланы из Уральска в Среднюю Азию, и, согласно слухам, ходившим в Оренбурге, число их в ближайшем будущем планировалось увеличить еще на две тысячи человек.

Бунтовщиков прогнали этапом от Оренбурга до Казалинска, откуда их собирались направить на хивинские земли. Отряд из пятисот человек уже был послан в Нукус, небольшой форт, недавно возведенный русскими на правом берегу Аму-Дарьи. При этом командир гарнизона в Казалинске столкнулся с серьезными трудностями, приказав этим людям отправляться в Нукус под конвоем. Они напрочь отказались повиноваться. В итоге он велел привязать их к верблюдам, после чего отдал команду оренбургским казакам высечь бунтовщиков кнутами. Все это было проделано с варварской жестокостью. Меня уверяли, будто три жертвы экзекуции погибли под плетью. Комендант Казалинска отослал письменный запрос в Петербург с целью получения дальнейших указаний о судьбе бунтовщиков.

Мистер Г. рассказал, что за пару недель до моего прибытия по приказу генерала Крыжановского состоялась облава на волков, сильно тревоживших окрестности. Загонщики оцепили территорию в несколько миль, постепенно сужая свой круг. Тем не менее волки не дались охотникам – ни один зверь не был пойман.

Должен отметить, я стал недоверчив к разговорам об этих хищниках – во всяком случае об их огромных количествах; проехав более пятисот верст по сельской местности, я не то что не видел – я даже не слышал ни одного из них. Не отрицая их существование, я все же склонялся к мысли, что как их число, так и причиняемые ими опустошения были сильно преувеличены.

Поговаривали также, будто генерал-губернатор Кауфман запросил еще два полка из центральной части России. Они вот-вот должны были получить приказ о передислокации в Туркестан, тогда как сам Кауфман ехал в Петербург. В Оренбурге высказывалось мнение, что при дворе его сейчас не очень-то жалуют, поскольку он продвинул русскую армию в Среднюю Азию гораздо глубже, чем этого хотел император. Говорили, мол, царь лично не одобрял все эти захваты на Востоке и согласился на них исключительно под давлением генералов, заявлявших, что они окружены дикими племенами, которые похищают и угоняют в рабство российских подданных.

Легко, конечно, выиграть дело, когда слово дают одним адвокатам истца. Жителей Коканда и Хивы никто ни о чем даже не спросил, поэтому русские генералы, как и предполагалось, имели все шансы на успех. Действительно, нечему удивляться, что царские офицеры в Туркестане так жаждут дальнейших завоеваний. Происходя в большинстве своем из благородных, но бедных семейств и не имея никакого наследства, кроме отцовской сабли, а также никаких перспектив, помимо продвижения по службе, они всею душою хотят войны как единственного доступного им средства быстро сделать карьеру. Жизнь в Средней Азии в мирное время воспринимается в обществе с пренебрежением, и в такие периоды, когда войной можно приобрести все, а мирными усилиями ничего, не стоит, наверное, особенно удивляться тому, что изыскивается любая возможность побудить местное население к насильственным действиям. И тут до Европы начинают доходить сведения о жестокости оголтелых фанатиков в Средней Азии, о русском великодушии и нетерпимости магометан.

Филантропы из Эксетер-холла умиротворены самой идеей крестового похода против мусульман, а стремление к захватам облачено в благородные одеяния христианства. Меч и Библия идут рука об руку. Это евангельское оружие косит туземцев тысячами, являясь как бы казенной частью артиллерийского ствола, где происходит воспламенение заряда; а потом в один прекрасный день мы открываем наши утренние газеты и читаем о том, что к владениям русского царя присоединена территория, площадью превосходящая Францию и Англию, вместе взятые.

Но это не имеет значения – заявляют некоторые из наших законодателей. Чем раньше Россия сблизится с Индией, тем лучше. Ведь насколько предпочтительней для Индии иметь Россию в качестве соседа вместо афганских варваров! Русские, очевидно, сами понимают все преимущества соседства с цивилизованными нациями на своих западных границах; ну а коли так, то на восточном фронтире они могут сконцентрировать две трети всех имеющихся у них сил. Те, кто у нас в Англии защищает идею соприкосновения двух империй, возможно, не осведомлены о том, что нашу индийскую армию в таком случае тоже придется увеличить в три раза, причем эта мера предосторожности поставит под угрозу нашу собственную безопасность.

До Рождества оставалась всего пара дней. В Оренбурге я находился уже четыре дня, а шансов найти слугу у меня по-прежнему так и не появилось. Усевшись в сани, я поспешил в гости к моему другу Бекчурину, которого нашел по обыкновению облаченным в халат. Однако на сей раз он был не один. Несколько восточных джентльменов наслаждались его гостеприимством, попивая из больших стаканов крепкий зеленый чай, который, как мне сказали, в Средней Азии предпочитают любому другому.

Мне повезло, что я приехал именно в этот момент. Представился случай свести знакомство с бывшим правителем Кокандского ханства, высланным из своей страны и находящимся по приказу царя под стражей в России. Это был смуглый, хорошо сложенный мужчина. Пребывание в плену, казалось, не слишком расстраивало его. Он с готовностью усвоил европейские обычаи, причем до такой даже степени, что недавно устроил для местного общества бал. Событие, как мне сообщили, имело грандиозный успех, и множество очаровательных оренбургских девиц блистали там во всей красе. По городу также гуляли слухи о том, что между некоторыми дамами возникло соперничество в связи с грядущим переходом привлекательного наружностью хана в православие и возможной его женитьбой по русскому обряду. Однако, с учетом той нелюбви, какую магометане испытывают ко всякому идолопоклонничеству, а также наличия у хана четырех уже имеющихся жен, перспектива эта выглядела безнадежной. Тем не менее победителя, как говорится, не судят, и кое-кому из самых неразборчивых дам Оренбурга предполагаемый союз с новообращенным отнюдь не казался чем-то отталкивающим. В городе ходили сплетни о его баснословном богатстве. У многих вызывало восторг решение хана осесть в Оренбурге, где он уже присматривал себе дом. К этому шагу его подталкивала дружба с господином Бекчуриным и губернатором Крыжановским. Согласно моему татарскому знакомому, сведения о богатстве хана были сильно преувеличены. Ни в коем случае он не являлся тем Крезом, каким его представляли досужие сплетники. Из Коканда он действительно вывез весьма значительные сокровища в золоте и серебре, но по дороге стал жертвой грабежа. В описываемый мною момент он обладал состоянием всего в сто двадцать тысяч рублей – около пятнадцати тысяч фунтов на наши деньги – не слишком много в глазах английской свахи, но вполне достаточно в качестве лакомой приманки для оренбургских дам, озадаченных поиском мужа.

В последовавшем разговоре Бекчурин сообщил, что нашел одного уроженца Бухары, готового стать моим слугой; человек этот владел русским, татарским и персидским языками, следовательно, мог оказать существенную помощь при необходимости перевода.

Однако чуть позже Бекчурин явился ко мне в гостиницу с вытянутым лицом, известив о своих сомнениях в предложенной кандидатуре. Его супруга, госпожа Бекчурина, навела справки о родителях этого человека: оба они курили опиум, да и сын их, по слухам, разделял увлечение мамы с папой. Курильщик опиума в роли слуги не устраивал меня никаким образом. В результате господин Бекчурин привел ко мне молодого русского мужчину, служившего в бухгалтерской конторе и говорившего по-татарски. Тот был согласен меня сопровождать. Правда, выяснилось, что в его намерения вовсе не входило прислуживать мне, и он собирался путешествовать со мною как с равным. Более того, чувство собственной значимости в нем превышало всякое здравомыслие, поэтому бухарец, опиум и все прочее, с этим связанное, уже не казались мне столь неприемлемыми.

Что тут было поделать? 1де взять слугу? С тем же успехом я мог, наверное, искать в Оренбурге философский камень. Однако Бекчурин не падал духом. «Я найду человека, – твердо пообещал он. – Не извольте беспокоиться».

И через несколько часов на пороге у меня возник новый претендент в виде мужчины, сопровождавшего до Ташкента мистера Дэвида Кера. Он заявил, что был направлен в гостиницу господином Бекчуриным и что госпожа Бекчурина одолжила ему пять рублей для выкупа паспорта из залога, под каковой документ он ранее получил денежную ссуду от одного еврея. Татарин этот показался мне вполне подходящим, и я решился принять его услуги из расчета ежемесячной оплаты в двадцать пять рублей.

«Нельзя ли, ваше благородие, получить жалованье на два месяца вперед? – попросил он. – У меня на руках престарелая мать, и я бы хотел оставить ей немного денег на проживание». Сыновняя привязанность, вне всяких сомнений, является прекрасной чертой. Я был восхищен; мне досталось подлинное сокровище. Возблагодарив Бекчурина, нашедшего сей образец добродетели, я выдал своему новому слуге требуемую сумму, а он пообещал явиться назавтра в отель самым ранним утром. Все трудности путешествия казались теперь наполовину преодоленными, и я с легким сердцем улегся спать, убежденный в том, что могу наконец отправляться в дорогу.

Но, как поется в известной арии: «Надежды слушать голос милый – лишь обольщаться…»[17]. Я проснулся около пяти часов утра и стал собираться. Однако никто ко мне не спешил. Через пару часов я вызвал метрдотеля.

– Вы видели вчера слугу, которого я нанял?

– Да, ваше благородие, видел.

– Он почему-то не явился сегодня утром. Обещал прийти в шесть.

– А вы денег ему, случаем, не давали, ваше благородие?

– Давал, – ответил я. – Для его немощной матушки. Метрдотель не сумел удержать ухмылки, а через мгновение рот его растянулся от уха до уха. Передо мной распахнулось зияющее отверстие. Несколько желтых зубов, торчавших поодиночке в этой огромной полости, казалось, тоже разделяли веселье, внезапно охватившее их владельца. Длинным своим языком он касался клыков, напоминавших гнилые пеньки, и облизывал губы, явно наслаждаясь известием.

– Для немощной матушки? Хи-хи-хи! Вот сукин сын!

Наконец он разразился хохотом, от которого из глаз у него брызнули слезы.

– Больше вы его не увидите, – продолжал метрдотель. – Пока деньги не кончатся, будет kootit (выпивать и предаваться веселью; наивысшая форма счастья русского человека). – Вот хитрый жук! – с этими словами метрдотель покинул мой номер, будучи со всей очевидностью в полном восторге от того, как ловко надул меня его соотечественник.

Поначалу я не очень оказался готов принять его версию. У мошенника было такое лицо, которому хотелось верить, да к тому же тщеславие мое задевала мысль о том, что меня можно так легко провести. Нет, говорил я себе, он просто опаздывает. Утешившись, насколько было возможно, этим соображением, я отправился со своим другом Г. закупать провизию для дальнейшей дороги.

Глава XII

Закупка продовольствия – Бакалейная лавка – Вместительный транспорт – Скайлер и Мак-Гахан – Русский банк – Золотые и бумажные деньги – Купюры от Кауттса – Вексель от Кокса – Сколько стоит полуимпериал в банкнотах? – Россия на грани банкротства – Ужин с офицерами – Немецкие армейские вагоны – Ширина русской колеи – Рождество – Начальник полиции – Проницательный сыщик – Подорожная – Появление арестанта – «Бабы во всем виноваты – две сразу с ним было»

Будучи американцем, то есть абсолютным гражданином мира, который к тому же проделал путь из Штатов до самого Оренбурга, мистер Г. тем не менее оказался не самым лучшим советчиком при закупке товаров, необходимых в путешествии. Послушай я своего друга, мне пришлось бы скупить содержимое практически всех магазинов города. Бакалейщики таяли от восторга, глядя, как он откладывает одну за другой жестянки с мясными консервами. Наконец я вынужден был вмешаться:

– Погодите! Большое спасибо, конечно, но как я все это повезу?

– Увезете, – невозмутимо ответствовал Г. – Сани вместительней любого транспорта; утрамбуете в них что угодно. Скайлер с Мак-Гаханом взяли с собой намного больше. А я только разминаюсь; нас уже в другом магазине ждут. Вон те сладкие лепешки великолепны – отведайте.

После чего он поворотился к торговцу:

– Отложи фунта четыре того шоколаду. И соленых огурцов тоже – экая вкуснота! Да, да, несколько банок, вот молодец. Так, еще нужны свечи, кухонная горелка, топливо для нее и лампа. Плотницкие инструменты могут понадобиться на случай поломки саней, также побольше гвоздей и всяких веревок. Надо бы ковер еще взять, на нем сидеть удобно; и вина с водкой для русских офицеров. Вы, может, и не пьете, но они-то пьют. Вино по душе им, поверьте. Дюжину хотя бы бутылок или около того, – прибавил он с умоляющим взглядом. – Нет? Ну как хотите. А я бы вам очень советовал. Тогда возьмите подарки для аборигенов. Нужны зеркальца и самые простые украшения. Очень вам пригодятся.

Ситуация настойчиво требовала от меня хоть как-нибудь урезонить моего заботливого товарища, не имевшего обыкновения путешествовать и, как следствие, считавшего содержимое целой скобяной или бакалейной лавки совершенно необходимым снаряжением в поездке по зимней степи.

– Знаете что, – сказал я ему. – Даже четверти из того, что вы отложили, я не возьму. И уж тем более не куплю ничего сверх этого. Я и с таким-то багажом едва разместился в санях, пока добирался сюда из Самары, причем без слуги. Половина из вами отобранного, во-первых, мне не нужна, а во-вторых, не войдет в сани.

– Ничего подобного, – отвечал мой добрый знакомый, давая волю своим чувствам при помощи смачного плевка жевательным табаком на пол. – Ничего подобного! Скайлер и Мак-Гахан просто взяли вторые сани. Отличное решение, как по мне.

Он опять повернулся к продавцу:

– Еще несколько фунтов какао, и скоро закончим.

Спорить с ним было бессмысленно, поэтому, позволив бакалейщику отложить все, что ему велели, я пообещал заглянуть в лавку на следующий день, потом выбрал необходимое и оплатил счет.

Затем я отправился в банк, поскольку русского золота в полуимпериалах привез из Петербурга больше, чем того требовала необходимость. Эти крупные монеты сильно отягощали мой пояс, и я вознамерился обменять на банкноты некоторое количество драгоценного металла. В отношении бумажной валюты в России существует одно любопытное обстоятельство, неизвестное, как правило, иностранцам. На каждой банкноте можно прочесть следующее заявление: «По первому требованию банк выплатит золотом или серебром владельцу этой купюры указанную на ней сумму». Великолепное и весьма справедливое установление – если бы оно, конечно, выполнялось; однако в действительности в России очень непросто получить золото, и в петербургском банке мне пришлось прождать около часа, пока сотрудник по приказанию начальства ездил куда-то, чтобы купить для меня полуимпериалы. В итоге я был вынужден заплатить по шести рублей восемнадцати копеек за каждую монету, тогда как выбитая на них стоимость составляла пять рублей пятнадцать копеек. Когда же в Государственном банке Оренбурга я попытался обменять свои полуимпериалы на бумажные купюры, мне отказались выплатить более чем по пяти рублей семидесяти пяти копеек за одну монету. Я, разумеется, не мог принять эти условия и направился в Коммерческий банк, где мне предложили по шести рублей. Тогда я попытался обменять английские соверены, при виде которых служащий изъявил подлинное восхищение, сказав, что они очень красивы, но отказавшись при этом менять их на рубли, если я прежде не оплачу стоимость телеграммы на адрес главы компании в Петербурге, чтобы узнать, какую он даст за них цену. Выяснив, что соверены в Оренбурге никто мне больше не поменяет, я принял это условие.

На следующий день меня известили о готовности Коммерческого банка купить мое английское золото. Правда, курс оказался гораздо хуже, чем в Петербурге. После трудностей, испытанных с обменом соверенов, нетрудно представить себе то пренебрежение, с каким служащий взглянул на купюры частного банка «Кауттс» и векселя широко известных банкиров и армейских вербовщиков из компании «Кокс энд Компани», расположенной в Крэйге-Корте. Для оренбургского конторщика эти банкноты были не более чем цветные бумажки, а когда я объяснил ему, что в Лондоне векселя от этих двух английских банков считаются таким же солидным капиталовложением, как чистое золото, он, по всей очевидности, мне не поверил.

Несмотря на предполагаемое обилие серебра, добываемого в России, в банках заметен большой дефицит этого металла; кассиры отказываются выдавать клиентам более пяти рублей (четырнадцать шиллингов) серебром и, за небольшими исключениями, ведут дела только в бумажной валюте. Когда местный житель собирается в дальнее путешествие на почтовых из Оренбурга, он знает, что в дороге ему не обойтись без серебра, поэтому в качестве комиссионеров отправляет в банк нескольких человек; каждый из них меняет купюры на пять рублей серебром, и в итоге путешественник собирает необходимую ему сумму в монетах, без которых проезд по России почти невозможен, так как станционные смотрители практически никогда не дают сдачи. Иностранца могут поразить потоки бумажных денег, циркулирующих во владениях русского царя, и, если финансовое благополучие государства измерять количеством золота, находящегося в обращении, Россия нынче выглядит на грани банкротства.

Вечером я ужинал в компании русских офицеров и начальника оренбургского телеграфа. Разговор зашел о назревающем разрыве с Германией, и один из присутствующих стал уверять меня, что немецкая армия не сможет воспользоваться своими поездами на русской железной дороге по причине разницы в ширине колеи, каковая была допущена преднамеренно, дабы отличаться от немецкой и австрийской дорог. Однако другой участник нашего разговора сослался на недавние сведения о прусском военном инженере, разрешившем эту проблему. Тот будто бы изобрел собственную систему для вагонов и паровозов, при которой колеса можно подогнать под любую ширину колеи, и, следовательно, если немцы не смогут вторгнуться в Россию, то это будет связано с чем-то другим. Начальник телеграфа оказался очень пытливым, задав множество вопросов о моем путешествии и в конце концов обратившись к мистеру Г: «Можете мне поверить, больше мы его не увидим. Он прислан сюда своим правительством и, когда исполнит все, чего от него ждут, вернется другой дорогой».

Это был рождественский вечер. Я выехал из Лондона ровно двадцать пять дней назад, и времени этого вполне хватило бы на дорогу до Нью-Йорка и обратно, однако я все еще не продвинулся далее Оренбурга. Неожиданно объявили о приходе господина Бекчурина, первым делом спросившего:

– К вам человек от меня приходил?

– Да, – ответил я. – Не только приходил, но и нанялся слугой, получив авансом пятьдесят рублей на расходы для своей престарелой матери. Он должен был явиться вчера в шесть утра, но так и не показался.

– Вот негодяй! – воскликнул господин Бекчурин. – Каков мерзавец! Вы еще не знаете, как он мою жену обманул. Пришел к ней в мое отсутствие, сказал, что со мной уже разговаривал, и убедил одолжить ему пять рублей для выкупа паспорта из-под залога. Получил от нее деньги и был таков. Нет, что за наглец!

Вне себя от гнева, господин Бекчурин потряс кулаком:

– Но мы его поймаем. Достанется ему на орехи. Сейчас же иду в полицию.

С этими словами мой расстроенный друг немедленно удалился.

Немного позже я и сам отправился в полицейское управление, где мне посчастливилось застать начальника оренбургской полиции полковника Дрейера. Он сообщил, что господин Бекчурин уже был у него и что дело доверено участковому приставу Соловьеву, самому проницательному сыщику во всем околотке. Сказав мне об этом, полковник позвонил в колокольчик и велел заглянувшему на звук подчиненному вызвать пристава.

Через минуту-другую тот уже стоял перед нами. Это был коренастый мужчина с твердым волевым подбородком и хищным, как у ястреба, носом. Он взял под козырек и замер навытяжку перед своим начальником, демонстрируя преданность и готовность к действию.

– Слышал про этого английского господина, ограбленного татарином?

– Так точно!

– Мошенника надо поймать.

– Поймаем!

– Деньги надо вернуть.

– Вернем, – отозвался пристав, но потом прибавил чуть тише: – Если он их еще не потратил.

– Приступай немедленно.

– Есть приступать немедленно!

– Свободен, – сказал полковник.

– Слушаюсь! – уже разворачиваясь на каблуках, пристав козырнул и вышел из кабинета.

С учетом сложностей, возникших у меня в Оренбурге при поиске слуги, я принял решение больше не откладывать отъезд и пуститься в дорогу одному – во всяком случае до Казалинска. Прибыв туда, можно будет предпринять новую попытку и выяснить, является ли честный татарин в тех краях такой же редкой птицей, как в Оренбурге. Тем временем полковник Дрейер выдал мне предписание на подорожную до Форта № 1 (Казалинск) и направил в казначейство для получения документа. Когда этот пропуск оказался у меня, я прочел на нем следующее:

ПО ПРИКАЗУ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА

НИКОЛАЕВИЧА

САМОДЕРЖЦА РОССИЙСКОГО

И ПРОЧАЯ, ПРОЧАЯ

Дорожное предписание капитану английской армии Фредерику Густаву Барнаби на проезд от города Орска до города Казалинска, а также на получение трех лошадей с ямщиком, согласно тарифу, без промедления. Выдано в городе Оренбурге 15 декабря 1875 г.

Как только я вернулся в гостиницу, мне сообщили о приходе господина Бекчурина. Мы сели пить чай, но от этого занятия нас отвлекло бряцание сабельных ножен на лестнице и доносившийся снаружи шум – там явно происходило что-то необычное. В номер ко мне вбежал метрдотель. Лицо его выражало одновременно значительность и восторг от того, что он увидел на улице. Он буквально сгорал от нетерпения поделиться со мной какой-то волнительной новостью; и будь он английским конюхом, я бы, наверное, решил, что мой любимый конь сломал себе ногу.

– Ну? В чем дело? – вопросил я. – Пожар начался? Или у вас жена померла?

– Нет, ваше благородие! Его поймали!

– Кого? Вора? – воскликнул Бекчурин.

– Да! Пристав его приволок. Он там в слезах весь, чертов мошенник. Прислуга сбежалась, постояльцы тоже. Все уже знают, что его поймали. Слава богу! Прикажете сюда его привести?

– Разумеется, – сказал я.

Минуту спустя дверь отворилась, и преступника втолкнули в мой номер. Следом вошел участковый пристав. Лицо его было значительным и суровым. Сделав два коротких шага, а затем один длинный, он встал сбоку от арестованного, положил левую руку ему на плечо, а правой с достоинством взял под козырек. Вся эта сцена выглядела довольно комично: слуги у меня в номере, исполненные трепета; постояльцы снаружи, пытающиеся понять, что происходит; метрдотель, вытирающий потный лоб той самой салфеткой, которую он прежде выдал мне вместо полотенца, – и его огромный рот время от времени ошеломленно распахивается от уха до уха; арестант, молящий о снисхождении; монументальный пристав; и тут же Бекчурин, взволнованный более, чем я мог себе представить, имея в виду восточного человека, потрясает кулаками перед лицом преступника:

– Поймали тебя, братец! За шкирку привели, голубя! Решил опозорить наш народ?! Чтоб тебе пусто было! Теперь получишь плетей! Не нравится? Плачь сколько хочешь!

Арестант при этих словах на самом деле залился слезами, представив неизбежное наказание кнутом.

– А деньги, господин пристав? Деньги?! – продолжал Бекчурин. – Что с ними сталось? И где вы его поймали?

Полицейский не обладал тем даром красноречия, которым мог похвастаться его собеседник, и, дабы собраться с мыслями, снова взял под козырек, после чего выдавил:

– Двадцать пять рублей он пропил – половина осталась. Бабы во всем виноваты – две сразу с ним было.

Управившись с этим заявлением, пристав вынул отнятые у преступника деньги и положил их на стол.

– Простите меня, бога ради! – прорыдал арестованный, падая на колени и пытаясь поцеловать обувь Бекчурина. – Мы все пили. Я пил, она пила, все пьяные. Я верну деньги.

– Хорошо, – сказал Бекчурин. – Сначала деньги, а потом решим насчет плетей. Уведите его, господин пристав, и узнайте, сможет ли он вернуть потраченное.

Глава XIII

Одеяние из овчины – В поисках слуги – Татарский гном – Назар – Распределение багажа в санях – Киргизские верблюды – Уральские горы – Красногорск – Буран – Сбились с пути – Упряжь порвалась – Ямщик потерял дорогу – Голодный Назар – Спать нельзя – Спасение – Кулинарный талант Назара – Застрявшие на станции – Курьер – Офицер и его супруга – Врач – Кровопускание – Любопытство – Что хуже: тропическая жара или дикий холод?

После того как волнение в гостинице, вызванное приводом арестанта, улеглось, я отправился со своим другом Г. на поиски верхней одежды из овчины, какую носят русские крестьяне. Бекчурин же от всего сердца заверил, что найдет мне слугу. «Даже не сомневайтесь, – сказал он. – Один вы не поедете. Я не допущу, чтобы сложилось нелестное мнение о татарах, проживающих в Оренбурге».

Г. привез меня на улицу, где в основном жили и торговали своим товаром скорняки. Войдя в одну из лавок, мы тут же едва не выскочили обратно по причине омерзительной вони. Помнится, несколько лет назад в Лондоне стояла жара и Темза совсем обмелела, источая своеобразный аромат, сильно тревоживший обоняние. Однако запах в этой тесной русской лавке был намного более отвратительным. Повсюду лежали овчины, пребывавшие на разных стадиях обработки. Большая печь для сушки овечьих шкур источала невыносимый жар, и только крайняя необходимость приобрести теплую одежду вынудила меня остаться на краткое время в этом заведении. Одежда, купленная в Петербурге, совершенно не подходила для путешествия верхом. Достигавшая самых пят шуба была бы крайне неудобна в седле, тогда как одеяние из овчины с мехом внутри, невзирая на его неприятный запах, являлось коротким и самым теплым нарядом из всех возможных. С меня сняли мерки для полушубка, нескольких пар штанов из того же материала и пары обуви с высоким голенищем, напоминавшей скорее ведерки, также пошитые из овчины. Эти высокие чуни надевались поверх четырех пар рыболовных чулок. А на них в свою очередь натягивались еще огромные валенки – на собственном опыте к тому времени я уже уяснил, что любая кожаная обувь в этих условиях не годится – и, когда поверх изготовленной для меня в Лондоне одежды я надел свое новое обмундирование, мне стало понятно, что я готов к любому морозу.

Вечером в гостиницу снова явился Бекчурин, сопровождаемый самым низкорослым татарином из всех, которых я видел, ростом не более пяти футов. Меня уведомили, что он происходил из благородной семьи и что отец его служил офицером в русской армии; однако семья обеднела, а Назар – таково было его имя – любил путешествия и приключения. Он изъявлял полную готовность отправиться куда угодно по любой надобности. Спиртного не брал в рот с рождения. По-русски говорил очень хорошо, а также владел киргизским. Бекчурин поручился за его порядочность, и, поскольку тот просил пятьдесят рублей авансом, дабы оставить своей жене, я согласился выдать требуемую сумму, хотя испытывал некоторые сомнения после всего, что произошло с предыдущим кандидатом, ссылавшимся на престарелую мать. Деньги были выплачены. Бекчурин обнял меня на прощание, а мой новый слуга пообещал явиться в гостиницу следующим утром, чтобы мы смогли наконец отправиться в путешествие.

Поднявшись с постели задолго до рассвета, я стал собираться и к приходу моего татарина упаковал почти все. Но тут наступил момент, напоминавший перетягивание каната, поскольку в моем распоряжении были сани, лошади, слуга и багаж; однако оставалось совершенно неясным, как разместить в повозке все мои вещи и найти после этого еще место для моих ног.

Назар несколько раз перекладывал баулы и свертки с места на место, но это не решало проблему. На помощь в конце концов явилась гениальная изобретательность метрдотеля, предложившего накрепко привязать ящики с продовольствием к наружным стенкам саней, после чего я смог нормально разместиться. Слуга мой, к счастью, был гномом, и личный его багаж этому статусу соответствовал. Угнездившись на седельных сумках и оружейном чехле, он обернулся, ожидая распоряжений.

– Пошел! – крикнул я.

И мы помчались галопом по центральной улице Оренбурга, провожаемые добрыми пожеланиями и прощальными криками постояльцев гостиницы.

С востока дул колючий ветер, но воздух был чист, и через несколько минут я уже ехал вдоль реки Урал. То и дело навстречу нам попадались караваны верблюдов, запряженные в сани с грузом хлопка из Ташкента. Тому, кто знаком лишь с верблюдами Ливийской пустыни, трудно было бы уловить сходство между этими невысокими косматыми степняками с гривами, как у львов, и огромными гладкошерстными «кораблями пустыни», характерными для африканской Сахары. Природа наделила киргизских верблюдов всем необходимым для противостояния суровому холоду, и эти выносливые животные могли пройти по снегу глубиною в четыре фута там, где лошади увязли бы напрочь. Вскоре нас обогнал скакавший галопом казак, который взмахнул длинным копьем, прежде чем исчез далеко впереди; а чуть позже мы проехали мимо нескольких бредущих киргизов, чьи лица были красны, как вареные омары, и весьма отличались от тех бледных русских физиономий, что я оставил позади.

Должен сказать, меня очень радовала купленная одежда из овчины. По причине обилия свежего воздуха я не улавливал ни малейшего запаха и впервые за все время моего путешествия на санях не испытывал холода. На почтовую станцию мы прибыли в надлежащее время. Свежих лошадей нам запрягли менее чем за десять минут, и вот я уже снова в дороге. Нельзя представить себе ничего более скучного, нежели местность, по которой мы ехали; сплошная безрадостная равнина белого цвета, ограниченная невысокими отрогами Уральских гор, лежавших далеко от нас по левую руку и слегка нарушавших монотонность пейзажа.

Так мы проехали еще три почтовые станции, и я вознамерился оставить у себя за спиной в этот день участок пути за Красногорском[18]. Назар жаловался на голод; утром он выехал, не позавтракав, и, когда я объявил о своем намерении задержаться немного в Красногорске, лицо его засияло счастливой улыбкой.

– Молоко там очень хорошее, – отметил он, причмокивая от удовольствия губами. – И яйца тоже. Слава богу, что остановимся.

Я и сам уже ощущал некую пустоту в желудке; стакана чая и сухарей, наспех проглоченных мною перед выездом из Оренбурга, хватило ненадолго, и моим главным желанием было, чтобы ямщик поспешал. Тем не менее старая поговорка «Скоро поедешь, да не скоро доедешь», к сожалению, подтвердилась.

День клонился к вечеру, и золотой шар уже едва проглядывал в дымке далеко на западе, когда по частым восклицаниям моего татарского возницы, состоявшим в основном, как я осознал позже, из крепких выражений, мне стало понятно, что он сильно недоволен своими лошадьми. На их экстерьер я обратил внимание еще при выезде с почтовой станции. Вульгарный бакалейщик мистер Джон Джоррокс, известный по комическим новеллам писателя Роберта Сёртиса, сравнил бы, наверное, стать этих тощих кляч с выпотрошенной селедкой или борзыми собаками, поскольку ребра их не просто проглядывали сквозь шкуру, но как будто грозили ее проткнуть в любой момент. Ямщик запряг их таким образом, который в России называется «гуськом», то есть одна лошадь в оглоблях, а две другие – перед ней. Его кнут с короткой рукояткой и плетью длиной футов в двенадцать, волочившейся до этого позади саней, теперь постоянно витал над лошадьми, и хлыст – у ручки толщиною с мое запястье – звучно гулял по бокам изнемогающих животных, щелкая наподобие пистолетных выстрелов и нарушая первозданную тишину всей этой снежной пустыни.

В ответ на вопрос о причинах перемены в его поведении ямщик бросил только одно слово: «Буран»; и по тому, как поднимавшийся ветер все сильнее заметал перед нами путь, становилось все более очевидно, что надвигается настоящая буря.

Воздух словно густел от снежного вихря, мороз крепчал, погасли прощальные солнечные лучи, и, несмотря на всю свою теплую одежду, я почувствовал первые объятия неумолимого холода.

Быстро наступила тьма, и вскоре я уже с трудом различал спину ямщика; наконец мой слуга-татарин, съежившийся рядом со мной подобно обезьяне, меланхолично сообщил, что мы сбились с пути. Так оно и было на самом деле. Мы двигались по целине, а наши лошади, проваливаясь в снег по самую грудь, выбивались из последних сил в попытках пробиться вперед. Безжалостный кнут ямщика подстегнул их, и, сделав невероятное усилие, упряжка рванула из снежного плена. Сани стало сильно подбрасывать и бить об укрытые снегом колдобины, пока одна лошадь вдруг не споткнулась и не упала, оборвав постромки, а мы намертво встали в сугробе.

Со всей очевидностью наше путешествие на этом закончилось, и даже ямщик неожиданно сдался – он перестал браниться, а кнут его, ни на мгновенье прежде не прекращавший щелкать, лежал теперь, растянувшись безвольной лентой, позади саней. Ямщик спрыгнул с облучка и, с большим трудом подняв упавшую лошадь, забрался на нее, после чего сделал верхом большой крут в надежде отыскать дорогу.

– Есть очень хочется, – грустным голосом сообщил мой Назар. – Утром-то не позавтракал, того и гляди, штаны упадут.

Словно подтверждая свои слова, он потуже затянул пояс. У меня в кармане нашлось немного хлеба и шоколада.

Я поделился с ним, и это ненадолго притупило наш голод.

Ямщик вернулся спустя, наверное, час и скорбным тоном уведомил, что пути он не нашел, а значит, нам придется ночевать в поле, и, скорей всего, мы тут замерзнем. Это были не самые приятные сведения, учитывая низкую температуру и сильнейший ветер, обжигавший нам лица, как раскаленный утюг, стоило приоткрыть его напору малейший участок кожи, в то время как снежные вихри, вздымавшиеся вокруг саней все выше и выше, грозили похоронить нас заживо, если буря не прекратится.

Поблизости не росло ни одного дерева – вообще ничего такого для разведения огня, – а спальный мешок, о котором я сразу подумал, был бесполезен по причине узкого входного отверстия. Лопаты, чтобы возвести снежное укрытие, у нас тоже не оказалось, и нам не оставалось ничего более, кроме как просидеть на месте всю предстоящую бесконечную ночь.

Руки и ноги у меня начали стынуть, а кончики пальцев, наоборот, горели, словно я держал их над огнем – ужасное ощущение, охватившее вскоре и мои суставы, которые постепенно немели до полной потери чувствительности. Все это было весьма болезненно, хотя, должен признать, в дальнейшем я переживал и более серьезные обморожения на своем пути. Меня, казалось, придавило тяжелой плитой, и на секунду я задремал, вернувшись, впрочем, почти сразу к реальности из-за негромких звуков, которые издавал мой низкорослый слуга. Он бормотал что-то тихонько себе под нос, однако ни жалоб, ни сетований от него я не услышал.

Оставаясь под укрытием в санях, мы с ним отдали ямщику всю меховую одежду, какой могли поделиться, а сами, как это принято называть, укрепились духом, собрали соответственно ситуации волю в кулак и вознамерились не смыкать глаз.

Болезненные ощущения оставили меня, и перед мысленным моим взором начали мелькать далекие места и знакомые лица, которые приближались из темноты, пристально смотрели, потом таяли, а вместо них возникали просторные залы, уставленные столами с яствами, исчезавшими, стоило протянуть к ним руку. Это был конец, и сознание мое меркло, как вдруг я пришел в себя от резкого удара по локтю и оттого, что Назар тряс меня изо всех сил обеими руками.

– Не закрывайте глаза, барин! – кричал он. – Обратно уже не проснетесь.

Исполнить его просьбу оказалось нелегко, но все-таки я справился и вскоре уже сам прилагал немалые усилия, чтобы не дать уснуть своему спутнику. Все это время наш засыпанный снегом ямщик громко ворчал о чем-то, однако мое слабое знание татарского языка не давало возможности его понять; все его слова оставались для меня просто хриплыми гортанными звуками и восклицаниями, которые издавались через равные промежутки времени, нарушая безмятежный покой ночи, поскольку ветер улегся и воцарилась мертвая тишина.

– Что он делает? – спросил я у своего слуги. – Молится?

– Нет, барин, – ответил тот. – Просто жалуется на судьбу, а еще лошадей ругает за то, что завезли черт знает куда.

Ночь близилась к завершению, и лишь тот, кто бывал прикован болезнью к постели, прислушиваясь к бесконечному тиканью часов, пока стрелки томительно совершают по циферблату круг за кругом, сможет понять нашу радость, когда далеко на востоке забрезжила первая светлая полоса, возвещавшая приход нового дня. Мы растолкали уже совсем занесенного снегом ямщика, который хоть и занемел весь, но перенес эту тяжелую ночь более-менее благополучно. Стряхнув снег с тулупа, он немного размялся, чтобы вернуть к жизни окоченевшие суставы, после чего взобрался на одну из лошадей и сказал, что поскачет за помощью на ближайшую почтовую станцию. Так он и поступил, направившись в сторону дороги, лежавшей примерно в миле от нас. По временам он пропадал из виду, скрываясь вместе с лошадью за высокими сугробами.

Прошел час, за ним – другой, и, поскольку сон уже не представлял никакой опасности, приблизительно в полдень я проснулся, ощутив дружественное прикосновение. Передо мной стоял крестьянин, отправленный нам на помощь ямщиком.

– Ну что, брат? – с улыбкой сказал этот круглолицый старик. – Дождался? А вот и мы, слава богу.

Потом он обернулся к своим товарищам, стоявшим позади него с лопатами в руках, и кивнул:

– Давайте, ребятушки, откапывайте сани.

Когда они закончили, я с радостью заплатил этим добрым крестьянам, и с помощью тройки свежих коней мы вскоре выбрались на дорогу, а через час подъехали к станции.

Путешествие явно затягивалось, поскольку за двадцать один час мы продвинулись всего на восемнадцать миль; и все же нам повезло, что мы потеряли только время – могло быть и хуже. По прибытии мы закусили необычным кулинарным произведением Назара, которое тот состряпал из риса, яиц и шоколада, растворенного в кипящем молоке, – томивший нас голод придал этому странному блюду самые пикантные ноты, – и я вновь ощутил себя в полном порядке, готовый отправиться в путь.

Однако неудачи мои на этом не кончились. Судьба продолжала нас испытывать. Прибыв на следующую станцию, я нашел там четырех путешественников, задержанных еще одной надвигавшейся бурей. Среди них был курьер, доставляющий почту из Оренбурга в Ташкент – невысокий, плотного сложения мужчина с револьвером на поясе и решительным выражением лица, говорившим о том, что любому киргизскому или татарскому разбойнику с большой дороги следует держаться от него подальше.

Он сказал мне, что метель будет очень серьезной и двигаться дальше не имеет ни малейшего смысла, если, конечно, нет охоты снова заночевать в степи и теперь уж точно замерзнуть насмерть. Главной бедой он считал сильный ветер. Лошади не могли выносить его прямого напора, отворачивались и оттого в итоге сбивались с пути.

Двое других проезжавших представляли собой семейную пару, состоявшую из офицера и его молодой жены, которые возвращались из Ташкента в Санкт-Петербург. Дама не выглядела вполне готовой к жизненным тяготам, ожидавшим ее на долгом и трудном пути до железнодорожной станции в Сызрани. Они путешествовали в удобной закрытой повозке, всячески приспособленной для защиты путников от стихий, однако, невзирая на это, супруга офицера, выглядевшая несколько нездоровой, явно очень страдала в поездке.

Несмотря на все меры для защиты от холода, у нее сильно мерзли ноги, кровообращение в которых почти замирало под влиянием сквозняков, проникавших в карету через все слои утепления и пронизывавших буквально до костей.

Четвертым путешественником, застигнутым той ночью на почтовой станции, оказался доктор. Он направлялся к пациенту, жившему в небольшом поселении милях в пятидесяти далее по дороге. Врача в тех местах не было, и медицинскую помощь приходилось запрашивать из Оренбурга. Больной страдал от жестокой ангины, известной своим быстрым течением; учитывая, что за доктором послали восемь дней назад, этот эскулап по своем прибытии мог обнаружить пациента либо уже совершенно здоровым, либо похороненным на семейном кладбище. Отправляясь на вызов, медик забыл прихватить каустическую соль и теперь живо интересовался, нет ли у кого из нас лишних лекарственных припасов.

Моя дорожная аптечка, включавшая пилюли Кокля и несколько пузырьков с препаратами от холеры, в этой ситуации явно не подходила; хотя, будь заболевший арабом, я бы с радостью поделился пилюлями, которые, возможно, даже помогли бы, поскольку слепая вера сильнее любых лекарств и может поднять на ноги даже неизлечимых.

Многие русские врачи до сих пор считают кровопускание действенным методом, и один из проезжавших тоже отметил, что для борьбы с воспалением, пожалуй, нелишним будет слегка отворить кровь.

Доктор покачал головой и тут же прочитал нам подробную научную лекцию, которую он щедро снабдил различными терминами из латыни, призванными впечатлить нас уровнем его классического образования. При этом сама идея кровопускания отнюдь не вызывала у него скепсиса, и, полагаю, в конце концов он все-таки прибегнул к ланцету, добравшись до несчастного пациента.

Съехавшиеся на станции люди не отличались особой деликатностью, задавая друг другу разнообразные вопросы о том, кто был кем, откуда и куда ехал и по какому делу. Расспросы эти, особенно со стороны кровопускателя, оказались такого решительного свойства, что в надежде полностью удовлетворить его любознательность я серьезно подумывал, не сообщить ли ему свой возраст, доход и меню моего вчерашнего ужина.

Однако дело шло к ночи, и мы один за другим стали отходить ко сну, или тому его подобию, на какое можно было рассчитывать, ночуя на жестком полу; единственная среди нас дама разместилась на диванчике. Твердые доски вместо постели не помешали быстро уснуть – долгое пребывание на морозе вымотало меня гораздо сильнее, чем любые другие пережитые мной испытания в необычных климатических зонах.

Палящие лучи тропического солнца в африканской Сахаре иссушают в человеке жизненные соки. Долгое путешествие на верблюде весьма утомляет наездника, однако не идет ни в какое сравнение с безжалостным холодом и теми физическими страданиями, которые неизбежно сопутствуют поездке по зимней России.

Время от времени на станцию прибывали новые путешественники из Оренбурга, прерывая на мгновение наш сон и укладываясь на пол рядом с нами. Свет в комнате не горел, поэтому вновь прибывшие искали свободное местечко в темноте и наступали почему-то всегда на курьера.

В ответ мужчина с почтовыми сумками выражался весьма энергично, за что его не раз упрекнул наш эскулап, неспособный даже в такой глухой час удержаться от высокопарных цитат на наши головы.

Глава XIV

Отъезд с фельдъегерем – Чаевые – Неудача – Книга жалоб – Ландшафт становится интересней – Торговля шалями – Восточная сказка – Подгорная – Круча – Ура – Трактир в Орске – Тазик и полотенце – Радостное лицо слуги – На конюшне нет лошадей – Человек с лошадьми – «У тебя бабушка есть?» – Голубоглазая сирена

Утром я твердо вознамерился извлечь выгоду из моей встречи с фельдъегерем и дальше ехать в его сопровождении, дабы скорее достичь цели своего путешествия. Курьер нисколько не возражал, и после длительной задержки с выдачей лошадей мы выехали с ним вместе. Преимуществом его компании являлось также и то, что он вез лопаты для откапывания саней, в случае если лошади собьются с пути и застрянут в сугробе. Основная сложность заключалась в том, чтобы не отстать от него, поскольку почтовым курьерам на станциях выдавались только лучшие лошади. Однако я рассчитывал на силу чаевых, которыми можно достучаться до сердца любого русского ямщика и которые до настоящего момента служили мне безотказно. Следует знать, что подкупленный вами Ииуй повезет вас, не принимая в расчет интересы своего хозяина, и общепринятую норму десять верст за один час можно легко обратить в пятнадцать.

Впрочем, увы! Все мои расчеты пошли прахом; меня снова постигло разочарование. В голове у меня появились мысли о каких-то махинациях и темных силах, тайно препятствующих моему продвижению вперед. Первые полчаса пути я еще слышал колокольчик на фельдъегерских санях, а затем задремал.

Проснувшись через некоторое время, я уже не уловил этих звуков; лошади мои шли пешком. Соскочивший с облучка ямщик нещадно хлестал их кнутом, тщетно понуждая перейти на рысь.

– Сколько верст после станции проехали? – спросил я.

– Пять, барин, – был ответ.

Я взглянул на часы. За последние полтора часа мы продвинулись не более чем на три мили, поэтому даже с учетом ямщицкой плети и всей его грубой брани мне с трудом верилось, что эта вялая упряжка довезет нас до следующего пункта.

Ехать вперед не имело смысла, поэтому я приказал возвращаться. На станции я сразу вызвал смотрителя и попросил книгу, куда путешественники могли заносить жалобы и претензии.

Там я описал, как меня и курьера задержали на сорок пять минут, считая с того момента, когда мы потребовали лошадей, и насколько предоставленная мне упряжка не соответствовала самым элементарным требованиям. В конце своей записи я посоветовал наказать смотрителя за содержание в подведомственном ему хозяйстве абсолютно бесполезных тягловых животных.

Изложив таким образом свою жалобу, я прочел ее вслух другим путешественникам, которых это тоже касалось и которые живо поддержали меня, поскольку и они претерпевали неудобства из-за подобной халатности. Смотритель весьма встревожился, заверяя, что прежде на него никто никогда не жаловался, что он потеряет место и что, если я соизволю простить его, он никогда более не затруднит ни одного проезжающего.

– Помилуйте, батюшка, Христа ради! – восклицал он. – А я уж вам самых быстрых лошадок расстараюсь! Самых откормленных.

– Обещаете, что нагоню фельдъегеря на следующей станции? Тогда прощу. В противном случае будете наказаны за свою недобросовестность.

Смотритель воспрял духом, а я сделал приписку в книге об отказе от всех претензий при условии выполнения моих требований, с чем он, к вящему удивлению, в итоге благополучно справился.

На следующем отрезке пути ландшафт стал привлекательней. Невысокая горная цепь по левую руку временами прерывалась на целую милю. Иногда перед нами вырастала одиноко стоявшая громада, высотою своей как будто стремившаяся восполнить пробел, возникший в цепи. Сквозь легкий пушистый снег проглядывал травяной покров разнообразных оттенков. Доминировали золотистые и густые коричневые тона. Темные, подобно маслинам, ежевичные заросли, а также угрюмые хвойные рощи резко выделялись на фоне сверкавшего под полуденным солнцем снежного покрова. На ветвях елок и сосен тончайшей паутиной лежал иней. Эти хрупкие льдинки переливались всеми цветами радуги. Ледяная пленка, мириадами нитей окутавшая там и сям частый кустарник, кое-где уже подтаяла от солнечных лучей, распадаясь на ярко блестевшие участки, и местами плыла по воздуху, подхваченная легким ветром. Причудливые завалы из упавших деревьев и сучковатых пней, наполовину скрытые от наших взоров своим зимним одеянием, напоминали неких доисторических гигантов, пробуждающихся к жизни и пытающихся вырваться из снежного плена.

В регионе между Оренбургом и Орском процветает торговля шалями и платками. Их вяжут из тончайшей, почти газообразной паутинки, получаемой из козьей шерсти. Они восхитительно легкие – огромная шаль, которая при этом может уместиться в стандартный конверт для официальных бумаг, весит не более нескольких унций. Однако прежде всего в этих восточных платках путешественника удивляет замечательное свойство сохранять тепло. К тому же они чрезвычайно нежны, и некоторые из них свободно проходят через обручальное кольцо. Любой, кому довелось держать в руках эти невероятно легкие ажурные изделия, сможет понять автора одной восточной сказки, который описал волшебное покрывало, способное укрыть целую армию и при этом столь невесомое, что его трудно обнаружить даже на ощупь.

Среди разнообразных шалей, продаваемых на почтовых станциях вдоль дороги, попадаются и платки из шерсти зайца. Торгуют всем этим товаром настолько милые и красноречивые дамы со своими дочерьми, что отказать им практически невозможно. Связанные женами местных крестьян и землевладельцев, теплые заячьи платки, пожалуй, даже еще мягче изделий из козьего пуха, хотя заметно их тяжелей.

Стоимость этих предметов дамского гардероба вполне умеренная. Хорошую шаль здесь можно купить за тридцать – сорок рублей. Если бы представители наших торговых кругов прислали сюда из Лондона своих закупщиков, они, несомненно, получили бы неплохую прибыль на вложенный капитал; эти шали могли бы найти хороший спрос у нас в Англии.

На подъезде к Подгорной[19], где обыкновенно задерживаются и ночуют путешественники, дорога превратилась в череду крутых подъемов и спусков. Ночь уже опустилась, и, хотя, по счастью, она не сопровождалась сильным ветром, густой туман, установившийся из-за обилия растительности в этих местах, весьма ограничивал нашему ямщику видимость перед санями. Дорога была ухабистой, а в некоторых местах даже опасной – резко уходя вниз, она порой делала неожиданный поворот, и мы оказывались на таком участке, где отклонение буквально на волосок влево или вправо могло привести к полному краху. Наконец мы подъехали к склону, сбегавшему вниз почти отвесно. В самом его конце дорога под прямым углом круто уходила в сторону, и если бы мы продолжали движение по прямой, то рухнули бы с обрыва. Ездить по ночам в таких местах было, вне всяких сомнений, весьма неосмотрительно. Правда, в тот момент я оставался в неведении касательно опасности нашего маршрута. Осознать ее мне довелось лишь на обратном пути, когда я возвращался из Хивы той же дорогой при свете дня.

Прежде чем начать спуск, оба наших ямщика долго о чем-то советовались. Потом они с великой осторожностью приступили к делу, решив провести сани по очереди. Они взяли под уздцы моих лошадей и медленно двинулись вперед, изо всех сил сдерживая скользившую по склону упряжку, после чего вернулись за санями фельдъегеря. Малейшая ошибка привела бы к фатальному исходу; но богини судьбы оказались на нашей стороне и позволили нам остаться в целости и сохранности.

Ближе к Орску стало теплеть, и в сердце моем забрезжила надежда на то, что самые страшные холода в этой поездке уже позади. Как мало порой мы знаем о нашем будущем!

Переехав через несколько замерзших речушек, мы оказались в этом небольшом городе, и мой ямщик начал кричать «Ура!» своим лошадям, которые, как и он, со всей очевидностью были довольны благополучным окончанием перехода. Городок выглядел вполне опрятно. Нас окружили аккуратные крепкие дома и атмосфера комфорта, в особенности приятная после трудов и тягот, перенесенных нами за несколько дней пути. Ямщик остановил упряжку у небольшого трактира под названием «Царское село». Заведение было заполнено крестьянами и землевладельцами, собравшимися в основном ради выпивки; человек за буфетной стойкой активно разливал водку многочисленным желающим.

Потребляемые русским мужиком объемы этого спиртного напитка, равного по крепости нашему виски, могли бы стать интересной темой для сэра Уилфрида Лоусона в его периодических научных докладах о преимуществах воздержания. Если бы английские сторонники трезвости взяли пример с миссионеров и надумали обратить в свою веру жителей иных стран, то в России они нашли бы необозримое поле для своих трудов. Проезжая здесь по улицам, частенько я бывал озадачен зрелищем распростертого в снегу тела.

– Что с ним? – спрашивал я. – Он умер?

– Нет, – отвечали мне. – Просто пьян.

Слова эти всегда сопровождались веселым смехом, как будто увидеть человека, который довел себя до скотского состояния, было чем-то забавным. Возможно, в процентном соотношении пьяниц в России не больше, чем в Англии или скорее в Шотландии, но при всем том в нашей стране напившийся человек существенно падает в глазах общества. В России же это своего рода удаль.

Мне повезло, и в трактире нашлась свободная комната, где я обнаружил самый маленький в мире таз для мытья и подобие полотенца. Дабы не терять времени, я отрядил Назара на почтовую станцию с приказом взять у смотрителя трех свежих лошадей. Я хотел двинуться дальше в этот же день, поэтому надо было спешить.

Вскоре мой человек вернулся с радостным выражением на лице, и это не предвещало ничего хорошего. По опыту своих прежних путешествий я знал, что природа и характер людей, идущих в услужение, в принципе везде одинаковы, и, когда они приносят своим хозяевам недобрые вести, вид у них почему-то всегда веселый.

– Ну что там еще? – спросил я. – Сани сломались?

– Нет, барин. Лошадей на станции нету, только и всего. Утром сегодня генерал Кауфман проезжал и забрал всех лошадок. Смотритель говорит, придется вам подождать до завтра, а уж утречком он упряжку нам предоставит… Надо же, как здесь тепло, – продолжал Назар, глядя на печку. – Хорошо-то как. Поспим, батюшка, тут; наедимся до отвала, да и поедем завтра.

– Назар, – отвечал я, сообщив своему лицу самое серьезное выражение, на какое был способен. – Я приказываю – ты исполняешь. Выезжаем через час. Ступай и найми лошадей до следующей станции. Если не сумеешь получить их у смотрителя, найди у кого-нибудь еще; и без лошадей не возвращайся.

Через несколько минут слуга мой явился с лицом еще более жизнерадостным. Смотритель ему отказал, а в городе не нашлось ни одного желающего снабдить меня лошадьми.

Мне ничего более не оставалось, кроме как отправиться на поиски самому. Назар со всей очевидностью вознамерился ночевать в Орске. Мои же намерения, напротив, состояли в том, чтобы продолжать путешествие.

Выйдя из трактира, я окликнул проезжавшие сани. Лицо ямщика показалось мне более смышленым, чем у его собратьев. Усевшись к нему в повозку, я спросил, не знает ли он кого-нибудь, кто сдает лошадей внаем.

– Знаю, – ответил он.

Один его родственник мог оказать мне эту услугу. Однако дом, куда он меня подвез, оказался наглухо закрыт. Там никого не было. Я уже начал отчаиваться и думать, что найти лошадей в Орске будет так же непросто, как слугу в Оренбурге.

Решив прибегнуть к силе злата, или, точнее, серебра, я вновь обратился к ямщику:

– Если отвезешь меня к человеку, готовому дать мне лошадей, получишь рубль.

– Целый рубль! – воскликнул мужик, от счастья расплываясь в улыбке.

Спрыгнув с облучка, он побежал к небольшой группе татар, шумно торговавшихся между собой за корзину мороженой рыбы, и обрушил на них град вопросов. Через минуту он вернулся.

– Поехали, – сказал ямщик, и под его крики «Н-н-н-о-о!», а также звонкое щелканье кнута мы помчались в другую сторону.

Вскоре мы очутились на окраине города, остановившись перед ветхим деревянным домом. Навстречу нам вышел высокий мужчина, одетый в длинное, до пят, пальто и ярко-желтые брюки. Обут он был в сапоги из красной кожи, а голову его покрывала большая черная папаха. Он спросил о цели нашего приезда. Я ответил, что хочу нанять трех лошадей для поездки до следующей станции, и поинтересовался, за сколько он меня туда довезет, памятуя официальный тариф, составлявший около двух рублей.

– Ваше благородие, – ответствовал мужчина, – дороги нынче плохие, но лошадки мои с галопа даже на рысь не сойдут. Кони у меня просто загляденье; мне в городе все завидуют. Все говорят – какие они у тебя сытые; ты погляди, говорят, какие бока круглые. Даже у губернатора на конюшне таких лошадей не сыскать. Я их балую, я их лелею. А уж они у меня скачут как ветер. Люди глаз отвести не могут – изумляются, восхищаются. Пойдемте, сами на них посмотрите, на красоток.

– Нисколько не сомневаюсь в качестве твоих лошадей, – отозвался я. – Но за сколько поедем?

– Ну, к примеру, за четыре рубля, ваше превосходительство. Причем рубль – вперед. Маленький такой серебряный рублик. Положу в карманчик себе и Бога за вас молить буду.

– Хорошо, – был мой ответ. – Отправь лошадей в трактир «Царское село» немедля.

Вскоре этот человек ввалился в мою комнату и, поклонившись мне в пояс, торжественным жестом снял с головы папаху. Затем откуда-то из таинственных недр своего костюма он вынул полученные от меня ранее деньги, вложил этот рубль мне в руку и объявил:

– Батюшка, одна из лошадок-то у меня дядина, так он сердится. Говорит, его ни о чем не спросили, а он свою лошадку любит пуще брата родного. Короче, разрешение даст, но за пять рублей. Не знаю, что тут поделать. Я уж ему сказал, что уговорился вас отвезти, деньги ему показал ваши, но он ни в какую.

– Понятно, – сказал я. – Лошадей сюда веди поскорее.

Через несколько минут этот человек вернулся и, воздев руки, провозгласил:

– Ваше благородие, даже не знаю, как сказать… Стыдно мне очень!

– И правильно, – отвечал я. – Должно быть стыдно. Однако говори, с чем пришел. Дядина лошадь околела?

– Никак нет, ваше благородие, все не так плохо; а вот брат мой досадует. Одну из лошадей-то мы с ним в складчину покупали, так вот он не дает своего согласия меньше чем за шесть рублей.

И с выражением, в котором смешались одновременно хитрость, алчность и притворное разочарование, он, переминаясь с ноги на ногу, добавил:

– Что делать будем?

– У тебя бабушка есть? – спросил я.

– Имеется, – удивленно ответил он. – А вы откуда знаете? И правда есть бабушка, старенькая уже.

– Хорошо, – продолжал я. – Тогда ступай к ней и скажи, чтобы она не переживала по поводу возможных несчастных случаев, которые могут произойти с нами в дороге, – ты ведь знаешь, всякое может случиться. Господь иногда посылает испытания.

Здесь я благочестиво возвел глаза к потолку.

– Ох, посылает, ваше превосходительство, – вставил мой собеседник. – Мы ведь люди простые.

– Так вот, чтобы не расстраивать престарелую даму в том случае, если лошадь твоего дяди, не дай бог, повредит переднюю ногу или вдруг пострадает задняя нога лошади твоего брата, я решил передумать и не ехать с тобой сегодня, а возьму-ка я лучше завтра почтовых лошадей на станции.

Хитрец мой при этих словах встревожился, очевидно испугавшись потерять возможный заработок. Энергично потерев лоб, он воскликнул:

– За пять рублей отвезу, ваше превосходительство.

– А как же твой брат?

– Неважно, он – скотина. Поехали.

– Нет, – отвечал я. – Подожду, пожалуй. Лошади на почтовых станциях просто великолепны. Я слышал, они скачут как ветер. Горожане от них глаз отвести не могут, а смотритель их обожает.

– На четырех рублях сойдемся, ваше превосходительство.

– А если дядя твой тебе всыплет? Мне бы не хотелось, чтобы ты пострадал.

– Ничего, – прозвучал ответ. – Едем.

И, уладив таким образом щекотливый вопрос, мы скоро отправились в путь, к вящему неудовольствию моего низкорослого слуги Назара, сердце которого, как говорят на Востоке, заставила дымиться одна голубоглазая сирена из Орска – и это притом, что он был женат.

Глава XV

Кочевники – Мир потусторонний – Назар выбился из сил – Станционный смотритель – Цены на землю, скот и продовольствие – Падеж скота – Прививки – Киргизы не верят в медицину – Оспа – Англичанам запрещено путешествовать по русским владениям в Азии – Стоимость почтовых лошадей – Тришкин кафтан – Почтовый тракт отдан на откуп – Форт Карабутак – Грязь на почтовых станциях – В ожидании лошадей – Порка, рутинные экзекуции – Император Николай I – Снежная буря – Уснул в санях – Обморожение – Физическая боль – Душевные муки – Казаки – В беде мы все братья

Местность вокруг нас полностью переменилась. Оставив позади все признаки цивилизации, мы ехали уже по первобытной степи. И это была далеко не та степь, которая описана путешествующими по ней в летние месяцы. С наступлением тепла сотни неоседлых племен, как их праотцы в давние времена, кочуют по ней с места на место со своими семьями, отарами и стадами. Безотрадный характер всей этой огромной и плоской пустоши смягчается живописными кибитками, юртами и сотнями лошадей, пасущихся на сочных травах и являющихся источником значительного богатства для киргизов.

Мало кого развлечет созерцание большого стола, покрытого простой белой скатертью. Если пределы подобного стола мысленно раздвинуть до бесконечности, это и будет описанием ландшафта, протянувшегося после Орска на следующую сотню миль. Справа, слева и вообще везде простиралась ослепительно-белая плоскость, нестерпимо сиявшая под полуденным солнцем; а когда божество света склонялось к западу, мир вокруг постепенно тускнел, превращаясь в безбрежный, бесцветный, безжизненный океан. Местами клубился препятствующий взору туман и различные испарения. Они сгущались в темном вечернем воздухе, и пустыня вокруг медленно погружалась во мрак. То была картина потустороннего мира, гнетущая острым ощущением одиночества и в то же время потрясавшая своей необъятностью; круг, центр которого находился везде, а сама окружность – нигде. Такой видел я степь поздним вечером и ранним утром, когда глаза мои от усталости слипались, высматривая в тщетной надежде почтовую станцию.

По прибытии на первую нашу остановку, располагавшуюся в двадцати семи верстах от Орска, Назар подошел ко мне и сказал:

– Сил нет, барин, как спать хочу. Три ночи без сна. Не выдержу, если дальше поедем.

Поразмыслив, я понял, что бедняга мой прав. Сам я время от времени мог слегка подремать, тогда как ему это было заказано. Мне стало неловко – в своем эгоизме я загнал и без того резвую лошадку; парень ведь проявил себя лучше некуда в ту ночь, когда мы застряли в снегу.

Сказав, что ему следовало раньше сообщить о необходимости отдыха, я отослал его спать. Он растянулся рядом с печью и тотчас же громко засопел.

Смотрителем оказался толстый добродушный старик с красными щеками и астматическим кашлем. Прежде он исполнял должность ветеринарного врача в одном казачьем полку, а потому услуги его были весьма востребованы среди жителей Орска. В разговоре о местных ценах он рассказал, что землю на этих пустошах можно купить по полтора рубля за десятину (2,7 акра); корова стоила 3 фунта 2 шиллинга; упитанная овца-двухлетка – 12 шиллингов; баранина и говядина – примерно пенни за фунт. Хорошую лошадь продавали за 3 соверена, верблюда за 7 фунтов 10 шиллингов, а пуд муки (40 фунтов) обходился в 1 шиллинг. Таковы были цены в Орске, но иногда, по его словам, продукты закупались гораздо дешевле, особенно если брать их напрямую у татар. Последние, правда, сильно пострадали недавно оттого, что скот их заразился паразитами, и хотя в порядке эксперимента животные получили прививки, согласно моему собеседнику, помогло это не вполне.

Киргизы вообще не очень доверяют врачам и ветеринарам. Убедить кочевников вакцинировать своих детей представляется весьма сложным делом; в результате население подвергается серьезным угрозам при распространении оспы. Если же не принимать во внимание подобные эпидемии, стоит признать, что местные кочевники – весьма здоровый народ. Отсутствие медицинского персонала, кажется, не очень влияет на продолжительность их жизни. Страдают они в основном от офтальмии, зимой причиняемой сверканием снега, а летом – жарой и пылью.

После Орска вступила в силу система проверки паспортов и подорожных, вследствие чего мои документы и сам я стали подвергаться тщательному досмотру; служащие на почтовых станциях весьма строго следили за тем, чтобы ни один проезжающий не миновал придирчивой инспекции.

В одном из таких мест, где проверка производилась особенно досконально, я не удержался и спросил у смотрителя, не случилось ли в округе какого-нибудь ужасного злодейства, поскольку выглядело все это так, будто он ищет преступника. «Нет, – сказал он. – Дело не в этом. Просто иностранцы здесь нежелательны, особенно англичане. На сей счет у нас имеются твердые распоряжения».

Стоимость проезда уменьшилась – вместо четырех копеек за лошадь тут брали по две с половиной; однако мы вскоре выяснили, что путешественник немного приобретал от этой скидки, так как возросшая цена подорожной почти полностью съедала ее. Я также узнал, что почтовый тракт здесь был отдан на откуп частным лицам, которые получали субсидию на содержание станций и отвечали в то же время за наличие лошадей для нужд пассажиров. Состояние проезжих пунктов оставляло желать лучшего: повсюду царила грязь, а диваны вызывали отвращение. Совершенно отсутствовали места, оборудованные для умывания. Складывается впечатление, что русским в путешествии не нужны ни вода, ни мыло, и чем меньше моются они в дороге – тем для них лучше.

Когда мы приехали в Карабутак, небольшой форт, построенный русскими в трехстах семнадцати милях от Орска, оказалось, что фортом его называют напрасно. Здешние укрепления вряд ли способны отразить натиск регулярной армии, хотя при нападении киргизских или татарских всадников любой численности его можно удерживать долгое время даже небольшим количеством стойких защитников.

В этом месте мне пришлось задержаться. Надвигалась снежная буря, и ветер уже завывал и посвистывал за стенами станционного домика, поднимая такие вихри, что лошади просто не могли тронуться с места. После того как ветер слегка утих, я попросил смотрителя запрячь в сани тройку лошадей. Однако конюшня оказалась пуста, и мы были вынуждены прождать несколько часов, пока не прибудут новые кони. Подобные задержки в дороге со мной случались нечасто, поскольку обычно смотрители твердо выполняли инструкции.

В прежние времена даже в европейской части России пассажиров иногда задерживали на станциях целыми днями в ожидании лошадей, а смотрители нисколько не беспокоились о проезжающих, если среди них не оказывалось вдруг офицера. Я слышал историю про одного француза, который довольно долго просидел на почтовой станции, не в силах убедить смотрителя предоставить ему транспорт, и в итоге был крайне удивлен поведением русского армейского капитана. Этот последний тоже потребовал свежую упряжку, но получил отказ. Ничуть не смутившись, офицер взял у своего ямщика кнут и выпорол станционного чиновника, после чего лошади для него на конюшне немедленно нашлись.

Француз ухватился за эту идею и с помощью дорожной трости последовал примеру капитана, сочтя его метод самым необычным открытием в своем путешествии по России.

Порка кнутом здесь была в порядке вещей всего несколько лет назад; и, согласно некоторым источникам, покойный император Николай мог иногда сам взяться за плеть, чтобы наказать провинившегося офицера. Однако в наши дни это исключено, и мне пришлось погибать от скуки в комнатушке для ожидания, хотя я не мог избавиться от мысли, что лошади на конюшне у смотрителя все-таки есть.

После нескольких часов крайне утомительного безделья мне сообщили о прибытии лошадей. Буря слегка улеглась, но ветер был еще в силе, а холод стоял такой, какого я не испытывал прежде. Второпях покидая почтовую станцию, я позабыл надеть толстые рукавицы и уселся в сани, спрятав кисти рук в теплые рукава шубы как в муфту. Дорога оказалась менее ухабистой, чем обычно; сани скользили по ней относительно ровно. Эта плавность хода убаюкала меня, и я вскоре заснул.

Пока я спал, руки мои выскользнули из теплого укрытия и подверглись воздействию пронизывающего до костей восточного ветра. Выдержать такое невозможно, даже когда просто стоишь на месте или передвигаешься пешком, а тут я мчался в санях, да еще и при встречном ветре, что значительно увеличивало опасность обморожения.

Через какое-то время я проснулся от острой боли, охватившей мои конечности; ощущение было такое, словно их погрузили в серную кислоту, которая постепенно разъедала плоть на моих костях.

Я посмотрел на ногти – они посинели, как и сами пальцы. Тыльная сторона ладоней обрела тот же цвет. Кисти рук и нижняя часть предплечий сделались мертвенно-белыми. Сомнений не оставалось – это было обморожение, причем не в легкой форме. Крикнув слуге, я велел ему растереть мне руки снегом в надежде вернуть им чувствительность. Он тер их несколько минут, но все это время уже описанная мною боль поднималась к плечам, тогда как ниже руки мои утратили всякую способность осязать, не чувствуя боли – не чувствуя вообще ничего – свисая подобно безжизненным плетям, пока Назар изо всех сил тщетно пытался восстановить в них кровообращение.

– Плохо дело, – сказал он, печально посмотрев на меня. – На станцию надо скорее.

Он толкнул ямщика в спину:

– Сколько ехать еще?

– Семь верст, – ответил тот.

– Быстрее давай! – крикнул я.

Боль, к этому времени достигшая моих подмышек, стала невыносимой – я никогда не испытывал ничего подобного прежде. На нервную систему экстремальный холод воздействует двумя способами: иногда он милосердно погружает свою жертву в сон, после которого она уже не пробуждается, а в других случаях, как, например, в моем, он пожирает ее, словно медленный огонь, по частям.

Все это время со лба моего градом катился пот, я испытывал сильный жар, а боль поднималась выше и выше.

В жизни человека бывают такие моменты, когда смерть кажется ему избавлением; примерно в те самые дни в Лондоне должны были привести в исполнение приговор Генри Уэйнрайту за совершенное им убийство, и я отчетливо помню мелькнувшую у меня тогда мысль о том, что физическая боль, которую я уже едва выносил, возможно, уступала в своей интенсивности душевным страданиям этого негодяя на пороге виселицы.

Расстояние, отделявшее нас от станции, представлялось мне бесконечным. Миля воспринималась как целая лига, а та, в свою очередь, растягивалась на день пути. Наконец мы приехали. В станционном помещении, куда я быстро вошел, сидели три казака; я показал им свои руки. Служивые тотчас вывели меня в сени, где стояла бочка с водой и кусками льда, помогли снять шубу и закатать рукава, после чего сказали опустить руки в кадку по самые плечи. Однако я ничего не почувствовал, и конечности мои безжизненно синели из-под воды как чужие.

Старший из казаков покачал головой и вздохнул:

– Беда, брат. Потеряешь ты руки.

– Отрезать придется, – прибавил другой, – если кровушку не разгоним.

– У тебя спирта с собой нет? – спросил меня третий.

Назар, услышав этот вопрос, выбежал и тут же вернулся с жестянкой лигроина, припасенного для кухонной спиртовки. Казаки извлекли мои руки из бочки, начав растирать их нашим топливом.

– Давай, давай, давай! – приговаривали они, буквально сдирая с меня кожу, в то время как лигроин разъедал подкожную ткань.

Наконец я ощутил какое-то покалывание в локтевых суставах и слегка вздрогнул.

– Больно? – спросил старший из казаков.

– Чуть-чуть.

– Порядок, братцы, – продолжал он. – Трите сколько есть силы.

И они с удвоенной энергией снова взялись за работу, едва не освежевав меня, после чего резко сунули мои несчастные руки опять в бочку. Если до этого я не чувствовал вообще ничего, то на сей раз меня пронзила острая боль.

– Хорошо, – сказали казаки. – Чем сильнее болит, тем вернее сохранишь руки.

И немного спустя они позволили мне вынуть их из воды.

– Везучий ты, батюшка, – сказал старший из казаков. – Кабы не тот керосин, плакали бы твои руки. По локоть бы отхватили, а то и по самые плечи.

Эти неимущие рядовые солдаты были грубоватыми, но очень отзывчивыми людьми с добрым сердцем; и когда я предложил старшему небольшой подарок для них, старый воин просто сказал мне:

– В беде мы все братья. Разве ж ты не помог бы, случись такое со мной?

От всей души пожав ему руку, я прилег на диванчик в комнате для ожидания, поскольку шок, только что пережитый мною, лишил меня всяких сил. Попавший в живые ткани лигроин причинял ощутимые страдания; руки мои до плеч горели словно в огне; и лишь спустя несколько недель я совершенно оправился от последствий своей беспечности.

Глава XVI

Кашгар – Сведения об английских офицерах, тренирующих местное население – Эмиссары Якуб-Бека – Коварный Альбион – Ташкент – Торговля с Бухарой – Железная дорога до Ташкента – Иргиз – Волк – Терек – Пограничная линия – Насколько простирается Россия? – Бесцеремонный смотритель – Лопнувшие на морозе банки – Возможные травмы – Татарские ямщики – Разорившийся откупщик – Верблюжья упряжка – Головой в снег – Киргизские лошади – Переход в сотню миль – Двести миль за сутки (на двух конях) – Два дерзких рейда

Проехав еще несколько станций, я повстречал офицера, который живо интересовался, не направляюсь ли я в Кашгар – предварительно он расспросил станционного смотрителя обо мне, – и который заверял, что в упомянутом ханстве уже находятся тридцать английских офицеров, занятых боевой подготовкой местных жителей. Мои соотечественники, по его словам, организовали воинские силы в десять тысяч человек, дабы противостоять российскому вторжению. Эта информация исходила будто бы от эмиссаров Якуб-Бека, присланных последним из Кашгара в Ташкент и поставивших российские власти в известность.

Я уверял своего собеседника в недостоверности его сведений, но тот просто не хотел меня слушать; к тому же он убедил себя в том, что я тоже являлся агентом коварного Альбиона, прибывшим с целью посеять смуту среди жителей Коканда либо для помощи населению Кашгара в его борьбе против замыслов северного противника. Я не смог удержаться от замечания, что если бы он был прав на мой счет, то мне было бы гораздо легче попасть в Кашгар из Индии, чем ехать через Россию, то есть как бы через самое сердце вражеской страны, однако и этот аргумент нисколько его не впечатлил.

Рассказывая мне о Ташкенте, он описывал его как своего рода райское место с прекрасным климатом и даже с театром. Согласно его словам, в городе проживало пять тысяч европейцев и около семидесяти пяти тысяч местных, не считая численности гарнизона. При этом быстро росли торговые связи с Бухарой, и Ташкент становился грандиозным торговым узлом для всех товаров, идущих в Центральную Азию и оттуда.

Мой собеседник рассказал мне также о намерениях туркестанского генерал-губернатора Кауфмана протянуть железнодорожную ветку из европейской части России в Ташкент. По его приказу были проведены предварительные изыскания на дороге, ведущей из Оренбурга через Орск, Казалинск и город Туркестан, однако из-за состава почвы этот путь оказался непригодным. Поэтому линию, призванную соединить столицу с восточными владениями, предполагалось тянуть, по всей вероятности, через Западную Сибирь, в связи с чем в ближайшем будущем ожидались самые решительные действия.

На подъезде к Иргизу, еще одному форту на пути из Оренбурга в Ташкент, заметно превосходившему укрепления в Карабутаке, однако в той же мере беззащитному против натиска регулярной армии, Назар мой внезапно закричал: «Волк!» и, схватив чехол с ружьем, начал расстегивать его. Но зверь оказался не расположен к тому, чтобы подпустить меня на ближнюю дистанцию, и, завидев нас, ретировался с такой скоростью, что на выстрел у меня не осталось и шанса.

После очередного долгого и совершенно неинтересного переезда по заснеженной пустынной местности, какую выше я уже описал, мы прибыли в Терек – небольшое поселение, расположенное на границе между владениями оренбургского генерал-губернатора Крыжановского и территорией, подведомственной генералу Кауфману. Теперь я находился в пятистах милях (761,5 версты) от Оренбурга и готовился въехать собственно в Туркестан, протянувшийся от этой точки до некой черты, все еще не определенной русскими картографами.

Комнату для ожидания на почтовой станции занял какой-то полковник, приказавший смотрителю никого к нему не пускать, поэтому чиновник не разрешил мне войти туда, пригласив разделить с ним убогую комнатушку, в которой он обретался.

Здесь моя подорожная вновь претерпела самую тщательную проверку. Смотритель вел себя крайне бесцеремонно, заявив, что в случае нужды в отдыхе я могу оставаться у него, но ни под каким предлогом я не имею возможности войти в комнату для проезжающих; после чего он прибавил, что попытка уравняться в правах с человеком столь высокого положения, как полковник российской армии, служит грубым проявлением самонадеянности с моей стороны.

Почтовые станции в здешних местах оказались устроены гораздо более комфортным образом, нежели те, что я видел на территории генерала Крыжановского. При их возведении применялось не дерево, из-за которого, между прочим, разводилось множество насекомых, доставлявших бесконечные муки путешественникам, – здесь больше использовался цемент. Печки тоже отличались в лучшую сторону, как и сами комнаты ожидания, меблированные диванами с восточными коврами, где мы могли отдохнуть и насладиться долгожданным затишьем в той войне, которую вели против нас полчища клопов.

Тут ко мне подошел Назар с печальной миной.

– Банки лопнули, – объявил он.

Оказалось, что содержимое банок с маринованными огурцами обратилось в лед, отчего стекло изнутри разорвало. Проинспектировав наш багаж, я выяснил, что это случилось со всеми стеклянными сосудами, и теперь их надлежало выбросить. Ущерб, нанесенный морозом, был особенно удивителен на фоне предпринятых нами мер предосторожности – все банки перед отъездом мы тщательно завернули в шерстяную ткань и уложили в деревянные ящики, накрыв их толстым слоем сена.

Татарские ямщики в регионе, находившемся под управлением генерала Кауфмана, еще меньше заботились о безопасности своих пассажиров, чем их собратья в Оренбургской губернии. Там, где позволяла дорога, ямщик непременно пускал упряжку в галоп, не переходя на рысь ни на одну минуту, что создавало реальную угрозу нашим костям. На каждой станции висело объявление о штрафе для проезжающих размером в сорок рублей на тот случай, если они заставят своего ямщика превысить установленную норму проезда, составлявшую десять верст за один час, и, как следствие, причинят возможный вред лошадям. Я не мог избавиться от мысли о том, что российская администрация в Азии больше заботится о лошадях, чем о безопасности путников, поскольку для ямщиков никаких штрафов не существовало. Если говорить коротко, я за ущерб лошадям должен был заплатить сорок рублей, тогда как ямщик мог сломать мне шею безвозмездно.

На следующей станции Назар, выскочивший из саней, чтобы заказать свежую упряжку, быстро вернулся и уведомил меня об отсутствии лошадей на конюшне. Порасспросив проезжающих, я выяснил, что взявший на себя поставку лошадей откупщик разорился. Тягловые животные, которые не получали должного ухода зимой даже в хорошие времена, теперь голодали; некоторые из них околели, оставшихся же забрали за долги кредиторы. В результате вместо трех свежих лошадей мы получили тройку огромных верблюдов. Мне казалось, что с нашим крошечным транспортным средством управился бы и один такой четвероногий гигант; но нет! В подорожной было написано: предъявитель должен получить именно трех лошадей, и указанного количества требовалось придерживаться неукоснительно, – во всяком случае так объяснил мне происходящее Назар.

Эти три громадины вкупе с привязанными к ним нашими маленькими санями представляли собой весьма необычное зрелище. За свою жизнь я перепробовал много различных способов передвижения – от воздушных шаров до велосипедов, от волов и каноэ до коров, верблюдов и осликов; на Востоке я путешествовал даже в почтенном паланкине наших бабушек и дедушек, однако ни разу еще не доводилось мне перемещаться в манере столь комичной.

На верблюде по центру восседал татарин. Его головной убор привлек бы внимание, даже если весь остальной костюм был бы непримечателен, поскольку большая черная шапка, напоминавшая перевернутое угольное ведерко, венчалась торчавшим из нее протуберанцем, похожим на рог, и вся эта конструкция придавала краснолицему наезднику отчасти дьявольское выражение. Белый мех внутри его овчинной шапки тоже создавал замечательный эффект, контрастируя с пламенеющим ликом взбудораженного предстоящей дорогой татарина. Сменив обычный в таких случаях кнут на казачью нагайку, он погонял свою неуклюжую упряжку скорее резкими выкриками, нежели манипуляциями с плетью, из-за чего редко мог добиться от ленивых животных скорости, превышавшей четыре пройденные мили за один час.

Внезапно верблюд в центре остановился, и наездник резко спешился головой в снег. К счастью, падение осталось без последствий; ловкий татарин ничего себе не сломал и через минуту снова оказался в седле, переставив своих верблюдов в упряжке – одного он поместил впереди в качестве вожака, а двое других заняли позицию коренников. Некоторое время мы продвигались вполне успешно, но потом наш локомотив получил порцию плетей, которую он счел не вполне уместной, и выразил свое несогласие с подобным обхождением, просто-напросто улегшись на снег. В дело пошли уговоры и увещания; верблюду были обещаны теплейшее на земле стойло и вкуснейшая на свете вода, ежели он поднимется на ноги. Однако на все это животное отвечало полнейшим отказом, пока исходивший от снега холод не принудил его встать.

Дальше мы ехали еще медленней, чем прежде. Вожатый наш опасался уже использовать нагайку, дабы не вызвать к жизни новое проявление дурного характера со стороны несговорчивого зверя, и ограничивал себя пощелкиванием плетью в воздухе. Звуки этой процедуры достигали ушей вожака, решившего, возможно, что бичеванию подвергаются его сотоварищи. Так или иначе, но, видимо, это доставило ему некоторое удовольствие, поскольку, явно ускорив шаг, он принудил идущих за ним собратьев поднажать, и после долгого утомительного перехода мы наконец прибыли в пункт назначения.

Местность вокруг стала менять свой облик: из-под снега тут и там проглядывали пестрые травяные участки. Киргизы старались воспользоваться улучшением погоды, и повсюду можно было видеть сотни лошадей, щипавших все, до чего они могли добраться. Способность этих животных выживать в зимние месяцы поистине удивительна, ведь кочевники практически не кормят свои табуны и весь рацион у них – это лишь чахлая растительность, добываемая из-под снега. Временами поголовье этих бедняг сокращается на тысячи. Татарин, считавший себя богатым еще вчера, спустя какую-нибудь неделю может стать нищим. Это случается из-за частых снежных бурь, когда ртуть в термометре опускается временами до сорока – пятидесяти градусов ниже нуля по Фаренгейту; однако еще чаще причиной тому служат внезапные оттепели, длящиеся всего несколько часов. Они способны опустошить целые районы. Степь покрывается непроницаемой коркой льда, и лошади просто погибают от голода, будучи не в силах добыть траву из-под этого панциря, который невозможно разгрести копытами, как снег. Нигде в мире не встречал я лошадей столь же выносливых, как эти небольшие обитатели киргизских степей, похожие на древних спартанцев, превосходивших в силе все другие народы – с той единственной разницей, что роль жестоких родителей, избавлявшихся от своего болезненного потомства, здесь взяла на себя природа, уничтожающая слабых жеребят.

Даже в самые холодные зимы киргизы оставляют свои табуны в чистом поле. Поить их они тоже не считают необходимым – те перебиваются, поедая снег. Ближе к весне ребра несчастных животных буквально торчат наружу; но едва сходит снег и на его месте начинает стремительно пробиваться свежая растительность, лошади быстро откармливаются, набирая силу, позволяющую им совершать переходы, которые у нас в Англии многие сочтут невозможными, поскольку в здешних местах бросок в сотню миль отнюдь не является чем-то из ряда вон. Киргизские лошадки не могут похвастаться особенной статью, поэтому галоп их не самый быстрый, однако они способны покрывать огромные расстояния без воды, фуража и отдыха. Когда местный житель собирается в дальнюю дорогу, он обычно берет с собой двух коней; на одном едет сам, на другом везет запас воды в бурдюке и немного зерна, пересаживаясь время от времени на вьючное животное, чтобы скакун отдохнул.

Мне рассказывали про одного киргизского бая, который в сопровождении казаков (у каждого было по две лошади) за сутки проскакал двести миль. Большая часть пройденного ими пути пролегала через горы и скалистую местность. Животные тем не менее быстро восстановились после тяжелого перехода, хотя первые несколько дней все же немного хромали.

В мае 1870 года графом Юрием Борхом был совершен выдающийся во всех отношениях поход в район песков Сам. Задачей этой экспедиции являлось исследование путей, ведущих через Устюрт, а также по возможности захват нескольких киргизских аулов, где обосновались банды мятежников из Кунграда. Русский офицер вознамерился пересечь Северный чинк и захватить врасплох племена, кочевавшие в районе песков Сам. Пройти в эти места до графа Борха удалось только одному небольшому казачьему отряду. Дабы понять все трудности маршрута, необходимо пояснить, что плато Устюрт со всех сторон ограничено отвесными обрывами, известными под названием чинков. Эти труднодоступные, почти отвесные склоны в некоторых местах достигают высоты от четырехсот до шестисот футов. Проходу наверх препятствуют огромные скалы и каменные глыбы. Граф Борх принял решение выйти в поход налегке и с минимальной экипировкой, поскольку планировал уклоняться от любых встреч с кочевниками. Его подчиненные везли в седельных сумках рацион на три дня, а зарядов для пушки взяли ровно столько, сколько уместилось на орудийном передке. Отряд состоял из ста пятидесяти оренбургских казаков, шестидесяти всадников с винтовками и артиллерийского орудия, взятого скорее для эксперимента, чем для чего-то еще, так как военное начальство непременно хотело выяснить, возможна ли транспортировка пушек в этом направлении.

В проходах, ведущих через Северный чинк, люди Борха столкнулись с тяжелыми испытаниями – лошади и солдаты поминутно скатывались вниз. Пушку затаскивали на веревках пятьдесят спешившихся казаков. И все же, невзирая на эти трудности, отряд прошел шестьдесят миль и встал на привал лишь на следующий день, спустившись к мысу Чаграй. Отсюда перед ними простиралась бесконечная бесплодная песчаная степь. Подножный корм отсутствовал, а вода попадалась только в редких колодцах глубиною до ста восьмидесяти футов. Тем не менее отряд продвинулся еще на шестьдесят миль, после чего командир был вынужден прервать поход и вернуться по причине нехватки продовольствия; своевременно уведомленные о приближении русской военной силы киргизы ушли со своего места за несколько часов до прибытия отряда. Своих казарм в урочище Джебыске солдаты достигли на шестой день, пройдя двести шестьдесят шесть миль по безлюдным и засушливым местам. При этом стояла невыносимая жара, и столбик термометра днем достигал иногда ста семнадцати градусов по Фаренгейту, в то время как по ночам было очень холодно. Недостаток припасов ощущался настолько остро, что на четвертый день похода людям полковника Борха пришлось убить и съесть одну из казачьих лошадей. Ни один человек в пути не заболел, и лишь двенадцать лошадей, на которых ехали стрелки, вернулись в конюшни со сбитыми спинами. Причиной тому послужила неопытность пехотинцев, плохо подогнавших седла. Летом 1869 года граф Борх уже совершал подобный стремительный рейд на аул киргизского бая по имени Амантай, кочевавшего в те времена в районе Терсаккана, притока реки Хобда.

Полковник Борх, основавший тогда укрепление Ак-Тюбе[20], собрал летучий отряд из семидесяти оренбургских казаков, проскакал сто тридцать три мили за два дня по малоисследованной территории и достиг села Мортык. Согласно полученным там сведениям, Амантай кочевал со своими собратьями из рода Чиклинов. Родоплеменные связи у киргизов имеют огромное значение, а потому весь успех предприятия зависел от того, чтобы застать Чиклинов врасплох.

Отряду Борха повезло с ненастной погодой, какая редко случается даже в степи. Пользуясь преимуществом темноты, полковник приказал казакам подвязать шашки, обмотать стремена и надеть торбы на головы лошадям, чтобы те не заржали. В полной темноте и под завывание бури казаки бесшумно миновали несколько спящих аулов. Их вел надежный проводник. Вспышки молний то и дело освещали им путь.

К рассвету отряд продвинулся довольно далеко. На берегах одной речки командир обнаружил следы киргизов, недавно снявшихся со стоянки. Он проехал еще немного вперед, и перед ним открылось большое ущелье с несколькими аулами, в одном из которых находился Амантай.

Чтобы не дать киргизам опомниться, атаковать надо было с ходу. Запретив казакам открывать огонь, граф Борх с отрядом ворвался в аул и приказал изумленным киргизам выдать ему Амантая. Команда его тотчас была исполнена.

Предвидя на обратном пути нападение, казаки выстроились в конное каре, окружили стадо угнанного скота (около девятисот голов) цепью стрелков и приготовились на случай атаки немедленно спешиться, чтобы стрелять из винтовок, укрываясь за крупами коней. Киргизы на почтенном расстоянии следовали за ними, однако после принятых мер постепенно отстали. Отряд вернулся в Ак-Тюбе через шесть дней без единой потери. Казаки совершили переход в триста тридцать три мили. Охромели у них всего два скакуна.

На основании описанных мною рейдов можно сделать неоспоримый вывод о том, что в силе и выносливости киргизские лошади не уступают никаким другим. Государство, способное единовременно собрать кавалерийскую силу в количестве от трехсот до четырехсот тысяч всадников, восседающих на таких лошадях, представляет собой значительную воинскую мощь. И число это будет ежегодно прирастать в связи с указом о воинской повинности. Говорят, очень скоро она коснется и киргизов. Следует также помнить, что казаки теперь являются регулярной кавалерией. Они проходят такую же воинскую подготовку, как любые армейские подразделения в России. Большое внимание, в частности, уделяется стрельбе и ведению боя в пешем строю. Русская кавалерия вынесла серьезный урок из опыта Крымской кампании. Будучи ранее самой плохо организованной конницей в Европе, сейчас она комплектуется тактически грамотными командирами. Ближайшая война с участием России покажет, что казаки станут противником, весьма непохожим на тех неуправляемых и слабо вооруженных всадников, с которыми мы имели дело в Крыму.

Глава XVII

Поломка саней – Новый транспорт – «Дочь мусорщика» – Аральское море – Соленый ветер – Снега все меньше – Рождество в России – Влюбленные девушки в поисках мужа – Ужин на двоих – Казалинск, или Форт № 1 – Гарнизон – Аральская флотилия – «Трактир Морозова» – Грязь познается в сравнении – В поисках жилья – «Иди с Богом, братец» – Еврейский квартал – Комендант

Наши сани пострадали от тряски, причиненной верблюжьей упряжкой. Сообщив мне об этом, станционный смотритель заявил о невозможности дальнейшего путешествия, если мы не заменим транспорт.

Назар, однако же, уверял меня в личной заинтересованности чиновника, поскольку тот явно хотел предложить мне одно из своих собственных средств передвижения. Шансы доехать до Казалинска в моих нынешних санях или застрять по дороге (не самая приятная перспектива в январской степи) казались примерно равными, поэтому я решил подстраховаться и оставить их здесь, пусть и не без сожаления, как если б я расставался со старым другом; ведь я со всеми своими пожитками проехал в этих санях более тысячи миль.

Если прежний мой транспорт очертаниями своими слегка напоминал гроб, то новые сани походили на него еще больше. Они были не только узкие, но и короткие. Втиснувшись в них, я не имел возможности вытянуть ноги до самого приезда на следующую станцию.

В лондонском Тауэре хранится одно орудие пыток, изобретенное каким-то дьявольским гением Средневековья. Называется оно «Дочь мусорщика». Жертва, обрученная, как тогда говорили, с этим ужасным приспособлением, не могла даже шевельнуться – ее конечности и само тело надежно фиксировались в максимально скрюченном состоянии. Примерно так же были устроены мои новые сани. Если бы Данте оказался когда-нибудь в столь затруднительном положении, он бы, несомненно, прибавил еще один способ наказания нечестивцев к длинному списку адских мучений в своей «Божественной комедии».

На станции Соппак наш ямщик сделал остановку. Мы быстро приближались к урочищу Казалы. Продолжив наше путешествие, мы проехали несколько небольших соленых озер, покрытых крепким ледяным панцирем. Верстах в сорока от нас лежало Аральское море. Согласно словам смотрителя на станции, оно тоже было замерзшим – лед протянулся на несколько верст от берега и препятствовал навигации. Устойчивый соленый ветер дул нам прямо в лицо. Он очень сушил кожу, и, несмотря на низкую температуру, лица наши от него горели. Чай, который мы пили, даже не предполагал утоления жажды, так как вся доступная нам вода имела солоноватый вкус и отчетливый запах соляного раствора. На самом деле вся почва в этом регионе насквозь пропитана солью и определенно являлась морским дном в не самом далеком прошлом.

Снега становилось все меньше и меньше. Наконец лошади уже едва могли тащить сани по практически голой земле; и, сделав остановку за пять станций до Казалинска, нам пришлось пересесть на повозку с колесами. Медленно катились мы по ухабистой утомительной дороге, влекомые слабыми, полуголодными и едва переставлявшими ноги лошадьми. Вскоре неожиданный снегопад напомнил о том, что зима еще далеко не миновала.

Наступил вечер. Мы прибыли на станцию, откуда до точки моего назначения оставался всего один переход, но я решил переночевать здесь, чтобы въехать в город следующим утром, поскольку в ночные часы в Казалинске найти место для размещения было бы непросто. По случаю Рождества смотрителя на станции не оказалось – праздник этот в России отмечается по старому стилю, то есть через двенадцать дней после даты, принятой в Англии, которая выпала на тот день, когда я находился еще в Оренбурге. Чиновник наш, видимо, в одиночестве заскучал и устроил сам себе отпуск, отправившись в расположенный неподалеку Форт N^2 1 выпить, поесть и повеселиться.

Должен признать, я сожалел о своем опоздании на этот старинный праздник, который русские отмечают с тем же веселым сердцем, что и мы. Здесь, как и в Англии, существует семейная традиция собираться в рождественский вечер под одной крышей. Бедные ли, богатые – все родственники усаживаются за накрытый стол, искренне радуясь общей встрече. Для младшего поколения наряжается елка, под которой детишек ждут сладости и подарки. Радость, однако же, имеет и свою оборотную сторону, так как возлияния не могут остаться без последствий. Вид русского человека на следующее утро красноречиво говорит нам об этом.

Девушки в России на Рождество предаются забаве, способной, по их мнению, приоткрыть им образ будущего жениха. У них это называется «гадание». В самые таинственные часы ночи влюбленная особа, тяготящаяся своим незамужним статусом, усаживается между двумя большими зеркалами. Перед каждым из них она ставит свечу и с надеждою вглядывается в отражения, пока не увидит двенадцать огоньков. Если богини судьбы благосклонны, ей повезет разглядеть в темном зеркале своего суженого. Другой способ гадания требует стола с яствами, накрытого на двоих. В случае успеха юную даму посетит фантом ее будущего мужа, который сядет рядом с нею за стол; чтобы это предзнаменование в итоге сбылось, девушка ни в коем случае не должна рассказывать кому бы то ни было о своей попытке проникнуть в тайну грядущего.

В России рассказывают историю об одной помещичьей дочери, влюбленной в молодого офицера. Предположив, что она накроет такой стол для двоих, тот пробрался через сад, вошел к ней, сел рядом и разделил трапезу, тогда как девушка пребывала в полной уверенности, будто она ужинает в обществе потусторонней тени, а не реального человека. Покидая комнату, офицер забыл свою саблю, снятую перед тем, как он уселся за стол. После его ухода девушка нашла оружие и спрятала его в шкаф на память о встрече. Потом она вышла замуж за другого, а тот, подозревая наличие счастливого соперника, занявшего в сердце супруги его место, и найдя однажды злополучную саблю, утвердился в своих домыслах и убил ее в порыве страсти.

Иногда пытливая охотница за мужем берет горящую свечу и капает расплавленным воском на снег, пытаясь угадать потом, на кого из знакомых ей мужчин похожа застывшая субстанция; и все же любимым развлечением девушек, ради которого они специально собираются вместе под Рождество, служит гадание с петухом. Каждая из них насыпает на пол горстку зерна, куда прячет колечко. После этого в комнату запускается шантеклер. Гордый символ Франции избирает понравившуюся ему кучку семян и начинает клевать. Считается, что хозяйка кольца, показавшегося первым, опередит и своих подружек на пути к радостям Гименея.

Мы выехали на рассвете. По моим сведениям, в Казалинске имелся постоялый двор, где я решил остановиться, не заезжая на тамошнюю почтовую станцию, дабы не терять время. Ближе к форту степь по обе стороны от дороги была покрыта ледяным панцирем. Это случилось из-за паводка на Сыр-Дарье, вышедшей осенью из берегов и затопившей округу. Стояла прекрасная погода, и настроение мое поднималось при мысли о неизбежном окончании моего санного похода и о том, что вскоре мне предстоит финальная часть путешествия – бросок на Хиву. Из полученной мною в пути информации следовало, что вся степь между Казалинском и захваченным недавно ханством лежала под снегом. Меня это радовало, поскольку в таком случае разрешалась проблема с водой.

И вот мы въехали в маленький город Казалинск, известный как Форт № 1. Население состоит из кочевых киргизов, которые ставят свои кибитки на окраинах, проводя таким образом зиму и начиная кочевать ранней весной; из русских и татарских купцов, проживающих в одноэтажных каменных домах; а также из евреев, греков, жителей Хивы, Ташкента, Бухары и других представителей многочисленных азиатских народов. Ввиду своего географического положения Казалинск играет важную роль во всей среднеазиатской торговле. Именно через этот городок в Оренбург идут все товары из Бухары, Хивы, Ташкента и Коканда. В городе живет около пяти тысяч человек. На момент моего приезда здесь также размещался подчиненный коменданту гарнизон из трехсот пятидесяти пехотинцев и дивизион кавалерии в четыреста сабель. К этим воинским подразделениям следует прибавить и моряков Аральской флотилии. Четыре небольших парохода в навигацию ходят даже по мелководью, поднимаясь по Аму-Дарье почти до самого Петро-Александровска, русского форта, возведенного на хивинской территории. Места эти, невзирая на все обещания графа Шувалова нашему правительству, не так давно перешли под владычество Российской империи.

Экипажи судов увеличивают гарнизон примерно еще на семьсот пятьдесят человек. Форт оснащен артиллерией в составе нескольких девяти- и четырехфунтовых орудий. Вдобавок имеется четырнадцать небольших пушек, способных тем не менее вести огонь десятифунтовыми снарядами. Они сняты с пароходов и готовы к боевому применению, если потребуется.

Фортификационные укрепления расположены в форме разрезанной пополам звезды. Они являются результатом масштабных земляных работ и с юга прикрыты бастионом, простирающимся до берегов Сыр-Дарьи примерно на полверсты. Форт окружен сухим рвом и бруствером восьми футов высотой и двенадцати шириной, в то время как ширина рва составляет около тридцати футов, а глубина – двенадцать. За этими укреплениями скрыты казармы, способные вместить до двух тысяч бойцов, а также разнообразные складские помещения. Здания сооружены из кирпича и сухой глины. План фортификаций продуман плохо, и взять это место не составит труда; тем не менее оно вполне отвечает тем целям, с какими задумывалось, а именно – контролировать киргизов.

Постоялый двор, куда мы приехали, назывался «Трактир Морозова». Будучи спекулянтом, этот самый Морозов построил здесь небольшой одноэтажный дом и скудно его меблировал в расчете на прибыль от гарнизонных офицеров и русских купцов, постоянно проезжающих через Казалинск.

Когда я спросил комнату, приказчик, выглядевший совершенным евреем, уведомил меня о том, что город сейчас переполнен и свободных комнат не сыскать в ближайшие несколько дней. Однако он все же направил нас к одному человеку, сдававшему жилье. «Там очень грязно, – заметил приказчик, презрительным взглядом окидывая мое одеяние из овчины. – Впрочем, вам, я вижу, не привыкать».

Беседовавший со мной человек сам выглядел неряшливым и грязным, а трактир Морозова по части гигиены уступал многим свинарникам на фермах у нас в графстве Лестершир. Тем не менее все познается в сравнении. Владелец комнат, сдаваемых внаем, оказался еще более чумазым, чем приказчик, отправивший меня к нему.

– Комнаты? – переспросил он. – Нет. У меня тут по пять-шесть человек в каждой каморке, и коридоры забиты.

– Может, вы знаете какой-нибудь другой постоялый двор? – вопросил я.

– Постоялый двор? Нет. Иди с Богом, братец, – с этими словами он захлопнул дверь у меня перед носом, и нам с Назаром оставалось только задумчиво глядеть друг на друга посреди улицы.

– Вот же скотина! – воскликнул мой верный спутник. – Что делать будем, ваше благородие? Холодает.

Тут мне в голову пришла одна идея.

– Вези нас в еврейский квартал, – велел я ямщику, полагая, что найду себе ночлег среди колен Израилевых.

Авраам, Исаак, Иаков – мы навестили всех, но тщетно. Магометанское население осталось глухим к нашим просьбам в той же мере. Так уж случилось, что на дату русского Рождества выпал и праздник, значимый для последователей Пророка. Люди со всех уголков Азии съехались в Казалинск навестить друзей и родственников. Повсюду кипело необыкновенное оживление. Русские поднимали себе настроение водкой, а приверженцы ислама, наевшись плова с бараниной, пытались в клубах опиумного дыма обрести утешение от забот сего мира, а также заглянуть за пелену мира грядущего – в мусульманский рай, где гаремы бесчисленны, содержание их ничего не стоит, прекрасных обитательниц не требуется охранять, они не ссорятся, не дергают своего повелителя за бороду и всегда юны.

Не найдя ни малейшей возможности разместиться в Казалинске, я решил отправиться к военным и узнать, не сможет ли комендант сделать что-нибудь для нас. Этот офицер оказал мне весьма учтивый прием, немедленно отправив своего слугу в город на поиски комнаты и предложив мне тем временем воспользоваться апартаментами в его собственном доме. Там я нашел большой медный таз, горячую воду и мыло, предавшись наконец роскоши омовения, каковое оказалось очень кстати после двенадцатидневного путешествия.

Иностранцы не в силах понять любви англичан к воде и нашу привычку мыться считают признаком того, что мы грязней остальных. Посещение бани даже один раз в неделю русские считают прихотью и баловством, а уж простая идея принимать холодную ванну каждое утро вообще выходит за рамки их понимания, служа еще одним доказательством эксцентричности островитян.

Комната, где я умывался, обставлена была самым спартанским образом: вся мебель состояла из кровати и нескольких деревянных стульев; тем не менее повсюду царила чистота и насекомые не проявляли активности. Наконец вернулся слуга, отправленный комендантом на поиски жилья. Он обошел весь Казалинск и не нашел ни единой свободной комнаты; даже подселиться куда-нибудь я не мог. Здесь, кстати, мне довелось узнать, что в степи совершенно не ценится личное пространство – три, а то и четыре офицера зачастую делят одно помещение.

Глава XVIII

Английский военный инженер в Казалинске – Российская научная экспедиция – Исследование Аму-Дарьи – Скорость течения – Будущая рыболовецкая и транспортная флотилия – Дамы-курильщицы – Беспорядки в Коканде – Газета «Инвалид» – Нападки на Якуб-Бека – Обед – «Все, что вашей душе угодно» – Капустный суп и холодная баранина – Полковник Голов – Его резиденция – Светский раут – Краса и наряды Казалинска – Пароходы – Дрова вместо угля – Огромные издержки для казны – «Вот когда с вами, англичанами, в Индии столкнемся» – Zakuski – Русские полиглоты – Система преподавания языков – Наши школы в Англии – Латынь с греческим или французский с немецким – Фундамент или двухэтажный дом

Комендант любезно предложил мне остаться у него в доме – во всяком случае до тех пор, пока я не найду место для ночлега. Его жена рассказала мне об одном военном инженере из Англии, который делил с ними кров прошлым летом. Майор Вуд под предлогом исследования Аму-Дарьи сопровождал тогда российскую научную экспедицию до Петро-Александровска. Участники этой экспедиции прошли на пароходе до самого форта, а после отъезда майора Вуда несколько русских офицеров поднялись по реке еще на семьдесят верст; в связи с чем комендант рассказал мне о строившемся пароходе, который будет ходить по мелкой воде при скорости до двадцати верст в час. Это судно, по его мнению, сумеет подняться гораздо выше и, возможно, достигнет истоков реки. Основным препятствием на данный момент является мощное течение, и ввиду малосильности двигателей на действующих ныне пароходах продвинуться вверх по Аму-Дарье им пока сложно.

Один делец получил недавно разрешение на постройку рыболовецких судов здесь на Аральском море, богатом, как говорят, рыбой. Вне всяких сомнений, эти барки могут сильно пригодиться в случае необходимости транспортировки войск вверх по реке.

Ехать от Аральского моря до европейской части России весьма далеко. Регионы Черного и Каспийского морей рыбой обеспечены в полной мере. Предприниматель, создающий тут рыболовецкую флотилию, явно рискует потерять вложенные средства, однако с военной точки зрения инвестиции эти крайне полезны.

Беседуя со мной, хозяйка дома налила мне чаю, предложила сигарету и закурила сама. В России, где женщины курят практически наравне с мужчинами, это не удивляет никого. В лучших домах Санкт-Петербурга можно частенько увидеть замужних дам с их престарелыми компаньонками, налегающих на сигареты. По счастью, юные девушки еще не вовлеклись в это занятие.

Беспорядки в Коканде, согласно полученным сведениям, оказались весьма преувеличены, и русским войскам не угрожает там никакая опасность. Один офицер, проезжавший из Ташкента в Петербург через Казалинск, отметил, что он со своими товарищами был крайне удивлен тем, до какой степени они стали героями. Произошло это вследствие статей в военной газете «Русский инвалид», донельзя расхвалившей офицеров под началом Кауфмана. Впрочем, собеседник мой выглядел вполне довольным, поскольку в армейской среде теперь ожидались награды и производства в новые чины. Ежели газета продолжит обвинять во всем Якуб-Бека, это, скорее всего, закончится летней кампанией против Кашгара, считал офицер; к чему, собственно, и стремился генерал-губернатор Туркестана Кауфман.

Свежий степной воздух пробуждает сильный аппетит, поэтому вскоре я проголодался и направился в заведение Морозова посмотреть, что они предлагают к обеду. Спросив об этом того самого грязнулю, с каким разговаривал утром, я получил незамедлительный ответ:

– Все, что вашей душе угодно.

Однако на деле заявление это оказалось не совсем точным, так как меню ограничивалось одним капустным супом и холодной бараниной.

– У нас есть потрясающее вино, – объявил приказчик, демонстрируя бутылку густого, как чернила, портвейна, на поверку оказавшегося варевом из русских спиртных напитков, подкрашенных сажей. – Изысканный вкус! Отведайте сами. По всей стране о нем говорят.

В узкой комнате, где я расположился к обеду, кроме стола и лавки, не было никакой мебели. Сваленные в углу овчины говорили о том, что здесь кто-то живет. В ответ на мои расспросы мне сообщили о ночевавших тут трех купцах, на время отсутствия которых спальню превратили в столовую.

По мнению приказчика, нынешнее Рождество выдалось исключительным. Никогда прежде за всю историю Форта № 1 не выпивалось в городе столько водки, сколько за один прошлый вечер. Повальное пьянство все еще продолжалось, вследствие чего население пребывало в крайне приподнятом настроении.

Я велел запрячь сани, однако столкнулся с некоторыми трудностями в этом вопросе, поскольку в Казалинске в наличии оказалось всего пять таковых средств передвижения. Затем я поехал к местному губернатору полковнику Голову[21], но не застал его дома. Полковник наносил визиты семействам главных чиновников гарнизона, как это принято в России в период рождественской недели, когда все разъезжают по гостям и поздравляют друг друга. Слуга его тем не менее сказал, что губернатор скоро вернется, поэтому я решил остаться и подождать.

Дом представлял собой основательное одноэтажное строение, каких много в Казалинске. Через надежно утепленные окна с двумя рамами я видел снаружи двух часовых, которые то и дело совершали короткие пробежки взад и вперед у своих постовых будок, чтобы хоть немного согреться в этот морозный день.

Дом начинался с небольшой удобной прихожей, где посетители могли оставить свои меховые шубы и калоши. Затем следовали четыре большие смежные комнаты с высокими потолками, формирующие жилое пространство. Полы в каждой комнате были покрыты великолепным паркетом. Мебель включала несколько столов, стульев и зеркал в полный рост. Тепло по всему зданию обеспечивалось большими печами, расположенными в стенах, тогда как три или четыре задние комнаты, приспособленные под конторские и кухонные нужды, выходили окнами на небольшой сад и конюшни позади дома.

Наконец шум подъехавших саней известил меня о возвращении губернатора, и минуту спустя он вошел в комнату.

Это был высокий, но при этом склонный к тучности мужчина, облаченный в темно-синий мундир и перешагнувший в своем возрасте невеселый пятидесятилетний рубеж. Я представился, извинившись за свой визит без надлежащего приглашения.

Он ответил, что начальство в Санкт-Петербурге уведомило его о моей поездке и что он не может позволить мне остаться в доме коменданта.

– У него тесно, – заявил губернатор. – И к тому же дети с женой. А мои все уехали в Россию, так что я тут один. Вы просто обязаны перебраться ко мне.

– Нет, вы обязаны, – властно прибавил он в ответ на высказанные мною сомнения.

Поблагодарив его, я поехал за оставленными у коменданта вещами. Тот отпустил меня с большой неохотой и лишь после моих слов о поведении губернатора, отдавшего скорее приказ, нежели выразившего пожелание, причем в такой манере, что возразить не представлялось возможным.

По возвращении в дом губернатора я обнаружил в гостиной целую группу офицеров, явившихся с рождественскими поздравлениями. Гостеприимный хозяин уведомил меня о предстоящем в тот же вечер светском рауте, на котором я смогу лицезреть всю красу и наряды Казалинска.

Двери в губернаторском доме распахнулись, комнаты залил яркий свет. Вскоре начали прибывать дамы, облаченные в вечерние платья, и вокруг каждой из них тут же сформировались оживленные кружки. Некоторые офицеры, впрочем, усаживались играть в карты и не участвовали в шумных разговорах. Другие прохаживались по комнатам с понравившейся дамой. И мужчины, и женщины много курили, разгоняя по комнатам клубы дыма.

Никто не ощущал ни малейшей неловкости, и буквально все было сделано для того, чтобы любой очутившийся здесь незнакомец чувствовал себя как дома. Несколькими днями ранее через Казалинск проезжал генерал Кауфман, который произвел неизгладимое впечатление на прекрасную половину местного сообщества. Будучи в почтенных уже летах, генерал сделался у дам несомненным фаворитом, и многие из них высказывали сожаление по поводу его отъезда в Петербург.

Один из офицеров прежде бывал в Лиссабоне и потому владел португальским языком, а за несколько лет до этого ходил на русском военном корабле в Америку. Теперь же он исполнял воинский долг на борту судна, приписанного к Аральской флотилии. Он рассказал мне о своем пароходе, способном передвигаться по мелководью при глубинах в три-четыре фута. Кораблик этот, по его словам, мог дойти от Петро-Александровска до самого Ташкента. Серьезная проблема заключалась, правда, в нехватке топлива – вместо угля они использовали дрова. Доставка больших объемов этого громоздкого груза обходилась казне очень дорого.

Гарнизонные офицеры оказались единодушны в своей зависти к более счастливым собратьям, служившим в Коканде и принявшим участие в подавлении недавних беспорядков. Местные военные горько жаловались на медлительность продвижения по службе и тоскливое житье-бытье в Казалинске.

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, – сказал один из них, невысокий подтянутый служака с медалями на груди. – Скука тут смертная.

– Да уж, – согласился с ним другой. – Вот когда с вами, англичанами, в Индии столкнемся, тогда и пойдут чины. А с кокандцами воевать – ну это как на охоту сходить за фазаном. Ни одного старшего офицера не потеряли.

– Не думаю, что Англия поддержит Кашгар против нас, – подал голос офицер, выглядевший намного старше своих товарищей.

– Да кто ж о том знает? И какая разница, в самом деле? – откликнулся другой. – Если и произойдет заварушка, с утра постреляем друг в друга, а к вечеру перемирие будем вместе обмывать. Пойдемте-ка лучше, да выпьем!

С этими словами он повел меня в соседнюю комнату, куда слуги уже внесли то, что по-русски называется zakuski — икру, соленую рыбу, сырные канапе, нарезку из колбасы с острыми приправами и самые разнообразные спиртные напитки.

По-французски, к моему удивлению, почти никто здесь не говорил; во всяком случае ни одна из присутствующих дам во время разговора на этот язык не переходила. Более того, они ничуть не стеснялись признаться, что не владеют им. Для меня было весьма отрадно повстречать наконец людей, которые не стыдятся родного языка. У нас в Англии бытует мнение, что русские – настоящие полиглоты. Причиной тому будто бы сложность их собственного языка, из-за чего им проще овладеть любым другим. Это полнейшее заблуждение. На самом деле некоторые русские хорошо говорят на двух или трех иностранных языках, да еще и с прекрасным произношением, просто-напросто ввиду общественной значимости, каковая придается этому умению, особенно в Москве и в столице. К ребенку там приставляется английская или французская няня, едва тот начинает лепетать, и он обучается иностранным наречиям в ущерб родному языку, поскольку выговор, приобретаемый в самом начале жизни, остается с нами уже навсегда. К десяти или одиннадцати годам такой ребенок зачастую уже говорит на французском, немецком и английском, а с возрастом начинает также изучать их грамматику.

В Англии сейчас мы впадаем в противоположную крайность; современным языкам не уделяется должного внимания, и даже английский мы изучаем из рук вон плохо. Составители учебных планов у нас в школах для мальчиков и в университетах делают упор на греческий и латынь, полагая, что таким образом закладывается прочное основание для последующего изучения современных языков после окончания колледжа. Но это совершенно недостижимая цель; среди тех, кому за двадцать, трудно найти человека, способного овладеть новым произношением. Покинув школу или университет, молодые люди редко имеют излишек времени для дальнейшего образования. В результате мы являемся нацией наихудших лингвистов в мире. В том виде, в каком наши школы существуют сейчас, они учитывают скорее интересы учителей, так как, будучи знатоками лишь в своих профильных дисциплинах, те потерпели бы полное фиаско в том случае, если бы родители настояли на введении иной системы образования. Учителям польза, мальчикам вред. Поменяйте местами в наших школах латынь с греческим на французский с немецким – и многие ребята, входящие в жизнь, обретут, если можно так выразиться, дом в два этажа вместо начального фундамента, на котором они должны возвести, но вряд ли когда-нибудь возведут прочное здание.

Тем временем празднество продолжалось. Табачный дым, производимый курильщиками, становился все гуще и гуще. Наконец прислуга внесла и водрузила на стол двух великолепных осетров. Хозяин дома стал обходить гостей и приглашать их к угощению. Табак нисколько не повлиял на аппетит собравшихся, и некоторые из них чередовали кусочек рыбы с долгой затяжкой. Появилось и вино разных наименований. Шумные разговоры то и дело прерывались звоном бокалов, когда все дружно поднимали их за здоровье хозяина.

– Так, значит, вы направляетесь в Кашгар? – поинтересовался молодой офицер, оказавший мне прежде любезность и рассказавший о самых важных гостях нынешнего вечера.

– Нет.

– Отчего же вам туда не поехать? – продолжал он. – Повстречаете там множество английских офицеров, которые заняты военной подготовкой людей Якуб-Бека.

– Перестаньте говорить о политике, – вмешался старший по званию офицер. – Разумеется, рано или поздно нам с Англией не миновать стычки; и все же англичане, хоть и сражались против нас в Крыму, в жизненном отношении были гораздо лучше французов.

В этот момент в гостиную внесли подносы, уставленные тарелками с небольшими бифштексами и жареным картофелем. Блюда сменялись примерно каждые полчаса. Однако время было уже позднее, и мне изо всех сил приходилось бороться с приступами сонливости. Прошло целых десять дней с тех пор, как я в последний раз снимал одежду перед сном, а санное путешествие через всю степь измотает любого человека.

К счастью, хозяин дома заметил мою усталость и вызвался проводить меня до спальни.

– Постельное белье ведь у вас имеется? – скорее утвердил, чем вопросил он. – Вы же бывалый солдат, чтобы путешествовать без него.

С этими словами он захлопнул дверь, отделившую меня от остальной компании.

В предвидении подобных обстоятельств я весьма удачно прихватил с собой из Англии надувной матрас. Он весил не более двух или трех фунтов, легко надувался и был весьма компактным. Надув его и разместив на полу, я получил отличное ложе; за неимением простыней и одеяла я поступил подобно русским в этой ситуации и укрылся шубой. Дверь моей комнаты оказалась довольно тонкой. Стены тоже не защищали от звуков веселья, доносившихся из гостиной; однако ни звон бокалов, ни громкий смех не в силах потревожить покой вконец измотанного человека, и очень скоро я забылся сном.

Глава XIX

Омовение в сложных условиях – Туркмены – Охрана из казаков – Хан и его палач – В поисках лошадей – Провизия в дорогу – Снег вместо воды – На редкость холодная зима – Погибшие от мороза – Нечистое животное – Киргизские амазонки – Уральские казаки – Несогласные и царь – Город Казалинск и заразные болезни – Kibitka – Мистер Мак-Гахан и киргизские красавицы – Жена стоимостью в сотню овец – Брачная лотерея – Русский офицер – «Да единственное, зачем стоит жить, – это выпивка!» – Признаки войны

На следующее утро Назар явился ко мне в десять часов и сообщил, что полковник Голов уже одевается, а завтрак скоро будет на столе.

Принести затребованный мною таз Назар отказался, поскольку здесь не принято умываться в спальне и для сего занятия отведено специальное помещение. Меня провели в комнатушку с раковиной и большим медным умывальником, полным воды. Потянув за веревочку, привязанную к пробке внутри бака, я добился того, чтобы вода побежала из отверстия сбоку.

Устроен этот умывальник был самым примитивным образом, и руки я мог помыть только по очереди, к тому же помещение не отапливалось, а окна покрывала наледь. С учетом подобных обстоятельств утреннее омовение принимало угнетающий характер и становилось более пыткой, нежели удовольствием.

Чуть позже в комнату ко мне заглянул полковник и пригласил на завтрак. Трапеза оказалась весьма скромной; мы выпили простого чаю и закусили сухарем – существенная еда в столь раннее время считается неуместной; привычка русских к позднему ужину не способствует пробуждению аппетита наутро.

За чаем хозяин мой упомянул о пяти своих поездках в Петро-Александровск.

Туркмены, рассказал он, служат постоянной угрозой, пересекая по льду замерзшую Аму-Дарью и нападая на киргизов, у которых они угоняют овец и крупный скот. В этом свете он считал наиболее разумным для меня продолжать путешествие под охраною казаков.

– Они сопроводят вас до нашего форта, – прибавил он, – а там начальник Аму-Дарьинского района, полковник Иванов, даст вам новый отряд до самой Хивы. Это еще миль шестьдесят от Петро-Александровска.

На мой вопрос о возможных последствиях поездки в столицу хана в одиночку и без охраны полковник ответил энергично:

– Ни в коем случае! Хан, вполне может статься, велит своему палачу выколоть вам глаза или продержит в земляной яме дней пять-шесть, прежде чем позволит предстать перед ним. Хивинцы крайне опасный народ.

Я от всего сердца поблагодарил полковника за сведения, изложенные, осмелюсь предположить, под влиянием самых дружеских чувств. На душе у меня становилось теплее при мысли о том, насколько высоко ценит мою жизнь добрейший губернатор Казалинска, поэтому память о его доброте останется со мной навсегда.

Он, кстати, пообещал найти мне сопровождающее по городу лицо; позвенев колокольчиком, полковник приказал вошедшему слуге послать за неким офицером-киргизом. Тот мог вести за меня переговоры со своими соотечественниками, у которых я буду покупать лошадей, поскольку дальнейшее путешествие предполагалось только верхом, а внаем конную силу в Казалинске никто не сдавал.

Требовались также еще и верблюды, а с ними kibitka – кочевое жилище, напоминающее палатку, но круглое по периметру. Что до запаса провизии, то в этом вопросе полковник настаивал на капустном супе с кусочками мяса, называемом stchi. Перевозить это блюдо, по его словам, не составляло труда, так как, обратившись в лед, оно могло сохраняться свежим сколь угодно долго и помещалось в любое железное ведерко с конюшни. Основная проблема для путешественника, согласно его мнению, состояла в корме для лошадей, каждая из которых потребляла двенадцать фунтов ячменя в день, а фуража требовалось брать с собой на две недели пути. То есть на трех лошадей надо было рассчитывать по тридцати шести фунтов ежедневно, что составляло пятьсот четыре фунта на весь переход, и это колоссально увеличивало общий вес багажа. Правда, насчет воды полковник меня успокоил, сославшись на обилие снега по всей дороге. Однако на всякий случай посоветовал купить мешки, в каких можно будет везти на верблюдах снежный припас, ежели впереди его вдруг покажется недостаточно.

Самым страшным врагом, ожидавшим меня в степи, являлся, конечно же, холод, ибо полковник не мог припомнить другой такой морозной зимы в здешних местах, отчего несколько человек уже замерзли насмерть. После завтрака он откланялся до двух часов дня, когда мы условились пообедать, и отбыл по своим служебным делам, а я вознамерился погулять по городу, чтобы посмотреть на киргизское население.

Назара я взял с собой в качестве переводчика на случай необходимости поговорить с кем-нибудь, кто не понимает по-русски. Маленький татарин пребывал в полнейшем восторге от блеска и роскоши губернаторской резиденции. В самых ярких красках он описал мне великолепие пиршества, в котором принял участие накануне; единственная его тревога заключалась в том, не довелось ли ему под видом какого другого мяса отведать плоти нечистых животных – вопрос щекотливый для любого татарина, как, впрочем, и для всех остальных магометанских народов. Базар, он сказал, был закрыт по причине празднества, а еще он успел добежать до местного казначейства с целью наменять денег, и там тоже никто не работал. На улице мимо нас проехали верховые киргизы; их женщины, сидевшие по-мужски, управляли своими конями с непринужденной и уверенной грацией.

Затем нам повстречались несколько бухарцев и хивинцев; первые отличались от вторых выраженными еврейскими чертами и смуглой кожей. Хивинцы были намного светлей. Все они – и мужчины, и женщины – кутались в тот или иной мех, не оставляя открытым ничего, кроме глаз.

Уральские казаки, сосланные далеко от родных мест, собирались небольшими группами у своих временных жилищ, обсуждая негромко шансы на монаршую милость и возвращение к семьям в Уральск, а также тяготы предстоящего им скоро, судя по слухам, похода на хивинскую территорию. Многие из них выглядели совсем немолодо, и марш до Казалинска наверняка дался им тяжело. Общее среди них мнение состояло в том, что император за их проступок сам по себе не желал учинить им такую жестокую кару, а приказ об изгнании исходил из какого-то иного источника, злобного по отношению к несчастным казакам и явно преувеличившего их вину перед царем-батюшкой.

Городок содержался в откровенной грязи, каковая не делала чести ответственным за подобное состояние официальным лицам. Мусор и нечистоты вываливались прямо на улицу, и когда бы не сильный мороз, намертво прихвативший все это, ветер повсюду разносил бы отнюдь не благовония. Удивительно, как болезни тут не выкашивают всех подчистую, особенно с приходом весны. Даже в домах с определенной претензией на благополучие и комфорт мусор не убирается вовсе, а отхожие места доведены до состояния, в которое нельзя поверить, если не видел его собственными глазами; малейшая попытка описать эту картину вызовет у читателя неизбежное отвращение. В результате с окончанием холодов и установлением оттепели жилые кварталы превращаются в рассадник заразы, а уровень смертности среди населения часто возрастает в два раза.

На окраине городка несколько киргизских семейств установили свои кибитки. Эти войлочные строения служат жилищем для кочевых племен, и те перевозят их на верблюдах с места на место. Одно из подобных пристанищ внутри было украшено толстыми разноцветными коврами и большими подушками самой яркой расцветки, на которых возлежали домочадцы. В центре этих апартаментов горел небольшой костер, и густой белый дым от него змеился кольцами вверх, где постепенно находил себе выход через нарочно оставленное в крыше отверстие. Прогоравшее дерево, а точнее, кустарник, называемый «саксаул» и в изобилии собираемый на просторах степи, чадил до того сильно, что у меня защипало в глазах. Женщин в кибитке, казалось, ничуть не пугало присутствие иностранца; они даже не пытались прикрывать свои лица, как это принято у других мусульманских народов. Наш визит со всей очевидностью доставлял им удовольствие, и, расстелив на земле дополнительные коврики, они предложили мне посидеть рядом с ними. Если честно, об их красоте сказать особенно нечего; со всяческим уважением воспринимая положительные отзывы мистера Мак-Гахана по адресу прекрасной половины Татарии, я все же не могу избавиться от мысли, что этот энергичный журналист либо слишком чувствителен, либо ему чересчур легко угодить, ибо луноликая девушка с толстыми красными щеками, наверняка являющаяся пределом совершенства для любого киргиза, не вполне соответствует моим представлениям о настоящей красавице. У большинства женщин здесь чудесные глаза и красивые зубы, но широта лица и размеры рта сводят на нет эти преимущества; к тому же местные девушки напрочь лишены грации, хотя в седле выглядят идеально.

Владельцем кибитки являлся пожилой мужчина в длинном коричневом халате, туго набитом ватой для сохранения тепла. Налив немного воды в огромный котел, подвешенный над огнем на треножнике, он занимался приготовлением чая, пока одна девушка раздавала по кругу изюм и сушеную смородину. Присутствующие весьма удивились, когда услышали от меня, что я не русский и прибыл из некой страны, лежащей далеко на закате.

– Anglitchanin, – сказал им Назар, и вся группа с вящей серьезностью повторила вслух это слово.

Один из юношей поинтересовался, привез ли я в их края также свою жену, после чего был сражен наповал известием об отсутствии у меня супруги, поскольку собравшиеся держались того общего мнения, что для счастия мужчины сей жизненный придаток необходим ничуть не менее, чем его лошадь или верблюд.

В сравнении с другими последователями Пророка у киргизов есть одно неоспоримое преимущество. Им дозволено видеть своих будущих невест и даже разговаривать с ними до окончания родительских переговоров об условиях сделки – за юную особу, как правило, берут сотню овец. Среди оседлых татар, не кочующих с места на место, подобная практика запрещена. У них мужчина, желающий приобрести жену, идет на значительный риск, не имея возможности заранее оценить ее внешность, наклонности и характер. На людях лицо девушки остается постоянно закрытым, а уж мужчинам о том, чтоб увидеть его, остается только мечтать. Мать жениха или другая родственница зачастую выступает брачным агентом и может спрятать своего подопечного где-нибудь за шкафом. Затем в дом якобы для знакомства с женщинами приглашается невеста, считающая себя в безопасности и открывающая наконец лицо. Таким образом у воздыхателя все же появляется шанс прикинуть, какую цену за нее можно отдать. После этого начинается торг, при котором родители юной дамы всегда запрашивают вначале намного больше, чем получают в конце.

– У нее глаза как у овечки, и еще она очень милая, – говорит мать невесты.

– Это да, – отвечает родственница, представляющая интересы жениха. – Глаза овечьи. Но где лицо как луна? И где бедра? Наше слово – двести рублей.

Далее торги идут своим чередом, пока рано или поздно участники не приходят к согласию, после чего без особых приготовлений свершается церемония.

– Тебе нравится в Казалинске? – спросил я у самой миловидной из девушек.

– Нет, – быстро ответила вместо нее пожилая женщина. – Нам всем лучше в степи.

С этими словами она бросила презрительный взгляд на дочь, все же предпочитавшую, как позже пояснил мне Назар, красотам природы и пустошам Татарии те немногие блага цивилизации, на какие можно было рассчитывать в Казалинске.

Простившись в кибитке с ее обитателями, я направился в заведение Морозова повидаться с молодым русским офицером, представленным мне накануне вечером. Знакомого своего я застал дома. Он занимал небольшую комнату совместно с другим офицером, прожившим здесь уже шесть недель в ожидании отправки в свой полк в Петро-Александровске и, судя по всему, не очень довольным темпами переезда, особенно с учетом того, что на обратном пути спустя еще шесть недель я застал его все там же – в Казалинске.

Их комната была обставлена весьма скромно. Вся мебель состояла из двух узких кроватей, нескольких снимков и французских цветных литографий на стенах, двух прочных стульев и парочки книг в придачу.

Офицеры явно обрадовались посетителю и возможности поговорить о Петербурге. Один из них немедленно выставил на стол бутылки с водкой и оказался очень удивлен факту моего безразличия к спиртному.

– Вы ведь не хотите сказать, что у вас в армии офицеры не напиваются? – воскликнул он. – Да единственное, зачем стоит жить, – это выпивка!

И тут же опрокинул в себя стаканчик.

Впрочем, главное затруднение этого вечера заключалось в том, чтобы разубедить новых друзей в моей будто бы связи с английским правительством, приславшим меня, по их мнению, за казенный счет.

– То есть вы могли провести весь отпуск в Петербурге, но остались там только на десять дней? Однако же это странно! – сказал старший из них, будучи абсолютно не в силах понять, как можно задержаться на столь краткое время в этом Элизиуме в глазах любого русского офицера.

Собеседник мой некогда служил в гвардии, но, как часто бывает в среде его товарищей, сильно поиздержался и угодил в долги. В итоге гвардию пришлось оставить ради назначения в Казалинск, где на тот момент как раз оказалась свободная должность; и с тех пор мой юный друг служил больше по полицейской части, разительно отличавшейся от его предыдущей стези в Санкт-Петербурге. Пребывание в здешнем форте, по его словам, отличалось отменной унылостью – почти никакого дамского общества и мало иных занятий. Вот в Хиве всегда имелась перспектива войны с туркменами или какого-либо другого развлечения в виде, скажем, бунта, который можно подавить, с тем чтобы военные не засиживались, а участвовали в деле.

Вообще говоря, в Средней Азии достаточно провести полчаса в компании русских офицеров, и вам станет понятно, насколько они жаждут военных действий. Это вполне естественно; я удивляюсь, отчего Россия не продвинулась еще дальше в среднеазиатские степи. Если бы не император, настроенный, согласно общему мнению, против столь скорого расширения своих владений, русские стояли бы уже на наших индийских границах. Ни одна идея, как в азиатской, так и в европейской части страны, не способна состязаться в умах русских офицеров с мыслью о войне с Англией за Индию; а поскольку единственное общественное мнение, допустим, существующее в империи русского царя, формируется и высказывается военным сословием, которое в ближайшее время поглотит все мужское население государства, нам следует быть всемерно готовыми к любым крайностям. В самом деле, если позволить России аннексию Кашгара, Балха и Мерва, вторжение в Индию уже не будет тем сложным предприятием, в невозможности коего пытаются убедить нас некоторые господа. При мобилизации резервистов Россия способна поставить под ружье 1300000 человек. В случае начала кампании состоящие сейчас на активной службе 847847 человек можно рассматривать как основу для ударной силы.

Ближе всего к нашей Индийской империи лежит Туркестанская область. Согласно российским данным, здесь расположено 33893 человека. Я прибегаю к определению «российские данные», поскольку у нас нет возможности проверить эти цифры. Преобладающая часть армейских сил из Западно-Сибирского, Оренбургского и Казанского военных округов на данный момент вполне может быть сосредоточена в районе Ташкента и Самарканда, и в нашей стране никому о том не будет известно. У нас нет ни одного консульства в тех городах, где на своем пути в Туркестан пройдут войска. Англичанам запрещено путешествовать по Средней Азии. Русские газеты полностью контролируются властями, поэтому публикуемые в них сведения могут иметь своей целью намеренно запутать всех и вся. Приступи генерал-губернатор Туркестана к формированию крупных запасов провизии и оружия в Самарканде, Хиве и Красноводске – мы об этом тоже ничего не узнаем и, проснувшись однажды утром, можем обнаружить на наших индийских границах противника, которому надо сражаться уже не за две тысячи миль от своих баз и ресурсов, а всего за триста пятьдесят от нового оперативного центра, втайне созданного прямо у нас под боком и снабжаемого военным припасом нисколько не хуже, чем даже Петербург или Москва.

На Кавказе, откуда водным путем рукой подать до острова Ашур-Ада в Каспийском море, стоит русская армия из 151161 человека. В долине реки Атрек до самого Герата отсутствуют естественные препятствия, способные задержать наступающие войска; и если афганцы, искушаемые мыслями о наживе в богатых городах на индийских равнинах, решат присоединиться к захватчикам, те сумеют доставить нам некоторые неприятности.

Российская империя поделена на четырнадцать военных округов (не считая области Войска Донского). Большинство из этих округов включают в себя по несколько государственных образований, указанных ниже. Приведенная мною таблица показывает количество солдат в каждом округе:

Глава XX

Священник – Жениться можно только однажды – Русский хлеб – Туркестанский телеграф – Генерал Милютин мог передумать – Конский рынок – Пять фунтов стерлингов за коня, седло и уздечку – Проводник – Поход на Хиву – Русские войска на марше – Сорок градусов ниже нуля

Губернатор Казалинска уже поджидал меня к обеду. За разговором он сообщил, что киргизский офицер уведомил своих соотечественников о моем желании приобрести несколько лошадей и что наутро их приведут для осмотра и выбора.

Вскоре к нам присоединился священник – человек лет тридцати, не очень опрятный, с длинной, нечесаной шевелюрой, ниспадавшей гораздо ниже его плеч. Полковник предложил ему сесть рядом со мной. Батюшка был женат. Греческое вероисповедание позволяет русским священникам жениться, однако в случае смерти жены преподобный джентльмен не может вступить в брак повторно. Для женщин это совсем неплохо, поскольку к любому их недугу муж относится с величайшим вниманием. Разговор наш в основном вращался вокруг лошадей, и, насколько я понял, гость явился именно в связи с этим, так как у него имелась одна на продажу. Он рассказал, что киргизы своих коней подковывают лишь для поездок по каменистой местности. В степи же этим небольшим активным животным зимой и летом защитой служат собственные копыта, и редко кто из них начинает хромать или страдать от болезней, тогда как некоторые киргизские наездники частенько совершают на них ежедневные переходы в добрую сотню миль.

Для человека, который, подобно мне, пожелал бы немедленно ехать дальше, я прибыл в Казалинск в самое неподходящее время. На следующее утро я поинтересовался, где можно посмотреть на приведенных для меня лошадей, но был уведомлен, что праздник еще не завершился. Киргизы продолжали набивать животы рисом с бараниной и пить кислое кобылье молоко (koomyes). Заставить их покинуть свои дома, даже для того, чтобы продать лошадь неверному, не представлялось возможным. Я решил прибегнуть к услугам Назара и велел ему отправиться в город, дабы он уведомил своих единоверцев о моей готовности дать хорошую цену, если они приведут подходящих коней. В противном же случае мне оставалось проехать санным путем до форта Перовский[22], купить лошадей там и уже на них скакать до Петро-Александровска. Идея состояла в том, что, услышав о моем намерении покинуть крепость и приобрести животных в другом месте, казалинские обитатели проявят больше интереса к сложившейся ситуации.

Также я приказал Назару распорядиться насчет приготовления капустного супа (stchi) и сорока фунтов хлеба, половину которого следовало испечь по особому рецепту. Русские пекари знают секрет изготовления хлеба, весом почти не превышающего сухари того же объема. В степи это свойство может оказаться весьма полезным, так как при отсутствии дров для разогрева хлеб обычной влажности по временам промерзает до такой степени, что его приходится рубить топором; твердостью напоминая гранит, ножу он совершенно не поддается. Однажды я сломал свой лучший нож, пытаясь отрезать ломтик такого хлеба.

На самом деле мне хотелось избежать поездки в Перовский форт, поскольку я двинулся бы тогда к столице Туркестана. Между Санкт-Петербургом и Ташкентом уже было налажено прямое телеграфное сообщение, и линия, как мне кажется, протянулась вплоть до Коканда. Расстояние между Казалинском и Ташкентом составляет примерно шестьсот семьдесят миль. Орск, отстоящий от Казалинска на пятьсот миль, также на связи с Петербургом; однако вся коммуникация, исходящая из столицы империи, направлялась прямиком в штаб генерала Кауфмана. Поэтому я не горел желанием приближаться к Ташкенту более чем того требовала необходимость, и, хотя военный министр генерал Милютин предоставил мне разрешение путешествовать по азиатской части России, я совершенно не исключал перемены в его настроениях – во всяком случае на подобное развитие намекали мои петербургские друзья, советовавшие не мешкать в дороге.

Тем временем вести от Назара дошли до его соотечественников и возымели свое действие. Мой отъезд в Перовский форт нанес бы удар в самое чувствительное для них место – по кошельку. Так что, невзирая на продолжающийся праздник, они приложили все усилия, чтобы найти для меня лошадей в Казалинске.

Вообще говоря, киргизы, похожие на арабов почти во всех отношениях, в одном расходятся с ними очень сильно. Сколько бы денег вы ни предложили потомку Измаила за его коня, он вам его не продаст; тогда как степняк за звонкую монету уступит вам все, чем обладает. В результате они увидели для себя хорошую возможность избавиться от негодного скота и всучить его наивному христианину; если же эта ловушка, поставленная на меня правоверными, не исполнила бы своей задачи, они планировали воспользоваться моей неопытностью и незнанием здешних цен, продав мне пусть и хорошую лошадь, но втридорога. Однако степной барышник в этом отношении вовсе не уникален, и лондонского торговца ему не переплюнуть.

Вскоре перед губернаторским домом показалась целая процессия взбудораженных местных обитателей, многие из которых походили на движущиеся кучи тряпья, будучи целиком замотаны в различные лохмотья и куски ткани. Каждый из этих живых свертков восседал на каком-нибудь четвероногом – лошади, верблюды, ослы, собранные на этой сцене, являли собой поистине комическую картину, какую мне никогда не забыть. Кони по большей части были самого худшего свойства, судя, во всяком случае, по их внешнему виду. Ребра отчетливо проступали сквозь шкуру, что говорило о попытках владельцев решить сложную задачу сокращения ежедневной диеты животных до пары соломинок, но при этом таким образом, чтоб они в результате эксперимента не околели.

Скакун Дон Кихота, всемирно известный Росинант, тоже не отличался упитанностью. И несчастные лошадки, погибающие каждое лето под ударами бычьих рогов на севильской арене Пласа-де-Торос, могут удивить своей худобой, однако в сравнении с животными, приведенными ко мне на смотрины, они служат воплощением знаменитого толстяка Даниэля Ламберта в лошадином мире.

Если и существует диета Бантинга, специально разработанная для четвероногих, то здесь ее применили в полной мере. Некоторые из этих доходяг были настолько слабы, что едва переставляли ноги. Они походили скорее на крупных и очень костлявых собак породы ньюфаундленд, чем на представителей отряда непарнокопытных, и на мороз их вывели ничем не покрытыми, кроме их собственных толстых шкур, доставшихся им от природы.

Никакой мистер Таттерсолл на своем конском аукционе не сумел бы потягаться в умении расхвалить четвероногий товар с этими узкоглазыми, краснолицыми и скуластыми продавцами; причем все они дружно высмеивали ассортимент друг друга. Наконец, отвергнув целый ряд кляч, способных увезти разве что мои сапоги, я выбрал небольшого вороного конька. Ростом он был около четырнадцати хэндов[23]. Вместе с уздечкой и седлом он обошелся мне в пять фунтов стерлингов, то есть весьма дорого, по местным меркам. Упряжь выглядела неуместно и пошло – ярко раскрашенное деревянное седло покрывала позолота с эмалью, а из передней луки дюймов на шесть выступал рожок, будто нарочно сделанный для насаживания на него наездника.

На следующий день ко мне явился киргизский офицер, ранее получивший приказ найти для меня проводника. С собой он привел кандидата на эту должность.

Последний отличался высоким ростом, развитой мускулатурой, а также хитроватым и алчным выражением лица, особенно когда он улыбался. Головной убор его представлял собой высокую шапку из черной овчины, сшитую в форме сахарной головы; густая шерсть, свисавшая ему на глаза, защищала их от слепящего сияния снежного покрова. На шею он намотал грязную шаль из козьей шерсти, бывшую некогда белой, но теперь приобретшую практически тот же оттенок, что его густая черная борода и усы. Яркий желтый халат, плотно набитый ватой для сохранения тепла, был подвязан зеленым кушаком. Штаны из желтой кожи украшали его худощавые ноги, обутые в огромные сапоги, чьи носки заворачивались вверх и сужались, заостряясь до весьма внушительного оружия, каким можно нанести сокрушительный удар. По части воинского снаряжения у него имелся короткий ятаган, свисавший с пояса на узком кожаном ремешке. Правда, меч служил больше декоративным целям. О нем явно плохо заботились. Ржавчина и низкое качество стали делали его практически бесполезным.

Он сообщил, что готов сопровождать меня до русского форта Петро-Александровск, а киргизский офицер рассказал мне о том, как этот человек провел войска на Хиву во время экспедиции против ханства и, следовательно, заслуживает всяческого доверия.

Вскоре мы пришли к соглашению, и мой проводник вызвался снабдить меня верблюдами. Он также пообещал привести своего собственного коня, а Назару найти верблюда, если мы не сумеем купить ему лошадь в Казалинске. Цену за свои услуги проводник сначала запросил непомерную – она в три раза превосходила обычный тариф; тем не менее после недолгих торгов он умерил свои аппетиты. Когда мы все это уладили, он отправился на поиски верблюдов, а я постановил через тридцать шесть часов пуститься в путь.

Тем временем Назар запряг мое недавнее приобретение в тележку, стоявшую в губернаторском саду, и поехал искать кузнеца, чтобы подковать животных. Я не знал, какова будет дорога до Хивы, и на случай каменистой местности подковы были необходимы. Требовалось также купить торбы и попоны для лошадей. Два покрывала шли под седло, а третье натягивалось поверх него, чтобы мягче сидеть на деревянной конструкции. Подобная система, применяемая в степи, отлично себя зарекомендовала, поскольку лошади здесь практически не страдают от сбитых спин.

На следующий день я навестил коменданта с целью попрощаться и поблагодарить за всю его доброту. За разговором я узнал от него о том, что русские войска, наступавшие на Хиву, несли с собой только оружие и боеприпасы, а шинели и вещмешки перевозились верблюдами. Временами, рассказал он, солдаты совершали марш-броски по пятидесяти верст (тридцать три мили) в день. Жара стояла невыносимая, и войска на привалах получали только чай с галетами, поскольку мясо считалось вредным продуктом при долгой ходьбе на марше. Киргизы, по словам коменданта, в жаркую погоду живут исключительно на одном молоке, пуская своих овец под нож лишь зимою или когда в том возникает крайняя необходимость. Кочевые племена не выживут без своих отар, составляющих основу их благосостояния. Рогатого скота у них значительно меньше. При этом киргизы владеют множеством лошадей, и богатство человека здесь оценивается не в рублях, как в России, а количеством лошадей и овец, какими он обладает.

– Боюсь, путешествие вам предстоит в сильный мороз, – сказал старый офицер, пожимая мне руку на прощание. – Вчера температура упала до сорока градусов. Даже в доме было холодно. Печь топили нещадно, и в шубах сидели целый день, однако при этом все же мерзли.

Зима в тот год выдалась редкая даже для степных мест. Возле губернаторского дома я увидел киргизов, разбивавших в саду кибитку, чтобы я мог с ней ознакомиться, – так вот даже они жаловались на мороз не меньше, чем русские.

Глава XXI

Водный маршрут от Казалинска до Петро-Александровска – Маршрут из Иркибая – Маршрут по зимней дороге – Генерал Перовский – Его экспедиционный корпус – Потеря девяти тысяч верблюдов – Первый день нового года – Два казака из десяти замерзли насмерть – Исследование Аму-Дарьи и майор Вуд – С трудом уселся в седло – Жилистый конь – Офтальмия – Тюки с хлопком – Магометане и божественное провидение – Фатализм – Воля Аллаха

Водный маршрут до Петро-Александровска был для меня закрыт морозом, тогда как летом он служит удобным средством сообщения с Хивинским ханством. В самом деле, стоит российскому правительству дать разрешение англичанам путешествовать по своим азиатским владениям – и Хива, вполне возможно, заинтересует туристическое агентство мистера Кука, заняв место в списке персонально разрабатываемых им туров. Однако, помимо водного пути по Сыр-Дарье, Аральскому морю и Аму-Дарье, существует также несколько сухопутных маршрутов, доступных как зимой, так и летом.

Добраться до Петро-Александровска можно, во-первых, по той дороге, где во время войны из Казалинска на Хиву прошла колонна русских войск. Этот маршрут, забирая слегка на юго-восток, ведет к Иркибаю, после чего отклоняется юго-западней до Кипчака, откуда путешественник может проследовать по течению Аму-Дарьи почти до самого форта. Путь, хотя и кружной, обладает тем преимуществом, что вдоль него расположена цепь колодцев и можно передвигаться даже в жаркие месяцы. Климат киргизских степей отличается невыносимой жарой в июне, июле и августе в сочетании с экстремально низкими температурами зимой. На уайлдовской карте Хивы и прилегающих территорий этот маршрут, предполагающий двадцатипятидневный переход, отображен очень точно.

Есть и другой путь, известный как зимняя дорога. Он гораздо короче и ведет прямиком из Казалинска в Петро-Александровск, русский форт на хивинской территории. Сначала вы едете на юг до Балактая. Затем берете юго-западнее до Тан-Сулу, расположенного в ста двадцати четырех милях от Казалинска. Повернув на запад и немного южней, вы доберетесь до Карабатура, отстоящего от Казалинска на триста три мили. Наконец, миновав Тадж-Каз-ган и Килте-Мунар, вы прибудете в Петро-Александровск, проехав от Форта N^2 1 в общей сложности триста семьдесят одну милю.

Впрочем, в летнее время этот маршрут недоступен, поскольку колодцев на нем почти нет. А те, какие имеются, содержат настолько соленую и прокисшую воду, что поить ею впору только верблюдов, а люди и лошади могут пить ее лишь в случае крайней необходимости. Колодцы на этом маршруте расположены в Балактае (тридцать миль от Казалинска); в Берд-Казгане (еще через шестьдесят шесть миль); а затем путешественник должен проехать восемьдесят одну милю до одного места, где колодцы весьма солоны, откуда остается сто двадцать шесть миль до Карабатура, в котором вода, впервые на всем пути, пригодна для потребления человеком. После этой точки до Петро-Александровска вода попадается в изобилии.

Я столь подробно останавливаюсь на деталях этого маршрута по той причине, что он не обозначен ни на одной английской карте, какие мне довелось держать в руках, а на моей указан не совсем точно, поскольку Карабатур отмечен практически на берегу Аму-Дарьи, тогда как в реальности он лежит в шестидесяти семи милях от нее. Насколько мне известно, я первый англичанин, проехавший этим путем; тут в самом деле никто не ездит, кроме местных жителей и казаков, перемещающихся в Хиву и обратно, да и то лишь когда снег, покрывающий степь на десять недель в году, заменяет им запасы воды и делает путешествие возможным.

Переход этот, конечно же, очень трудный и требует тщательной подготовки, так как путешествующий должен везти с собой буквально все: от провизии для себя и коней до топлива для костра в тех местах, где саксаул, служащий степными дровами, почему-либо не растет. Не следует забывать о мешках для снега на тот случай, если какой-то участок пути окажется вдруг бесснежным и натопить воды будет невозможно. В результате для нужд такого человека, как я, чей личный багаж состоял из перемены одежды, нескольких инструментов и ружья, а также для нужд моего слуги-татарина понадобилось ни много ни мало три верблюда и два коня.

Принимая во внимание эти детали, можно легко представить себе, сколь серьезную подготовку к походу предпринял генерал Перовский в 1839 году, когда он попытался взять Хиву зимой, а также становится понятным, почему он потерпел неудачу. Сильнейший мороз, затяжные снежные бури и нехватка провизии принудили его остановиться на полпути из Оренбурга, доведя общие потери до двух третей личного состава, девяти тысяч верблюдов и невероятного количества лошадей, погибших от болезней, голода и холода – издержки на эту военную экспедицию составили шесть с половиной миллионов рублей. Сумма для того времени выглядит огромной, но она вполне объяснима, если учесть масштабы наступающих войск, состоявших из трех с половиной батальонов пехоты, двух полков уральских и четырех сотен (750 человек) оренбургских казаков, поддерживаемых двадцатью двумя орудиями и ракетной батареей. В поход в общей сложности вышли четыре тысячи пятьсот человек, сопровождаемые большим обозом, а в дополнение к лошадиному транспорту имелось еще десять тысяч верблюдов с двумя тысячами киргизских наездников.

Кое-кто может решить, что хивинцы способствовали поражению русских экспедиционных войск. Но это не так; основная часть сил Перовского вообще не увидела врага, и только передовые отряды слегка соприкоснулись с противником, всякий раз обращая его в бегство.

Мороз, ударивший в первый день нового, тысяча восемьсот семьдесят шестого года (по русскому стилю), был самым крепким за всю мою жизнь. Часовые, стоявшие на постах у домов губернатора и коменданта, вынуждены были обуться в самые толстые калоши, набитые сеном, а чтобы не отморозить ноги, им приходилось постоянно бегать взад и вперед во все время своего дежурства. Усы любого мужчины, вышедшего из дома на улицу, немедленно покрывались толстой коркой льда. Если же он не прятал от ветра нос хотя бы одну минуту, тот становился синим, после чего белел, а прикоснуться к чему-нибудь металлическому голой рукой было практически так же болезненно, как взяться за раскаленное железо.

Тем не менее приготовления наши закончились. Туркменский погонщик и три верблюда стояли уже у дверей, нагруженные кибиткой, фуражом и прочим. Предложение же о казачьей охране я отклонил.

В самом деле, не стоило утруждать бедных казаков долгой и бессмысленной поездкой по степи на одном лишь основании слухов о воинственных туркменах; и, как выяснилось, я поступил совершенно верно, поскольку чуть позже мне рассказали о группе из десяти солдат, пришедшей из Петро-Александровска; двое замерзли насмерть, а другие сильно обморозились. Обмундирование казаков не обеспечивает такой защитой против жестоких стихий, как теплые шубы, овчина и все прочее, что может надеть на себя гражданский человек.

Проводник наш приехал на своем собственном коне, который, если такое вообще возможно, был еще менее упитан, чем мой. Назар восседал на огромном мешке с зерном, свисавшем с одного бока самого высокого верблюда, тогда как противовесом с другой стороны служила большая вязанка дров. Мой маленький татарин с траурным видом улыбнулся, прощаясь со своими многочисленными знакомцами, после чего повернулся ко мне и сказал:

– Только бы нам не замерзнуть, ради бога.

На что я от всего сердца ему ответил:

– Иншаллах.

Несмотря на некоторые недостатки избранного маршрута – такие, например, как необходимость использовать вместо воды талый снег, а также везти с собой больше дров, чем их понадобилось бы на другой дороге, – для меня он все же обладал рядом преимуществ.

Во-первых, добраться до Петро-Александровска этим путем я мог в два раза быстрее, нежели по дороге через Иркибай, а во-вторых, мне предстояло увидеть совершенно новый маршрут или, по крайней мере, такой, какой не был отмечен на хивинской карте мистера Уайлда, и как сильно бы мне ни хотелось посетить Хиву летом, переплыв через Аральское море, обстоятельства, мне неподвластные, полностью исключали исполнение моего желания.

Для пропитания мы везли с собой запас щей, то есть капустного супа с большими кусками мяса. Налитая в два больших металлических ведра из конюшни, эта субстанция обратилась в лед и не представляла никакой сложности для перевозки на верблюде. Также мы заготовили двадцать фунтов вареного мяса и топорик для того, чтобы рубить замороженную еду или валежник для разведения костра. В багаже имелась и кулинарная горелка с припасом спирта на случай нехватки дров.

Я нанял верблюдов до Петро-Александровска, однако при малейшей возможности намеревался его избежать. Получив разрешение от русского военного министра генерала Милютина путешествовать по Русской Азии, я находил себя свободным в любом выборе пути и неподотчетным перед подчиненными ему русскими офицерами.

Дошедшие до меня известия о поездке майора Вуда заставляли усомниться в твердости обещания генерала Милютина, и я не мог избавиться от предчувствия, что никогда не увижу Хиву, если, подобно моему соотечественнику, заеду в Петро-Александровский форт. Действительно, как впоследствии я узнал из уст самого майора, ему так и не разрешили приблизиться к столице хана более чем на шестьдесят верст, а когда он выразил это свое пожелание коменданту гарнизона полковнику Иванову, тот уведомил его, что на сей счет имеется твердое предписание генерала Кауфмана и подобное разрешение ни при каких обстоятельствах выдано быть не может.

После отъезда майора Вуда Аму-Дарья подверглась дальнейшему исследованию за пределами форта. Будем надеяться, что военная администрация Санкт-Петербурга пригласит майора в следующую экспедицию. Для англичан понимание, насколько судоходна эта могучая водная артерия, является не менее важным, чем для русских. Существовала и другая причина, побуждавшая меня направиться прямиком в Хиву, минуя Петро-Александровск. Даже в том случае, если бы российский комендант позволил мне посетить столицу (при всей маловероятности подобного исхода), я пребывал в убеждении, что это произойдет только в сопровождении конвоя и мне покажут лишь те места, которые, по мнению русских, следует показать англичанину, дабы представить общую ситуацию, так сказать, в розовом свете, а перемещаться по городу свободно я, разумеется, не смогу. Меня также мучило любопытство насчет правителя Хивы – действительно ли он являлся тем ужасным варваром, каким стремились представить его русские.

Усесться на моего конька оказалось весьма непростым делом. Он хоть и был в холке всего четырнадцати хэндов ростом, но вся моя экипировка из овчины и прочих тяжелых одеяний весила не менее пятидесяти фунтов и крайне осложняла процедуру. Стремена, несмотря на свои внушительные размеры, тоже оказались тесноваты, поскольку Назар обмотал их войлоком, чтобы защитить мои ноги от ледяного металла.

Это маленькое животное буквально застонало, когда я взгромоздился на него. Проводник что-то негромко сказал Назару, и в лице его проявилось нечто волчье.

Взгляд стал голодным и наполненным такого живого интереса к моему коню, что это привлекло мое внимание.

– О чем он говорит, Назар? – спросил я.

– Он говорит, конь у вас больно тощий, да вроде жилистый, – ответил татарин.

– Весьма на это надеюсь, – откликнулся я. – Дорога предстоит долгая, а он сильно перегружен.

– Нет, сэр, вы не так поняли, – продолжал мой слуга. – Это в том смысле, что есть его будет трудно, когда выбьется из сил и придется его прикончить.

– Что?! Ты серьезно? Этот парень хочет съесть моего коня? – с негодованием воскликнул я.

– Конечно. До Петро-Александровска ваша кляча не дотянет, и уж тогда мы все хорошенечко наедимся. – Глаза моего маленького татарина заблестели, как прежде они блестели у проводника, и он засветился злой радостью в предвкушении банкета с кониной, считавшейся в здешних местах подлинным деликатесом.

Вскоре мы пересекли Сыр-Дарью, известную в античной истории под именем Яксартес, омывающую Форт № 1 с юга. По замерзшей реке, блестевшей под полуденным солнцем, подобно бескрайнему листу полированной стали, пролегала наезженная дорога. Невдалеке виднелись вмерзшие в лед пароходы Аральской флотилии, черные трубы и закопченные очертания которых резко контрастировали с яркими разноцветными одеждами бедноты, бродившей по берегам.

Несколько сосланных из Уральска казаков столпились вокруг прибывшего из Оренбурга татарина, пытаясь узнать новости о своих домашних; в то время как два дикого вида киргиза торговались с кучкой хивинцев, желавших купить у местных жителей овцу.

Отъехав немного от города, мы наткнулись на сотни тюков с хлопком, валявшихся прямо посреди дороги. Никто не приглядывал за ними, и огромные свертки, казалось, лежат здесь специально для воров. Скорее всего, их везли из Бухары; погонщики верблюдов уехали в Казалинск встречать праздник с друзьями, но после его окончания, видимо, собирались вернуться и продолжить свой путь в Оренбург. Хозяйское же добро тем временем просто лежало в степи, красноречиво свидетельствуя о полной безответственности татарских погонщиков.

– А этот хлопок не украдут? – спросил я Назара.

– На все Божья воля, – прозвучал благочестивый ответ.

Магометане охотно перекладывают на потусторонние силы ответственность за все свои просчеты и разгильдяйство. Можно сказать, концепция фатализма служит у них прикрытием для многочисленных грехов.

Чуть позже я выяснил, что единственный способ научить моего нерадивого погонщика хотя бы некоторой осмотрительности (после того как он повредил мои ящики и оправдался волей Всевышнего, послужившей причиной данному происшествию) состоял в том, чтобы устроить провинившемуся легкую взбучку. Закончив с этой процедурой, я воскликнул:

– О, брат мой, такова воля Бога. Тут не на что жаловаться; тебе суждено было повредить мою собственность, а мне – немного побить тебя. Ничего не поделаешь, благословен будь Аллах.

Сей метод взаимодействия с моими подручными произвел на них должное впечатление, после чего погрузка и разгрузка верблюдов производились гораздо более аккуратно.

Казалинск остался далеко позади, и вокруг нас простиралась бесконечная белая пустыня. Вскоре стала собираться буря. Ветер завывал и посвистывал, поднимая тучи снега. Глазам делалось больно, на них выступали невольные слезы; нестерпимое белое сияние и режущий ветер буквально слепили нас. Лошади с трудом пробирались через снежные заносы. Беднягам доставалось не меньше нашего; вокруг глаз у них блестела корка замерзших слез; понукать их приходилось гораздо больше обычного.

Для защиты глаз от этой напасти я привез из Англии очки с темными стеклами. Кочевники в здешних местах часто страдают от офтальмии, летом причиняемой пылью и солнцем, а зимой – резкими ветрами и сверканием снега. Однако очки мои оказались бесполезны. Касание стальных дужек причинило моим вискам такой же по силе ожог, будто их коснулись раскаленным железом. Мне ничего не оставалось, кроме как надвинуть шапку на глаза и смотреть вперед сквозь завитушки темной овчины. В определенной мере это защитило глаза от сияющего зеркала у нас под ногами, и болезненные ощущения отступили.

Глава XXII

Верблюды – Их скорость – Как разделять переходы – Кибитка – Лучше замерзнуть, чем ослепнуть – Татарский повар – Туркменский аппетит – Хивинский караван – Основная дорога ведет в Хиву, боковая в русский форт – Чаепитие с хивинцами – Укрытие для верблюдов

Примерно через пять часов проводник попросил меня остановить караван. Солнце стремительно опускалось к западному горизонту. Мы выехали поздно, но поскольку в первый день путешествия лучше ограничиться коротким переходом, чтобы проверить подгонку седел и укладку багажа на верблюдах, я согласился – при условии, что мы свернем лагерь и отправимся дальше не позднее полуночи.

Кормят верблюдов только днем, поэтому ночью им следует двигаться как можно дольше. Идут они очень медленно, не развивая, как правило, скорости, превышающей двух и одной трети мили за час. Это средний показатель для любого каравана; тем не менее по ночам они шагают немного быстрее, чем при дневном свете. На закате следует сделать привал и продолжить путь в полночь, разгружая верблюдов на два часа днем, чтобы покормить. Таким образом, караван ежедневно проходит как минимум тридцать семь миль, двигаясь в среднем по шестнадцать часов.

Наш проводник и туркменский погонщик тем временем разбивали кибитку; она должна была защитить нас от пронизывающего ледяного ветра, который дул прямо с востока, завывая по всей степи и не встречая на своем пути никаких препятствий.

По своей конструкции кибитки устроены весьма просто. Кстати, один немецкий офицер, сопровождавший русский экспедиционный корпус в Хиву, высоко оценил эти самые кибитки для возможных нужд армии. Лейтенант Штумм даже привез одну такую в Берлин показать своему военному начальству. Попытаюсь вкратце описать ее конструкцию. Представьте несколько шестов пяти футов и трех дюймов длиною, каждый в диаметре – один дюйм; все они соединены друг с другом посредством поперечных шестов, на концах которых имеются отверстия и пропущенные сквозь них кожаные ремни. При раскрытии этого каркаса получается полная окружность примерно двенадцати футов в поперечнике и пяти футов трех дюймов в высоту. Вкапывать его в землю нет надобности, поскольку круглая форма основания обеспечивает устойчивость. После этого на поперечные шесты накидывают плотную ткань из овечьей шерсти, называемую cashmar, которая свисает до самой земли. Эта преграда полностью защищает от ветра. Затем в дело идет еще одна связка шестов. Одним концом они все привязаны к небольшому деревянному кресту примерно шести дюймов длиной и четырех шириной; стоящий в центре окружности человек поднимает эту связку крестом вверх и при помощи кожаных петель закрепляет свободные концы шестов один за другим на основном каркасе. В результате все шесты соединяются друг с другом и создают устойчивую конструкцию; сверху она накрывается еще одним куском ткани, причем по центру оставляется отверстие для выхода дыма. Наконец из каркаса удаляется один боковой шест для создания входа, и кибитка на том готова.

Вскоре посреди нашего жилища трещал костер, а в чайнике, подвешенном над пламенем на треноге, растапливался снег для чая, несколько стаканов которого способны в подобных обстоятельствах доставить путнику чувство определенного комфорта.

Однако из-за сырых дров палатка быстро наполнилась дымом. Он был таким едким, что оставаться под крышей казалось практически невозможно. Наши глаза, и без того уставшие от ветра и снежной белизны, теперь донимал дым. Открывать их становилось все труднее.

– Дрова сырые, – сказал проводник. – Лучше замерзнуть, чем ослепнуть.

С этими словами он развязал петли, державшие верхний кусок ткани, и мы остались без крыши.

Вечернее небо было великолепным. Звезды, если смотреть на них из покрытой снегом пустыни, кажутся намного ярче и сияют так ослепительно, как нигде во всем остальном мире. Время от времени небосвод перечеркивался вспышками метеоров. Молниеносный след из живого пламени чертил на небе траекторию их космического курса. В какой-то момент целый дождь из падающих звезд вспыхнул у нас над головами и тут же погас. Сонмы миров и созвездий светились в недосягаемой вышине, подобно драгоценным каменьям в диадеме, у которой нет цены. Мы оказались свидетелями величественного пиротехнического зрелища, где единственным актером выступала сама Природа. Ради такого стоило отправиться в долгое путешествие – пусть даже в самое сердце Средней Азии.

Тем временем наш проводник, возложивший на себя обязанности шеф-повара, возился с железным котлом, который занимал особое место в его персональном багаже. Не без труда отрубив несколько кусков промерзшей баранины, он с деловитым видом бросал их теперь в эту емкость. Затем туда последовали шесть-семь пригоршней риса, сопровождаемые ломтиками бараньего жира. Проводник выудил его из какого-то укромного кармана в своем халате, и вот над раскаленными углями уже весело шкварчало готовившееся блюдо.

Не очень аппетитное на вид, оно вряд ли оказалось бы включено в изысканные меню барона Бриссе, но после долгого перехода по зимней степи путник быстро утрачивает все чувства, кроме голода, и к тому времени, думается, я был готов съесть своего собственного прадедушку, будь он прожарен должным образом.

Назар сверлил дымящийся котел прожорливым взглядом. Схватив большой деревянный ковш, он зачерпнул им бурлящую массу, набил пловом рот, а затем с выражением крайнего удовольствия протянул ковшик мне.

Проводник закатал один рукав до локтя и погрузил руку в котел, выхватив оттуда не менее четверти фунта его содержимого, после чего забросил все это в широко раскрытую пасть и проглотил одним махом. 1лаза его от усилия едва не выскочили из орбит. Он снисходительно улыбнулся, указал мне на результат своих кулинарных стараний и медленно погладил живот, давая понять, что блюдо ему удалось.

Туркмен сидел у самой дальней стены кибитки. Из маленькой сумки, притороченной до этого к седлу его осла, он вынимал какие-то небольшие квадратные галеты, приготовленные из муки, соли и жира. На лице его отражалась полная меланхолия, так как промерзшие насквозь галеты были тверже кирпича. Время от времени он помещал одну из них на тлеющие угли и, дождавшись, когда она оттает, протягивал кому-нибудь из нас.

– Yackshe (Хорошо), – обратился он ко мне, не отрывая жадного взгляда от пара, поднимавшегося над бараниной, словно пытался сказать: «Позвольте и мне отведать немножко».

Не обращая внимания на раздраженные взгляды Назара и проводника, не желавших делиться едой, я жестом пригласил его присесть рядом с ними.

Эти два дикаря составляли весьма причудливую картину: зачерпывая руками плов из котла, они то и дело бранились и злобно поглядывали на туркмена, который наверстывал упущенное и ел быстрее, чем они. Мне вручили большую тарелку риса с мясом, оказавшегося, несмотря на грубую манеру его приготовления, очень и очень вкусным блюдом.

Пока все это продолжалось, к нам подъехали три хивинца. Один из них был купцом, возвращавшимся из Оренбурга. Там он продал свои тюки с хлопком и направлялся теперь в Хиву с русским товаром, включавшим ножи, посуду и ситец разнообразных оттенков, какой пользовался большим спросом в ханских владениях.

Это был крепко сложенный сильный мужчина ростом пяти футов и десяти дюймов. Его облачение состояло из стеганого оранжевого халата, туго подпоясанного длинным красным кушаком, и высокой каракулевой шапки черного цвета, конусом украшавшей его голову. С плеч его до самых ног ниспадала громоздкая накидка из овчины, и с учетом черной как смоль бороды, а также пронзительного взгляда темных глаз он мог бы рассчитывать на крупные гонорары в качестве натурщика для любого художника.

С целью обороны хивинец был оснащен длинным одноствольным ружьем. Ствол его, раструбом расширявшийся на конце, покрывали сирийские орнаменты. Оружие выглядело хрупким, и я не мог избавиться от мысли, что при выстреле оно будет опаснее для своего владельца, чем для врага. Короткая, богато украшенная сабля довершала боевой арсенал нашего гостя.

Он путешествовал в сопровождении двух своих соотечественников, прислуживавших ему. Те тщательно следили за товарами своего хозяина и были вооружены подобно ему. Если бы кому-нибудь из лондонских антрепренеров, ищущих для спектакля группу живописных разбойников, удалось заманить эту троицу в их нарядах на свою сцену, он заработал бы на них кучу денег.

Караван купца состоял из двенадцати верблюдов с четырьмя погонщиками и пяти ведомых коней. Сам он управлял отличной серой кобылой, которую впоследствии я попытался у него купить, но ни одно мое предложение не соблазнило владельца расстаться со своим животным.

Он немного говорил по-русски, выучив этот язык, пока торговал в Оренбурге. Я налил ему стакан чаю, и он присел на корточки рядом с огнем. За разговором ему пришла в голову идея объединить наши караваны и продолжить путешествие вместе, дабы уменьшить риск, связанный с возможным нападением киргизских разбойников. Он также уведомил меня о том, что дорога, по которой мы шли целый день, ведет прямиком в Хиву, но в расположенном неподалеку местечке, известном у киргизов под именем Тан-Сулу, от нее отделяется боковая тропа, ведущая в Петро-Александровск.

Проводник мой, однако, явно не одобрял ни вновь прибывшего, ни его плана, заявив, что в Хиву мы не идем, а направляемся в русский форт, поскольку у него имелся твердый приказ доставить меня именно в Петро-Александровск. Назар в то же самое время шептал мне на ухо об опасности, какую могут представлять хивинец и его спутники с учетом их численного превосходства над нами.

Проводнику и Назару со всей очевидностью претила идея слияния караванов, однако истинным их мотивом, я полагаю, служило опасение за еду; окажись аппетит хивинцев еще более ненасытным, чем у туркмена, а мое гостеприимство таким же щедрым – оба они могли остаться без ужина.

Вскоре я принял решение. Оно опиралось на полученные мной от купца сведения о хивинской дороге. При условии, что я смогу убедить его в необходимости спешить наравне с нами, я вознамерился идти дальше вместе.

Услыхав от меня об этом, Назар затряс головой и сослался на двадцать дней, необходимые тяжело нагруженным верблюдам хивинца на то, чтоб дойти до Хивы, даже если проводник не бросит нас. Тут я вспомнил о корме для лошадей, рассчитанном всего на четырнадцать дней, а купец подтвердил, что в Хиву намерен прибыть не ранее как через три недели, поэтому от его предложения пришлось отказаться.

Проведя у нашего костра полчаса, хивинец откланялся, но вскоре прислал слугу с просьбой оказать ему честь и отведать чаю у него в лагере.

Купца и его спутников я нашел в небольшом овраге, примерно в ста ярдах от нашей кибитки расположившимися вокруг огня. От ветра они защитились таким же образом, как и мы, а для пущей надежности возвели еще снежную стену, прикрывавшую их от самых резких порывов. Погонщики разгрузили своих верблюдов и теперь лопатами убирали снег, чтобы их огромные животные могли улечься на сухое место. Если этого не сделать, лежащие на снегу верблюды растопят жаром своих тел снег под собою и застудят животы, отчего, случается, они частенько гибнут. Багаж и седла располагались вокруг очищаемого участка с целью защиты верблюдов от ветра. Среди хивинских погонщиков я увидел и нашего туркмена, который привел трех своих верблюдов в это временное убежище.

Купец предложил мне подушку и самое почетное место на ковре, поближе к огню. Затем он вручил мне жестяной сосуд, напоминавший скорее полоскательницу и наполненный тем, что он называл «чай». Это был худший напиток из всех, какие мне довелось пробовать за свою жизнь. Он ничуть не напоминал чай в нашем понимании этого слова – солоноватая настойка из чайных листьев явственно отдавала жиром. Подавив приступ тошноты, дабы не оскорбить принимающую сторону, я выпил отвратительное пойло и собрал воедино все свои познания в области татарского языка:

– Превосходно!

Купец остался весьма доволен моей оценкой:

– Теперь я вижу, что ты не русский.

Назар успел уведомить его о моем британском гражданстве.

– Странная вещь, – продолжал хивинец, – но русские совсем не любят мой чай, а мне его привозят из Индостана. Будешь еще?

К счастью, на выручку явился Назар. Указав на звезды, он напомнил о времени и запланированном вскоре отъезде; таким образом, пожав купеческую руку, я избежал этого искреннего, но абсолютно неприемлемого гостеприимства.

Глава XXIII

Ленивый проводник – Холодный душ – Неподчинение – Как разбудить арабов – Горячая зола лучше холодной воды – Мощь верблюдов при грузоперевозках сильно преувеличена – Кратчайший путь к сердцу татарина – Последствия обморожения

Проводника я нашел растянувшимся на старом коврике подле огня. При моем появлении он не проявил ни малейшей готовности освободить место. Назар тем не менее быстро подвинул его, взяв котелок, наполненный к тому времени уже одним льдом с водой, и плеснув оттуда на голову наглеца. Тот вскочил, разразившись бранью по поводу внезапного омовения, каковое явно не принесло ему радости, затем потуже запахнулся в свою овчину и улегся подальше от костра.

– Намаемся мы с ним, – сказал мой верный слуга. – До утра, говорит, никуда не поедем. Я ему толкую, что вы лагерь свернете в полночь, а он мне в ответ, мол, в таком случае отправляйтесь одни, а он в Казалы вернется.

Обнаружить столь явное неподчинение в среде моих подручных, да еще в самом начале похода было неприятно, и мне оставалось лишь довести ситуацию до ее предела, прежде чем дух неповиновения распространится и на погонщика верблюдов.

– Выходим ровно в двенадцать, – отрезал я. – Разбуди меня, если сам не проснусь.

И, завернувшись надежно в свою овчину, я тут же заснул.

Любопытно, насколько все мы чувствуем время, и, если нам надо проснуться в определенный час, в итоге мы делаем это, частенько пробуждаясь даже немного раньше. Я проснулся в половине двенадцатого, вскочив от испуга, что проспал. Поскольку на погрузку верблюдов требовалось как минимум полчаса, мне следовало разбудить проводника.

Склонившись над ним, я хорошенько его тряхнул; он с трудом разлепил глаза, а увидев меня, недовольно пробурчал что-то и отвернулся. Подобный тип людей трудно поставить на ноги, когда они твердо решили спать до утра.

В пустынях Африки я в свое время намаялся, как говорит Назар, с одним из таких. Тот старик, будучи величайшим любителем поспать, возглавлял мой караван. Однако мне удалось выработать безотказный метод его пробуждения. Он одевался весьма убого и не совсем прилично в понимании обычного европейца. Весь его наряд составляла огромная простыня; по ночам он обматывал ее вокруг себя несколько раз и засыпал, защищенный от ветров, которые в Сахаре весьма чувствительны. Никакие пинки не в силах были разбудить старину-шейха, и наилучшим способом оказалось просто перекатывать его как бревно до тех пор, пока простыня его не размотается и пожилой джентльмен не ощутит холодное дыхание ветра на своем голом теле.

Подобная процедура всегда производила желаемый эффект, и, поднявшись с песка, он, в свою очередь, направлялся к другим погонщикам, повторяя с ними те же самые действия. Однако мой киргизский проводник и туркменский погонщик были одеты далеко не так легко. Их овчинные туалеты были туго подпоясаны ремнями, полностью исключая данный подход к решению проблемы.

К делу я приступил, разобрав стены кибитки и позволив тем самым ветру свободно гулять над моими сонными тетерями. Затем я принялся затаптывать угли в костре. Проснувшийся к этому времени Назар присоединился ко мне и полностью разрешил вопрос, насыпав горячей золы проводнику в овчину. Ражий детина на самом деле проснулся давным-давно, и одно лишь упрямство не позволяло ему встать. Оказалось, что любые толчки и пинки вполовину не так эффективны, как тревога за свою собственность.

Он вскочил на ноги, призвал все, какие возможно, беды на голову Назара и принялся будить туркмена.

Вокруг нас лежал девственный, дикий мир; в бескрайней заснеженной степи было светло как днем из-за тысячи ярких созвездий, отражавшихся в ледяном белом полотне. Величественное небо не омрачалось ни одним облаком; ветер стих, и воцарилась полная тишина. Хивинец и его спутники покоились в объятиях Морфея. Голова купца возлежала на богато украшенном седле, а меч – прямо у него под рукой на случай внезапного боя. Погонщики спали, уложив своих верблюдов вокруг себя. Туркмен мой в поисках тепла прижался к самому крупному из наших животных; тогда как его осел, привлеченный костром, подобрался вплотную к углям и спал теперь бок о бок с хивинским торговцем.

Туркмен проявил серьезное недовольство бесцеремонной манерой своего пробуждения; схватившись за нож, он изготовился ответить. Однако проводник взялся за рукоять ржавого ятагана, висевшего у него на боку, и погонщик наш сдался. Бормоча негромкие проклятия, он стал собирать пожитки.

На этом всякое сопротивление прекратилось. Люди мои полностью проснулись, и через несколько минут я уже слышал наших верблюдов, издававших густые низкие звуки от недовольства тем, что на них водружают груз и что ноша других собратьев наверняка легче.

О терпеливости и выносливости так называемых кораблей пустыни пишут и говорят порой полную чушь. Мне бы очень хотелось лично увидеть, как человек, воспевающий добродетели этих огромных животных, проедет на верблюде тысячу миль, подобно автору этих строк, и дождется, когда его «терпеливое» четвероногое либо просто сбежит, либо вдруг рухнет на землю во время движения, никоим образом о том не предупредив. Номер с внезапным падением со стороны верблюда выходит из любых приемлемых границ, поскольку наездник в такой момент вполне может лишиться позвоночника или, во всяком случае, испытает такое чувство, будто тело его разлетается от неожиданного сотрясения на куски. Мощь верблюдов при перевозке грузов тоже сильно преувеличена. Один русский офицер, капитан Потто, в своей книге «Степная война» пишет буквально вот что: «Нагрузку верблюда следует ограничить весом в 700 фунтов. Весной, когда верблюды линяют, она соответственно уменьшается, возрастая лишь при наличии хороших дорог, обильного корма и достаточного времени в пути. В таких случаях груз можно увеличить до 800 и даже до 880 фунтов, что является обычаем для наших купеческих караванов. С другой стороны, англичане склоняются к средней нагрузке в 560 фунтов, тогда как французы и арабы перевозят на одном верблюде от 800 до 960 фунтов». По моим собственным наблюдениям, сильное животное может день за днем нести восемьсот фунтов лишь на коротком маршруте, а если переход увеличить, оно выбьется из сил.

В моем нынешнем караване мы ограничились весом по четыреста фунтов на верблюда, но даже при такой незначительной нагрузке я с превеликим трудом мог заставить их двигаться по шестнадцати часов в день.

Назар к этому времени раздул тлеющие угли в костре и приготовил несколько больших стаканов горячего чая. Напиток этот в условиях поездки по зимней степи является абсолютно необходимым и в своих согревающих свойствах значительно превосходит любые вина и крепкий алкоголь. На деле путешественник, полагающийся на спиртное, неизбежно проиграет схватку с холодом, тогда как чай буквально спасет ему жизнь. Кипяток вскоре привел туркмена и проводника в доброе расположение духа; а их приветливые взгляды на моего низенького слугу, предложившего им по пригоршне сахара, ясно сказали мне, что все разногласия улажены. Кратчайший путь к собачьей привязанности проходит через ее желудок, и сердечные склонности обитателя степей лежат примерно в том же направлении. Люди мои уяснили свою обязанность подчиняться, а норовистый проводник, получив урок, стал дисциплинирован и сговорчив.

Времени же, однако, мы потеряли довольно много и смогли двинуться в путь не ранее трех часов утра. Знавший дорогу туркмен повел с Назаром караван, а мы с проводником поехали вперед неторопливой иноходью, свойственной степным лошадям. Некоторые из них при необходимости способны идти этим аллюром целые сутки. Ход, правда, не такой быстрый, как у охотников, возвращающихся со своими гончими на псарни, и весьма тряский, поскольку киргизские лошади выездке не обучены. Довольно скоро я выяснил это на собственном опыте, так как болячки у меня на локтях и предплечьях еще не вполне зажили после обморожения, полученного во время путешествия на санях. Невозможность переодеться служила дополнительным источником раздражения, ведь если бы я мог ухаживать за своими руками, просто омывая их, они бы не так болели; но раздеваться в таких условиях я не мог – это привело бы к новым обморожениям.

Проехав таким образом около двух часов, проводник внезапно остановился. Он предложил подождать караван. Мы стреножили наших коней веревкой из конского волоса, каковую киргизы используют для данной процедуры, после чего улеглись на снег и попытались поспать.

Костра мы не разводили из-за отсутствия дров, и крепчавший мороз ощутимо проникал под мои овчинные одеяния.

Заснуть мне не удалось. Стоявший холод, разумеется, не мог убить человека, но доставлял самые неприятные ощущения. Проводник, однако же, совершенно не обращал внимания на погодные условия, и вскоре его громкий храп известил меня о том, что я остался один.

Многие из нас переживали чувство, связанное с классическим образом «собаки на сене», когда мы не способны принять участие в том, чем наслаждается другой, и природа человеческая настолько слаба, что я испытывал глубокое желание разбудить сновидца с просьбой обучить меня основам киргизского языка, вместо того чтобы дать парню выспаться. Впрочем, я справился с искушением, закурил и стал расхаживать со своей сигаретой взад-вперед, пристально глядя в том направлении, откуда должен был появиться наш караван. Мне не терпелось вновь усесться в седло и отправиться дальше, поскольку никакая тряска или боязнь обморожения не угнетали меня так сильно, как этот нудный холод, препятствующий сну.

Глава XXIV

Отмщение проводника – Ноздри лошадей облеплены сосульками – Выносливость коней – Лошади шурина – Календерхана – Неожиданная идея – Щи – Женщины ходят с открытыми лицами – Киргизская поэзия – Овцы – Признак мужской зрелости жениха – Ревностные блюстительницы – Пиршество – Своеобразный карман – Состязания – Конные скачки – Девушки и поклонники – Самая красивая девушка рода – Простая брачная церемония – «А вдруг она тебя не захочет?»

Наконец величественно взошло сияющее солнце. Небо раскрасилось во все цвета радуги. Ветер утих. Мороз стал терпимее. Вскоре и мой караван показался вдали. Растянувшийся во весь рост на спине огромного верблюда Назар безмятежно спал. Ноги маленького татарина болтались по обе стороны седла, тогда как сам он, из пущей осторожности, был привязан к мешку с зерном.

У проводника теперь появился шанс отомстить за учиненную ему ночью обиду; он зажал верблюду ноздри и произвел тот особый шипящий звук, каким все татары принуждают этих животных улечься. Гигант резким рывком тут же опустился на колени. Мой малорослый помощник проснулся, насмерть перепуганный, вообразив, что привязь его лопнула, а сам он свалился на землю.

Спустя несколько минут мы поставили стены кибитки, развели огонь и начали разогревать на нем ведерко с промерзшим супом из капусты. Часы показывали девять утра. Караван находился в пути шесть часов, пройдя, если верить проводнику, семнадцать миль. Более всего в этом утреннем переходе меня поразила крайняя выносливость лошадей. Проводнику приходилось то и дело спешиваться, чтобы сбить сосульки, плотно облепившие им ноздри; однако, невзирая на это, наши маленькие трудяги упорно пробивали себе путь через снег, достигавший порой в глубину двух футов. Тот, который шел под моим седлом и которому в Англии не доверили бы перевозить даже сапоги, был свеж как огурчик после семнадцатимильного перехода. При всем весе у него на спине – добрых двадцать стоунов – он не выказывал ни малейших признаков утомления.

– Замечательный конь, – сказал я проводнику.

– Конь? – с презрением отозвался тот. – Да какой это конь?! Вот у моего шурина в Календерхане настоящие кони – сытые, красивые, с круглыми боками.

– А где находится Календерхана? – поинтересовался я.

– На этом берегу Аму-Дарьи, – прозвучал ответ. – По главной дороге.

– Не по той, что ведет в Петро-Александровск? – уточнил я.

– Нет, по дороге на Хиву.

Неожиданно мне в голову пришла одна идея. Почему бы не уговорить этого детину навестить его шурина в Календерхане под предлогом покупки лошадей? В таком случае я бы, конечно, еще не доехал до Хивы, но, если бы проводник согласился завернуть в деревеньку своего шурина, там можно было бы придумать дальнейший повод для поездки в столицу хана, минуя русский форт.

– А сколько ехать из Петро-Александровска до Календерханы? – спросил я.

– Миль сорок.

– Жаль, что кибитка твоего шурина так далеко от форта, поскольку, наверное, ты прав насчет моего коня. Я для него все-таки слишком тяжел, да и путь не близкий. Впрочем, ладно. Раз уж мы направляемся в Петро-Александровск, я где-нибудь там куплю лошадей. Мне говорили, что они замечательные – хорошо откормлены и скачут как ветер.

Больше я ничего говорить не стал. Мне казалось, что для достижения цели лучше всего прервать разговор на этом, не проявляя заинтересованности, как будто я уже принял решение. Назар в любом случае был на моей стороне. Я заранее пообещал выплатить ему сто рублей в тот день, когда мы прибудем в Бухару или Мерв, проехав через Хиву. Маленький татарин прекрасно знал о том, что, оказавшись в Петро-Александровске, он утратит все шансы на обещанное вознаграждение.

Склонить проводника к поездке в Хиву простым предложением денег не представлялось возможным. Прибегни я к подобному методу, он бы насторожился и стал прикидывать, не выгодней ли ему будет выполнить приказ казалинского губернатора и получить награду от него за доставку меня прямиком в русский форт и точное следование полученным предписаниям. Тем не менее в устройстве киргизского ума существует один элемент, который перевешивает все привычные ему финансовые соображения, и состоит он в безудержной страсти к торговле лошадьми. Ни один йоркширский фермер не воодушевляется этим видом коммерческой деятельности в такой степени, как полудикие кочевники татарских степей.

Тем временем наш туркмен, заведовавший на сей раз кухней, объявил о готовности супа, и вскоре мы все с удовольствием поглощали это излюбленное русское блюдо. Варево выглядело не вполне аппетитно; поверх нашинкованной капусты плавали огромные пятна жира, а несколько щепок, попавшихся мне среди кусков мяса, говорили о том, что хворост подбрасывался не только в костер.

Погонщик опять проявил себя в качестве самого энергичного едока. Одного только хлеба он съел целых четыре фунта. Ныряя время от времени головой в котел, он шумно всасывал подогретую жижу, к вящему недовольству проводника и Назара, заявившего, что так есть нечестно, и предложившего туркмену ложку. Тот с благодарностью отклонил предложение и разозлил моих спутников еще больше словами об улучшенных вкусовых качествах супа, если его поглощать именно таким способом.

Время летело быстро. Посмотрев на небо, я увидел, как солнце подходит к своей наивысшей точке. Мы отдыхали уже почти три часа. Лошади были накормлены, поэтому, оседлав животных, мы продолжили наш путь с хивинским караваном, догнавшим нас к этому времени.

Купец объявил о своем намерении продолжать переход в нашей компании, невзирая на перегруженность его верблюдов, – во всяком случае в течение этого дня.

Его крайне интересовало все связанное с Англией и британскими товарами, особенно в том свете, что один из его родственников недавно посетил Индостан, а сам он несколько раз бывал в Бухаре и Балхе.

– Когда от Сызрани до Оренбурга построят железную дорогу, я поеду в Санкт-Петербург, – с важным видом объявил он. – Там, говорят, всё как в сказке. Сплошное волшебство.

– Женщины ходят с открытыми лицами, – отметил я.

– Да, я уже это видел в Оренбурге. Странно, что их мужья позволяют им такое – совсем как эти киргизские варвары.

Он бросил презрительный взгляд на проводника, уехавшего немного вперед и затянувшего красивую протяжную песню о своей любви к баранине.

Киргизская поэзия богата одами в честь овец, которые у местных жителей занимают наивысшую ступень в иерархии ценностей – после их жен, разумеется. Хотя в глазах некоторых жены все-таки уступают. Овцы являются главным достоянием кочевых племен. Всякий киргиз летом и осенью живет исключительно на их молоке. Питаться мясом в эти сезоны он сочтет верхом нелепости. Такое происходит, лишь когда животное заболело или погибло, по случаю чего в кибитке устраивается целый пир. Однако, если вдруг приезжает гость, ему предлагают все самое лучшее, и гостеприимство демонстрируется прежде всего закланием животного.

Такой день становится настоящим празднеством и надолго сохраняется в памяти владельца овцы.

Зимой киргизы вынуждены время от времени забивать баранов, так как другой еды становится мало. Эту диету они разнообразят поеданием то конины, то верблюжатины при том условии, что вышеупомянутые четвероногие либо погибли в результате несчастного случая, либо встретили свой естественный конец. Одежда местных полностью изготавливается из домотканой материи, которую получают, перерабатывая овечью шерсть. Покупая коня или верблюда, киргиз расплачивается овцами. Эту же валюту он использует, приобретая жену. Хорошая откормленная овца в здешних местах стоит около четырех рублей, то есть одиннадцать шиллингов на наши деньги.

У киргизов существует обычай подыскивать своим сыновьям невест зачастую намного раньше, чем девушки повзрослеют. Уговор совершается между родителями заинтересованных сторон, причем отец жениха расплачивается частью своего стада. С приходом возраста жених перевозит даму сердца туда, где обитает его семья. Если тесть захочет проявить щедрость, он возвращает молодой чете столько животных, сколько сам получил при помолвке, добавляя порой еще несколько в качестве процента. Впрочем, такое случается только среди богатых семейств; главы сообществ победнее не испытывают большого желания возвращать овец. Они предпочитают выглядеть скупыми, но не голодать зимой.

Иногда брачные союзы устраиваются самим будущим мужем, который приезжает к родителям девушки и напрямую заключает сделку, касающуюся их дочери.

Когда все улажено, он в одиночестве возвращается в свою кибитку, расположенную иногда в двух или трех сотнях верст от места жительства юной дамы. Через несколько дней он приезжает за своей невестой.

Особым признаком мужской зрелости является обязанность жениха – невзирая на грабителей и степных разбойников – ехать к своей суженой в полном одиночестве. Сама же юная леди в это время сидит посреди кибитки и распевает куплеты, повествующие о храбрости ее возлюбленного, о своей красоте, об удаче жениха, об овцах и, наконец, о празднествах, которые вот-вот начнутся.

Вокруг кибитки на корточках сидит женская половина рода. Когда жених пытается войти внутрь, ревностные блюстительницы бросаются на него с палками. Обычай этот особенно нравится самым старым и некрасивым из незамужних женщин племени. Однако любовь, как правило, побеждает; юношеской спине достается, но он пробивается в кибитку. Возлюбленная его бросается к нему в объятия, и вскоре он обретает полное утешение за все неприятные моменты. Юная леди одаряет его перьями, красным шелком и гвоздиками – таковы традиционные подношения киргизской девы своему жениху, свидетельствующие о ее непорочности и самых искренних чувствах. Счастливую пару оставляют наедине друг с другом, а женщины снаружи начинают распевать ободрительные народные прибаутки, в каких радости брака описываются, пожалуй, чересчур натурально.

Затем начинается пиршество. Друзья и родственники со всех концов степи съезжаются, прихватив лошадей и овец в качестве своего взноса в общий праздник; и действительно, без этой поддержки хозяин бы напрочь разорился, будучи в буквальном смысле объеден многочисленными гостями.

Иногда забивают до сотни овец и по сорок – пятьдесят лошадей, а большой котел кипит непрерывно. Киргизы объедаются до невозможного состояния, складывая все, что не смогли проглотить, прямо себе в штаны, перевязанные в районе колена.

В этом весьма своеобразном кармане жареная баранина трется об их ноги, однако подобные мелочи совершенно не беспокоят полудиких кочевников. По окончании празднества начинаются игры. Животные, которых не успели съесть, становятся призами на состязаниях по борьбе; подсечки запрещены, никакие приемы не используются, и победитель определяется единственно преимуществом в силе.

После борьбы наступает время скачек. Дистанцию от двадцати до тридцати миль наездники преодолевают на средней скорости восемнадцать – двадцать миль в час. Победитель иногда получает в награду восемь или даже девять лошадей.

Затем на самых быстрых коней, позаимствованных у друзей и родственников, усаживаются девушки. Одна из этих амазонок бросает вызов мужчинам, и те скачут за ней в погоню. Цель всадников – не только догнать беглянку, но и крепко обнять ее на скаку. Все это время девушка нещадно хлещет плетью ближайшего к ней преследователя, стараясь изо всех си л удержать его на расстоянии. Если попытки его тщетны, она разворачивает коня и решительно атакует неудачника, отделывая кнутом порой до такой степени, что бедняга валится из седла. В итоге он становится объектом презрения и насмешек для всех собравшихся на праздник гостей. Однако в противном случае, если ему удается возложить руку на девичью грудь, амазонка сдается немедленно, и под радостные возгласы толпы они уезжают прочь. Как правило, за ними никто не едет, поскольку надзор у степных жителей считается излишним.

Примерно таким же примитивным способом туркмены иногда разрешают щекотливый вопрос: кому из них жениться на самой красивой в роду девушке. По такому случаю съезжается весь род, и юной леди предоставляется выбор коня, на котором она мчится галопом от своих поклонников. Они скачут за ней. Стараясь ускользнуть от тех, кто ей не нравится, она делает все возможное, чтобы ее догнал симпатичный ей претендент. В тот момент, когда ее догоняют, красавица становится супругой поймавшего. В силу вступают дальнейшие процедуры, и он забирает ее к себе в кибитку.

– Сколько у вас в стране платят за жену? – поинтересовался проводник, когда я закончил расспрашивать его на эти темы.

– Нисколько. Мы делаем девушке предложение, и, если она не против и родители ее согласны, мы на ней женимся.

– А если она тебя не любит, если лупит кнутом по голове или в сторону скачет, когда ты к ней подъезжаешь, – что вы тогда делаете?

– Ну… Мы не женимся на ней.

– А если тебе очень охота на ней жениться? Если ты любишь ее сильней, чем лучшего коня и всех своих верблюдов с овцами, вместе взятых?

– Мы не можем взять ее в жены без ее согласия.

– А девушки у вас луноликие?

– Есть и такие.

Проводник погрузился в размышления, что выглядело весьма необычным для обитателя степей. Наконец он снял свою овчинную шапку, потер гладковыбритую голову и сказал:

– Возьмешь меня в свою страну? Было бы так здорово. Я бы себе жену нашел луноликую, да еще бесплатно. Слушай, ни одной ведь овцы платить не надо.

– А вдруг она тебя не захочет?

– Не захочет?! – проводник посмотрел на меня с изумлением, которое он подчеркнул способом, присущим всем его соотечественникам, воспользовавшись пальцами вместо носового платка. – Меня не захочет?! Да я белый халат ей подарю! Кольцо подарю для ушей или для носа!

– Ну а если и это не поможет?

– Тогда… Тогда подарю украшение золотое на голову. Ну?! Кто против такого подарка устоит?

Глава XXV

Невыполнение приказов – Урок – Песнь об овце – Статус путешественника в России определяется богатством его шуб, а в Азии – числом его свиты – Изнеможение – Красавица со льдом – Луноликие девушки – Севилья – Житана – Покупка овцы – «Жирная!» – Очаровательная живодерка – Киргизский кальян – Киргизский табак – Заболевание сердца – Нерегулярные боевые действия – Продвижение русских – Меч и виселица – Христианство и Библия – Неопрятный обычай – Снег заменяет лошадям воду – В туманной полумгле зарождающегося дня – Шитье белыми нитками – «Мы поедем в Календерхану» – Уч-Уткул – Тан-Сулу – Туз – Небольшое соленое озеро

День клонился к вечеру. К этому времени мы с проводником значительно опередили хивинца и его караван; купец, немного говоривший по-русски, иногда помогал мне с переводом в беседах с моим спутником. Назару чуть раньше я велел оставаться с туркменом и тремя нашими верблюдами, пока они нас не догонят.

Проводник время от времени съезжал с дороги и галопом направлял своего коня в сторону какого-нибудь холма, чтобы осмотреться в поисках подходящего места для стоянки. Наконец он выбрал неглубокий овраг, прикрытый от ветра двумя небольшими возвышенностями. Там в изобилии рос кустарник, и позже я выяснил, что даже зимой здесь часто останавливались кочевые племена, поскольку под снегом всегда оставалось немного травы, которой хватало на прокорм животных до начала весны. Однако теперь, кроме нас, в округе не было ни души.

Мороз крепчал и пронизывал уже до костей, тогда как ветошь, покрывавшая мои стремена, местами совсем прохудилась, и мне приходилось то и дело вынимать из них ноги, чтобы пореже касаться ледяного металла. Мы огляделись в поисках каравана, но он еще нас не догнал; поэтому, спешившись и стреножив коней, мы принялись рубить кусты на растопку, и топорик, купленный в Казалинске и притороченный к моему седлу, очень нам пригодился. Дрова, к счастью, не оказались сырыми; проводник нашел даже немного сухой, как порох, травы, и через пять минут мы развели костер.

Так прошел час, потом еще один. Караван куда-то запропастился. Спутник мой начал тревожиться и предложил вернуться по нашим следам.

Проехав примерно час, мы наткнулись на стоянку хивинца. Он принял решение разбить лагерь на этом месте, а поскольку наш туркмен заявил о незнании дальнейшего пути, Назар счел за лучшее тоже остановиться и разгрузить верблюдов.

Ноги мои к этому времени уже очень сильно замерзли, однако потакать своим ленивым подручным я не собирался, иначе потом они бы устраивали такие задержки без конца. Ни секунды не медля, я отдал приказ грузить верблюдов и садиться в седло. Люди мои заворчали, но подчинились, и вскоре мы оказались на том месте, которое изначально выбрал проводник.

Урок оказался усвоен, и трудности, связанные с повторной погрузкой каравана, себя оправдали, поскольку в дальнейшем туркмен больше не останавливал верблюдов, пока не достигал точки, определенной проводником или мною.

От Казалинска мы продвинулись уже на пятьдесят верст, и так как верблюды находились в пути шестнадцать часов с одной недолгой передышкой предыдущим вечером, я вознамерился отдохнуть до рассвета. Разбудить моих людей на сей раз оказалось нетрудно; они стали дисциплинированны, и стоило мне толкнуть проводника, он поднялся на ноги, немедленно приступив к погрузке верблюдов.

Незадолго до того я пообещал купить овцу, если на дороге нам повстречаются киргизы, которые согласятся ее продать. Это весьма воодушевляло моих спутников. Проводник даже сочинил песню о щедрости англичанина, собиравшегося подарить им целую овцу, у каковой автор произведения съест печень и другие наиболее вкусные места.

Изобилие кустарника по обеим сторонам дороги и вообще везде, куда ни кинь взгляд, приятно разнообразило монотонность пейзажа; посреди ярких пятен травы и низких кустиков тут и там во множестве были разбросаны приземистые густые заросли ежевики. По всем приметам мы приближались к населенной местности. Повсюду виднелись человеческие следы, ведущие к темневшим поодаль объектам, чьи очертания едва проступали в свете наступавшего утра. Постепенно они увеличивались в размере, пока над крышей одного из них мы не увидели столб густого темного дыма, сообщившего нам, что мы подходим к стойбищу киргизов.

Спустившись по крутому склону оврага, мы обнаружили пустой загон для овец – земля повсюду была истоптана их копытами. Проводник спешился и посмотрел на меня с довольным видом,

– Вах, вах, – сказал он и, широко улыбнувшись, блеснул крепкими белоснежными зубами, каким позавидовали бы многие лондонские дамы.

Однако он не спешил ехать к самим кибиткам. Вдвоем, по его мнению, мы не произвели бы такого сильного впечатления, как во главе каравана, поэтому стоило подождать. Статус путешественника в России определяется богатством его шуб, а в Азии – числом его свиты. Приняв это во внимание, проводник сумел подавить свою тягу к баранине и решил дождаться момента, когда мы появимся перед киргизами во всем блеске нашей славы.

У меня лично не имелось никаких возражений против этого шанса немного вздремнуть. Долгое утомительное путешествие полностью истощило мои силы, и, рухнув подле огромного костра, я тут же заснул. Когда я открыл глаза, солнце близилось к западу. Подошедший Назар сообщил, что караван прибыл два часа назад, но он, видя, как сладко мне спится, решил меня не будить.

Через полчаса мы подъехали к центральной кибитке. По всем признакам она принадлежала весьма обеспеченному киргизу. Обычную юрту это жилище своими размерами превосходило в три раза. Стены были украшены разноцветным плетением из соломы, а щедрый запас сена в загоне по соседству с кибиткой говорил о заботливости хозяина по отношению к своим лошадям.

К проводнику подошла девушка, которая несла домой большой кусок льда, и он спросил ее насчет овцы на продажу. В юрте этот запрос вызвал немедленное волнение, вследствие чего вся семья вышла наружу посмотреть, кто это здесь такой Крез, собиравшийся купить у них целую овцу.

Возглавлял их мужчина преклонных лет. В юные свои годы он наверняка являл собой великолепный образчик мужской стати, поскольку даже сейчас его могучая шея, широкие плечи и огромная грудная клетка красноречиво говорили о том, что с ним лучше не ввязываться в драку. Рядом с ним стояла женщина, кормившая ребенка, а позади нее, из дверного проема кибитки, на нас поглядывала с любопытством та самая девушка, что до этого принесла лед. Она выглядела исключением на общем фоне киргизских женщин, которые редко отмечены красотой: их высокие скулы, круглые лица и низкие лбы не вызывают большого восторга у иностранцев.

Луноликая девушка в лондонском бальном зале, несомненно, пополнила бы ряды подпирающих стены барышень, тогда как в местном понимании этот тип красоты является наивысшей точкой, доступной прекрасной половине человечества. Девушка же со льдом могла потягаться с любой европейской красавицей; оттенок ее кожи, будучи несколько темнее, чем у остальных обитателей юрты, унес мои мысли на несколько тысяч миль в другом направлении, и я как будто вдруг очутился в далекой Севилье, так как девушка эта легко могла сойти за житану (цыганку) из Трианы с правого берега Гвадалквивира. Ее корни, очевидно, находились где-то южнее здешних мест. Маленький рот и аккуратный носик, радовавший глаз на фоне приплюснутых, как у мопсов, носов местных жителей, указывали на персидское происхождение. Возможно, то была дочь некой пленницы, захваченной годы тому назад в одном из разбойничьих набегов по ту сторону реки Атрек и снискавшей благоволение в глазах своего хозяина.

Старик вызвался отвести нас в загон для овец. Спешившись, мы последовали за ним. Красивая девушка справилась со своей застенчивостью и поспешила вперед, чтобы изловить в отаре подходящее нам животное. Она напоминала зайца, мечущегося по заснеженному полю между кустиками и пеньками, в то время как множество черноголовых овец старались увернуться от нее. Наконец она сумела настичь одну – будучи толще всех остальных, та не поспевала за отарой. Резко согнувшись, девушка схватила свою жертву за ногу и быстрым движением перевернула ее на спину.

С губ девушки сорвался чистый, как звон колокольчика, смех. Она обернулась и торжествующе указала нам на овцу; затем провела ребром ладони по горлу, имея в виду скорую участь пойманного животного.

Проводник почувствовал себя в своей стихии; он бросился вперед и, склонившись над овцой, ткнул беднягу несколько раз кулаком в ребра, после чего посмотрел на меня и произнес только одно короткое слово:

– Жирная!

Сойдясь в цене на четырех рублях, мы вернулись к юрте, чтобы нанести визит ее хозяину. Девушка шла впереди, крепко прихватив за шею мое нынешнее приобретение. Та легкая тень симпатии, которая возникла у меня при первом взгляде на ее милое личико, быстро куда-то испарилась, поскольку я видел, с какой охотой она готова взять на себя обязанности мясника.

Войдя в шатер, я обнаружил на полу толстые ковры; под ними лежал слой сена. Все они были разных цветов, и, порасспросив, я выяснил, что ковры купили у торговца, проезжавшего тут по пути в Казалинск. Мне принесли подушку и предоставили почетное место рядом с огнем, горевшим в плоской глиняной чаше. Присевший на корточки напротив меня хозяин с пристальным любопытством рассматривал своего неожиданного гостя, тогда как вся остальная семья расселась вокруг, обхватив колени руками и опустив на них подбородки.

Дети были укутаны в меха и шкуры до такой степени, что каждый из них в три раза превышал свои естественные размеры. Они развлекались тем, что дразнили несчастную овцу, привязанную к двери. На стенах кибитки висели две старые сабли и ружье, ствол которого крепился к цевью кожаными ремнями. На ярко раскрашенном сундуке я заметил несколько сковородок, разноцветный керамический чайник и деревянные ложки. Сам ящик содержал хозяйские ценности.

Рядом с огнем стояло большое курительное устройство из меди. Напоминало оно турецкий кальян, так как дым проходил через воду, налитую в емкость под чашкой для табака, однако вместо резинового шланга торчала деревянная трубка двух футов длиною с костяным мундштуком на конце. Табак сильно отличался от курительных смесей, пробованных мною в других странах. Он был так крепок, что двух или трех затяжек вполне доставало на то, чтобы ошеломить любого неподготовленного к подобному повороту курильщика.

Хозяин подвинул к себе кальян, сделал глубокую затяжку и примерно через полминуты откинулся на спину, явно находясь под воздействием своего табака. Позже мне рассказывали, что все местные, увлекающиеся подобным видом курения, подвержены заболеваниям сердца, и я своими глазами видел многочисленных жителей Хивы, заболевших из-за этой привычки.

Хозяин юрты уведомил нас о глубоких залежах снега в пустыне на нашем пути, проехать через которые будет очень непросто. На расспросы проводника о наличии туркменских банд в тех местах мы получили отрицательный ответ. В степи было относительно спокойно, однако никто не мог поручиться, что за последние несколько дней тот или иной разбойничий отряд не пересекал замерзшую Аму-Дарью.

Между русскими войсками и некоторыми из туркменских племен временами вспыхивают вооруженные конфликты, и первые в таких случаях безжалостно расстреливают вторых, стоит им поймать кого-нибудь из этих степных бедуинов. Там, где правит закон силы, многого можно добиться при помощи подобной репрессивной системы. Впрочем, все надо называть своими именами. Правильней будет сказать, что продвижение русских на Восток опирается скорее на виселицу и меч, нежели – христианство и Библию.

Тем временем проводник мой начал проявлять беспокойство и предложил вернуться в нашу кибитку, установленную минутах в десяти ходьбы от этого аула. Он тревожился, не приглашу ли я его соотечественников к нам на пир – с учетом того, что гостей угощают первыми, и того, что о прожорливости их он судил по своим собственным аппетитам, ему было страшновато остаться без угощения, на какое он с Назаром так долго рассчитывал. К этому моменту юная леди – недавний предмет моего восхищения – перерезала овце глотку, и немного спустя туша была доставлена к нам в лагерь, где очаровательная живодерка получила за свои старания шкуру и голову.

Мои спутники пребывали в своей стихии. Огромные куски полусырого мяса и жира стремительно поглощались ими, и пиршество продлилось несколько часов. Наконец естество их насытилось, дырки на ремнях, чтобы распускать их, закончились, и Назар, склонив свою голову к моей, громко рыгнул мне в лицо, каковой ритуал повторили также проводник и туркмен, но, к счастью для меня, на некотором расстоянии. Это было сделано, дабы почтить устроителя праздника и проявить глубокую благодарность. Сей неопрятный обычай и в самом деле настолько распространен в Средней Азии, что любой киргиз, не съевший вообще ничего в доме своего друга, выйдя от него, изо всех сил постарается погромче рыгнуть, чтобы прохожие могли сказать друг другу: «Смотрите, как его угостили! Как же он там наелся! Хозяин оказал ему большое почтение. Наверняка это важный человек!»

На рассвете мы вновь отправились в путь, двинувшись в сторону местечка, известного у киргизов под названием Берд-Казган, где, как нам сказали, имелся колодец с солоноватой водой. Наши верблюды и лошади не пили с тех пор, как мы вышли из Казалинска. Они утоляли жажду снегом, и, хотя киргизы не поят свои стада в зимние месяцы, оставляя их на собственное усмотрение, животные страдают весьма сильно, а когда они заняты тяжелыми работами, владелец все-таки должен поить их по меньшей мере один раз в четыре дня.

Курс наш теперь лежал почти прямо на юг. Иногда мы проезжали такие места, где ветер, обдувая сугробы, придавал им самые причудливые формы и очертания. Временами в туманной полумгле зарождающегося дня мне казалось, будто мы едем по бесконечному кладбищу, так как снежные наносы походили на могильные плиты или мраморные надгробия, и весь этот необозримый погост простирался до самого горизонта.

Однажды моя лошадь слегка споткнулась на ровном месте, и проводник тут же заметил:

– Совсем слабый конь. Видели бы вы лошадей моего шурина!

– Что ж, – ответствовал я, – Календерхана, конечно, нам не по пути, однако, чтобы тебя порадовать, я бы согласился поехать туда вместо Петро-Александровска.

– А что комендант скажет? – нахмурился проводник. – Он за такое выпороть может.

– Ну, это уже твое дело, не мое, – пожал я плечами. – А лошади, впрочем, и в Петро-Александровске хороши. Едем туда.

– Нет, – возразил проводник. – Мы поедем в Календерхану, а из аула – уже в русский форт. Крюк сделаем, конечно, но это ничего. Комендант не узнает, а вы себе купите лучшую в мире лошадь! На всех других смотреть будете насмехаясь, а люди скажут: «Вах, вах! Как же ему повезло!»

К этому времени мы опережали караван хивинца уже как минимум на двенадцать часов. Меня это устраивало, иначе внезапная перемена моего маршрута могла его удивить. Мы проехали урочище Уч-Уткул, отмеченное на карте Уайлда значительно позади нас, и вскоре потянулись барханы; по левую от меня руку ландшафт был, пожалуй, даже более холмистым, чем в направлении заката.

Мы приближались к поселению, известному у киргизов как Тан-Сулу, и путь наш лежал на юго-запад. До следующей остановки, запланированной в ауле Туз, оставалось сорок пять верст. Нас окружали бесчисленные овраги, а саксаула и другого кустарника становилось все меньше. Вся эта местность некогда лежала на дне древнего моря. По дороге часто попадались различные раковины и прочие останки морских ракообразных, а неподалеку от Туза мы проехали небольшое соленое озеро, лежавшее примерно в сотне ярдов к востоку от нашего пути и покрытое крепким льдом.

На здешнем языке Туз означает «соль» – песок вокруг озера действительно соленый. Чтобы удостовериться в этом, путешественнику достаточно сделать глоток местного чая, ибо даже аккуратно собранный снег содержит песок, и чем больше вы пьете – тем сильнее вас мучает жажда. По словам проводника, к западу лежали еще два гораздо более крупных соленых водоема, отделявшие нас от Аральского моря.

Глава XXVI

Туркмен на ослике – Яны-Дарья – Некогда плодородная страна – Безжизненная пустошь – Прадед хана – Английские и киргизские лошади – Русская кавалерия – Океан расплавленного золота – Серебряные острова – Камстакак – Пресный водоем – Снова признаки растительности – Сайгаки – Фазаны – Погонщик верблюдов заболел – Муллы – Экзорцизм – Неверная собака – Бой проводника с хивинцем – Револьвер иногда лучший миротворец – Хивинские методы заготовки трав на зиму – Глубокие расселины – Гробницы – Зрение киргизов – Горы Казан-Тор – Признаки золота в почве

Меня весьма забавляло наблюдать за тем, как мой маленький караван трогается со своих стоянок. Первым выезжал проводник, облаченный в длинный темно-красный халат, сменивший домашнюю одежду, в которой он отправился в дорогу. Этот халат, подбитый овчиной, был туго подпоясан широким голубым кушаком; высокая черная шапка с острым верхом венчала лицо цвета бронзы. На боку у проводника болтался клинок в ножнах, используемый вместо плети, чтобы подгонять жеребца, уставшего к этому времени от бесконечного преодоления снежных завалов.

Затем следовала еще более забавная фигура – туркменский погонщик верблюдов. Он ехал на ослике, купленном перед самым отъездом из Казалинска; длинные ноги наездника почти касались земли, а сам он был закутан в драный халат, больше похожий на кусок старого турецкого ковра. Голову украшала белая овчинная шапка в форме ведра. Обувался он в огромные сапоги, предварительно обмотав ноги толстыми портянками. На руку себе он накручивал конец длинной веревки, за которую вел гигантского верблюда, шагавшего следом за осликом.

На спине верблюда, раскинув руки и ноги, возлежал мой татарский слуга, засыпавший, как правило, едва мы пускались в дорогу. Чтобы не свалиться, он привязывал себя к мешку с зерном. Два других верблюда замыкали караван, и вся эта кавалькада отбрасывала причудливые тени на сияющий снежный покров, который преломлял и делал в тысячу раз диковинней вид моей странной команды.

Мы приближались к пересохшему руслу Яны-Дарьи. Пустыня в этих местах прежде была густо населена; безжизненную ныне почву орошали многочисленные каналы, и здесь до сих пор живы люди, слышавшие от своих старших о былом процветании этого региона.

Говорят, что причиной превращения этой некогда плодородной равнины в абсолютную пустошь послужило решение прадеда нынешнего хивинского хана построить дамбу у слияния рек Яны-Дарья и Сыр-Дарья, чтобы препятствовать продвижению русских на Хиву, так как те, по его мнению, могли воспользоваться их общим бассейном. С тех пор воды Сыр-Дарьи более не питали ее притока; русло постепенно пересохло, и жители этой когда-то богатой местности начали тысячами перебираться на земли по другую сторону Аму-Дарьи.

Некоторое время спустя, уже после того, как русские основали Перовский форт, дамбу разрушили, и Яны-Дарья вновь стала орошать регион. Однако Сыр-Дарья к тому времени обмелела уже настолько, что пароходы из Аральского моря едва могли подняться по ней до Ташкента. Старый канал снова перекрыли, и тысячи акров ранее плодородной территории теперь являют собой высохшую пустыню.

От Яны-Дарьи мы проехали без остановки шестьдесят верст, то есть сорок миль. Должен отметить поразительную выносливость киргизских лошадей. К этому моменту мы проделали путь в триста миль, а мой миниатюрный скакун, невзирая на свое сходство со скелетом, вез меня так же бодро и весело, как в тот день, когда мы выехали из Казалинска, причиной чему, возможно, служила перемена корма с травы на ячмень. Во всем касающемся хода мы склонны очень высоко оценивать английских коней, и это вполне заслуженно; но, когда речь заходит о выносливости, я весьма сомневаюсь в том, что наши крупные сытые лошади смогут конкурировать со своими мелкими полуголодными сородичами из Киргизии. Это обстоятельство нужно крепко держать в уме на случай дальнейших осложнений на Востоке.

Снега у нас на пути становилось все меньше, он попадался лишь в виде тонких проплешин; песок повсюду, куда хватал глаз, оголился и под лучами яркого солнца напоминал океан расплавленного золота, испещренного серебряными островками. Вскоре и они исчезли; снег совершенно пропал, и перед нами, позади нас и вообще везде простиралось бескрайнее море песка.

Не стоит, впрочем, полагать, что вместе со снегом улетучился и мороз. Двухдневный переход по оголившейся почве оказался самым тяжелым за все время нашего путешествия. Столбик термометра опустился до тридцати градусов ниже нуля, а ветер стал пронизывающим, как никогда прежде, – стоило на секунду снять перчатки, и руки немели, а пальцы отказывались подчиняться. В этом отношении моим спутникам в их восточных одеяниях без пуговиц повезло гораздо больше, нежели мне; если доводилось расстегнуться, пальцы тут же теряли гибкость, и, чтобы снова застегнуть верхнюю одежду, приходилось прибегать к помощи моего низенького татарина.

На подъезде к местечку, известному у киргизов под наименованием Камстакак, мы пересекли окруженную барханами возвышенность. Она являла собой гигантский природный амфитеатр округлой формы с диаметром никак не менее пяти миль. В центре этого плато находился пресный водоем, пополняемый за счет дождей, частых здесь в период с февраля по апрель. Мы обильно запаслись льдом, вырубив его топорами, и разместили эти массивные блоки на спине одного из верблюдов, чтобы не остаться в дальнейшем без воды.

Повсюду снова стали появляться признаки растительности. Тут и там нам попадался валежник. Кустарник здесь был гораздо крупнее, и общий характер ландшафта свидетельствовал в пользу того, что мы подъезжаем к более плодородным землям. Впервые за всю дорогу от Казалинска стали заметны следы диких зверей. Дорогу нам то и дело перебегали зайцы, и стада пугливых, как серны, сайгаков мчались прочь при первых звуках нашего приближения. По общему мнению, здесь в изобилии водились фазаны, и время от времени мы действительно видели этих птиц, улепетывающих от нас подальше в поисках убежища в густом кустарнике.

Вплоть до сего момента все шло гладко в моем караване, и никто ничем не болел; однако этому счастливому положению дел суждено было прекратиться, поскольку погонщик верблюдов стал проявлять серьезные признаки нездоровья. Несколькими годами ранее он подцепил в Бухаре лихорадку, и болезнь периодически возвращалась. Он сильно стонал, не мог даже смотреть на еду, а все его попытки взобраться на ослика заканчивались неизбежным падением. Нам не оставалось ничего более, как привязать его к одному из верблюдов и продолжать переход, пока бедный малый корчился от боли при каждом движении животного. Я предлагал больному хинин, но он испытывал настоящий ужас перед лекарствами, заявив, что полегчает ему только после встречи с муллой, который избавит его от беса.

Туркмены и другие кочевые народы в степи часто приписывают болезни проискам дьявола, считая вслед за древними расами, что излечение возможно лишь после того, как исполненный святости человек изгонит из них демона, а вместе с ним и недуг. В итоге погонщик всю ночь жутко стонал и пребывал в состоянии такого упадка, что я начал всерьез опасаться, довезем ли мы его живым до аула нашего проводника.

Проехав по степи после пресного водоема еще двадцать миль, мы прибыли в селение Каракол. К западу от нашего маршрута мы увидели то, что казалось большим озером. Однако проводник объяснил это разливом Аму-Дарьи. У самой воды стояло несколько киргизских кибиток. Земля в этой местности обрабатывалась, и регион был богат как зерновыми, так и травами для скота.

Тут нам повстречалась небольшая группа хивинцев. Проводник мой приветствовал их традиционным «Салам алейкум», однако они не откликнулись. Их лидер по моему платью заключил, что я иностранец. Он пристально посмотрел на нас и узнал в проводнике того самого человека, который помогал русским во время их наступления на столицу хана. Хивинец остановил своего коня и крикнул проводнику:

– Опять ты! И снова с неверными собаками. Сам наверняка тоже стал неверным.

Подобное обращение сильно задело проводника, тщательно следившего за соблюдением всех магометанских ритуалов.

Разве не он ежедневно омывал себе ноги снегом предписанное количество раз, невзирая на угрозу обморожения, и разве не он однажды от этого пострадал?

Разве не он растирал себе руки снегом перед едой? И разве кто-нибудь видел, чтобы он запускал в общее блюдо левую руку?

Нет.

Это меня можно было назвать неверной собакой, что вполне подходило случаю. Разве не меня он видел в Казалинске поедающим колбасы, приготовленные из плоти нечистых животных? И разве не был котелок с консервированным мясом, которое я купил в Оренбурге и от которого он всегда отказывался, наполнен той же мерзостной смесью?

Такое оскорбление проводник вынести не мог и взялся изо всех сил тянуть из ножен заржавевший свой ятаган. Задача оказалась непосильной, поэтому он вскинул повыше плеть и ринулся осыпать мощными ударами новенькую каракулевую шапку, красовавшуюся на голове хивинца. Тот не стушевался и принялся колотить короткой палкой для верблюдов по красному халату проводника. Они здорово потрепали одежду друг друга, а хивинец к тому же схватился внезапно за полу вражеского халата и с треском ее оторвал. Звук рвущейся ткани взбесил моего подручного значительно более всего остального – вышепоименованный халат служил предметом его особенной гордости, и он с нетерпением ждал момента, когда сможет похвастаться им перед своим шурином в Календерхане.

Комбатанты вскоре запыхались от своих усилий. Спутники хивинца окружили проводника и начали угрожающе поигрывать кинжалами. Их было шестеро против нас двоих, так как мы опередили караван на несколько верст. Я вынул из кобуры револьвер, и действие это с моей стороны немедленно произвело желаемый эффект. Банда хивинцев увидела у меня в руке серьезное оружие, после чего им хватило сообразительности осознать его потенциальную мощь. Вся шайка подалась назад, и один из них положил нож на землю, сказав мне, насколько я понял, следующее:

– Пусть разберутся сами. Не вмешивайся в их дела.

На это мне было нечего возразить, но соперники, поняв, что остались один на один, не спешили вступать в схватку.

Проводник мой, уже с трудом переводивший дыхание, шумно высморкался в знак презрения к своему оппоненту и присел на корточки. Его враг решил не отставать, проделав ту же процедуру со своим носовым органом, и опустился на землю напротив него. Затем они приступили к словесной битве, в рамках которой репутация их родственников по женской линии подверглась разнообразным склонениям. Так продолжалось около пяти минут, после чего я утомился ожиданием, подошел к ним и сказал:

– Аман («мир»).

Затем, взяв их за кисти, я заставил противников пожать друг другу руки.

– Салам алейкум («мир тебе»), – наконец произнес проводник.

– Алейкум ассалам («и тебе мир»), – прозвучал ответ, и комбатанты разошлись.

Вскоре нам повстречалась группа мужчин и женщин, достававших заготовленную траву из глубокой расселины. Корма эти скосили еще осенью и держали в яме про запас; экстремальный холод или, быть может, отсутствие влажности в воздухе сохранили траву в той же свежей кондиции, в какой она была скошена.

Дорога утратила четкое направление, часто петляя, разворачиваясь по временам к северу и затем снова обращаясь на юг. Мы проезжали мимо глубоких провалов и расселин, возникших из-за обильных осадков в дождливое время года. Путешествовать по здешним местам после наступления ночи было бы крайне опасно, если бы не луна и звезды, заливавшие округу ярким светом.

Погонщик верблюдов наконец начал выздоравливать; лихорадка оставила его, но из-за слабости он все еще не мог сидеть на своем ослике. На нем ехал Назар, предоставив гигантского верблюда туркмену. Немного спустя мы подъехали к усыпальницам каких-то киргизов. Строения были возведены из просохшей на солнце глины и в высоту достигали тридцати, а то и сорока футов. В них хоронили людей побогаче, которые, подобно Аврааму и другим праотцам, кочевали с места на место со своими отарами и стадами, не упуская, впрочем, случая выбрать местечко и поставить на нем гробницу для своих бренных останков.

Так обычное человеческое тщеславие заставляет и нас возводить усыпальницы в память выдающихся персон, однако потомки очень скоро забывают даже имена почивших.

Сколько египтян знают, кто построил пирамиды и для кого они были сооружены? Каково число англичан, способных сказать, кому посвящены статуи в парках и на площадях Лондона? Киргизы победнее, как и собратья их в других странах, не удостаиваются подобного отношения к своим останкам – никакие колонны или могильные плиты не отмечают того места, где тела их обращаются в прах. «Оставь древо лежать там, где оно упало». Сия старинная поговорка уместна здесь как нельзя лучше: выкапывается яма, тело забрасывается несколькими лопатами песка, и этих степных скитальцев если и помнят какое-то время, то разве что по их коням и верблюдам.

Тем временем мы с проводником уехали далеко вперед от нашего каравана. Остановившись, мы твердо решили его дождаться. Здесь проходила граница хивинских земель. Трудно было предугадать, как примут нас местные жители.

Мы прилегли на обочине и почти сразу уснули. После нескольких дней непрерывного пути я так утомился, что постоянно засыпал в седле, судорожно хватаясь за переднюю луку, стоило коню подо мной свернуть в сторону и выбить меня из равновесия. Когда мы проснулись, проводник стал переживать, не прошел ли караван мимо нас в ночной темноте. Склонившись к земле, он тщательно изучил следы: одна из наших верблюдиц отличалась особой метой на заднем копыте, что в итоге позволило моему спутнику найти среди сотен других следов отпечаток ее ноги.

Киргизы обладают исключительным зрением, и мой проводник невооруженным глазом часто различал объекты, которые мне трудно было разглядеть даже в бинокль.

Равным образом меня восхищало его знание местной природы. Когда дорога по временам пропадала, он спешивался в поисках цветов или трав. Если таковые обнаруживались, он мог по их виду определить наше местонахождение.

Книгу Природы этот полудикий киргиз читал с той же легкостью, с какою его мулла читает Коран. Указав мне на горную цепь, возникшую перед нами и протянувшуюся с востока на запад, он объявил, что Календерхана расположена прямо за нею; произведя затем звук поцелуя, проводник прибавил, как соскучился по своей жене.

Ландшафт при нашем приближении к этой гряде становился все более разнообразным. Живописные скалы и массивные скопления сверкавшего кварца радовали глаз. Песчаный ковер пестрел островками наледей, которые то и дело вспыхивали подобно зеркалам под полуденным солнцем. По склонам окружавших нас гор тянулись вниз широкие полосы, оставленные пенистыми потоками, сбегавшими с вершин во время весенних ливней. Пробив себе путь неудержимой силой в узком месте, в широком они вырывались на свободу, распадаясь на множество рукавов, питавших могучую Аму-Дарью.

Согласно проводнику, гряда называлась Казан-Тор. Проход, ведущий через нее к плодородным равнинам, представился мне на первый взгляд серьезным препятствием для вторгающейся армии. Однако на восток эта цепь холмов протянулась не слишком далеко. Примерно в двадцати пяти милях от места, где мы проезжали, она обрывается, и обогнуть ее не составляет труда. ЕПирина прохода равняется приблизительно четверти мили, а протяженность его – около семи миль. Почва содержит все признаки наличия золотоносных жил, и, судя по виду некоторых камней, здесь нелишним было бы провести геологическую разведку на предмет изыскания меди.

Наконец мы выехали на широкую равнину, испещренную многочисленными ручьями и каналами. Берущие свое начало в Аму-Дарье, они используются жителями окрестных аулов для орошения полей жарким летом.

Глава XXVII

Укрепленные поселения – Сведения о туркменских набегах преувеличены – Взгляд в прошлое – Казачий набег на Хиву – Ургенч – Взгляды Петра Великого на Хиву и Индию – Князь Бекович – Тщательная подготовка к походу – Пункты, избранные на берегах Каспия – Форты Александровский, Красноводский и Святого Георгия – Переход через Устюрт – Поражение русских – Экспедиция года – Взятие Чикишляра – Установление воинских постов – Захват Чикишляра в 1871 году – Российское заявление по поводу признания шахом царских прав на Ашур-Ада – Русские закрепились в четырех точках на туркменской территории – Адаевцы – Поборы – Налог вырос на сто пятьдесят процентов – Недовольство – Письмо от хана – Адаевцы разгромлены – Письма хана императору и наместнику Кавказа – Взаимопонимание между русским канцлером и правительством мистера Гладстона – Заявление графа Шувалова лорду Гренвилю – Твердые гарантии парламенту по поводу Хивы – Несколько колонн – Разногласия между Крыжановским и Кауфманом – Захват Хивы – Неудача Маркозова – Контрибуция – Принципы князя Горчакова – Русский договор с Хивой – Хивинские территории, переданные Бухаре

Вскоре мы оказались у поселения в несколько кибиток, предназначенных явно не для кочевой жизни. Каждую из них окружала широкая канава и высокий плетеный забор, говорившие о готовности к обороне. Подобные укрепления мы встречали в дальнейшем на всем пути от этого аула до переправы через Аму-Дарью. Между киргизами и туркменами раньше шла постоянная война. Киргизы совершали набеги на земли своих соседей, угоняя оттуда лошадей и скот. Их враг, в свою очередь, тоже частенько пересекал Аму-Дарью, нападая вооруженными отрядами в пятьдесят – шестьдесят сабель, грабя киргизские аулы и забирая добычу. Русские источники в настоящий момент сообщают, что разбойничают теперь одни лишь туркмены, тогда как киргизы проявляют исключительно мирный настрой. Туркменские набеги преднамеренно раздуваются в той же манере, в какой ранее очерняли хивинцев. Делается это в порядке созидания предлога для грядущего наступления на Мерв. На самом же деле, когда киргизы угоняют туркменский скот, мы просто ничего об этом не слышим. И наоборот – стоит туркменам в отместку пересечь Аму-Дарью, как тут же поднимается шум и всевозможные обвинения.

Действительно, если поверить некоторым утверждениям русских, агрессорами всегда были хивинцы. Тот факт, что подданные царя первыми напали на среднеазиатское ханство, широкой публике почти неизвестен.

Это произошло на исходе XVI века[24]. Некий казачий отряд пленил персидских купцов, которые рассказали о лежавшей за степью богатой Хиве. Взыграла алчность, и казаки решили пойти в набег. Двигаясь налегке, они проехали через киргизскую степь, пересекли Аму-Дарью и атаковали хивинский город Ургенч. Хан со своими войсками находился в другом месте. Сопротивление было незначительным, город подвергся разрушению, а казаки увели с собой тысячу женщин и множество повозок с награбленным добром. Этот груз оказался им не по силам.

Хивинцы догнали и окружили их. У русских не осталось воды, но они сражались несколько дней, утоляя жажду кровью павших. Однако природа человека не беспредельна. Когда большинство казаков погибло, оставшиеся в живых сдались и в цепях были доставлены к хану.

От этого тяжелого удара казаки оправились не скоро, но спустя какое-то время снова пошли на Хиву отрядом в пятьсот сабель под предводительством атамана Нечая. Набег оказался успешным, однако на обратной дороге казаков с их добычей опять нагнали и перебили всех до одного.

Третий поход явился гибельным в той же мере. Казаки сбились с пути. Вместо Хивы они вышли к берегам Аральского моря. Тут подоспела зима, ударили морозы, начались бури. Продовольствие быстро закончилось. Убив кого-то из своих, казаки первое время питались их телами, но в конце концов сами пошли к хивинцам и приняли добровольное рабство.

В четвертый раз русские воевали с Хивой в эпоху правления Петра Великого. Этот монарх был прекрасно осведомлен о всех выгодах приобретения ханства. Доклады о наличии золотоносного песка в Аму-Дарье, а также о том, что данное обстоятельство намеренно скрывается хивинцами, дабы не привлечь русских на свою территорию, еще сильнее дразнили аппетиты царя. В итоге он решил проложить торговый маршрут в Индию через Хиву.

Экспедицию возглавил князь Бекович-Черкасский. Поход требовал тщательной подготовки. На побережье Каспия были выбраны пункты для возведения фортов на мысе Тюп-Караган, а также в Александровском и Балканском заливах (форты Святого Георгия, Ново-Александровский и Красноводск) с целью установить прямое сообщение с Астраханью. Согласно недавним отчетам, в Красноводске планируется создать линию почтовых станций от Каспия до хивинского города Куня-Ургенч. Новая дорога существенно ускорит доставку войск и припасов в Хиву.

Укрепившись таким образом на восточном побережье Каспийского моря, князь Бекович вступил на хивинскую территорию через Устюрт.

Сопровождаемый шестью орудиями отряд состоял из двух пехотных рот, посаженных на коней, драгунского полка, двух с половиной тысяч казаков, а также татар и калмыков общим числом в три тысячи триста всадников. Верблюды и лошади, запряженные в телеги, везли продовольствие на три месяца. После двухмесячного похода Бекович остановился на берегу Аму-Дарьи. Он прошел девятьсот миль по безжизненной степи в самый жаркий период года, потребляя лишь ту воду, что удавалось добыть из колодцев, выкапываемых на каждом привале. Наконец русского князя атаковали хивинцы. Он разместил свои войска спиной к реке, а фланги прикрыл баррикадами из телег и повозок. После трехдневного сражения хивинцы отступили. Договорившись о перемирии, князь посчитал себя в безопасности и самым идиотским образом разделил свои войска, которые были немедленно атакованы и вырезаны один отряд за другим.

Поход 1839 года под командованием Перовского, закончившийся полным провалом, я уже упоминал, и с тех пор хивинский вопрос не поднимался вплоть до 1859 года, когда крупное воинское соединение двинулось к восточному побережью Каспийского моря с официально объявленной целью рекогносцировки.

Туркмены отнюдь не обрадовались этому дружескому интересу к изучению их страны и атаковали экспедиционный корпус близ Балканского залива, захватив русский обоз и караван верблюдов. Командир соединения, таким образом, оказался лишен возможности составить карту Балканских высот. Тем не менее под предлогом укрепления дружественных связей с туркменами он рекомендовал постройку форта у Красноводской бухты. После чего морем отправился к острову Ашур-Ада и в залив Гасан-Кули, где подверг бомбардировке туркменское поселение и занял аул Чикишляр.

Корреспондент «Голоса», посетивший все армейские позиции на восточном берегу Каспия, писал в 1871 году из Баку: «Гасан-Кули, Кумиш-Тепе и близлежащие поселения теперь остаются туркменскими только де-юре, но никак не де-факто, и вопреки моим знаниям политической географии меня заверили, что Персия ныне начинается у берегов Атрека, а вовсе не там, где находится Кара-Су. Туркменское племя йомутов, владеющее землями между Атреком и Кара-Су, тоже не знает об этом; однако в рассмотрении международного права на более высоких уровнях они не являются народом, с каким требуются протокольные церемонии».

Осенью 1869 года русские заложили у Красноводской бухты новый форт. В 1870-м в урочище Таш-Арват-Кала, в ста трех милях от Красноводска, был организован пост. Еще два промежуточных воинских поста разместились в Михайловске – на берегу Михайловской бухты и на Актаме – близ Мулла-Кари. Таким образом, создавалась линия коммуникаций с главным штабом в Красноводске.

В ноябре 1871-го русские заняли Чикишляр, где полковник Маркозов немедленно возвел укрепления. Венуков, писавший о Чикишляре в своем военном обзоре, в частности, отмечал: «Хоть береговая линия на востоке Каспия вполне крепка в значении обороны и потому не требует централизованного руководства, все же ради скорейшего исполнения приказов и общего единства административных и прочих действий в глазах туркменского населения весьма желательно было бы сосредоточить командование всеми делами на восточном берегу Каспийского моря в руках одного старшего офицера, чей штаб следует расположить в Чикишляре».

Ашур-Ада принадлежал Персии. Однако это не удержало войска русского царя от его захвата. Датой признания персами российских прав на этот остров Санкт-Петербург считает тот день, когда Шах поднялся на борт русского корабля, где ему сказали, что воды в Астрабадском заливе не такие бурные, как в других местах вдоль побережья.

Так русские закрепились в четырех точках на туркменских землях и по соседству с ними: на острове Ашур-Ада и полуострове Мангышлак, на реке Атрек и в Красноводской бухте.

Все было готово, и для нападения на Хиву не требовалось более ничего, кроме предлога.

Casus belli[25] не заставил себя долго ждать. Однако для объяснения того, как именно все свелось воедино, необходимо ненадолго вернуться в 1869 год.

Среди кочевых киргизов есть племя Адай[26]. Когда на перешейке Мангышлак возвели форт Ново-Александровск, российские власти сочли себя в достаточной силе, чтобы обложить налогом этот народ. Те привыкли платить налоги в хивинскую казну, однако это нисколько не заботило царских чиновников, и с каждой кибитки или юрты в 1850 году было силой удержано по полтора рубля. А в 1869-м ввели новую систему налогообложения, увеличив поборы с адаевцев на сто пятьдесят процентов.

Это породило волну возмущения, и в марте 1870-го между племенем Адай и русскими начались открытые столкновения. Хивинский хан поддержал народ, который он считал подвластным себе. И без того встревоженный военным присутствием в Красноводске, он видел, что генерал Кауфман все больше склоняется к войне, поэтому написал ему письмо следующего содержания:

«От сотворения мира до настоящих времен не бывало такого, чтобы один Государь, стремясь укрепить другого и заботясь об иностранных подданных, возводил на границе форт и разворачивал свои войска. Наш Государь желает Белому Царю следовать примеру своих предков и не дозволять себе очаровываться величием Империи, доверенной ему Богом, пытаясь предъявить права на земли других властителей, что противоречит обычаям великих Государей.

Если же, вопреки сказанному, доверясь могуществу своей армии, он возжелает начать с нами войну, пускай помнит, что перед лицом Создателя земли и неба, перед лицом великого Судии земных судей нет сильных и слабых – перед Ним равны все. Кому Он захочет, тому Он и дарует победу. Никто не в силах добиться своего против воли и предопределения Всевышнего».

Тем временем племя Адай, сумевшее в начале конфликта уничтожить русский отряд и атаковать Александровский форт, было уже полностью усмирено войсками, присланными с Кавказа. Киргизам удалось захватить в плен и привезти в Хиву, где их удерживал хан, нескольких казаков.

В начале 1872 года он отправил к русским два посольства – одно к наместнику Кавказа, а другое к императору. В своем письме к наместнику хан писал следующее:

«Меж двух наших правительств всегда торжествовала гармония. Как же так получилось, что за прошедший год войска ваши под предлогом развития торговых отношений успели высадиться в Челекене, на берегу Хорезмской бухты, а совсем недавно небольшой их отряд двинулся в сторону аула Сары-Ка-мыш, издревле принадлежавшего нам, но вернулся, не достигнув этой точки? Более того, русские войска продвинулись от Ташкента и Ак-Мечети (Перовский) до колодца Мин-Булак, расположенного в наших наследственных владениях.

Мы не осведомлены, насколько Великий князь (Наместник) оповещен об этих событиях. Однако с нашей стороны не предпринимается никаких действий, способных нарушить дружеские отношения с вами. Киргизские кочевники пленили четверых или пятерых ваших подданных, однако мы взяли на себя заботу о них и держим их в безопасности под нашим присмотром. Если вы желаете сохранить с нами дружеские отношения, создайте такие условия, при которых каждый из нас удовлетворится своими прежними границами, а мы вернем вам всех ваших пленников; однако, если эти пленники служат лишь поводом для войны, подлинной целью каковой является расширение ваших территорий, тогда воля Всевышнего пусть определяет, чему быть. Воли этой не избежать никому».

В Санкт-Петербург посольство не допустили. Эмиссарам сообщили, что никаких с ними переговоров не будет, пока пленники находятся в неволе. Хан же тем временем направил дипломатическую миссию в Индию. Тамошние власти, возможно, под влиянием частых заявлений российских официальных лиц о том, что никакой аннексии территории хана не планируется, отклонили его просьбу о помощи. Они посоветовали хивинскому правителю освободить русских пленных и заключить мир с российским правительством.

Вскоре об этом отказе проведал русский канцлер. Он выразил глубокое удовлетворение тем взаимопониманием, которое существует между правительствами ее величества и Российской империи. Вне всякого сомнения, он остался совершенно доволен. Отныне он знал, что Англия не намерена поддерживать хана и что тот, следовательно, должен неукоснительно подчиниться воинской силе под командованием Кауфмана.

Власти Великобритании были совершенно спокойны насчет возможных планов русского правительства аннексировать Хиву. Все их тревоги по этому поводу рассеялись после заявления графа Шувалова, сделанного лорду Гренвилю 8 января 1873 года. Состояло оно приблизительно в следующем.

Вопрос о походе на Хиву, назначенном на следующую весну, действительно был решен. Однако, дабы прояснить суть данного предприятия, достаточно будет сказать, что в поход отправятся всего четыре с половиной батальона. Преследуемая цель – наказать виновных в разбое, освободить пятьдесят русских пленных и преподать хану урок, объясняющий, что подобное поведение с его стороны не может более пребывать в безнаказанности, в каковую он уверовал по причине сдержанности России. Намерения императора не только были далеки от мыслей о захвате Хивы, но даже наоборот – в администрации разрабатывались прямые УКАЗАНИЯ для предотвращения подобного исхода и рассылались директивы для создания условий, препятствующих длительному пребыванию российских войск на территории Хивы.

Граф Шувалов также передал удивление, которое император, полностью разделявший все вышесказанное, испытал, узнав о тревожных настроениях, существующих на сей счет в Англии; в заключение граф решительно заверил лорда Гренвиля в своей готовности предоставить парламенту твердые гарантии по этому вопросу.

Экспедиционный корпус генерала Кауфмана в хивинском походе включал в себя 53 пехотные роты, 25 казачьих сотен (по 150 всадников), 54 орудия, 6 мортир, 2 пулемета, 5 ракетных команд, 19200 верблюдов и вспомогательный контингент из 14000 человек. Батальон в русском понимании, судя по всему, весьма растяжимое понятие, поскольку четыре с половиной батальона, оказывается, могут состоять из пятидесяти трех рот. Обычно батальон – это четыре линейные роты и одна стрелковая. В боевом распорядке батальон формируется из девятисот солдат, шестьдесят из которых находятся в резерве. Вся эта ситуация сильно напоминает байку про одного больного. Когда его лечащий врач рекомендовал ему ограничиться тремя бокалами вина в день, этот джентльмен заказал для себя бокалы, способные вместить целую бутылку, следуя таким образом в точности совету своего доктора.

Войска были разделены на несколько колонн. Последние в свою очередь подразделялись на отряды. Ташкентская колонна состояла из двух отрядов: Джизакского, который шел от Ташкента, и Казалинского из Форта № 1. Оренбургская, Красноводская и Кендерлинская колонны должны были выйти на марш соответственно из Эмбинского укрепления – вдоль побережья Аральского моря, из Красноводска и Чикишляра, а также из Кендерлинской бухты – по направлению к Айбугирскому озеру, перейдя безжизненную пустошь Устюрта.

Несколько странным выглядит то, что во время вторжения не учитывался водный маршрут, ведущий из Казалинска по Сыр-Дарье, Аральскому морю и Аму-Дарье. Некоторые суда, приписанные к Аральской флотилии, доходили ранее по Аму-Дарье до самого Кунграда, и, казалось бы, ничто не мешало русским добраться до Хивы по воде. На Кауфмана действительно весьма сильно давили в этом отношении. Однако генерал, как рассказывают, объявил экспедицию наземной, поскольку в противном случае славу с ним разделили бы моряки, а он хотел, чтобы все награды и весь почет достались исключительно армии. Кауфман вообще считал достаточными при наступлении на ханство всего две колонны: одну – сформированную из подразделений кавказской армии и марширующую на Хиву из Красноводска, а вторую – наступающую под его личным командованием из Ташкента.

К этим пожеланиям Кауфмана не прислушались. Генерал-губернатор Оренбурга Крыжановский убедил правительство в рискованности подобного плана. Он упирал на то, что, если из Оренбурга не будут отправлены войска, хивинцы и туркмены могут выдвинуться в киргизские степи, прервать сообщение вдоль почтовой дороги от Орска до Ташкента и создать напряжение в районе Урала и Оренбурга.

Колонна из Оренбурга не встретила никаких трудностей на пути по берегу Аральского моря до Кунграда, где она соединилась с кендерлинским отрядом. Не имея возможности получать известий от войск под командой генерала Кауфмана, они подступили к Хиве и захватили городские ворота. Здесь они получили от Кауфмана сообщение о том, что он тоже прибыл под стены Хивы и что город готов к сдаче. Тем не менее осадный огонь продолжался, и командующий Оренбургской колонной генерал Веревкин взял город и цитадель. Почти в то же самое время пришли известия о капитуляции, принятой Кауфманом из рук хивинской знати, а также о том, что он входит в Хиву через другие ворота. Хан бежал незадолго до этого. Впрочем, через два дня он вернулся и был восстановлен в своем статусе. Правда, теперь он подчинялся некоему совету, или дивану, составленному по большей части из русских офицеров.

Красноводский отряд, возглавляемый полковником Маркозовым, потерпел полнейшую неудачу из-за нехватки воды; закопав артиллерийское орудие в песок, полковник отдал приказ возвращаться. Колонны, наступавшие от Каспия и Ташкента, оказались практически бесполезны. Таким образом, экспедиционные войска из Оренбурга, отправленные единственно по настоянию генерала Крыжановского и с неохотного согласия генерала Кауфмана, в одиночку разбили противника и взяли Хиву.

Военные издержки размером в два миллиона двести тысяч рублей возложили на хивинского правителя. Новость о перемене в его положении распространилась по всей Средней Азии со скоростью лесного пожара. Влияние России в остальных ханствах сделалось ключевым.

Так называемая «дерзость» хана была наказана, столица его взята, а сам он оказался в руках своего врага. Для монарха невозможно придумать более глубокого унижения. Кауфман вынудил его испить горькую чашу до самого дна.

Цель похода была достигнута. Оставалось лишь выполнить обещание императора, данное английскому правительству через русского посла в Лондоне графа Шувалова. Однако этого не случилось. Нам сообщили, что имело место недопонимание, а на хивинской территории стал немедленно возводиться русский форт.

Незадолго до всех упомянутых событий князь Горчаков, писавший Кауфману об условиях мирного договора с Кокандом, использовал весьма высокий стиль, с каким мы получили возможность ознакомиться в книге М. Терентьева, освещающей отношения Англии и России на Востоке:

«Ваше основанное на опыте убеждение состоит в том, что наиглавнейший секрет успеха во взаимодействии с азиатами заключается в неуклонной правдивости и твердости, помноженных на решительное стремление к миру. Я тоже полностью убежден в правильности подобного подхода, так как он верой и правдой служил мне во всех моих политических действиях и переговорах как на Востоке, так и на Западе».

Очень жаль, что книга М. Терентьева не переведена на язык хана. Для него стало бы, наверное, большим облегчением прочесть о том, какими благородными чувствами проникнут один из его врагов. Книгу, к счастью, перевели на английский. Она, несомненно, порадует тех членов Палаты общин, которые уверили себя в нежелании России аннексировать хивинскую территорию.

24 августа 1873 года с Хивой был заключен мирный договор, предварительно утвержденный императором. Ханство теряло независимость и принимало статус вассального подчинения. Дельта Аму-Дарьи и правый ее беper отходили к России. Река закрывалась для судоходства всем иным странам, кроме России и Хивы. Русские купцы получили полную свободу торговли в ханстве с возможностью приобретать собственность и владеть ею. В четырех милях к югу от Шурахана – там, где находился сад родного дяди бывшего правителя – решено было возвести русскую крепость. Обширные территории, принадлежавшие ранее Хиве, передавались во владения эмира Бухары.

Подобная передача земель приведет к бесконечной вражде между Хивой и Бухарой. Если бы немцы после франко-прусской войны не забрали себе Эльзас и Лотарингию, но принудили Бельгию принять эти провинции, мы вряд ли могли бы ожидать от французов дружеского отношения к новым владельцам этих земель. 1де-нибудь в будущем непременно проскочила бы искра, от которой заполыхает пламя. Именно это произойдет между Хивой и Бухарой. Спровоцировать пожар будет совсем не трудно. А следствием станет полное присоединение Бухары и Хивы к Российской империи.

Глава XXVIII

Кибитка проводника – Его супруга – Его шурин – Почему бы не поехать в Хиву? – Давление домочадцев – Поедание лошади – Письмо хану – Мулла – Kapitan или polkovnik – Письмо на русском – Чин – Продажа лошади – Одноглазый конь – Каналы из Аму-Дарьи – Jougouroo – Серый конь – Покупка

Увидев мужчин и женщин, выбежавших навстречу нам из одной кибитки и бросившихся обнимать проводника, я понял, что мы достигли его жилища в Календерхане. Вскоре я уже сидел на ковре, окруженный вниманием и крайним любопытством домочадцев, которые никогда прежде не видели человека в европейском наряде. Каждая деталь моего костюма подверглась тщательному изучению и комментированию. Женщины вели себя очень активно, пробуя на ощупь текстуру моих брюк и пальто, а большие пуговицы вызвали у них настоящий восторг.

Хозяйка была облачена в длинный белый халат и тюрбан того же цвета, закрученный в несколько слоев вокруг ее маленькой головы. Для киргизской женщины она выглядела, пожалуй, слишком привлекательной и явно стоила той сотни овец, какую господин ее и хозяин выплатил за нее. Она искренне радовалась его приезду, а двое краснолицых малышей сидели на коленях отца, играя с его бородой и усами. Я же испытывал наибольшее внимание со стороны низкорослого горбатого мужичка, являвшегося шурином моему проводнику и уже осведомленного о моем намерении приобрести лошадь. Вцепившись в подушку, на которой восседал его престарелый родственник (видимо, дедушка), он выдернул ее из-под пожилого джентльмена, подложил под мою спину, дружески потрепал меня по плечу и сказал, что знает о моем желании. Что ж, у него имелась прекраснейшая лошадка, способная удивить весь аул своими невероятными качествами. Вот пойдем посмотрим на нее – и я сам все пойму. Да, да! Мне тут же все станет ясно!

И, наливая мне чай, он от всей души швырнул в стакан целых четыре куска сахара, от каковой экстравагантности остальные домочадцы просто онемели. Я же в самой незаинтересованной манере повторил, что лошадь его несомненно прекрасна, однако в Петро-Александровске тоже есть замечательные животные. И если мы поедем в этот форт, я с большой вероятностью куплю там себе одно такое; но вот ежели мы отправимся не туда, а в Хиву, тогда я, пожалуй, приобрету лошадь у него и расплачусь за нее в ханской столице. Назар детально перевел мою речь, и в семействе разгорелся оживленный спор, поскольку проводник высказывал явное несогласие, а его шурин и все остальные родственники с большой охотой пытались его переубедить. Он ведь уже съехал с дороги в Петро-Александровск – ну так его теперь в любом случае, скорее всего, накажут. Почему бы тогда не поехать в Хиву? А Назар даже предложил вообще не заезжать в русский форт, продолжив путешествие прямиком в Бухару. Тут я поинтересовался, нельзя ли раздобыть верблюдов до этого города. Что оказалось весьма кстати сказано, так как у другого родственника моего проводника нашлись готовые для найма верблюды. Воодушевленный перспективой сдачи в аренду своих животных, он блеснул всем своим красноречием, чтобы убедить моего подручного направиться в Бухару. Такого давления домочадцев мой проводник оказался выдержать не в силах. Поворотившись к Назару, он согласился поехать с нами в Бухару, где мы сможем нанять свежих верблюдов и вернуться в Казалинск через Самарканд и Ташкент, вовсе не заезжая, таким образом, в Петро-Александровск.

Тем временем мой верный помощник стал нашептывать мне на ухо:

– Сегодня будет большой пир. Шурин нашего проводника хочет одну лошадь свою забить, та охромела или еще что. Скушаем ее сегодня.

Чуть позже над огнем установили треногу и подвесили на нее огромный казан. На угли подбросили кучу валежника, и густой дым наполнил кибитку. Супруга проводника, взявшаяся готовить, стала бросать в котел крупные куски лошади, которой сегодня так сильно не повезло. Хозяин и остальные домочадцы наблюдали за этой процедурой с величайшим интересом.

– А еще что-нибудь будет, кроме мяса? – поинтересовался я.

– Нет, – удивленно ответил мой татарин. – Чего вам еще надо? Мы, конечно, можем зараз две овцы съесть, но чтобы коня – это извините. На завтрак наверняка еще останется, хвала Всевышнему за Его щедрость!

И малый мой широко ухмыльнулся, облизав губы в предвкушении праздника.

На красных лицах киргизов, нетерпеливо ждущих начала банкета, дрожали зловещие блики, отбрасываемые неверным огоньком горевшего в чашке с какой-то жирной субстанцией фитиля.

Темный дым спиралью поднимался над этой примитивной лампой и смешивался с густыми серыми клубами, источаемыми горевшей вязанкой дров. Время от времени какой-нибудь новый родственник приподнимал тяжелую ткань, служившую дверью, и входил в жилище. Внезапный сквозняк в такие моменты разгонял густой дым, унося его наружу через дверной проем и открывая на мгновение кусочек небесного свода, усеянного мириадами подобных драгоценным каменьям звезд, в то время как величественная королева ночи, напоминавшая шар из чистого серебра, заливала своим мертвенным светом дорожку на полу, которая возникала из-за приподнятого ковра.

Хозяйка кибитки одной рукой качала новорожденного младенца, а другой помешивала рис, варившийся в отдельном котелке. Проводник с Назаром у порога омывали в снегу руки и ноги. Шурин в сотый раз информировал меня о том, что его лошадь, это не просто лошадь, и что все остальные представители ее рода по сравнению с ней – жалкие мулы. Остановился он, только когда хозяйка объявила о готовности мяса и начале пира.

Мне вручили небольшой тазик с порцией жеребятины и риса. Остальные участники празднества, воззвав к Аллаху с просьбой о благословении, уселись на корточки вокруг котла и запустили руки в булькающее варево, которое стало быстро исчезать у них в глотках. Какой-нибудь фокусник или факир на сельской ярмарке может, конечно, глотать огонь или сабли, а то и кочергу с кинжалами, но усади его поедать лошадь напротив шурина моего проводника – и у него не будет ни малейшего шанса. Когда казан опустел во второй раз, я решил, что на этом едоки успокоятся. Но не тут-то было, поскольку все здесь пытались переесть друг друга. Пояса и широкие кушаки на своих чреслах они давно распустили, а Назар, вознамерившийся откушать не только за себя, но и за своего хозяина, распухал буквально у меня на глазах, задыхаясь при этом, когда пытался сказать что-нибудь.

Переедание, похоже, затрудняет человеку речь почти в той же мере, что излишества в алкоголе, во всяком случае сдавленные грубые звуки, издаваемые киргизскими мужчинами, сильно раздражали мой слух на фоне чистых голосов женщин и девушек, которые не смели вкушать пищу одновременно со своими повелителями, стоя в сторонке и выбирая для них самые вкусные кусочки.

Проводник, желавший в лице Назара почтить меня, по временам выхватывал из котла кусок пожирнее. Затем, держа лакомство на вытянутой руке, с тем чтобы остальные в точности уяснили себе его намерение, он медленно помещал это мясо Назару в рот, а татарин проглатывал полусырую плоть, практически не жуя, и всем становилось понятно, как высоко он ценит подобную любезность.

Я надеялся, что праздник этим закончится, однако участники пира явно не собирались расходиться. Обжорство продолжалось всю ночь и даже утром, когда стало понятно, как сильно заблуждался мой слуга в своих суждениях, поскольку к завтраку от лошади ничего не осталось.

Все утро на длинных и узких повозках с огромными колесами в аул подвозили траву для кормления скота. Несколько высоких деревьев, впервые увиденные нами с момента отъезда из Казалинска, радовали глаз, уставший от однообразия снежной равнины и невысоких кустов. Рядом с кибиткой в загончике хранился большой запас сена, заготовленного моим проводником на случай внезапной оттепели.

Вскоре он известил меня о невозможности посетить Хиву без предварительного разрешения от хана, сказав, что сначала надо написать прошение на его имя, а потом ждать пропуск на вход в город. Это известие застало меня врасплох. Прежде я полагал, что от меня требуется лишь доехать до ханской столицы, разбить лагерь у ее стен и потом каждый день ездить, исследуя все заслуживающее внимания. Однако, согласно словам проводника, даже этого нельзя было сделать без разрешения.

Я пребывал в недоумении, не зная, на каком языке обратиться к хану. Слуга мой татарской письменностью не владел, а на арабском письмо отправлять не хотелось из опасения, как бы ненароком не упустить требуемые восточным этикетом в таком случае формы велеречивости. Назар наконец предложил обратиться к мулле, который мог написать письмо на татарском. Порасспросив проводника, он послал за одним ученым человеком, способным, как он сказал, писать прекрасные вещи, – столь нежные и сладостные, что они напоминали далекое блеяние овечек.

В итоге искомый писарь прибыл. Он оказался высоким угловатым мужчиной с одним плечом выше другого и в халате, носившем признаки того, что изначально данное одеяние задумывалось для человека гораздо меньшего роста, чем нынешний его владелец. Его длинные руки торчали из рукавов, выставляя на всеобщее обозрение голые предплечья. В кибитку он вошел с весьма важным видом, а все присутствующие встали из глубокого почтения к человеку, у которого «там», как отметил проводник, указывая на свою собственную голову, было побольше, чем во всех лбах жителей аула, вместе взятых.

Мулла принес чернильницу, сделанную из бычьего рога. Чернила оказались весьма густыми. Сверху и снизу к рогу крепились деревянные подставки, на которых чернильница могла стоять. Присев рядом со мной на корточки, мулла развернул лист бумаги, вынул из рога затычку и достал из кармана длинное стило, сделанное из тростника и служившее ему вместо ручки.

В кибитке воцарилась мертвая тишина. Домочадцы, казалось, перестали дышать, благоговейно следя за приготовлениями муллы. Письма в этом селении писались явно не каждый день; а человек, способный заставить кусок бумаги говорить – таково всеобщее определение письменности у диких народов, – воспринимался здесь как чудо и светоч науки.

Один лишь мой проводник не выглядел впечатленным. Разве не бывал он в Казалинске? И не видел там, как пишут чиновники?

– Подумаешь! У русских такое даже солдаты умеют! – негромко сказав это Назару, он развернул небольшой сверток, взял оттуда понюшку, насыпал себе на кулак и с видом превеликого наслаждения втянул ее ноздрями.

– Как мне написать? – вопросил мулла. – Какой у вас чин?

– Звание упоминать не нужно, – ответил я. – Обойдемся без этого.

– Нет, – покачал головой мулла. – Чин указать надо обязательно. Вы ведь polkovnik?

– Нет, пока только kapitan.

Услышав это, мулла поковырял своей письменной принадлежностью в ухе, а затем, повернувшись к Назару, что-то сказал.

– В чем дело? – поинтересовался я.

– Ну… В общем, «капитан» не пойдет. В Хиве не сильно уважают капитанов. Звучит как татарское слово «кабтан» и насчет звания ничего хивинцам не скажет. Лучше написать «полковник».

Мулла тем временем закончил сочинять витиеватую эпистолу. Назар сообщил, что она прекрасна, а все остальные домочадцы выразили восхищение композицией. Тем не менее там все-таки фигурировало слово «полковник», и мулла, абсолютно довольный своим произведением, никак не соглашался его убирать. Расплатившись парой серебряных монет с ученым малым, я решил самостоятельно написать хану, причем на русском, так как знал от проводника, что в городе живут два-три татарина, способные перевести с этого языка.

Я написал следующее:

«Английский джентльмен, путешествующий по Средней Азии, запрашивает разрешения у Его Величества Хана посетить его великолепную столицу».

– Так совсем не пойдет, – печально сказал Назар. – Чин не указан. Почему вы не называете себя полковником? Нас там встретят как оборванцев.

И малый мой с возмущенным лицом уселся на ковер, как будто говоря: «Вот ведь до какой степени вы меня унижаете!»

С письмом решено было отправить одного юношу. Он выехал немедленно, а мы с караваном запланировали пуститься в дорогу тем же днем, но чуть позже.

Наконец дело дошло до приобретения лошади. Животное явилось в окружении практически всех жителей аула, воспевавших ему хвалебные оды, за исключением, пожалуй, лишь тех, у кого имелись свои лошади на продажу. Один старик пытался привлечь мое внимание, решительно качая головой и брезгливо морщась на лошадь, когда ее владелец не смотрел на него; однако стоило кому-нибудь, кроме меня, бросить на него взгляд – и престарелый джентльмен расцветал приятнейшими улыбками.

– Своего коня хочет продать, – сказал Назар. – Вон там стоит.

Он указал на совершенно хромую скотинку, выглядевшую так, что только к живодеру на двор. Впрочем, лучших вариантов здесь не было, поскольку хваленая лошадь шурина оказалась слепой на один глаз. Бесстыжий киргиз, ничуть не смутившись, тут же заявил, что это не имеет значения, поскольку один глаз, как он уверял, ни в чем не уступал двум; однако, если проехать еще примерно пять верст до другой кибитки, он может показать мне лошадей с двумя глазами.

– Да, да, с двумя глазами! – единодушно подтвердили все остальные, кивая с крайне серьезным выражением лиц, как будто подобная прибавка к зрению в рамках одной лошади являлась выдающимся фактом естественной истории.

Путь наш теперь лежал на юго-запад в направлении города Угенч, расположенного в двадцати трех верстах от Календерханы. Земля в этой местности активно возделывается, а поля покрыты сетью каналов, прорытых под прямыми углами и устроенных для снабжения всего региона водой из Аму-Дарьи. Здесь в изобилии выращиваются зерновые, а также jougouroo, которой киргизы и хивинцы кормят своих лошадей вместо ячменя.

Вскоре мы прибыли в соседний аул, тоже принадлежавший шурину моего проводника. Я уже начинал ненавидеть этого человека, пожалуй, даже в большей степени, чем диккенсовский персонаж Уэллер-старший ненавидел свою тещу. Мне не хотелось покупать у этого малого никаких лошадей; я был убежден, что он продаст мне либо какую-нибудь развалину, либо инвалида, чей дефект откроется уже после сделки. Но мне пришлось взять себя в руки. Я оказался в одной из тех неприятных ситуаций, какую непременно надо принять – при условии, что я хотел попасть в Хиву; к тому же проводник не скрывал своего раздражения по поводу моего отказа купить одноглазую клячу.

На этот раз мне привели серого коня. Приехавший на нем подросток щелкнул кнутом и направил жеребца прямо на канаву шириной около десяти футов, которую тот легко перепрыгнул. У животного действительно оказалось два глаза, что являлось несомненным плюсом, поэтому я согласился купить его и расплатиться в Хиве. Однако мое предложение не вызвало большой радости. Шурин проводника насупил брови и сказал Назару, что я могу оказаться как честным человеком, так и мошенником.

– Один Бог знает, – развел он руками.

По его мысли, взяв лошадь, я ведь мог и не прислать за нее деньги, и он бы тогда остался ни с чем. Люди конокрадствуют с незапамятных времен – значит, они будут заниматься этим и дальше.

Тут я слегка разозлился и уведомил его, что в моей стране конокрадство является далеко не таким популярным занятием, как в его, и что если бы мне действительно хотелось украсть лошадь, то я бы уж точно не позарился на такую бесполезную доходягу, какую собирался купить; и что проводник меня знал, и что я возьму животное только при условии выплаты денег в Хиве. Шурин проводника не хотел даже слушать меня, опасаясь, очевидно, своего родственника, который при получении оплаты мог никогда ее не вернуть. В конце концов мы нашли компромисс: я согласился выплатить половину суммы на месте, а вторую половину прислать с юношей, отправленным с моим письмом к хану. Ко всему прочему были куплены седло и уздечка, после чего Назар спешился со своего огромного верблюда и взгромоздился на мое новое приобретение.

Глава XXIX

Узек – Ненадежный мост – Оксус – Налогообложение в Хиве – Русский импорт – Торговцы – Улитка – Караван – Наряды – Седла – Хивинские лошади – Салам алейкум – Место для ночлега – Гостеприимство – Хивинский дом – Дыни – Индостан и Англия – Железная дорога – Железный конь – Пятьсот верст за двадцать четыре часа

Вскоре мы пересекли русло небольшой реки шириной примерно в двадцать ярдов, известной под наименованием Узек. Мне сказали, что она служит притоком Аму-Дарьи. Переехали мы по примитивному мосту, сооруженному из каких-то палок, поперечных шестов и засохшей глины; из-за крутизны берегов спуститься на лед оказалось невозможным. Проехав затем по узкой, обсаженной с обеих сторон высоким тростником дорожке, мы выехали на берег Аму-Дарьи, и я долго смотрел на эту великую реку, о которой мечтал с детских лет.

У ног моих лежал могучий Оксус – тот самый Оксус Александра Македонского, – скованный сейчас льдом шириной как минимум в половину мили и являющийся пограничной линией между подданными хана и теми, кто платит дань русскому царю.

Каждый хивинец в качестве налога за свой дом ежегодно выплачивает в казну хана одиннадцать рублей, тогда как люди на правом берегу реки платят по четыре рубля с кибитки русским властям. Правда, хивинцы, проживающие в городе, налогом не облагаются, и львиную долю своих доходов их повелитель получает с подвластных ему земель, а также от пошлины в два с половиной процента со стоимости каждого товара, ввозимого или вывозимого из его страны. Однако этот источник дохода значительно сократился, когда хан стал вассалом императора и с русских товаров пошлину перестали взимать.

Прежде чем переехать Оксус, мы на короткое время спешились у кибитки на берегу реки. В прежние годы здесь располагалась контора для взимания таможенных сборов с российских товаров. Сейчас тут грели руки над костром несколько хивинцев, приехавшие из Угенча и собиравшиеся торговать в Шурахане, который находился неподалеку от Петро-Александровска и ранее принадлежал хану, но теперь занят был русскими. Внешний вид купцов располагал к себе, а лица их весьма отличались от киргизских и татарских. Смуглая кожа и большие глаза у хивинцев совсем не походили на широкие круглые лица с красными щеками и узкими глазами, какие характерны для степняков. Один из торговцев обратил внимание на моего нового коня, рассмеялся и стал указывать на него своим товарищам.

– В чем дело? – спросил я Назара.

– Да просто говорят, что он медленный, как улитка, и запинается, – откликнулся мой татарин. – Он ведь чуть не упал подо мной, пока сюда ехали. Дай мне Бог шею не свернуть, прежде чем доберемся до Хивы.

Когда мы ехали через реку, навстречу нам попадалось множество местных повозок с двумя большими колесами – такие называются арба – в каждую запряжено по одной лошади. По льду также двигался караван верблюдов, принадлежавший одному из встреченных нами купцов. Переправа оказалась крепкой и надежной, как проезжая дорога, и с легкостью выдержала бы артиллерийскую батарею 18-фунтовых орудий. Движущиеся нам навстречу хивинцы были одеты по большей части в красные халаты длиной до самых пят. Материалом для этих нарядов послужила комбинация шелка и хлопка, щедро подбитого стеганой тканью для защиты от холода. Головы их прикрывали шапки из черной овчины, высотой, пожалуй, даже превосходящие медвежьи головные уборы наших гвардейцев. К седлу каждого мужчины было приторочено длинное одноствольное ружье с коротким и богато украшенным прикладом. Выполненные из дерева седла покрывали затейливые орнаменты с позолотой, эмалью и бирюзовыми камешками. Уздечки и металлические части выглядели начищенными и хорошо подогнанными, составляя разительный контраст к неряшливой упряжи татарских всадников. Лошади тоже принадлежали к другой породе, превосходя в размерах своих степных собратьев. Средний хивинский конь достигает в холке пятнадцати хэндов, и множество раз мне попадались такие, что были точно не меньше шестнадцати.

Всякий человек, встречавшийся на нашем пути, не упускал случая поприветствовать нас традиционным арабским восклицанием «Салам алейкум», на что каждый из нас отвечал в свою очередь «Алейкум ассалам»; и пока караваны расходились бок о бок встречными курсами, перекликающиеся голоса путников продолжали долетать до моего слуха, подобно повторам в литании, и вдруг уносили меня мыслями далеко отсюда – в другие совсем обстоятельства и сцены на моем родном острове.

Незаметно подступила ночь, и подъехавший ко мне проводник сообщил, что лучше сегодня не ехать в Угенч, а заночевать в каком-нибудь придорожном доме – благо таких здесь имелось предостаточно. Получив мое согласие, он стал подъезжать ко всякому попадавшемуся нам жилищу и внимательно осматривать его.

– Что он делает? – спросил я Назара.

– Пытается найти дом побогаче, чтобы голодными не остаться, – прозвучал ответ. – 1лупо ночевать у нищих. Им самим есть нечего.

Наконец поиски проводника увенчались успехом, и он остановил своего коня рядом с большим, солидно выглядевшим квадратным зданием, возведенным из саманного кирпича. В дом вели деревянные, обитые железом ворота. Проводник постучал в них рукоятью кнута, и к нам вышел тяжело ступавший, согбенный от возраста старик, который спросил, что нам нужно.

– Мы просим вашего гостеприимства на ночь, – прозвучал ответ.

Старик на это немедленно крикнул слуг, будто ждал нас. Несколько человек выбежали на его голос, подхватили моего коня под уздцы и помогли мне спешиться.

Тут выяснилось, что изначально принятое мною за дом сооружение было просто квадратной оградой из четырех высоких стен, тогда как само жилище, построенное из того же материала, что и забор, располагалось внутри. Похожая на ворота дверь, но только меньшего размера, вела в конюшни, откуда, в свою очередь, неширокий проход вел в жилую часть здания. Еще одна дверь в противоположной стене вела в гарем и другие помещения для частного пользования. Хозяин мой распорядился хорошенько накормить наших лошадей и верблюдов; увидев, как Назар развязывает мешок с ячменем, притороченный к одному из животных, он жестом остановил его.

– Разве нет у меня зерна? – покачал головой хозяин. – Неужели вы мне не гости?

И, кликнув слуг, он велел им присматривать за нашей тягловой силой как за его собственной.

Меня провели в просторную комнату, устроенную, очевидно, для торжественных случаев и подобных мне путешественников. Половина помещения была застелена толстыми коврами. Там располагалось почетное место для приезжих; в середине комнаты, где не лежали ковры, находился небольшой квадратный очаг. Он был наполнен древесным углем, окруженным загородкой примерно в три дюйма высотой. Загородка формировала своеобразную каменную полку, на которой стоял медный сосуд, формой своей похожий на так называемые помпейские кувшины. Сосуд покрывала богатая вязь, а похожий на лебединую шею носик предназначался для удобного омовения рук перед трапезой. По другую сторону от очага имелось украшенное разноцветными плитками квадратное углубление, куда вели две ступени. Тут совершались омовения, и глубина примерно в три фута позволяла уберечь остальные участки комнаты от возможных брызг.

Окнами служили две узкие ниши примерно двух футов длиной и шести дюймов шириной. Стекло в них, разумеется, отсутствовало, как и повсюду в этой местности; от ветра защищали деревянные ставни. В качестве гардероба использовались несколько вбитых в стену колышков, на которые мы повесили свою одежду. Часть комнаты, не предназначенная для меня, была застелена грубыми тряпками. Там надлежало сидеть моей свите.

Наконец появился хозяин. Он принес большое керамическое блюдо с рисом и бараниной, а слуги его внесли корзинки с хлебом и вареными яйцами. Затем появилось молоко в глиняном кувшине и гигантская дыня весом никак не меньше двадцати пяти фунтов. Дыню принесли на подносе. Все эти блюда расставили у моих ног; сам я восседал на коврах, а голова моя опиралась на богато изукрашенную шелковую подушку, специально принесенную моим заботливым опекуном. Когда все яства заняли свои места вокруг меня, поклонившийся до земли хозяин испросил разрешения удалиться; затем, не поворачиваясь ко мне спиной, он отступил несколько шагов назад и уселся рядом с Назаром и проводником, которые буквально пожирали глазами богатое угощение, несомненно являвшееся разительным контрастом всему тому, чем мы перебивались предыдущие тринадцать дней.

Я жестом пригласил владельца дома подойти и сесть рядом со мной. Он выполнил мою просьбу с видом величайшего смирения, поскольку хозяин в таких случаях считает своим долгом исполнять обязанности слуги по отношению к прибывшему гостю.

Размер и аромат предложенной дыни меня по-настоящему удивил. Она была так свежа, словно ее принесли прямо с грядки. Климат здесь настолько сухой, что для сохранения дынь хивинцам требуется лишь поместить их в хранилище с температурой около двух градусов выше нуля; если плодов коснется настоящий холод, они утратят свой аромат и к столу их уже не подашь. Местные дыни знамениты по всему Востоку. В прежние годы их отправляли даже в Пекин к столу китайского императора. Некоторые достигают в весе сорока фунтов, а вкус их столь восхитителен, что человек, знакомый с этим лакомством только в Европе, вообще вряд ли уловит какую-то связь между известным ему кушанием и нежнейшими благоухающими хивинскими дынями.

Я, кстати сказать, впоследствии добыл через одного русского офицера в Хиве несколько дынных семян и привез их домой. У нас они, к сожалению, не прижились. Быть может, семена оказались плохими, а возможно, им не подходит английская почва.

Преодолев первое смущение и свою изначальную скованность, хозяин стал задавать множество вопросов о тех странах, какие я посетил. У него было своеобразное представление о том, что для поездки в Англию необходимо направиться к востоку от Хивы. Знания географии во владениях хана весьма ограничены, поэтому Индостан часто воспринимают здесь как Англию.

– Так, значит, из Казалы вы ехали целых тринадцать дней! – восклицал хозяин. – Хвала Всевышнему, позволившему вам в целости и сохранности проехать пустыню. Скажите, а у вас в стране есть верблюды?

– Нет, – отвечал я. – Но у нас есть поезда. Это когда не одна арба, а сразу много, и все они сцеплены, и на железных колесах. А едут по длинным металлическим полоскам. Их специально укладывают на землю, когда строят путь.

– А лошади быстро везут этот поезд? – спросил он.

– Мы не запрягаем живых лошадей в поезд. Делаем железного коня и наполняем его водой. Потом воду кипятим, отчего она превращается в пар. Пар очень сильный, он вырывается из брюха железного коня и вращает большие колеса, которые мы даем ему вместо ног. Колеса катятся по железным линиям, проложенным заранее, и конь – мы называем его «локомотив», – двигаясь очень быстро, тянет все эти арбы за собой; они сделаны из дерева и железа, и у них по четыре колеса, а не два, как у вашей хивинской арбы. Скорость при этом так велика, что, если бы ваш хан обладал подобным конем и железной дорогой, он бы до Казалинска мог добраться за один день.

– Это же настоящее чудо! – воскликнул хивинец, выслушав перевод Назара, который сам никогда не видел железной дороги и потому слегка засомневался в правдоподобности того, что пятьсот верст можно проехать за двадцать четыре часа.

Проводник, сидевший по другую сторону очага и омывавший ноги в предназначенной для этого нише, тоже включился в разговор, сообщив, что лошади его шурина, например, лучшие в степи, но даже они вряд ли смогли бы пройти этот путь менее чем за десять дней. И тогда каким образом железный конь, да еще с колесами вместо ног, справился бы с этой задачей за сутки? Если бы такое было возможно, покачал головой проводник, то мы, европейцы, скорее всего, волшебники, наподобие того человека, какой однажды проглотил прилюдно целую саблю в Казалинске. Однако кто ж его знает… Что-то подобное он, кажется, слышал в русском форте.

Закончив распространяться на эту тему, проводник бросил презрительный взгляд на слуг нашего хозяина, глядевших во все глаза на ночных гостей и уж, разумеется, не имевших такого опыта путешествий, как он сам. Человек, побывавший в Казалинске и вернувшийся обратно, хивинцами обыкновенно почитался за великого путешественника.

Назар не захотел оставаться в тени проводника. Он вежливо кашлянул и заговорил:

– В России у них есть еще говорящие провода. Я своими глазами видел. Их крепят на высокие столбы и протягивают на многие версты по всей стране. Любой человек в Сызрани, кто захочет поговорить с другом в Оренбурге, подходит к такому проводу, там крутят специальную ручку, и на другом конце в Оренбурге провод начинает звенеть. Специальный мулла разбирает слова из провода, и разговаривать можно почти с той же скоростью, как при обычной беседе.

– Я тоже про такое слыхал, – подтвердил наш хозяин. – Два года назад проезжал тут один торговец, так вот он мне про это рассказывал. Говорил, что один из этих говорящих проводов тянется из Петербурга аж до Ташкента и что Белый Царь может говорить со своими солдатами в Ташкенте. Торговец еще сказал, что говорящий провод скоро дотянут до Петро-Александровска, и мы тогда будем знать все новости из Казалы, а также цену на хлопок в Оренбурге, и никаких писем ждать не надо.

Было уже очень поздно, и хозяин, видевший мою сонливость, удалился, а Назар, проводник и погонщик верблюдов подтянули ближе к огню свои тряпки, улеглись на них и очень быстро уснули.

Наутро я стал ломать голову, каким образом отблагодарить моего хозяина за гостеприимство. Наведя справки, я узнал, что в здешних местах обычай требовал от гостя преподнести подарок своему хозяину, и лучше всего это было сделать деньгами, отдав столько, сколько я считал нужным. Подобное установление принято по всей Средней Азии в тех местах, где нет ни гостиниц, ни караван-сараев. Хивинцы, таким образом, могут легко следовать наставлениям своего Пророка, оказывая щедрое гостеприимство незнакомцам и оставаясь при этом в полной уверенности, что все их затраты и беспокойства будут с лихвой вознаграждены.

Глава XXX

Угенч – Городок – Базар – Цирюльня – «У этих неверных странные обычаи» – «Только бы вам горло не перерезали» – Завтрак с хивинским купцом – Индия как источник богатств для русских в Ташкенте – В Индию ведет много дорог – Форт в Мерее – Канал Шаббатат – Мост – Кладбище – Могилы – Ужасные подробности – Канал Казабат – Шамахулур – Охотник – «У вас нет жены?» – Винтовка – «У хана солдат не осталось»

Мы находились в четырех верстах от Угенча, являвшегося первым населенным пунктом на хивинской территории, куда путник прибывает, если едет в столицу из Календер-ханы. Этому маршруту сильно недостает возвышенностей. Если бы не сотни дамб, видневшихся повсюду, я мог бы решить, что снова оказался в степи. Да и снег, пропавший было, когда мы ехали через проход в гряде Казан-Тор, теперь снова лежал на земле толстым пушистым слоем. Температура воздуха, несмотря на достигнутые нами широты, стояла, как и прежде в степи, на низкой отметке.

Разнообразили ландшафт только просторные сады, прятавшиеся за высокими стенами. По мере приближения к столице нам также стали чаще попадаться квадратные дома, похожие на тот, где я ночевал. Глядя на те и другие строения, я подумал: будь у хивинцев сильный лидер и поставки оружия, русским намного труднее далось бы взятие Угенча. Каждый такой защищенный сад мог обратиться в настоящую крепость, и несколько решительных мужчин с винтовками нанесли бы захватчикам серьезный урон.

Судя по всему, торговые люди в Угенче вели активную коммерцию с жителями соседних районов. Дорога то и дело оказывалась запруженной сотнями повозок, везущих на рынок зерно и всевозможные растения. Бесчисленные верблюды, груженные товарами из других частей ханства, слились в один огромный караван, который растянулся более чем на милю и медленно втягивался в город. Само поселение защищалось рвом и высокой глинобитной стеной. Укреплению явно требовался ремонт. Траншея во многих местах была завалена его обломками.

Пока мы ехали по узким улицам, я стал предметом всеобщего любопытства, а поскольку мой наряд из овчины в здешних местах выглядел непривычно, горожане останавливали проводника и спрашивали, не русский ли я. «Нет, – отвечал он. – Это англичанин». Узнав мою национальность, хивинцы становились явно приветливей. Они не испытывали сердечного расположения к своим завоевателям.

Базар, куда мы в итоге приехали, тоже располагался в узенькой улочке. Сверху ее частично перекрывали стропила с набросанною на них соломой, защищавшей, по всей очевидности, прохожих и покупателей от лучей палящего солнца в летние месяцы. В торговых палатках предлагались дыни, сушеные фрукты и виноград, тогда как сами эти магазинчики представляли собой незатейливые ниши или простые углубления в стене, причем никакие окна или ставни не отделяли их от пешеходной части. Посреди каждой такой ниши восседал ее владелец, окруженный своими товарами и занятый, как правило, тем, что грел руки над жаровней с углями, установленной перед ним на треноге. Тут же неподалеку какие-то мужчины колотили молотками по медным листам, привезенным из России, изготавливая самовары и трубы для них. Повсюду продавали вещи из яркого ситца, весьма востребованные у покупателя. Объемистые рулоны местного шелка разнообразных оттенков с готовностью обменивались на русские бумажные деньги, которые ходят в Угенче наравне с местной валютой. По улице мимо нас то и дело проскальзывали женщины, украдкой бросавшие взгляд из-под уголка своих покрывал. Прекрасный пол в Хиве, в отличие от киргизской традиции, не появляется на людях с открытым лицом, строго следуя правилам и уложениям Пророка.

До столицы я планировал добраться либо этим же вечером, либо на следующий день, и потому, желая показаться в городе чисто выбритым, а не заросшим тринадцатидневной щетиной, я попросил Назара выяснить, нет ли где-нибудь поблизости цирюльника. Новость об англичанине, желавшем, чтобы его побрили, быстро разлетелась по всему городку. Некий мальчишка вызвался показать мне дорогу в цирюльню. Сопровождала нас туда уже целая толпа, состоявшая как минимум из трехсот человек. Больше всего, как я понял, их взбудоражило известие о том, что иностранец собирается брить щеки и подбородок, но не голову, как это принято у хивинцев, на чьих макушках найти хотя бы один волосок, пожалуй, будет сложнее, чем на куске мрамора.

– Побрейте голову, сэр, – сказал мне Назар. – Очень красиво получится, совсем как у меня.

С этими словами он приподнял свою зеленую тюбетейку и продемонстрировал гладкий, как пуля, череп.

Будь я абсолютно уверен в скорости роста моих волос, я, несомненно, последовал бы примеру своего слуги; однако, не желая вернуться в Лондон с прической a la Nazar, я отклонил данное предложение.

По прибытии на место мы спешились и уселись рядом с цирюльником в его закутке. Толпа к этому времени значительно увеличилась и с каждой минутой становилась все плотнее, поскольку весь город уже знал о прибывшем англичанине, который решил побриться. Муллы, погонщики верблюдов и торговцы отталкивали друг друга, чтобы лучше видеть. Их бронзовые, обрамленные каракулем лики обращены были исключительно в мою сторону, и мне вдруг подумалось, что, если цирюльник, не дай бог, окажется религиозным фанатиком, ему вполне может прийтись по душе мысль перерезать горло неверному в качестве благочестивого деяния перед лицом Аллаха и своих соотечественников.

В Угенче не было ни одного русского, а из местного начальства – только муллы, то есть священнослужители, которые в отношении фанатизма, скорее всего, даже превосходили остальную часть населения.

В этот непростой для меня момент я неожиданно вспомнил слова военного губернатора в Казалинске: «Если поедете в Хиву без охраны, хан, вполне может статься, велит своему палачу выколоть вам глаза или посадит в темницу».

Однако попусту расстраиваться из-за того, что изменить уже невозможно, было бы глупостью – я ведь уже сделал свой шаг; я находился на хивинской территории и, что еще более важно, пребывал в руках цирюльника, с деловитым видом шоркающего тонкой полоской стали, заменявшей ему бритву, по точильному камню. Рукоятка у его орудия отсутствовала, считаясь, по-видимому, элементом ненужной роскоши. Улица перед закутком брадобрея была уже полностью запружена толпой. Люди в задних рядах не могли разглядеть всех деталей, поэтому кричали своим друзьям, перекрывавшим обзор, чтобы те присели, и все собравшиеся имели бы возможность насладиться действом. И если их любопытство разыгралось не на шутку, то мое просто зашкаливало. Это была волнительная сцена – сотни заинтересованных лиц, напряженно вглядывающихся в наш закуток; среди них даже несколько женщин, которые, невзирая на запреты, остановились на минутку и наблюдали за представлением с неподдельным и живым интересом. Даже если бы я оказался во власти палача, собирающегося перерезать мне глотку, им бы и в половину не было так интересно, ведь мне брили подбородок и щеки!

– А потом что он сделает? – спросил самый любопытный из них у своего соседа.

– Возможно, велит сбрить усы, – прозвучал ответ. – Хотя кто его знает? У этих неверных странные обычаи.

И всеобщее возбуждение достигло наивысшей точки.

Мой татарский малый тоже сильно обеспокоился, такого стечения народа он явно не ожидал.

– Аллах Всемогущий да защитит вас! – шепнул он мне на ухо. – Только бы вам горло не перерезали. А то ведь и мне могут за компанию. О Всевышний, обереги нас и выведи из этого затруднения! Велите, пожалуйста, побрить вам голову. Это их обрадует.

В этот момент брадобрей сунул мне в рот грязный большой палец левой руки, а правой стал размахивать зажатой в ней бритвой; мыло в процессе не участвовало, поскольку считалось, что достаточно одной воды. Сбривать двухнедельную бороду не самое милое дело даже при благоприятных обстоятельствах, когда подбородок ваш хорошенько намылен, а лезвия остры, но в Угенче это вообще превратилось в крайне болезненную процедуру. При каждом движении руки цирюльника бритва вырывала из моей бороды те волосы, какие она не могла срезать по причине недостаточной своей заостренности. Публика же пребывала в полном восторге. С громким и жизнерадостным смехом встречала она каждую мою недовольную гримасу, оценивая ее как неожиданную импровизацию. Впрочем, скоро толпа развеселилась еще сильней, и степень ее наслаждения значительно возросла, когда неуклюжий брадобрей, смущенный скоплением огромного числа зрителей, вдруг занервничал, рука его дрогнула, и он порезал мне щеку.

Наконец вся эта операция завершилась. Я уже выходил из цирюльни, но тут ко мне приблизился некий говоривший по-русски торговец, который пригласил меня позавтракать с ним. Мы прошли до закутка, где были выставлены его товары, и он отодвинул занавес, висевший в самом дальнем углу его магазинчика. Затем чуть склонился и провел меня через проход с низким потолком в просторную комнату. Здесь размещалась его семья. Супруга его хлопотала по какой-то кухонной надобности над горевшим очагом. Лицо ее оставалось открытым, поскольку она не ожидала никаких гостей, но быстрым движением руки дама прикрылась плотной белой шалью. Она вряд ли могла считаться красавицей, и черты ее не поразили бы ни одного путешественника, однако она сочла за лучшее не смущать нас и ушла в гарем, отделенный плотным куском ткани от тех апартаментов, где находились мы.

Вскоре нам принесли блюдо с целой горой риса и маленькими кусочками жареного фазана в кисловатом соусе, затем – жареную рыбу, очень напоминавшую пескарей. Пока я поглощал все это, хозяин забрасывал меня вопросами о тех странах, где я побывал. Он не ведал о существовании водного пути между Великобританией и Индией, считая, что дорога из Англии в эту империю пролегает через Китай. Ему было известно, впрочем, о том, что Индия и Англия – это две разные страны, в чем он выгодно отличался географическими познаниями от своего соотечественника, у которого мы провели предыдущую ночь.

Русский язык мой хозяин выучил в Ташкенте, где провел какое-то время. Он также бывал в Бухаре и общался с разными купцами, ходившими с караванами в Кабул и Лахор. Ему тем более любопытно было познакомиться со мной, что он никогда прежде, как сам признался, не встречал англичанина, а ему очень хотелось узнать, будет ли война между Великобританией и Россией. В Ташкенте, согласно его словам, на эту войну смотрели уже как на нечто вполне решенное, и про Индию русские обитатели этого города говорили как про источник невиданных богатств, из которого они смогут черпать золото, пополняя свои опустевшие карманы.

– И как же они доберутся до Индии? – спросил я. – Дорогу туда перекрывают высокие горы, и если даже русские дойдут, то кто может поручиться, что мы выпустим их обратно.

– Путей туда много, – ответил он. – Летом купцы добираются из Бухары до Кабула за шестнадцать дней; оттуда ведет дорога через Мерв и Герат. Ее контролируют туркмены, но русские с ними разберутся, да еще построят форт в Мерве. У вас в Индии отличные солдаты, но мы слышали, что местное население там вас не любит и примет русских как освободителей.

– А вы как относитесь к русским? – спросил я.

– Хорошо. Они покупают мои товары, когда я в Ташкенте, и не трогают таких маленьких людей, как я. Вот если бы я был богат, тогда другой разговор. Но на этот случай существуют взятки. Нет такого полковника, который не любит денег, и даже генералы не всегда прячут руку в карман.

– А вы были в Хиве, когда пришли русские? – спросил я.

– Нет, я тогда уехал в Ташкент. И мы, если честно, думали, что русским сюда не дойти. Это было ужасно, – прибавил он. – Столько крови пролилось. Так много друзей погибло. Война – страшная вещь.

– Надеюсь, когда-нибудь мы встретимся с вами в Индии, – отметил я, – и у меня появится возможность отплатить вам за ваше гостеприимство.

– Ну, это если русские вам позволят, – ответил хозяин. – Когда они доберутся до Индостана, тогда не только вам, но и местным ничего не останется. Судя по их офицерам, деньги они могут выжать даже из камня.

Тут вошел Назар. Он сообщил о готовности лошадей и проводника продолжать путь. Вручив несколько рублей моему новому знакомому, я поспешил усесться в седло и поскакал к столице. Оказавшись снова за городом, я обратил внимание, что дорога с обеих сторон закрыта невысокими глинобитными стенами примерно четырех футов высотой. Лежавшие вокруг поля разделялись канавами, которые отмечали границы владений каждого собственника. Проехав около девяти верст от Угенча, мы пересекли канал Шаббатат. На другую сторону мы перебрались по мосту самой неуклюжей конструкции: через опорные балки, вкопанные в грязь, были перекинуты доски, а поверх них просто набросана земля. Никакие перила или ограждения не защищали проезжающих от падения в канал с высоты как минимум в двенадцать футов. Не требовалось быть нервным человеком, чтобы не захотеть оказаться на этой переправе темной ночью, да еще, например, с испуганной лошадью или пьяным возницей.

Глинобитные стены вдоль дороги вскоре исчезли, и мы двигались по песчаным местам, где земля не возделывалась. Наконец мы подъехали к старому кладбищу. Надгробия, возведенные из сухой глины, показались мне странными и даже причудливыми, отражая, судя по всему, вкусы родственников того или иного покойного. Над некоторыми могилами на высоких шестах развевались длинные полоски ткани или большие белые флаги, отмечая место упокоения какого-нибудь павшего героя или человека, известного своими доблестями и отвагой, тогда как не украшенные ничем, кроме пробивающейся травы, земляные холмики указывали на место последнего приюта людей поскромнее. Тут же посреди этого пристанища мертвецов располагался небольшой домик, занимаемый престарелым муллой, чья обязанность состояла в том, чтобы ухаживать за кладбищем и молиться за ушедших. К нам подбежал присланный им паренек, который предложил сухофрукты с чаем и пригласил нас в дом.

Позже я прошелся среди могил в сопровождении старого муллы, поведавшего мне ужасные подробности вражеского наступления на его страну; узнав, что я не русский, он обрушил поток проклятий на головы захватчиков.

– Они говорят, что это мы начали войну, – бормотал старик, – а сами удерживали наших купцов в Казалы, чтобы спровоцировать хана. Теперь наши лучшие дни позади и правят нами неверные.

Отъехав от кладбища на семь верст, мы пересекли еще один канал – Казабат. Приближалась ночь, и, поскольку мы до сих пор не повстречали отправленного мною в Хиву посланца, решено было заночевать в деревушке под названием Шамахулур. Для поиска ночлега тут не понадобился даже проводник. Из большого солидного дома вышел человек в дорогой одежде и с приятным выражением на смуглом лице. Он попросил оказать ему честь и отдохнуть под его крышей до следующего утра. По всему было видно, что в благополучии он превосходил нашего вчерашнего хозяина. Выделенная для гостей комната хоть и походила мебелью и устройством на место нашей предыдущей ночевки, однако же сильно превосходила его размерами, коврами и качеством всего остального.

Хозяин наш оказался большим любителем охоты. Он держал несколько ястребов. Птицы эти широко используются хивинцами для преследования дичи. Чаще всего их пускают вдогонку за сайгаками или зайцами. Ястреб, парящий над головой жертвы, бьет клювом ей между глаз, и это сбивает животное с толку, после чего оно становится легкой добычей для гончих.

– А вы разве не охотитесь так у себя в стране? – спросил хозяин.

– Нет, мы охотимся на лис, но с одними гончими, а сами скачем за ними на лошадях.

– А ваши лошади похожи на наших? – вопросил он.

– Нет, они, как правило, не такие изящные, и плечи у них покрепче. В общем, наши лошади посильнее. Думаю, на короткой дистанции галопом они ваших обойдут, но вот на длинной они, скорее всего, уступят.

– А вы кого больше любите – вашу лошадь или жену? – заинтересовался мужчина.

– Ну, это зависит от женщины, – ответил я, а проводник, присоединившийся тут к нашему разговору, сообщил, что в Англии жен не покупают и не продают и что я холост.

– Что?! У вас нет жены?

– Нет. Как бы я путешествовал, если бы женился?

– Да очень просто. Оставили бы ее дома, заперев под замок, как все наши купцы делают, когда уезжают по торговле.

– В моей стране женщин дома не запирают.

– Воистину чудеса! – отреагировал мой хозяин. – А как вы можете им доверять? Разве не опасно подвергать их такому сильному искушению? Они ведь несчастные слабые создания, их легко увести. Но скажите, если одна из них изменит своему мужу, как он поступает?

– Ну, он идет к нашему мулле, которого мы называем судьей, получает развод и женится на ком-то еще.

– Что?! Вы хотите сказать, что он не перережет своей жене горло?

– Нет. За такое его самого, скорее всего, повесят.

– Что за страна?! – покачал головой хозяин. – У нас в Хиве все-таки лучше устроено.

Проводника же больше всего удивили цены на лошадей в Англии.

– А что бедные люди делают? – спросил он.

– Как – что? Ходят пешком.

– Пешком?!

– Да, да, пешком.

Это мое утверждение настолько поразило его, что он отказывался принимать его на веру.

После ужина я вынул из чехла свою сильно заржавевшую в дороге винтовку и стал чистить ее. Хозяин внимательно изучил оружие и был восхищен скоростью, с какой оно заряжалось.

– Ах, если б у нас были такие ружья, – со вздохом сказал он. – Русские бы сюда не пришли. У хана ничего подобного не имелось.

С этими словами хозяин мой показал мне свое собственное ружье, ствол которого в длину составлял не менее пяти футов, поэтому для устойчивого прицеливания требовалось опирать его на специальную подставку.

– Тоже неплохое оружие, – прибавил он. – Хотя вашему не чета. Чтобы зарядить, нужно пять минут, и еще минуту – чтобы стрельнуть. Пока я один раз выстрелю, русские из своих винтовок перебьют двадцать человек. Поэтому у хана солдат не осталось. И новых ему русские не дадут набрать.

Глава XXXI

Посланец – Хивинская знать – Минареты – Сады – Тутовые деревья – Хива – Укрепления – Рыночная площадь – Виселица – Каким образом казнят убийц – Воображение московитов – Смертные приговоры выносятся редко – Численность населения – Школы – Купола – Дом хивинца – Хивинские бани – Устройство бань – Мой пояс с золотом – Мулла – Капитан Аббот – «Зима убила тысячи неверных собак» – Казначей хана – «Не очень-то они любят вас, англичан» – «Четыре года назад Россия была от нас так же далеко, как сейчас от вас» – Знатные иностранцы – Чернила замерзли – «Урусских таких вещей нет»

Следующим утром мы повстречали на дороге посланца, которого ранее я отправил с письмом к хану. С ним ехали два знатных хивинца. Один из них весьма церемонно поприветствовал нас, после чего сказал, что его величество получил мое письмо и велел ему сопроводить меня в город, а также оказать гостеприимство в его столице.

Мы быстро приближались к Хиве, и город уже виднелся вдали, окруженный высокими стройными деревьями. Над этими густыми рощами вздымались минареты и огромные купола всевозможных расцветок. Повсюду были разбиты сады, прятавшиеся за стенами высотой примерно в девять футов. Многочисленные аллеи тутовых деревьев пересекали ландшафт во всех направлениях.

Оба хивинца скакали впереди; я ехал следом за ними, сменив свой наряд из овчины на черную меховую накидку, дабы показаться в городе в более респектабельном виде. Назар, ехавший на той лошади, которая запиналась, замыкал процессию. Погонщику верблюдов и посланцу он приказал держаться от нас на расстоянии вместе с караваном, поскольку считал, что нам не хватает животных для должного представления моей значимости в глазах местного населения и что лучше въехать в город вообще без каравана, чем с таким, как у меня.

Вскоре мы оказались в столице, которая имеет вытянутую форму и окружена двумя стенами; внешняя достигает в высоту примерно пятидесяти футов; основание у нее из кирпичей, а верхняя часть – глинобитная. Такова первая линия обороны, полностью окружающая город, протянувшийся в границах этой стены примерно на четверть мили. С востока, запада, севера и юга входы перекрыты четырьмя высокими деревянными воротами, обитыми железом. Сами стены во многих местах требуют ремонта.

Центральная часть города окружена второй стеной – не столь высокой, как вышеописанная, но с прибавлением сухого рва, который наполовину завален мусором и обломками. Спускающийся в эту траншею от стены пологий склон используется в качестве кладбища и усеян сотнями могил и надгробий. Между первой и второй стенами расположился рынок, где продается самый разнообразный скот, включая лошадей, овец и верблюдов. Здесь же сгрудилось множество повозок с зерном и сеном. Над головами прохожих вздымается установленная на крепких столбах зловещая поперечная балка.

Это виселица, предназначенная для казни преступников, осужденных за воровство; убийц умерщвляют иным способом, перерезая им горло от уха до уха, как обычно режут овец.

Казнь эта производится на краю большой ямы неподалеку от главной улицы в центре города. Однако здесь я должен оговориться, что те проявления жестокости, в каких обвиняли нынешнего хана и какие он будто бы допускал до захвата его города, на самом деле не имели места. В действительности они случились только в богатом воображении московитов, направленном на поиск удобного повода для захвата соседской собственности. Смертные приговоры выносились лишь в случае серьезного нарушения закона, и нет ни единого примера, когда хан обрек человека на смерть своевольно.

Две упомянутые выше стены составляли практически всю оборону города, поддерживаемую еще шестнадцатью орудиями. Пушки эти, правда, против русских оказались практически бесполезны, так как у гарнизона не было снарядов. К тому же хан совершенно не использовал в качестве точек для обороны защищенные стенами сады вокруг города, потому что, если бы он это сделал и крепко держался за каждую пядь земли, царские войска вряд ли вошли бы в город.

Определить численность населения восточного города, объехав его вдоль стен, конечно, непросто; множество домов стоят пустые, а другие, напротив, перенаселены. Тем не менее рискну предположить, что в стенах Хивы проживает около тридцати пяти тысяч человек. Улицы широки и чисты, а дома горожан побогаче построены из качественного кирпича и покрыты разноцветной плиткой, что сообщает несколько мрачному городскому окружению более или менее жизнерадостный характер. В городе имеется девять школ; крупнейшая, в которой обучается сто тридцать детей, построена отцом нынешнего хана. Здания эти венчают высокие многоцветные купола, а стены украшены фресками и богатым орнаментом. Когда путешественник подъезжает к столице, первое, что привлекает его внимание, – именно эти яркие купола.

Вскоре мы оказались на базаре, весьма похожем на базар в Угенче. Тонкие стропила и свисавшая с них солома точно так же соединяли крыши домов, создавая навес над улицей для защиты торговцев и покупателей от палящих лучей летнего солнца. За нами так же следовала огромная толпа; и стоило кому-нибудь наиболее любопытному приблизиться к нам совсем вплотную, как сопровождавшие меня хивинцы тут же вскидывали плети и принимались налево и направо хлестать ими по плечам своих сограждан, освобождая таким образом хотя бы немного места. Проехав множество улиц и сильно петляя по пути – возможно, с целью произвести на меня должное впечатление масштабами города, – мы прибыли к дому моего спутника. Несколько слуг выбежали к нам навстречу и взяли лошадей под уздцы. Хивинец спешился и, усердно кланяясь, провел меня через высокие массивные ворота из дерева. Мы оказались в квадратном дворике, украшенном каменными колоннами, которые поддерживали балкон. С этого балкона открывался вид на мраморный фонтан, и в целом весь двор сильно напоминал патио в доме какого-нибудь знатного человека в Кордове или Севилье. Через дверь, похожую на входные ворота, но заметно ниже, мы прошли в длинную узкую комнату, в обеих концах которой были устроены помосты, покрытые красивыми ковриками. Окна отсутствовали, поскольку стекло являлось редкостью и завозить его в столицу начали только в самое последнее время. Свет в помещение попадал через отверстие в стене, слегка прикрываемое решеткой, а также через потолок, часть которого оставалась открытой, а сам он отличался богатым украшением из орнаментов. Две ведущие со двора двери покрывала затейливая резьба; в центре комнаты уютно потрескивал углями горевший очаг. Хозяин предложил мне занять почетное место у огня, отступил на несколько шагов, сложил на груди руки и подобострастно испросил у меня разрешения на то, чтобы сесть самому.

На большом подносе внесли виноград, дыни и прочие фрукты, причем все это было свежим, как будто только что с грядки. Угощение расставили вокруг меня, а хозяин принес русский чайник с чашкой, налил обжигающий напиток и поставил его рядом со мной; все это время я восседал, скрестив ноги, на коврике и чувствовал себя не совсем комфортно.

Затем принимавший меня хивинец поинтересовался, будут ли у меня какие-либо распоряжения, поскольку хан велел немедленно выполнять любую мою прихоть. На просьбу помыться хозяин тут же отправил слугу в городские бани с приказом приготовить все необходимое. Через час Назар известил меня, что там все готово и надо выезжать – бани располагались в центре города. На сей раз впереди ехал хозяин, а Назар следовал в арьергарде, держа в одной руке мыло, а в другой расческу, каковая оказалась источником великого удивления для хивинцев. Не имея на своих головах волос, они никак не могли взять в толк, для чего этот инструмент нужен.

Бани состояли из трех просторных помещений под сводчатыми крышами. В первой комнате вдоль стен располагались глинобитные лежанки, покрытые коврами и подушками. На одной из них восседал управляющий банями. При виде меня он вскочил и, уговаривая присесть рядом с ним, подвинул кальян. Согласно старой пословице, если ты в Риме, вести себя надо по-римски. Я сделал две или три затяжки, отчего едва не задохнулся. Тем временем мне налили щербет, а вскоре появился банщик. Помогая мне раздеться, он снял содержавший все мое золото пояс и спросил, что это такое. Глупо демонстрировать азиатам свои сомнения в их порядочности, и мой собственный опыт показывает, что гораздо большего можно добиться от них путем прямого доверия, нежели каким-либо иным способом. Поэтому я просто ответил: «Деньги», – и попросил его приглядеть за поясом, пока я буду в парилке. Банщик низко поклонился и, указав на свою голову, жестом дал понять, что жизнью отвечает за мои финансы. Затем он провел меня в соседнее помещение. Здесь я увидел топившуюся печь, в которой на огне лежали большие раскаленные добела камни. Банщик вылил на них три или четыре ведра холодной воды, отчего она немедленно испарилась и густой пар заполнил всю комнату. Становилось все жарче и жарче, а пар сгустился настолько, что банщика стало не видно. Пропарив меня таким образом около получаса, он указал на большой резервуар с плавающим там льдом. Зачерпнув оттуда ведерком, он окатил меня с головы до ног. На этом процедура закончилась; она не включала в себя ни обильное намыливание, ни глубокий массаж, как это принято в подобных заведениях в Турции, и меня наконец проводили обратно в предбанник.

Здесь я обнаружил целое собрание знатных горожан, которым не терпелось самим взглянуть на иностранца, любившего помыться, хоть он и был христианином. Один из этих досточтимых людей, пожилой мулла, немного говорил по-арабски. Он дважды совершил паломничество в Мекку. Ему довелось встречать капитана Аббота, посетившего Хиву сорок лет назад, и он думал, что я, как и тот офицер, прибыл в хивинскую столицу из Индии через Герат.

– Это был очень благородный джентльмен, – заметил мулла, имея в виду Аббота. – Ив медицине знал толк. Исцелил несколько больных. Мы слышали, его потом убили русские. Это правда?

Узнав, что капитан Аббот благополучно вернулся в Англию, старый мулла воздал хвалу Всевышнему.

– Ваш соотечественник находился у нас как раз в то время, когда русские пытались дойти до Хивы, – продолжил мулла. – Люди тогда подумали, что из Индостана к нам на помощь двинется армия. Но она не понадобилась; зима убила тысячи неверных собак. Благословен будь Всевышний!

И фраза эта, звучащая по-арабски точно так же, как и на местном языке, была с благоговением повторена всеми присутствующими.

– Как же все-таки русским удалось взять Хиву? – поинтересовался я.

– Они пришли летом. Аллах не сражался на нашей стороне.

– Говорят, ваши люди отравили в пустыне несколько колодцев, – заметил я. – Это правда?

Пожилой человек даже покраснел от возмущения.

– Отравить колодцы, данные нам Всевышним?! – воскликнул он. – Никогда! Это было бы величайшим грехом в Его глазах.

Тут вошел Назар и сказал, что можно ехать. Пожав руки всем этим знатным людям, вставшим, дабы попрощаться со мной, я поехал обратно, унося с собой благословения старого священника, настолько впечатленного моим арабским языком, что я для него стал если не магометанином, то уж точно весьма уважаемым муллой у себя в стране.

Ближе к вечеру меня удостоил визитом не кто иной, как сам казначей хана. Это был высокий толстый человек с неприступным выражением на лице. На вид я дал бы ему лет сорок. Его крайне занимали причины моего приезда. Он жаждал узнать, не прислан ли я в Хиву британским правительством. Также он выразил удивление тем, что русские меня пропустили.

– Вы разве не заезжали в Петро-Александровский форт? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил я.

– А! Ну тогда понятно, – продолжил он, саркастически рассмеявшись. – Не очень-то они любят вас, англичан. Хотя, по всему судя, между вами все еще мир и вы пока можете договариваться.

– Долго ли это продлится, по вашему мнению? – спросил я.

Собеседник мой усмехнулся и, вытянув руку, указал на восток.

– Они стремятся туда, – сказал он. – Полагаю, скоро у вас будет возможность познакомиться с ними поближе. Четыре года назад Россия была от нас так же далеко, как сейчас от вас. К тому же в Индии у вас не так много белых людей.

– Вполне достаточно, чтобы устроить России хорошую взбучку, – отреагировал я.

Казначей спросил, когда мне удобней явиться к хану для изъявления своего почтения, и мы условились назначить аудиенцию на следующий вечер, после чего он откланялся.

Поскольку прибытие англичанина в Хиву было событием экстраординарным, до конца дня мне пришлось принимать целый поток посетителей. Я всегда сочувствовал важным иностранным гостям, которых во время визита в Лондон ведут осматривать достопримечательности и в том числе зоологические сады по воскресеньям. Завсегдатаи зоопарка разглядывают несчастного чужестранца, словно он какой-нибудь редкий экземпляр гориллы или шимпанзе, доставленный из недавно открытой части света. Ради того, чтобы поглазеть на вновь прибывшего, все немедленно забывают про львов и обезьянок, пристально следя за каждым жестом приезжего, как будто он состоит не из плоти и крови, подобно обычным смертным, и как будто с остальным человечеством у него нет ничего общего.

Ровно в такой ситуации я и оказался.

Некоторых посетителей больше всего поразила моя привычка принимать пищу с ножом и вилкой. Один из них даже попытался имитировать этот процесс, но кончилось тем, что он проткнул себе щеку. Присутствовавшим это доставило немало веселья.

Ни Назар, ни мой проводник нисколько не возражали против подобного вторжения в мою частную жизнь.

– Обычай у них такой, – сказал мой татарский малый, сплевывая при этом на пол. – Темные люди. Считай, варвары. Мало что видели. Хотят оказать вам честь, а лучше этого ничего придумать не могут. Но если бы вы оказались русским, им бы вполовину не было так любопытно.

Поздно вечером я вынул из ящика с письменными принадлежностями чернильницу и попытался написать письмо. Впрочем, из этого ничего не вышло. Стеклянная бутылочка лопнула под давлением обратившихся в кусок льда чернил. На улице по-прежнему стоял лютый мороз. Правда, я теперь не мог узнать точную температуру, так как термометр мой в дороге разбился. Небольшой очаг в комнате тепла почти не давал, а сильный сквозняк из ниши в стене и на потолке не позволял раздеться. Мне оставалось лишь закутаться поплотней в меховую накидку и устроиться прямо в этом одеянии на моем надувном матрасе.

Последний, кстати, послужил источником настоящего изумления для хивинцев, восхитившихся моими словами, что при необходимости его можно использовать в качестве плавательного средства.

– На нем даже Аму-Дарью можно переплыть, – рассудил один из них.

– Да еще такой легкий и мягкий, – прибавил другой, поднимая матрас двумя пальцами.

– У русских таких вещей нет, – эхом откликнулся третий, который однажды посетил форт Петро-Александровск.

Глава XXXII

Завтрак в Хиве – Ордена и другие награды – Как их получают в России – Проезд по улицам – Ханский дворец – Его охрана – Женственные мальчики в женственных одеяниях – Казначейство – Хивинская дань царю – Палач – Тревога Назара – Помещение для приемов – Аудиенция – Хан – Описание его внешности – Чай – Переводчики – Расстояние между Англией и Россией – Англичане и немцы – Карта Уайлда – Местонахождение Индии – Компас – Адская машина – Афганистан – Китай – Война с Россией – «Русские из-за этого над вами смеялись» – «Как вы поступите в случае с Кашгаром?» – «У вас разве нет евреев?» – «Русские очень любят деньги» – «Хум!»

Наутро в сопровождении нескольких слуг вновь появился мой хозяин. Слуги принесли сладости и фрукты, являющиеся непременной прелюдией к хивинскому завтраку. Также был доставлен брусок замороженного молока и твердое, как бильярдный шар, масло. Назар усердно чистил черный охотничий жакет, который служил мне единственной переменой в верхней одежде. Правда, в багаже я еще вез белую рубаху на случай возможной беседы с тем или иным среднеазиатским вельможей. К моему удивлению, сей предмет туалета в дороге практически не пострадал.

За всеми этими приготовлениями хозяин пытал Назара вопросами о моем чине и орденах, поскольку побывавшие в Хиве русские офицеры всегда были увешаны наградами. Все дело в том, что орден частенько можно получить за удачный отчет или участие в параде в Санкт-Петербурге, тогда как у нас награждают исключительно за боевые заслуги. Однажды я видел русского высокопоставленного человека с таким количеством орденов и медалей, что не удержался и в полном удивлении спросил у своего соседа, в каких кровавых битвах отличился тот человек. Собеседник мой в ответ улыбнулся: «Он редко бывал в бою. Однако государству весьма полезен, так как посредством своих агентов получает самую важную информацию о происходящем в России».

– У вас нет орденов? – спросил меня Назар.

– Нет.

– Ну ладно. Я им сказал, что у вас их много. Просто с собой не привезли, чтобы уберечь от покражи. Хотя, если бы пара крестов у вас нашлась на мундир повесить, выглядело бы замечательно. Да и меня бы тут сильней зауважали.

И мой татарский малый выпятил грудь, как бы говоря тем самым: «Вы хоть того и не различаете, но человек я большого значения».

За это бахвальство перед хозяином я весьма рассердился на Назара и немедленно потребовал, чтобы он разъяснил особенности получения наград в Англии, где офицеры удостаиваются орденов исключительно за отвагу на поле боя. В результате наград у нас носят не так много, как в русской армии; что же до моего чина, то я был капитаном, путешествующим на свой собственный счет и для своего собственного удовольствия, не являясь ни в какой мере агентом британского правительства.

После обеда из ханского дворца прибыли два чиновника. Их сопровождал эскорт из шести всадников и четырех пеших охранников. Старший из этой знатной пары сообщил, что его величество ожидает моего появления, после чего мне привели лошадь, я уселся в седло и последовал за хивинцами ко дворцу. Впереди ехали шесть всадников, за ними между двумя чиновниками двигался я. Процессию замыкал Назар в окружении пеших слуг, которые немедленно пускали в дело свои плети, стоило кому-нибудь из толпы приблизиться к нашим лошадям.

Новость о том, что хан готов принять меня, быстро распространилась по всему городу. По обеим сторонам улицы толпился любопытный народ, желавший поглазеть на англичанина. Пожалуй, ни в одной другой части света Индия не является столь излюбленной темой для разговоров, как в среднеазиатских ханствах. Истории о нашем могуществе и богатстве, проникшие в Хиву через Афганистан и Бухару, наподобие снежного кома обросли по дороге сказочными подробностями. Сокровища, найденные Аладдином в пещере, откровенно бледнеют в сопоставлении с мифическими богатствами Индостана.

Миновав несколько узких улиц, где местами крыши были облеплены зеваками, мы выехали на небольшое открытое пространство, лишенное всяких построек. Именно здесь мне показали глубокую яму, рядом с которой казнили приговоренных к смерти убийц, разрезая им горло от уха до уха.

Дворец хана представляет собой крупное строение, украшенное колоннами и куполами. Они покрыты яркой разноцветной мозаикой, сверкающей на солнце и привлекающей внимание путника при подъезде к Хиве.

У дворцовых ворот стояла охрана из тридцати или сорока человек, вооруженных ятаганами. Вскоре мы въехали в небольшой двор. Ханская охрана была облачена в длинные шелковые халаты разнообразного покроя, подпоясанные яркими кушаками. Над бронзовыми лицами этих гвардейцев возвышались высокие меховые шапки.

Двор окружали низенькие постройки, в каких располагались дворцовые службы, чиновники и прислуга. Красивые мальчики женственной наружности с длинными волосами, струившимися по их плечам, и облаченные во что-то напоминающее дамские одеяния, слонялись повсюду без всякой цели и явно не знали, чем себя занять.

В дальнем конце двора мы прошли через дверь, ведущую в низенький грязный коридор, где временами мне приходилось сильно сутулиться, чтобы не стукнуться головой, и после нескольких поворотов мы оказались в большой квадратной комнате. Здесь восседал казначей с тремя муллами, скрючившимися рядом с ним. Несколько прислужников согбенно расположились на почтенном расстоянии от них в противоположном конце помещения. Казначей и его помощники усердно пересчитывали бумажные рубли и гору серебряных монет, собранных с ханских подданных и готовых к отправке в Петро-Александровск в качестве дани русскому царю.

Наконец этот во всех отношениях великий человек сделал жест одному из своих прислужников. Тот подвинул стоявший у стены большой деревянный ящик с какой-то русской надписью на боку и предложил мне на него сесть. Назар разместился в толпе слуг на другом конце комнаты. После традиционных приветствий вельможа вернулся к своему занятию, оставив меня в неведении касательно следующей части нашей программы. Назар тем временем старался отсесть как можно дальше от одного из своих соседей, вооруженного ятаганом, поскольку решил, видимо, что тот является палачом.

После того как меня продержали в таком положении около четверти часа, в комнату вошел посыльный, уведомивший казначея, что хан освободился и готов меня принять. Через длинный коридор мы прошли во внутренний двор. Здесь находился тронный зал для приемов – большой шатер куполообразной формы. Казначей приподнял кошму, закрывавшую вход, и жестом пригласил меня войти. Внутри я оказался лицом к лицу с прославленным ханом, восседавшим на прекрасном персидском ковре в окружении нескольких подушек и гревшим ноги у круглого очага, где потрескивали угли. Он коснулся рукою лба, и я ответил на его приветствие, тронув свою шапку. Затем хан указал на место подле себя.

Прежде чем я передам наш разговор, небезынтересно будет описать внешность этого правителя. Будучи ростом никак не менее пяти футов и десяти дюймов, он, несомненно, выше многих своих подданных и отличается крепким сложением. У него широкое и довольно массивное лицо с низким квадратным лбом, большими темными глазами, коротким прямым носом с крупными ноздрями и черные как смоль борода и усы. Рот его с белыми, хоть и неровными зубами, пожалуй, чересчур велик, а скрытый бородой подбородок не вполне соответствует волевому выражению его лица.

Он выглядел не старше двадцати восьми лет и отличался приятной мягкой улыбкой, а также веселым блеском в глазах, довольно редким среди жителей Востока; точнее всего, пожалуй, его можно описать не английским, а испанским выражением: тиу simpatico[27]. После всего прочтенного мною в русских газетах о жестокости и преступных наклонностях этого хивинского монарха должен сказать, я был крайне удивлен, обнаружив в его лице столь добродушную особу.

Внешне он очень отличался от своего казначея. Злобный облик последнего едва не вызывал у меня разлитие желчи. К тому же я слышал, что ему присущи все те пороки, а также извращенные склонности, которые зачастую отличают жителей Востока.

Облачение хана напоминало костюмы его подданных, но материалы на него пошли гораздо более дорогие. Рядом с ним лежал меч, инкрустированный драгоценностями. Голову суверена украшала высокая шапка конической формы из черного каракуля. Увидев, что все приближенные хана, находившиеся в шатре, оставались с покрытыми головами, я тоже не стал снимать головной убор.

Правитель Хивы повернулся к слуге, негромко что-то ему приказал, и в шатер немедленно внесли чай, налитый для меня в небольшую фарфоровую чашку. После этого начался разговор с ханом, осуществляемый через Назара и киргизского переводчика, который говорил по-русски. Иногда подключался присутствовавший мулла, некоторое время проживший в Египте и знакомый с арабским языком. Когда хан намеревался сказать что-то не предназначенное для ушей прислуги, он тихо задавал свой вопрос этому придворному, и тот переводил его мне.

Первый вопрос касался расстояния между Англией и Россией, а также – являлись ли англичане и немцы представителями одной нации, что свидетельствовало о недостаточных познаниях в географии.

Я, по счастью, захватил с собой карту Уайлда с изображением всех стран, лежащих между Индией и Англией. Вынув карту из кармана, я развернул ее перед ханом.

Первым делом он спросил, где находится Индия.

Я ему показал.

– Нет, – сказал он. – Индия там.

И протянул руку на юго-восток.

Карта лежала перед ним вверх ногами, и он, очевидно, не понимал, что читать ее необходимо с учетом зеркального эффекта.

Поскольку я не был уверен в том, где находится север, я попросил у Назара свой компас, висевший у него на шее. Когда он снял и протянул его мне, на лицах прислужников хана я заметил тревогу, будто они приняли компас за адскую машину, которая может рвануть. Однако сам правитель немедленно понял, зачем нужен этот инструмент, сказав, что у него тоже есть два таких. Один путешественник подарил их ему некоторое время назад.

Я расположил карту таким образом, чтобы север на ней совпадал с географическим, и стал показывать хану все те места, какие он упоминал. При этом я всякий раз указывал рукой направление, куда ему придется поехать, если он пожелает их посетить.

Хан считал Афганистан колонией Англии, а еще удивился размерам Индостана и тому малому пространству, какое занимала на карте Великобритания.

– А Китай, откуда к нам чай везут, тоже принадлежит вам? – спросил он, думая, очевидно, будто Англия с Поднебесной империей состоят в отношениях, подобных отношениям Коканда и России.

Положив затем руку на Индостан, хан отметил, насколько Индия действительно велика, однако все же уступает России, накрыть которую на карте он смог только двумя руками.

Мне пришлось подчеркнуть, что избыток территории не определяет силу нации и что население Индии почти в три раза превышает население Российской империи, тогда как территория, находящаяся под управлением ее величества, не вся даже указанная на этой карте, если на то пошло, велика настолько, что солнце в ее пределах никогда не садится.

Затем он поинтересовался, правду ли говорили ему русские о том, будто бы сын нашей королевы недавно женился на дочери их царя. В глазах правителя Хивы это служило доказательством дружбы между Англией и Россией, а также свидетельством наличия общих интересов, которые в итоге могут привести к соприкосновению двух империй на Востоке[28].

Еще ему было крайне любопытно узнать о симпатиях англичан к русским, на чем последние весьма настаивали.

– Поскольку, согласно другим источникам, – продолжал он, – а точнее, бухарцам, ваши страны явно не изнывают от любви друг к другу и народ в Индии отнюдь не испытывает сильного нетерпения заполучить себе в соседи своих дорогих друзей.

Затем он прибавил следующее:

– Несколько лет назад вы с русскими воевали, будучи в союзе с турецким султаном. У нас в Средней Азии эта новость вызвала большой подъем, так как мы считали, что вы и к нам придете на помощь, если на нас нападут. Однако в то время вам помогал другой хан, и, насколько я знаю, вы заняли часть русской территории. Теперь же мне хотелось бы узнать, насколько правдивы сведения о том, что хан, бывший тогда вашим союзником, позже потерпел поражение от другой страны и что русские из-за этого над вами смеялись, говоря о вашей слабости и неспособности сражаться без вашего союзника, после чего они вернули себе все земли, которые до этого потеряли[29].

В ответ я отметил, что никаких территорий занято не было, а предположения насчет нашего страха перед Россией или любой другой державой являются насколько неверными, настолько и смехотворными, ибо Англия била Россию прежде и может с легкостью сделать это снова; однако, являясь миролюбивой нацией, мы никогда не вступаем в конфликт с нашими соседями до тех пор, пока они сами не вступят с нами в конфликт.

– Все это очень хорошо, – сказал хан, а затем, помолчав несколько секунд, продолжил неожиданным образом: – Однако почему Англия не пришла мне на помощь, когда я отправил посольство к лорду Нортбруку в Индию?

На это я отвечал, что, будучи простым путешественником и не владея правительственными секретами, я ни в малейшей степени не могу знать обо всем происходящем в мире политики.

– Что же, – вздохнул правитель. – Значит, русские теперь пойдут на Кашгар, потом на Бухару и Балх, а после того – на Мерв и Герат. Нравится вашему правительству или нет, но в один прекрасный день вам придется вступить в сражение. Индия весьма богата, как мне сообщили, а у России много солдат, но мало средств на их содержание. Поэтому теперь и я вношу свою лепту. – Он грустно улыбнулся и посмотрел на своего казначея.

Затем хан продолжил:

– Мы, магометане, прежде рассматривали Англию в качестве своего друга, поскольку она помогала султану, однако вы позволили русским взять Ташкент, завоевать меня и добраться до Коканда. Как вы поступите в случае с Кашгаром? Вы станете его защищать? Или нет?

В этом месте нашего разговора я выразил сожаление по поводу того, что русским позволили войти в Хиву, чего можно было легко избежать. Но тут же признался в своей неспособности дать ему ответ, так как политика правительства на сей счет оставалась мне неизвестной.

– А у вас разве нет хана, – спросил он, – который всем руководит?

– Нет, – ответил я. – У нас есть королева. Ее величество строит политику на основе советов своих министров, которые на данный момент, по крайней мере официально, выражают мнение всей страны.

– А это мнение может меняться? – вопросил он.

– И довольно часто, – откликнулся я. – Например, уже после захвата вашего государства у нас целиком сменилось правительство, и политика его диаметрально противоположна курсу предыдущего руководства; а еще через несколько лет у нас опять будут перемены, поскольку люди в нашей стране с развитием науки и ростом благосостояния требуют новых законов и новых привилегий. Поэтому они избирают другую группу людей, которая их представляет; монарх, однако же, у нас не меняется. Королева просто не может совершить ошибку; вся ответственность за правительственные решения лежит на кабинете министров, избираемом, в свою очередь, из большинства представителей общества.

– А ваша королева может отдать приказ, чтобы кому-нибудь из ее подданных отрубили голову? – спросил хан.

– Без решения судей, каковые соответствуют вашим муллам, – нет, не может. Тем не менее, если преступник совершил убийство, его почти наверняка приговорят к смерти и повесят.

– То есть у вас горло не режут?

– Нет.

– Индостан – замечательная страна, – продолжал хан. – Несколько лет назад я отправил туда эмиссара, и он рассказал мне о ваших железных дорогах и телеграфе. Но у русских ведь тоже есть железные дороги.

– Да, – ответил я. – Мы ссудили их деньгами, и наши инженеры помогали строить пути.

– А русские вам за это платят? – вопросил он.

– Да. И ведут себя в этом отношении очень достойно.

– У вас разве нет евреев, подобных бухарским?

– Один из богатейших людей в Англии – еврей.

– И русские не отнимают у евреев деньги?

– Нет.

Тут хан сказал что-то своему казначею, а затем вновь повернулся ко мне:

– Почему же тогда они забирают деньги у меня? Русские очень любят деньги.

С этими словами он сокрушенно покачал головой, глядя на казначея, а тот со скорбным выражением на лице воскликнул: «Хум!», излив в этом междометии всю свою печаль. Словечко «хум», кстати сказать, во все время нашего разговора непрестанно использовалось как самим сувереном, так и его придворными.

Наконец хан низко мне поклонился, давая понять о завершении нашего разговора.

– Я распорядился, чтобы в городе вам показали все, чем вы заинтересуетесь, – сказал он.

Попрощавшись и поблагодарив его за теплый прием, я отправился к месту моего пребывания. Люди на улицах склонялись перед нашим кортежем, поскольку в городе уже знали о том, как милостиво я был принят.

Глава XXXIII

Нынешний хан – Правила наследования – Туркмены с их налогами – Сады повелителя – Летний дворец – Каким образом суверен вершит справедливость – Воздаяние Всевышнего – Тюрьма – Заключенные – Колодки – Школы – Муллы – Чтение, письмо и Коран – Оплата за услуги школьных учителей – Приготовления к отъезду в Бухару – «Человек предполагает, а Бог располагает» – Пакет – Доставка этой телеграммы наверняка стоила больших денег – Генерал Милютин – Базар – Строгий приказ – Кольцо в нос – Скот – Подарок от хана – Он приглашает англичан – Его гостеприимство

Нынешний хан является одиннадцатым в своей династии. Его правление началось десять лет назад по смерти предыдущего суверена. Трон здесь передается от отца к сыну, а не к старшему родственнику по мужской линии, как в некоторых других магометанских государствах. Монарх получает все территории целиком, тогда как у остальных граждан собственность отца в случае его смерти делится поровну между сыновьями, с тем чтобы избежать сосредоточения крупных земель в одних руках.

На содержание нынешнего хана после ежегодной выплаты царю остается сто тысяч рублей, то есть примерно четырнадцать тысяч фунтов стерлингов. Затраты на армию уже не требуются, а некоторые туркменские племена снова стали платить ему налоги. Они делают это из боязни создать повод для русских вторгнуться и на их территорию.

На следующий день я поехал осматривать сады правителя, расположенные примерно в трех верстах от города. Их у него пять, и каждый занимает площадь в четыре или пять акров. Все они обнесены высокими глинобитными стенами с основательными контрфорсами по углам.

Когда мы подъехали, невысокий смуглый садовник в разноцветном халате и с мотыгой на плече раскрыл обе створки больших деревянных ворот. Меня сопровождали сын гостеприимного чиновника и Назар. Услышав от первого о персональном разрешении хана на этот визит, садовник посторонился и дал нам войти.

Сад содержался в идеальном порядке. Признаюсь, я не ожидал встретить подобный уровень садовой культуры так далеко от Европы. В одном месте протянулись длинные аллеи тщательно подстриженных и ухоженных фруктовых деревьев; в другом – группа работников занималась подготовкой почвы, которая будет густо покрыта дынями грядущей весной. Повсюду в изобилии произрастали яблоневые, грушевые и вишневые деревья, а в самом сердце сада стояли высокие решетчатые опоры, какие летом обовьет виноградная лоза. В их благословенной тени лежали пешеходные дорожки, где хан сможет прогуливаться со своими дамами под защитой от палящего солнца.

В этом саду у него имеется небольшой летний дворец, куда в июне-июле перебирается весь его двор. Для орошения здесь во всех направлениях прорыты специальные канавы. Повсюду растут тутовые деревья.

Это место, наверное, выглядит весьма впечатляюще, когда хан, окруженный своими придворными и чиновниками, вершит здесь правосудие. Для этих целей под открытым небом возвышается каменный помост с прилегающей к нему невысокой лестницей. Сюда приводят преступников, и, если они не признают вины перед своим господином и повелителем, он приказывает передать их мулле – просвещенному человеку, обязанность которого состоит в расследовании подобных дел. Мулла раскрывает Коран и требует от обвиняемого поклясться в своей невиновности; если таковое случается и нет свидетелей, способных подтвердить вину этого человека, его немедленно отпускают. Хивинцы верят, что в случае лжесвидетельства гнев Аллаха вскоре покарает святотатца и возмездие это будет гораздо страшней любого приговора, вынесенного человеческим судом.

– Но, простите, – удивился я, – неужели среди вас не найдется ни одного прохвоста, который рискнет прогневать Аллаха и солжет, что он невиновен, дабы избегнуть наказания?

– Нет, – ответили мне. – Страх перед гневом Всевышнего, к счастью, слишком велик, чтобы отважиться на такую низость.

– Но, предположим, свидетели все-таки есть и они могут подтвердить преступное деяние человека, а тот все равно отрицает свою вину – как вы поступаете в таком случае?

– Ну, это не проблема. Мы бьем его палками, сыпем ему соль в рот и оставляем его под палящим солнцем до тех пор, пока он не признается, а потом уже наказываем за нарушение закона.

После визита в сады, расположенные по дороге в Мерв к югу от города, мы вернулись в Хиву и посетили тюрьму – приземистое строение слева на площади перед входом в ханский дворец. Здесь мне показали двух заключенных в цепях и в деревянных колодках. Их обвиняли в нападении на женщину, о чем свидетельствовали две другие дамы; однако заключенные не признавались, и потому им надлежало пребывать под стражей, пока они сами не подтвердят свою вину.

После тюрьмы я отправился в главную городскую школу, занимавшую несколько тесных комнат и закутков, которые окружали просторный двор. В центре этой площадки располагался большой то ли фонтан, то ли просто резервуар для воды. По углам двор обрамляли высокие минареты и разноцветные купола, похожие на те, что я видел во дворце у хана. Каждой школой руководит мулла, возглавляющий группу учителей. Здесь преподают чтение, письмо и Коран, страницы которого школьники заучивают наизусть. Учитель сидит посреди комнаты рядом с очагом, а вокруг него – мальчики, запоминающие священные строки прямо с его голоса. Родители оплачивают обучение своих детей заранее обговоренными мерами зерна.

Пока мы знакомились со школой, за нами повсюду следовала целая толпа. Кое-кто из этих людей сильно удивился, приметив, как я делаю записи в своем блокноте – слева направо, а не справа налево, что, разумеется, более привычно для них.

Вернувшись к себе, я нашел в доме у своего хозяина целую группу ожидавших меня гостей, включая нескольких мулл, бывавших в Египте и Мекке и нашедших необходимым засвидетельствовать свое почтение англичанину, говорившему, как и они, по-арабски.

Назар тем временем хлопотал, подготавливая наш отъезд в Бухару. Он уже заказал хлеб, а точнее – местную разновидность маленьких круглых галет, заменяющих в Хиве то, без чего, как говорится, сыт не будешь. Проводник пообещал ехать с нами, а погонщик верблюдов готов был сопровождать меня хоть на край света, лишь бы я его по дороге кормил. Отправиться в Бухару я решил через день. Чтобы добраться туда, нам требовалось двенадцать дней. Из Бухары я планировал двинуться на Мерв и Мешхед, оказавшись таким образом на персидской территории.

Мне очень хотелось побыть в Хиве еще несколько дней, но времени на это не оставалось. Вернуться в полк надлежало 14 апреля, а календарь показывал уже 27 января. Впрочем, «человек предполагает, а Бог располагает»-, и подлинность этой знаменитой французской пословицы была красноречиво продемонстрирована мне на следующее утро, когда я вернулся с ранней прогулки на рынок, где кипела торговля верблюдами и лошадьми, и обнаружил в своей комнате двух незнакомцев. Один из них вынул из кармана пакет, вручил его мне и сообщил, что прислан в Хиву по приказу коменданта Петро-Александровска.

Открыв конверт, я нашел в нем лист бумаги, исписанный с одной стороны на русском, а с другой – на французском языке.

В письме сообщалось следующее: комендант получил из Ташкента некую телеграмму, и мне надлежало явиться в форт для ознакомления с этой корреспонденцией.

Меня до крайней степени удивила чья-то настолько глубокая заинтересованность в моей особе, что этот кто-то взялся доставить телеграмму за многие тысячи миль, пойдя на издержки, неизбежные при перевозке ее из Ташкента, где телеграфная линия заканчивалась, в Хиву, расстояние между которыми составляет девятьсот миль и требует курьеров с несколькими переменами лошадей. Все это наверняка стоило огромных денег, и я даже слегка обеспокоился, подумав, что счет за такую доставку, возможно, предъявят мне.

К тому же оставалась неясной причина, побудившая кого-то отправить эту телеграмму. Какой важности событие должно было произойти, чтобы о нем потребовалось телеграфировать на край земли? Быть может, русский военный министр генерал Милютин вдруг вспомнил, что я заезжал к нему четыре раза, но у него не нашлось для меня времени, а теперь он оказался готов принять меня?

Возникла, впрочем, и другая версия, согласно которой брат графа Шувалова, на чье имя сей заботливый дипломат столь добросердечно снабдил меня рекомендательным письмом, вернулся наконец в Санкт-Петербург и желал оказать мне гостеприимство.

Тем не менее пакет мне вручили, и требовалось ехать в Петро-Александровск, чтобы ознакомиться с телеграммой. Мысль о том, что, заехав так далеко, я теперь принужден буду через те же заснеженные степи возвращаться в европейскую часть России, отнюдь не доставляла мне радости. Подобная поездка затруднительна даже для местных жителей, когда при морозе в двадцать и тридцать градусов ниже нуля вам необходимо совершить четырнадцатидневный переход по дороге, на которой негде укрыться. Татарские и хивинские купцы иногда совершают такое путешествие зимой, не отрицаю, однако обратно в Оренбург отправляются только с приходом весны.

Самая трудная часть моего предприятия к этому моменту была уже позади, и с каждой милей, пройденной в направлении Мерва, мы все отчетливей ощущали бы наступление тепла. Однако в сложившихся обстоятельствах мне не оставалось ничего более, кроме как ехать в Петро-Александровск, и в том случае, если ожидавшая там депеша требовала моего возвращения, двинуться оттуда обратно уже проделанным мною путем.

Посланец, доставивший конверт, настаивал на немедленном отъезде. Я объявил ему, что это произойдет не ранее следующего утра, так как мне нужно было совершить в городе необходимые закупки, а также нанести хану прощальный визит.

Чуть позже я отправился на базар в сопровождении Назара и проводника, сильно расстроенного обязательством ехать в Петро-Александровский форт. Его весьма беспокоили последствия, с какими он мог столкнуться из-за согласия доставить меня в Хиву.

Один из присланных комендантом людей отныне постоянно следовал за нами, а немного позже я узнал, что хан получил строгий приказ наблюдать за нашей группой и в случае моей попытки сбежать из города доставить нас в русский форт.

На базаре нас немедленно обступили торговцы, желавшие навязать свои товары. Я выбрал наиболее респектабельно выглядевшего человека и проследовал за ним в просторную комнату на задворках его магазинчика. Предложив нам сухофрукты с чаем, что является для хивинского торговца столь же неотъемлемой частью сделки, как, например, кофе для хозяина магазина в Каире, он подошел к большому деревянному сундуку, стоявшему в углу комнаты, и открыл его огромным ключом, который висел у него на поясе. Когда ключ провернулся в замке, я услышал характерный шипящий звук, свидетельствующий о каком-то секретном механизме в крышке сундука.

– Вы ищете что-то для юной особы или для пожилой дамы? – спросил купец, предварительно проинформированный Назаром о моем желании купить женское украшение. – Если вам нужен подарок для молодой жены, то взгляните на эту прекрасную вещь – ей она очень пойдет.

С этими словами он протянул мне большое золотое кольцо, богато украшенное мелким жемчугом и бирюзой.

– Для ее пальца оно, пожалуй, великовато, – заметил я.

– Несомненно, – ответил мужчина. – Но не для ее носа. Это кольцо для носа.

– Красота! – сказал проводник. – У жены моего шурина точно такое же. Покупайте.

– Сэр, – вмешался Назар. – После такого подарка вам ни одна девушка не откажет.

Все это благородное собрание немало подивилось моим словам о том, что в Англии кольцами в нос принято украшать исключительно скот.

Все выставленные на продажу драгоценности отличались кричащей безвкусицей; но в конце концов я нашел любопытное золотое украшение с длинными подвесками из кораллов и других камней. После долгого и увлекательного торга Назар добился снижения цены на две трети от того, что было запрошено первоначально; хивинские ювелиры, надо сказать, отличаются весьма гибкой моралью, не слишком прислушиваясь к наставлению Пророка, согласно которому истинно верующий не станет обманывать чужестранца под своей крышей.

Вернувшись домой, я нашел там поджидавшего меня казначея. Он уже получил известия о моем вынужденном отъезде и явился узнать, во сколько мне будет удобно нанести прощальный визит хану. Не откладывая дело в долгий ящик, я отправился с ним во дворец, где сначала он провел меня в казначейскую палату и вручил халат, сказав, что его величество просит меня принять этот подарок.

То было длинное, достигавшее колен одеяние из черной ткани с подкладом из разноцветного ситца и шелка. Впоследствии меня уведомили, что подобный подарок является наивысшей честью, какая может быть оказана чужестранцу, и в Хиве ханский халат воспринимается как орден Подвязки у нас в Англии.

Выразив свое недовольство моим вынужденным отъездом, правитель, в частности, сказал:

– Уверен, вы еще вернетесь. И сообщите, пожалуйста, всем англичанам, что от своих посланцев в Индию я наслышан о величии британской нации и очень надеюсь увидеть вскоре подданных ее величества в моей столице.

Хан проявил самое сердечное расположение ко мне, и на прощание мы крепко пожали друг другу руки. У меня осталось впечатление, что из всех магометан, с которыми я свел знакомство в своих путешествиях, хивинский хан был наименее ортодоксален, и что рассказы о его жестокости с русскими пленными являются чистой выдумкой, раздутой русской прессой для оправдания последующих действий и для подготовки к захвату его территории.

Перед отъездом я попытался убедить хозяина дома принять подарок в знак признательности за оказанное мне и моим спутникам гостеприимство. Однако попытка эта провалилась. Хивинец, не раздумывая, отказался, объявив меня гостем хана, который весьма рассердится, если узнает, что я пытался отплатить за его гостеприимство при помощи подарка его слуге. Я попробовал перевести ситуацию на уровень наших личных с ним отношений, однако – в той же мере безрезультатно, и потому покинул город слегка уязвленным, поскольку не сумел оставить какой-нибудь знак благодарности за теплый прием, оказанный мне в Хиве.

Глава XXXIV

Отъезд из Хивы – Брат хана – Слухи о его намерении отправиться в Санкт-Петербург – Поселения – Губернатор Анки – Лорд Нортбрук – Герат – Лахор – Лакхнау – Калькутта – Наши солдаты в Индии – Казаки – Индийский чай – Аму-Дарья – Lager – Три эскадрона расквартированы под открытым небом – Телеграмма от его королевского высочества герцога Кембриджского – Полковник Иванов – Недопонимание между майором Вудом и полковником Ивановым – Среднеазиатский воздух и полковничья память – Письмо генералу Колпаковскому – Ужин у Иванова – Россия и Англия – Мере – Там будет построен основательный форт – Дороги на Мере – Хивинцы – это смирный народ – Туркмены под трибуналом – Займы для выплаты процентов по предыдущим долгам – Войска в Петро-Александровске – Иванов скоро получит повышение – «Русский мир» – Статья о большом числе немецких офицеров в русской армии – Открытая нелюбовь к немцам – Армейская реформа – Презрение к Австрии – Дамы Петро-Александровска

Мы выехали из города через восточные ворота и вскоре увидели здание, построенное не без вкуса и окруженное обширными садами – все эти насаждения были отделены друг от друга невысокими стенами. Поместье принадлежало брату правителя, собиравшемуся, как говорили, поехать в Санкт-Петербург, дабы лично просить царя отозвать войска из ханских владений.

Стояло прекрасное солнечное утро, призванное поднять настроение мне и моим спутникам, расстроенным вполне возможной перспективой возвращения в Форт № 1.

Особенно мой татарский малый приуныл от мысли о новой поездке по заснеженным степям, где он так голодал, что пришлось проделать в поясе три новые дырки, и поправляться он начал только теперь.

Проводник тоже повесил нос в страхе перед вероятной поркой, ожидавшей его в Петро-Александровске. Сам я страдал от несварения, вызванного то ли дынями, то ли письмом русского коменданта – дурные вести порой влияют на наше пищеварение ничуть не в меньшей степени, чем погрешности в еде.

Стены вдоль дороги уже не тянулись, и просторные обрабатываемые поля виднелись во все стороны до самого горизонта. Вскоре мы проехали небольшое поселение, расположенное в двенадцати верстах от Хивы; а еще через двадцать четыре версты миновали другую деревушку, остановившись наконец на ночлег в Анке. За шесть часов мы проделали путь в шестьдесят верст, то есть в сорок миль, и все это время лошади наши шли ровной неспешной рысью, тогда как верблюды нагнали нас только через восемь часов.

Анка – довольно большой город, известный своим базаром и рыночной площадью по всему региону. Мы остановились в доме губернатора, который, будучи хивинским чиновником, четыре года назад был отправлен ханом к лорду Нортбруку, поскольку накануне российского вторжения хан полагал выгодным для себя возможный союз с Англией.

Стоило нашему хозяину узнать мою национальность, он немедленно уселся у моих ног и осыпал меня сотней вопросов касательно Индии и ее населения. Он слышал о визите принца Уэльского в те края и, чтобы объяснить мне, каким маршрутом ехал он сам и какие города посетил по дороге в Калькутту, разрезал большое яблоко. Взяв одно семечко, он положил его на ковер и сказал: «Хива»; для обозначения Герата он положил второе семечко; Лахор и Лакхнау он показал при помощи двух половинок яблока, а Калькуттой ему послужило целое яблоко. Таким образом он пытался передать мне свое представление о величине и значимости тех мест, которые он посетил.

Солдаты в Индии поразили его воображение своей великолепной униформой. Русских солдат в сравнении с ними он не ставил ни во что, плюнув даже на пол для демонстрации своего презрения к казакам.

– Правда, солдат у них, конечно, намного больше, чем у вас, – заметил он. – И потерять они могут их столько, сколько у вас всего в Индии, а потом пришлют еще в два раза больше.

– Но русские ведь похожи на нас, – сказал я. – Их император стоит за мир, а в моей стране многие говорят, что для Индии будет гораздо лучше иметь цивилизованного соседа, чем диких афганцев.

На лице хивинца мелькнуло насмешливое выражение, которое он, по-видимому, счел неприличным, пытаясь удержать смех, вызванный моими словами. Справившись с этим, он просто сказал:

– Если они вас так любят, то почему запрещают привозить сюда ваши товары? Индийский чай, например, у нас запрещен или облагается непомерной пошлиной. А еще я слышал, если какой-нибудь англичанин поедет из Индии в Россию, его по дороге убьют русские, а вину свалят на нас, чтобы настроить против нас весь остальной мир.

На следующее утро мы выехали рано и примерно в тринадцати милях от Анки пересекли Аму-Дарью, ширина которой в этом месте составляет почти две версты, а лед кое-где достигает толщины более одного фута. Вскоре мы проехали мимо расположения казачьих кавалерийских частей под названием Lager[30]. Невзирая на суровую зимнюю погоду, здесь прямо под открытым небом были расквартированы три эскадрона. Лошади, покрытые, подобно медведям, густой шерстью, выглядели здоровыми и полными сил, хотя ничто не защищало их от экстремального холода.

Мы подъезжали к Петро-Александровску, и вскоре несколько темных пятен на горизонте указали нам то место, где недавно был возведен форт. Посланец, доставивший мне пакет от коменданта, пришпорил коня, оставив с нами своего товарища.

– Он спешит доложить о вашем приезде, – отреагировал тот на мое удивление, и через несколько минут мы оказались в Петро-Александровске.

Это поселение возникло там, где раньше располагалось поместье дядюшки хивинского хана. Стену вокруг форта возвели, разобрав на кирпичи его дом.

В центре укрепления на небольшой площади стоял новый добротный дом. При виде флагштока рядом с ним и двух часовых, вышагивающих взад и вперед у входной двери, я понял, что передо мной – дом начальника Аму-Дарьинского округа. Проводник, с каждой минутой тревожившийся все больше насчет последствий своего проступка, подтвердил факт проживания здесь знаменитого полковника Иванова.

Как сообщил нам его слуга, сам комендант уехал на охоту. В этот момент ко мне подошел молодой офицер и, обратившись по имени, сказал:

– А мы вас заждались. Следуйте за мной. Для вас приготовлена комната.

Мы прошли к невысокому зданию, где размещались офицеры гарнизона. Мой новый знакомый провел меня в тесную комнатку и должным образом представил собравшимся там господам. Здесь я узнал, что пришедшая на мое имя телеграмма исходила от его королевского высочества герцога Кембриджского, занимавшего пост нашего главнокомандующего. Тот требовал моего немедленного возвращения в европейскую часть России. Документ этот прождал меня в форте несколько дней, и если бы мы сначала заехали в Петро-Александровск, то Хивы я бы никогда не увидел.

Немного спустя мне принесли записку от полковника Иванова, вернувшегося с охоты и ожидавшего встречи со мной. Это оказался высокий человек, значительно выше шести футов ростом, но очень худой и похожий на немца – бакенбарды у него были стрижены откровенно на тевтонский манер. Первоначально он принял меня несколько холодно, однако вскоре поведение его переменилось, и он стал смеяться над моей поездкой.

– Да, не сложилось у вас, – сказал он. – Так далеко вы заехали, а до конца свое предприятие довести не сумели.

– Мне еще повезло, что я сюда сразу не завернул, – отметил я.

– Это уж точно, – кивнул Иванов. – Когда депеша насчет вас пришла, а сами вы не появились, я одного татарина курьером снарядил в Форт N^2 1 доложить, что вы, возможно, направились в Бухару и от нас тем самым ускользнули. Впрочем, мы бы вас там все равно поймали.

– Воинская фортуна прихотлива, – сказал я. – Зато повидал Хиву.

При этих моих словах полковник слегка поморщился.

– Велика важность – Хива, – сказал он. – Вот майор Вуд, например, соотечественник ваш, из инженеров, был тут у нас прошлым летом. Так в эту вашу Хиву поехать мог в любой момент, но ведь не захотел. Мне даже удивительно было, отчего он ни разу туда не попросился.

Тут стоит отметить некоторое взаимное непонимание между майором Вудом и полковником Ивановым, причиной которому, возможно, послужил пьянящий воздух Средней Азии, повлиявший каким-то образом на память полковника. Вернувшись из Хивы в Лондон, я как-то раз ужинал с майором Вудом и спросил его, почему он не поехал в Хиву. Ответ его был следующим: «Я очень хотел туда попасть и много раз просил у Иванова разрешение на это, ссылаясь на то, что, забравшись так далеко, обидно не побывать в городе. Однако Иванов высказывал сожаление и не позволял мне этой поездки, поскольку на сей счет у него имелся твердый приказ генерала Кауфмана».

Тем временем наш разговор с полковником продолжался:

– Мне ведь не станут препятствовать, если в Санкт-Петербург я поеду через Ташкент и Западную Сибирь? Или по Каспийскому морю через Красноводск? – решил я попробовать свои шансы.

– У меня очень твердые распоряжения по этому поводу, – ответил полковник. – Вы должны возвратиться кратчайшим путем через Казалинск. Но если хотите, можете написать генералу Колпаковскому. Он командует нашими войсками в Туркестане. Я сегодня отправляю курьера с известием о вашей поимке – могу передать с ним и ваше письмо. Ответ генерала получите уже в Казалинске через три-четыре дня.

Тем вечером я ужинал у Иванова, где имел удовольствие свести знакомство с офицерами его штаба. Все они оказались весьма интеллигентными людьми, да к тому же, на мое удивление, вполне воздержанными, что на самом деле большая редкость среди офицеров в европейской части России.

Мы много говорили о русско-английских отношениях, упирая в основном на то, что нашим странам следует оставаться на дружеской ноге, хотя интересы наши, конечно, пересекаются, и что рано или поздно избежать столкновения станет, скорее всего, невозможно.

Когда разговор зашел о Мерве, полковник высказался в том духе, что может взять его в любой момент и не хватает лишь позволения от правительства, и, разумеется, крепость там он бы построил намного более внушительную, чем здесь, в Петро-Александровске.

– На самом деле, – прибавил он, – форт нам тут практически и не нужен. Как видите, все укрепления – это лишь невысокий земляной бруствер. Хивинцы – смирный народ, проблем создают очень мало. И выплаты все совершают регулярно. А вот туркмены – те, конечно, другие. Все время лезут к нашим киргизам. Однако же последнюю вооруженную банду, какая пересекла Аму-Дарью, мы тут поймали уже несколько месяцев тому как. Двоих из того отряда я велел трибуналом судить, после чего их повесили. Вот с тех самых пор туркмены у нас и притихли. Правда, одного моего солдатика держат пленным у себя в Мерве.

– И что, разве они не судили его трибуналом и не повесили? – вопросил я.

– Да нет. Но требуют за него выкуп. Этот малый сказал им, что он офицер. Они в результате заломили за него непомерную сумму. Впрочем, я все равно не собираюсь платить.

– В любом случае взять Мерв не составит никакой трудности, – отметил другой офицер. – Болтают, якобы туда трудно добраться, но наши казаки, уж поверьте, будут под стенами города максимум через неделю – лишь бы командование нам разрешило.

– А то дела тут совсем плохи, – продолжал третий. – Товарищи наши в Ташкенте и Коканде получают награды и повышения, а у нас полная тишина. Я, когда ехал в Петро-Александровск, рассчитывал, честно говоря, на продвижение по службе.

Сам полковник, как выяснилось, сделал тут стремительную карьеру. Будучи всего тридцати двух лет от роду, он командовал на данный момент тремя тысячами людей, и на подходе из Уральска была еще тысяча казаков. С их прибытием войсковая группа в Аму-Дарьинском округе Туркестана увеличивалась до четырех тысяч сабель. Штаб-квартира располагалась в Петро-Александровске, в то время как боевые подразделения размещались в казачьем лагере и Нукусе, представлявшем собой небольшой форт примерно в восьмидесяти милях от Петро-Александровска на правом берегу Аму-Дарьи.

Говорили, что Иванов скоро получит повышение, став генералом, и произойдет это, когда Кауфман вернется из Санкт-Петербурга.

Позже вечером кто-то принес газету. Это был номер «Русского мира» со статьей о чрезмерном количестве офицеров немецкого происхождения на высоких постах в русской армии. Число этих людей относительно населения прибалтийских провинций, откуда они происходили, нарушало все средние пропорции по империи.

По реакции собравшихся можно было легко понять, что особой любви к немцам офицеры гарнизона не испытывали, а сам Иванов, несмотря на его тевтонскую наружность, имел подчеркнутые антипрусские убеждения, в чем его поддерживали практически все его подчиненные. Кстати сказать, во время своего путешествия по России я не раз подмечал во всех классах общества открытую враждебность по отношению к немцам и австрийцам. Поведение последних во время Крымской войны оставило у русских самые горькие воспоминания, помноженные к тому же на антагонизм двух правительств по вопросу Константинополя.

Собравшиеся офицеры были единодушны в том мнении, что военная система в России находится пока в переходном состоянии и что на данный момент они не готовы к войне с таким мощным противником, как Германия. Все сходились на необходимости мира в течение как минимум еще пяти лет, после чего Россия, как они считали, сможет показать зубы.

Об Австрии же говорили с презрением, считая саму возможность ее существования в Европе лишь проявлением милости со стороны императоров Александра и Вильгельма. На австрийскую армию русские офицеры смотрели свысока. Тем не менее не могу удержаться от мысли, что в тот день, когда они предпримут попытку вторжения в империю Франца Иосифа, им все же придется осознать, насколько глубоко они заблуждались. Ведь Австрия на самом деле вынесла серьезный урок из поражения в битве при Садове. Ее солдаты и офицеры теперь столь же образованны и подготовлены, как военнослужащие любой другой европейской армии, и, хотя финансовое положение у них сейчас на спаде, оно все же не такое плохое, как у их соседа, чья легкомысленная привычка к займам для оплаты процентов по предыдущим долгам приведет, вполне возможно, к банкротству всего государства.

В Петро-Александровске проживали около тридцати дам. То были жены и дочери гарнизонных офицеров. Раз в неделю в недавно построенном офицерском клубе устраивался вечер с танцами.

До крепости дамы добирались летом, совершая путешествие по Сыр-Дарье, Аральскому морю и Аму-Дарье на пароходах, курсировавших между Ташкентом и Петро-Александровском. Форт являл собой скучнейшее на свете место, поэтому представительницы прекрасного пола приложили все усилия для организации этой еженедельной вечеринки. Полковник Иванов любезно вручил мне приглашение на одну из них, запланированную буквально на следующий вечер, а также сообщил, что утром все собираются с борзыми и ястребом на заячью охоту, которая в Средней Азии служит основным развлечением.

Глава XXXV

Сборы – Бухарские и киргизские охотники – Степь – Погоня – Ястреб – Офицерский клуб – Бал – Как здесь танцуют кадриль – Вальс – Мазурка – Спектакль – Подвиг Осбалдестона – Трюк братьев Дэвенпорт – Казначей хана – Посланец от эмира Бухары – «А кто у них там на Луне хан?» – Русско-германская научная экспедиция – Прусский офицер – Назар и вестовые полковника Иванова – Капитан Янушев – Шурахан

Наутро после недолгого завтрака к нам явился офицер и сообщил о полной готовности к выезду. Мне достался небольшой гнедой конь в холке никак не более четырнадцати хэндов, который, однако же, танцевал подо мной так, будто нес жокея наилегчайшего веса где-нибудь на скачках в Кембриджшире.

На плацу собрались люди и лошади самых разнообразных размеров – длинноногие мужчины на коротконогих конях и коротконогие мужчины на гигантских жеребцах туркменской породы. Все офицеры были в военной форме, а замыкали нашу кавалькаду несколько бухарских и киргизских охотников в темно-красных халатах.

Семь или восемь борзых выстроились парами за спиной у распорядителя охоты – крепкого коренастого полковника, знакомого, как мне сказали, с повадками робкого заячьего племени лучше всех остальных офицеров в гарнизоне. На локте хивинца, отличавшегося плотным сложением и оседлавшего прекрасную рыжую кобылу, грациозно сидел охотничий ястреб с колпачком на голове – в дальнейшем именно эта птица должна была сыграть важную роль в нашем развлечении.

Верховые киргизы с громкими хищными выкриками закружили по двору. Нарастало всеобщее волнение и трепет. Со всего форта сбежались привлеченные шумом и суетой собаки, с лаем окружившие наш кортеж.

Охотничьи угодья располагались примерно в восьми милях от крепости, и мы помчались туда грохочущим галопом. Скачка на такой скорости до места охоты рассматривалась, очевидно, как неотъемлемая часть всего приключения.

Перед нами лежала широкая ровная степь. Не видно было ни одного ориентира, кроме периодически попадавшихся насыпей шириной около восьми футов, через которые лошади перелетали изящно и легко. Киргизы и бухарцы в такие моменты оборачивались посмотреть, как эти препятствия берет мой конь со своим тяжелым всадником. Однако он ни разу не споткнулся, и спешу заверить – этот маленький выносливый зверь мог бы нести самого Даниэля Ламберта, воскреси кто-нибудь сего достойного, но весьма тучного джентльмена по такому случаю. По временам один из бухарцев проносился с гортанным криком мимо меня и лупил плетью прибившуюся из степи к нашей стае дикую лошадку, увлеченную скоростью, мощью и статью своих соплеменниц, за которыми она, впрочем, не могла угнаться.

Внезапно распорядитель охоты натянул вожжи, останавливая тяжело дышавшего жеребца, спешился и сказал, что мы на месте.

По левую и правую от нас руку тянулась узкая полоса кустарника и зарослей ежевики, а за этой невысокой преградой виднелась широкая лента из темного хрусталя, напоминавшая венецианское зеркало в покрытой изморозью серебряной раме. Перед нами лежала Аму-Дарья. Ширину ее подчеркивал снег, покрывавший берега и всю степь вокруг.

Мы выстроились в длинную цепь, так чтобы между всадниками было примерно по двадцать ярдов, и в таком порядке поскакали через тростник и кустарник.

Наконец дикий крик одного из киргизов в красном халате возвестил нам о том, что заяц выскочил из укрытия, и все эти русские, казаки, киргизы, а также и я помчались галопом в погоню за поднятой с места дичью. Перепуганный зверек бросился прямо на лед, и следом за ним в горячке охоты – вся наша разношерстная стая. Лошади с берега скорее соскользнули, чем соскочили, и все мы, соперничая друг с другом, понеслись через реку. В полумиле по ту сторону Аму-Дарьи виднелся еще один участок густых зарослей, и борзые явно не успевали догнать зайца.

Однако в этот момент наездник с ястребом запустил свою птицу в небо. Буквально через секунду пернатый охотник сидел на спине жертвы, а вышколенные борзые, окружив, но не трогая добычу, смирно стояли с широко открытыми пастями и высунутыми языками.

Распорядитель охоты галопом поскакал к ним, спешился и подобрал зайца, а через несколько минут мы уже снова летели во весь опор. В итоге наши усилия были вознаграждены пятью зайцами, после чего мы совершили стремительный рывок в обратную сторону и вскоре снова оказались в окрестностях форта.

Вечером я явился в помещение для светских мероприятий. Каждую неделю здесь проводится бал, а в остальные дни это здание используется в качестве офицерского клуба. В длинной узкой комнате, деревянный пол для которой был доставлен сюда из европейской части России, все говорило о полной готовности к балу; в соседней комнате стоял накрытый к ужину огромный стол, тогда как несколько офицеров уже расселись вокруг столиков поменьше, уставленных бутылками с отменным шампанским и бордо.

Приписанный к одному из полков гарнизона духовой оркестр играл волнующую кадриль. Танец этот русские исполняют иначе, нежели мы у себя в Англии, – каждый мужчина, зарезервировав предварительно пару стульев для себя и своей партнерши, сидит рядом с дамой вплоть до того момента, когда наступает их выход. Завершающая часть общего танца тоже отличается от любых британских вариаций. Светские завсегдатаи из Лондона оказались бы сильно озадачены, получи они приглашение поучаствовать в русской кадрили.

Внезапно грянул вальс, и пары вихрем закружились по комнате; однако этот блаженный момент недолго длится для русского кавалера, поскольку весь вальс целиком он со своей партнершей танцевать не может; после первого тура она его покидает и уже в следующее мгновение кружится в объятиях другого кавалера, который в свою очередь уступает ее третьему.

Затем танцевали мазурку, тоже совсем не похожую на нашу. У русских она отличается величественными позами, сопровождаемыми звоном шпор. Каждый кавалер в такт музыке слегка притопывает сапогом, дамы изящно застывают, и при виде разнообразных офицерских мундиров, празднично украшавших комнату, мне с трудом верилось, что все это происходит посреди азиатской степи на недавно захваченной хивинской территории.

С курьером полковника Иванова я отправил письмо генералу Колпаковскому, замещавшему Кауфмана во время его отсутствия на посту генерал-губернатора Туркестана. Вскоре полковник известил меня, что в Казалинск также направляются два офицера в сопровождении отряда казаков. Он предложил мне присоединиться к ним и по прибытии в Форт N^2 1 лично получить ответ на мою просьбу о возвращении в Санкт-Петербург через Ташкент и Западную Сибирь вместо Оренбурга.

В тот же вечер в крепости состоялось театральное представление, все роли в котором исполняли солдаты. После ужина я вместе с Ивановым и всем его штабом отправился лицезреть это действо. Зрителями в основном были казаки и киргизы; последние не понимали языка актеров, но живо реагировали на их жесты и от всего сердца восхищались частыми пистолетными выстрелами и звоном сабель, сопровождавшими каждое действие, поскольку главный персонаж в пьесе являлся разбойничьим атаманом. Представление завершилось его поимкой и казнью, с каковой целью исполнителя главной роли вывели на авансцену. Этот мужчина, имевший, очевидно, акробатический опыт, просунул ногу в веревочную петлю, и его подняли над сценой вверх ногами, а «палач» выстрелил из пистолета в воздух, что олицетворяло печальный конец пленника. Рядом с выходом из зала на столе поместили тарелку, на которой каждый офицер оставлял несколько рублей в качестве вознаграждения артистам за их труды.

Следующим вечером у меня состоялся любопытный разговор с полковником, касавшийся сравнительных характеристик киргизских и английских лошадей; и, мне кажется, я заставил этого славного офицера усомниться в том, насколько можно мне доверять, так как ни он сам, ни офицеры его штаба не в силах были поверить, что одна английская лошадь как-то раз перемахнула через ров шириной в тридцать шесть футов; даже великое достижение Джорджа Осбалдестона, проскакавшего двести миль за восемь с половиной часов, казалось им сущей мелочью в сравнении с упомянутым выше прыжком.

Впрочем, люди в Средней Азии не могут быть осведомлены обо всем происходящем на планете наравне с нами – жителями западного мира, и в итоге мне все-таки удалось получить определенный кредит доверия, объявив, что ни один человек в этой комнате не сумеет связать меня веревкой без того, чтобы я не выпутался и не освободился самостоятельно. Один артиллерийский офицер тут же потребовал доказать это мое заявление. Я так и поступил, и результат обескуражил аудиторию, поскольку от пут я избавился в два раза быстрее, чем тот офицер меня связывал.

На следующее утро прибыл казначей хана, доставивший несколько тысяч рублей в счет уплаты военных издержек. Он позавтракал с Ивановым и даже умудрился сделать это с ножом и вилкой, хотя последний предмет явно доставил ему массу неудобств.

Несмотря на свою мусульманскую веру, казначей явно любил шампанское и в этом пристрастии сходился со своим повелителем. Из форта в Хиву частенько отправляют это вино целыми дюжинами бутылок, а все сомнения хана испарились, когда ему сообщили, что Пророк не знал о шампанском и, следовательно, не мог его запретить.

Незадолго до приезда казначея в Петро-Александровске побывал посланник бухарского эмира. Он приезжал по поводу разногласий, вызванных некими кочующими киргизами, которые, согласно слухам, переходили через границу и скрывались на бухарской территории, стоило русским чиновникам приступить к сбору налогов. Между эмиром и генералом Кауфманом на сей счет велась отдельная переписка. Первый из них, кстати сказать, не является самым просвещенным правителем, и о нем рассказывают, что однажды, заметив, как русский офицер разглядывает Луну в телескоп, он отправил за ним и потом спросил об увиденном. «Ну, там есть горы, потухшие вулканы, – ответил ему офицер. – Вот это я и рассматривал». – «Надо же! – удивился эмир. – Как интересно! А кто у них там на Луне хан? Хотел бы я с ним познакомиться».

В разговоре о Бухаре один из офицеров упомянул совместную русско-германскую научную экспедицию, которая направлялась в этот город и намеревалась исследовать местность между Самаркандом и Пешаваром на предмет будущего строительства железной дороги, весьма необходимой в Средней Азии для быстрого концентрирования войск, если таковое потребуется.

– За нашу следующую встречу! – неожиданно предложил тост один молодой офицер, поднимая бокал шампанского.

– И где же она состоится? – спросил я.

– Кто знает? – пожал плечами другой офицер. – Полагаю, рано или поздно мы встретимся на поле боя.

Вообще, практически каждый офицер, встреченный мною в Средней Азии, придерживался того мнения, что ждать столкновения между нашими войсками в Индии долго не придется. «Очень, конечно, жаль, – отмечали они. – Но интересы наши пересекаются, и хоть мы на личном уровне все очень хорошие друзья, однако близится пора выяснить мечом: кто будет править на Востоке».

Несмотря на неприязнь генерала Кауфмана к путешествующим по Туркестану иностранцам, в Петро-Александровске служил один прусский офицер, получивший дозволение вступить в русский полк. До этого он прошел франко-прусскую кампанию, где весьма отличился. Тем не менее после своих доблестных успехов на родине он убедил одного из немецких родственников русского царя обратиться с просьбой к императору, дабы тот согласился на вступление иностранца в один из туркестанских полков. В разговоре с ним я выяснил, что он обучался в том же самом заведении в Германии, где образование получил и я, поэтому у нас нашлись общие знакомые. Высоко отзываясь о его воинской подготовке, русские офицеры все же считали его присутствие в своей среде большой ошибкой, поскольку в случае возможной войны с Германией ему придется вернуться в свой Фатерлянд, куда он увезет слишком много полезных сведений. Этому молодому немцу попервоначалу наверняка было не очень комфортно оказаться в сообществе офицеров, питавших единодушное отвращение к его нации.

Мы с Назаром тем временем занимались подготовкой к обратному походу в Оренбург, собирая запас провизии. Я закупил две дюжины фазанов, в изобилии водившихся в здешних местах, где их продавали по пять пенсов за штуку.

Мой татарский малый ходил с кислой физиономией, и, порасспросив его, я выяснил, что он проживал и столовался с вестовыми полковника Иванова, которые продали свои пайки и жили теперь в основном на одной рыбе, стоившей в Петро-Александровске сущие копейки. Подобная диета не вызывала у Назара воодушевления. Свои столовые деньги, выделенные мною, он не тратил по причине прижимистости и предпочитал сидеть на шее у вестовых. Те же старались путать его, не сообщая обеденного времени, и звали к столу, когда от их трапезы оставались уже одни кости.

– Вы посмотрите на меня! – возмущался Назар. – Отощал как скелет.

– Отчего же ты не купишь себе что-нибудь на столовые деньги? – спросил я.

– Покупать?! – воскликнул он, до глубины сердца пораженный моим вопросом. – Я же не дурак тратить деньги, когда можно поесть бесплатно. А эти вестовые – жадные как собаки! Сволочи поганые – вот кто они!

И этот сердитый малый ушел от меня, проклиная скопидомство своих собратьев по обеденному столу.

Вскоре меня представили тем двум офицерам, с которыми я намеревался ехать в Казалинск. Один из них, артиллерийский капитан Янушев, прекрасно себя зарекомендовал во время хивинской экспедиции, поэтому теперь командовал всей артиллерией Аму-Дарьинского округа. В Форт № 1 он ехал с целью закупки у киргизов лошадей для армейских нужд. Товарищем его был казачий saul, то есть капитан[31]. Он возвращался в свой полк, размещенный в Ташкенте. В сопровождение этих двух офицеров выделили десять казаков, а выезд назначили на следующее утро. В степи за последние дни значительно потеплело, и по дороге в Шурахан, небольшой хивинский город, куда мы поехали тем вечером, кони наши шли уже не по снегу, а по песку. На Аму-Дарье в ближайшее время ожидалось таяние льда. Мои спутники, не желавшие ехать до Казалинска верхом, решили воспользоваться этой переменой в погоде и путешествовать в запряженном лошадьми тарантасе. Добравшись до тех мест, где снова будет лежать снег, они планировали отправить лошадей назад, а вместо них запрячь в тарантас верблюдов.

Глава XXXVI

Тарантас – Последнее адью – Ночь на морозе – Казаки: вооружение, амуниция и т. д. – Бивуак – Бухарский эмир – Часовой – Его наказание – Порка погонщика – Киргизский почтальон – Киргизская часовня – Скачка до Казалинска – Триста семьдесят одна миля за девять дней и два часа – Дуэль – Беспорядки среди казаков из Уральска – Цесаревич – Георгиевский крест – Подкрепление из Оренбурга в количестве десяти тысяч солдат

Отправляясь в дорогу следующим утром, мы представляли собой весьма живописную группу. Первым шел тарантас, крайне примечательное транспортное средство, какое можно найти только в России. Оно напоминает снятый с колес кэб-двуколку, который зачем-то закрепили на длинной телеге пивовара.

Смягчающие тряску рессоры в этом устройстве отсутствуют, а катится оно на маленьких, но при этом очень крепких деревянных колесах. Шесть киргизских лошадок, запряженные в тарантас, объединенными усилиями могли передвигать его со скоростью не более пяти миль в час.

Примерно с милю несколько гарнизонных офицеров сопровождали своих отъезжающих товарищей, а затем пожелали им доброго путешествия, которое, несмотря на перемену в погоде, воспринималось всеми как тяжелое испытание. Вскоре мы оказались в большом селении. Здесь нас ожидали несколько дам. Среди них – и жена артиллерийского офицера, желавшая попрощаться с мужем. Прямо на земле лежали бутылки с шампанским и водкой. Весело трещал костер, рядом с которым дамы грели свои ножки.

Последнее адью вскоре было произнесено. Янушев нашел в себе силы оторваться от милых сердцу мест, и мы снова пустились в дорогу. Через несколько часов мы доехали до снежных заносов. Они оказались настолько глубоки, что вместо лошадей в тарантас пришлось запрячь пару верблюдов.

Мы с Назаром и проводником поскакали вперед, сделав через некоторое время остановку у развалин старой крепости, построенной одним из предков нынешнего хана для защиты своей страны от русских.

Здесь немного подождали тарантас, но он все никак не показывался, и мы поехали дальше, надеясь нагнать верблюдов с нашим грузом. Те вышли из Петро-Александровска днем ранее в сопровождении казаков. Проехав еще час, мы остановились у колодца, расположенного примерно в сорока милях от русского форта. Стоял дикий холод, нас пронизывал ветер, есть было нечего, и хуже того – валежник и кусты поблизости оказались чересчур сырыми, чтобы развести костер. «И где наши верблюды? – томил каждого немой вопрос. – Может, в темноте мы проскочили мимо них? Или просто еще не догнали?»

Ни ехать вперед, ни возвращаться не имело смысла, и оставалось только сидеть на месте, пытаясь убедить себя в том, что нам тепло и не голодно. Воображение – великая вещь, однако и оно имеет свои пределы, поэтому чем сильнее я старался внушить себе мысль, будто недавно пообедал, тем ярче в моей голове становились образы сковородок с мясом в египетских тавернах, запахи гарниров, а воспоминания о черепаховом супе и шампанских винах доводили чувство голода до исступления. Проводник бранил свою несчастную долю и для поддержания духа распевал песенки о красоте овец и вкусе жареной баранины. Тем не менее ночь шла своим чередом, и мы, улегшись на снег, сумели немного подремать, а на рассвете в своем тарантасе подъехали русские офицеры.

Мои компаньоны по путешествию, немного поспавшие в экипаже под толстыми шубами, ночь провели в более комфортных условиях, нежели мы, и все-таки они на чем свет бранили холод, не стесняя себя в выражениях.

Некоторое время спустя мы увидели казаков и верблюдов с грузом, вставших на бивуак в нескольких верстах от колодца.

Артиллерийский капитан приказал ямщику остановиться и, выбравшись из экипажа, предложил позавтракать.

Из багажного ящика в тарантасе он вынул квадратную жестяную канистру, заткнутую с одного бока большой пробкой. Сосуд содержал около четырех галлонов крепчайшей водки. Капитан взял стакан, куда входило примерно полпинты, и крикнул казакам:

– Ребятушки! А ну идите сюда!

Наблюдавшие с большим интересом за всеми этими манипуляциями казаки немедленно подбежали; мой компаньон наполнил стакан и по очереди дал отпить из него служивым. Глотнув, те вернулись к лошадям. Я тоже отведал этой водки, сравнить которую можно, пожалуй, только с жидким пламенем и на фоне которой не только вино, но даже лигроин покажется прохладительным напитком. Сам капитан, однако же, не изъявил ни малейшего желания испытывать на себе крепость этой огненной воды для казаков. Его вестовой принес несколько бутылок мадеры и водку послабее, каковые напитки на свежем воздухе отнюдь не показались мне неприятными, хотя в Англии пары стаканчиков с такой смесью хватило бы на то, чтоб уложить любого моего соотечественника под стол.

Все казаки, вообще, были крепкие, хорошо сложенные ребята весом за одиннадцать стоунов. Вместе с походной амуницией вес их составлял около восемнадцати стоунов, включая двадцать фунтов ячменя для их лошадей (ячмень в этих краях предпочитают овсу) и шесть фунтов галет, необходимых в качестве четырехдневного рациона. Вооружение их состояло из короткоствольных винтовок и шашек, а вскоре их должны были снабдить карабинами системы Бердана, о которых русские офицеры отзывались в самой превосходной степени.

Казакам платят не очень много – примерно по шиллингу в месяц, и это все их карманные деньги. Тем не менее одевают и кормят их хорошо. Дневной рацион включает в себя два с половиной фунта муки и фунт мяса; рота солдат ежедневно получает фунт чая и три фунта сахара, при этом каждому рядовому положены овощи на сумму в половину копейки в день. Его конь, воинская форма, оружие и так далее являются его личной собственностью либо принадлежат станице, которая снарядила его и отправила сражаться за белого царя. От государства он получает около двух фунтов пятнадцати шиллингов в год и обязан содержать свою амуницию на эту сумму, каковой, по мнению военных властей, вполне достаточно для подобной цели, тогда как сами казаки придерживаются иного мнения.

Этими сведениями снабдил меня артиллерийский капитан. Время от времени он оставлял своего товарища спать в тарантасе, выбирался на снег и разминал ноги, проходя пешком несколько верст. Прилично уже отслужив в Туркестане, он ожидал в скором времени повышения. В череде различных историй поведал он мне и об одном казачьем офицере, попавшем в плен во время войны с Бухарой. Эмир тогда велел привести его к себе и спросил, умеет ли тот делать порох. «Конечно, – ответил офицер. – Но вам он не подойдет». На вопрос «почему» казак объяснил, что состав изготавливается из самогона и свиного жира, каковой придает пороху особую силу.

– Этот самый эмир, – продолжал свой рассказ капитан Янушев, – относится к турецкому султану с крайним благоговением и даже имеет почетное звание старшего офицера Порты. Прежде он считал Англию первой нацией во всем мире, но теперь начинает бояться нас и больше верит в наши войска, которые у него под боком, чем в армию султана в Стамбуле.

Уже совершенно стемнело, и Янушев настрого приказал часовому у лошадей разбудить его в час пополуночи. Казак, к сожалению, поручения не исполнил и наказан был тем, что весь следующий день шел пешком, ведя коня в поводу. Остальные казаки с готовностью потешались над несчастным преступником, поскольку на пехотинцев они смотрели не просто свысока, но с величайшим презрением.

Тронувшись в путь с той ночной стоянки, на марше мы выглядели весьма живописно. В авангарде ехали казаки, чьи винтовки тускло отсвечивали в лунном свете, а остроконечные башлыки, надвинутые на казачьи папахи, делали этих всадников похожими на призраков. Искаженные тени падали от них на снег, создавая как бы еще один отряд неких гигантских фантомов, преследующий нашу небольшую группу. Затем шел тарантас, влекомый двумя огромными верблюдами, которые медленно торили путь по заснеженной степи. Ямщик дремал на облучке, клюя носом, оба офицера внутри экипажа пребывали в объятиях Морфея, и вся эта тяжелая деревянная конструкция громко скрипела при каждом движении четвероногих титанов. Позади транспорта мерно вышагивали верблюды с грузом. На них сладко спали офицерские вестовые, причем один солдат лежал лицом к хвосту своего животного и оглушительно храпел, невзирая на сильную качку; другой малый расположился ничком поперек седла, и, будучи сильно пьян, выкрикивал время от времени какие-то вакхические куплеты. Вечно голодный Назар замыкал колонну. Ему удалось припасти с ужина косточку, и теперь он грыз ее словно пес, дробя сильными челюстями и затихая, когда удавалось наткнуться на остатки жилистой баранины.

Я частенько задерживался у костра на целый час, а то и больше после ухода остальной группы и, сидя рядом с тлеющими углями, наблюдал за тем, как медленно исчезает вдали караван.

Проводник мой совсем приуныл; в крепости ему сильно попало из-за нашей поездки в Хиву, и казаки теперь обходились с ним так сурово, что от обычного его апломба не осталось даже следа.

Янушев успел и погонщику верблюдов преподать дисциплинарный урок. Тот слишком медленно седлал тягловых животных. Заметив это, мой спутник подозвал казака и велел ему выпороть неспешного индивидуума. Однако порка показалась капитану недостаточно усердной, поэтому он отнял у казака кнут и собственной рукой распределил причитавшееся по адресу, приговаривая между тем стоявшему рядом с ним солдату, что, если такое еще хоть раз повторится, он прикажет остальным казакам выпороть своего товарища за нерадивость.

Как-то раз дорогу перед нами настолько занесло снегом, что верблюды не могли больше тянуть экипаж. В этой ситуации казаки проявили себя наилучшим образом: набросив на тарантас несколько арканов и пришпорив своих коней, они медленно, но верно потащили тяжелый транспорт вперед. Вскоре нам повстречался киргиз, везущий почту в Петро-Александровск. Он ехал верхом на одной лошади, а другую вел в поводу, нагрузив на нее письма, припасы и фураж. Лошадей он менял каждые два-три часа и до Петро-Александровска рассчитывал добраться примерно на десятый день с момента своего выезда из Перовского, который на пути между Оренбургом и Ташкентом был вторым русским фортом после Казалинска.

На следующий день мы проехали мимо старинной киргизской часовни, построенной в честь какого-то знаменитого воителя. Летом здесь обычно молились, а на зиму сюда загоняли овец, поскольку киргизы не очень щепетильны в подобных вопросах. Наконец мы увидели верстовой столб, указывавший на то, что до Казалинска оставалось только семнадцать миль.

Мы с Янушевым решили не ждать верблюдов и галопом идти вперед. Казачий офицер поддержал нашу затею. Спутники мои оседлали лучших лошадей из тех, какие были в их распоряжении, приказав спешенным казакам усесться на верблюдов. Степь в этих местах все еще покрывал снег, но толщины его явно не хватало на то, чтобы воспрепятствовать нашим коням, и те, видимо почуяв к тому же близость дома, мчались всю дорогу наперегонки. Мы галопом перелетели по льду замерзшую Сыр-Дарью и ровно в полдень 12 февраля спешились у «Трактира Морозова».

Таким образом, мы проехали триста семьдесят одну милю за девять дней и два часа ровно, покрывая ежедневно по сорок миль! Не стоит забывать также, что с перерывом всего на девять дней отдыха конь мой до этого вез меня ни много ни мало пятьсот миль. В Лондоне из-за своих параметров он воспринимался бы как пони для игры в поло. Однако, невзирая на те почти двадцать стоунов, которые ему пришлось везти, он ни разу за все путешествие не заболел и не захромал, а последние семнадцать миль по снегу до Казалинска прошел честным галопом за один час двадцать пять минут.

В трактире для меня нашлась одна свободная комната. В этих не самых роскошных апартаментах, меблированных всего парой стульев, шатким столом и деревянной кушеткой, после степи я почувствовал себя на седьмом небе пророка Мохаммеда.

Скоро ко мне заглянул проживавший в трактире молодой офицер, поделившийся местными новостями. После моего отъезда здесь случилась дуэль с участием сразу нескольких офицеров, в результате чего собеседник мой находился теперь под домашним арестом.

Среди казаков из Уральска произошли волнения. Насколько я понял, эти две тысячи ссыльных начали возмущаться тем, как с ними здесь обходились, и в итоге перешли от глухого недовольства к прямым угрозам; некоторые открыто призывали резать глотки офицерам форта. Поскольку числом казаки превосходили весь гарнизон, а офицеры вместо казарм жили в частных домах, у сосланных из Уральска имелись все возможности привести свои угрозы в исполнение. Несколько ночей у квартиры каждого офицера стояла охрана. Губернатор округа доложил о происходящем генерал-губернатору в Ташкент. Для расследования дела тот направил сюда одного из своих генералов с полномочиями казнить и миловать, что в итоге привело к нескольким расстрельным приговорам, ждущим своего часа.

Один из множества ходивших по Казалинску слухов имел отношение к цесаревичу, который летом, предположительно, мог приехать в Ташкент и, возможно, принять участие в назревающей экспедиции против Кашгара. Поход на Якуб-Бека, как отмечалось, открывал перед наследником хорошую возможность получить Георгиевский крест, вручаемый исключительно за боевые заслуги и практически обязательный для русского монарха.

Слухи насчет летней кампании подтверждались и сведениями о том, что из-под Оренбурга к Ташкенту движется подкрепление в десять тысяч штыков. Для некоторых офицеров в Туркестане это служило источником раздражения, поскольку на их награды и повышения по службе теперь возникали новые претенденты. Имеющихся в Средней Азии армейских сил, по мнению местных старожилов, вполне хватало для обеспечения любой вероятной кампании против Якуб-Бека.

Глава XXXVII

Местный губернатор – Похороны казачьего полковника – Остров в Аральском море – Как соединить Аму-Дарью и Сыр-Дарью – Моя комната в «Трактире Морозова» – Письмо от генерала Колпаковского – Обмен денег – Английские соверены – Продажа лошадей – Еврей и грек – Симпатия между русскими и греками – Богатая молодая киргизская вдова – Любовные игры через посредника – Мальчик-муж – Казаки на марше из Оренбурга – Тесть Назара – Батарейный командир – Депеша из Ташкента до Петербурга доходит за двенадцать дней – Жирный гусь

Я нанес визит местному губернатору и застал его дома в окружении целого собрания офицеров, облаченных в парадную форму. Он сказал мне, что накануне от чахотки скончался один казачий полковник и что сейчас его отпевают в церкви. Весь личный состав полка верхом на конях выстроился на плацу лицом к храму. Стоял сильный мороз, и казаки имели все шансы подхватить болезнь, которая унесла их полковника. Даже в самой церкви было очень холодно, поэтому губернатор со своими друзьями решил дождаться конца панихиды за чаем у себя дома.

В числе прочих собравшихся я познакомился с одним морским офицером, который много ходил на судах по Аралу; он рассказал о некоем острове окружностью примерно в сорок миль, где никак не могли найти пресных источников, однако там во множестве водились антилопы и лисы. Годом ранее туда завезли несколько овец, но с тех пор их никто не видел. Мой собеседник также сообщил об отсутствии в Аральском море каких-либо скал и о полной безопасности судовождения.

Следующим предметом разговора стало возможное слияние Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи при помощи Яны-Дарьи; и все же большинство офицеров высказали опасение за уровень воды в Сыр-Дарье, каковая в таком случае обмелеет до полной невозможности навигации в пути от Оренбурга к Ташкенту.

Как только у меня появилась возможность обратиться к губернатору с глазу на глаз, я спросил, получен ли ответ от главнокомандующего в Ташкенте на мое письмо из Петро-Александровска, содержавшее просьбу о дозволении вернуться в европейскую часть России через Западную Сибирь. Богини судьбы, однако, оказались не на моей стороне; ответа не было, и в трактир я возвратился, не имея ни малейшего понятия о своих дальнейших передвижениях.

Вряд ли нашелся бы на свете такой сибарит, который добровольно поселился бы в заведении Морозова, если бы, как и я, он не оказался перед классическим выбором Хобсона, когда выбирать приходится из чего-то одного. Печь у меня в комнате ужасно чадила, и, велев ее затопить, я непременно расплачивался сильнейшей головной болью. В противном же случае, оставаясь без огня, я не снимал шубу ни днем, ни ночью.

Приказчик этого трактира являлся самым выдающимся флегматиком среди всего своего племени.

Когда я жаловался на угарный газ в комнате, ни один мускул в его лице не менял своей позиции, а ответ неизменно состоял в следующем: «Да, ваше благородие. У Морозова всегда так».

Стоило мне посетовать на холод, и он отвечал ровно так же.

Вскоре зашел проститься Янушев. Ему не удалось найти в Казалинске хоть сколько-нибудь подходящих для артиллерии лошадей. На следующее утро он собирался ехать в большое поселение недалеко от форта Перовский, где обитал глава одного киргизского рода, владевший табуном в полторы тысячи голов.

Перед отъездом Янушев хотел устроить вечеринку и теперь беспокоился за казенные деньги, предназначенные на закуп, а потому просил меня присмотреть за всей этой крупной суммой, пока он будет веселиться. Я не мог удержаться от замечания, что он доверяется незнакомцу из чужой страны, тогда как в трактире проживают и русские офицеры, но он настаивал, и в итоге я согласился.

Следующим утром я вернул ему сверток с деньгами, он уселся в сани, мы сердечно пожали друг другу руки, и Янушев помчал в Перовский. Я простился с ним не без сожаления – это был отличный попутчик, да к тому же начитанный и всесторонне образованный человек.

В тот же день я получил письмо от генерала Колпаковского. Содержание его сводилось к следующему: поскольку мне приказано немедленно вернуться в европейскую часть России, он не в силах санкционировать мой проезд через Ташкент и Западную Сибирь, так как данный маршрут не является кратчайшим; а разрешение на путешествие по Русской Азии, предоставленное мне ранее генералом Милютиным, ныне считается отозванным. Полагая, что указанные причины убедят меня немедленно возвратиться в европейскую часть России, следуя Оренбургским почтовым трактом, генерал Колпаковский заверял меня в своем глубоком почтении, а также в удовольствии быть мне полезным и прочая, прочая, прочая.

Письмо было абсолютно недвусмысленным, и мне оставалось лишь собрать вещи, заказать лошадей и отправиться в Оренбург.

Тут ко мне заглянул местный губернатор. Он также получил депешу с приказом о моем немедленном отъезде из Казалинска. Несмотря на то что по случаю выходных ни одно учреждение не работало, он заверил меня в скорейшей выдаче подорожной.

Прежде чем отправиться в путь, я хотел поменять несколько золотых монет. Один бухарец согласился взять у меня русские полуимпериалы, но давал за них разную цену, так как некоторым монетам исполнилось уже по три, по четыре года, и в глазах менялы это снижало их стоимость. В итоге я сбыл полуимпериалы и пару английских соверенов местному губернатору. Соверены считались диковинкой среди русских офицеров в Средней Азии, поэтому стоило кому-нибудь узнать об их наличии у меня, и я тут же получал предложение об обмене.

Вскоре сани для меня снарядили; лошади практически гарцевали у крыльца; я расплатился за проживание и продал своих коней. Мой вороной недоросток оказался хорошим вложением. Купив его в свое время за сорок рублей (около пяти фунтов стерлингов), я выручил при продаже три фунта и десять шиллингов. С учетом девятисот миль, которые я проехал на нем, жаловаться на эту инвестицию мне не приходилось.

Усевшись в сани, формой напоминавшие гроб, я попрощался с друзьями. Татарский возница дико вскрикнул, дабы подбодрить лошадей, щелкнул кнутом, и мы поехали прочь.

Вскоре я повстречал одного еврея и грека, которые направлялись в Ташкент. Когда я спросил последнего, как он получил разрешение путешествовать по Средней Азии, тот ответил, что прибыл в Россию с греческим паспортом, но впоследствии сумел раздобыть русский, и ему разрешили пересечь Урал. Еврей же являлся российским подданным, поэтому, конечно, никто ему не препятствовал.

Между русскими и греками существует очевидная взаимная симпатия, которая объясняется, быть может, их общей ненавистью к турецкой Порте, а также сходством в религии. Характер жителей обеих этих стран отличается заметными восточными чертами. И те и другие крайне недоверчивы, но греки все-таки поумнее и в торговых делах переплюнут, конечно, московитов.

По прибытии на следующую станцию смотритель уведомил меня о богатой молодой киргизской вдове, расположившейся в комнате для ожидания. Он спросил, не буду ли я возражать против ее присутствия, поскольку некоторые русские путешественники не желали находиться в одном помещении с туземцами. В ответ на это я отправил Назара к юной даме с официальным приглашением, велев ему передать, что некий английский путешественник узнал о ее присутствии на станции и надеется на ее согласие выпить с ним чаю.

Исполнять мое поручение Назар отправился с широкой ухмылкой на лице. Мое внимание к юной степной вдовушке показалось ему весьма занимательным.

– Ваше благородие, – сказал он, уже выходя из комнаты, – вам на ней жениться нельзя. У нее вера другая.

Вскоре он вернулся в сопровождении бесспорно симпатичной и очаровательной девушки лет примерно восемнадцати. Ее облачение состояло из длинного серого халата, крошечных китайских тапочек и тюрбана из белого шелка.

Я предложил ей стул, она присела, и с помощью Назара в качестве переводчика мы начали с ней общаться.

Существует множество способов сказать женщине, как она красива, однако через посредника сделать это не так легко; и мои русскоязычные комплименты, несомненно, многое теряли, будучи переведенными на татарский, хотя Назар уверял меня, что найденные им выражения были самого поэтического свойства.

Однако его представления о поэзии все же во многом совпадали со вкусами моего недавнего проводника, который любил песенки про красоту овец и жареную баранину, поэтому, боюсь, мои слова о том, насколько девушка прекрасна, Назар перевел ей следующим образом:

– Англичанин говорит, что краше ты любой овцы с гузном жирнее жира.

У степняков эта часть считается настоящим деликатесом.

– А лик твой в стаде самый круглый. И что дыханье с уст твоих послаще для него, чем множество кусков бараньих, шкварчащих на горячих углях.

Услыхав от Назара о моем статусе холостяка, она слегка удивилась и сказала, что тоже сейчас не замужем, но через два года это изменится.

Согласно законам ее племени, она обязана стать женой брату своего покойного мужа. Упомянутому жениху на тот момент было всего двенадцать, и от нее требовалось подождать, пока мальчишке исполнится четырнадцать лет, чтобы выйти за него замуж. Сама идея жить со столь юным мужем не очень радовала эту даму, и она поинтересовалась, каким образом подобный вопрос с вдовами решается в моей стране, сильно удивившись, когда я сказал ей, что в Англии выбор остается за ними.

Время в разговоре с милой вдовой летело незаметно, и мы сладко проболтали с нею не один час, пока наконец ее будущий муж, забавный щекастый паренек, не вошел в комнату и не объявил о готовности верблюдов к отъезду.

Получив эту информацию, она отвесила мальчишке звонкий шлепок по спине, но все-таки встала и вышла из комнаты. Будущий муж, несомненно, успеет получить еще не одну подобную взбучку до их свадьбы, за что он, впрочем, наверняка с лихвою отплатит позже.

Подъезжая к Орску, я узнал от одного станционного смотрителя о восьми казачьих сотнях, направляющихся из Оренбурга в Ташкент. Он получил приказ разбить рядом со станционным домиком несколько кибиток для этих подразделений. По словам смотрителя, на подходе было еще множество батальонов и они уже бы дошли до Орска, если бы не плохая погода, какой он не мог припомнить за долгие годы и какая послужила причиной гибели нескольких ямщиков-татар, замерзших в степи.

Тут Назар уведомил меня о своей жене, проживающей с отцом в маленькой деревушке неподалеку от Оренбурга; и поскольку мой татарский малый очень хотел повидать супругу, я пообещал остановиться у них на ночевку. К его дому мы подъехали около полуночи. Не ведавшие о возвращении Назара домочадцы уже легли спать. Слуга мой толкнулся в дверь, но она была заперта. Тогда он начал стучать в ставни.

Минут через пять ожидания на морозе из дома вышел тесть Назара, который, услышав о моем приезде, просил меня остаться на ночь. Тем временем и жена моего слуги, оказавшаяся намного выше, чем он, проснулась и приветствовала мужа. Оглядевшись у них в доме, я понял, что отапливалась только одна комната, а в других печи отсутствовали. В спальне располагались жена Назара со своим отцом и тремя детьми. Назар собрался улечься тут же. Мое присутствие среди них мне показалось уже излишним, хотя самого Назара нисколько не беспокоили вопросы личного пространства. Помещение выглядело запущенным; по деревянным настилам, служившим этому семейству кроватями, в изобилии сновали туда и сюда огромные тараканы.

Короче говоря, эта комната не произвела на меня впечатления, поэтому я решил оставить моего слугу и проехать до следующей станции. Там тоже оказалось много людей; все имеющиеся места были заняты семействами батарейного командира и полкового врача из артиллерийского дивизиона, поэтому смотритель отвел меня в свою собственную комнатушку, где спала его жена. Когда я вошел, женщина подняла голову и улыбнулась, не испытывая ни малейшей неловкости из-за появления незнакомца.

Наутро я представился батарейному командиру и его супруге. Они путешествовали в больших санях, значительно обогнав подчиненных и собственно батарею. Этот артиллерист время от времени доставлял депеши из Ташкента в Санкт-Петербург и однажды проделал сей путь за двенадцать дней. Он отметил, что почта из Ташкента в Самарканд доходит за день с небольшим, а до Бухары из Ташкента можно добраться за пять дней.

Вскоре приехал со своим тестем Назар. Старик привез жирного гуся, которого он положил к моим ногам. Назар объяснил это особым почтением со стороны старшего родственника, подчеркнув жирность птицы и свою готовность съесть ее в том случае, если откажусь я. Тесть его немного говорил по-русски, начав расспрашивать меня о нравственных устоях Назара во время нашего путешествия. Когда я сказал, что поведение моего слуги могло послужить примером и что, насколько мне было известно, он не привез с собой никакой хивинской дамы, старик ласково потрепал зятя по спине.

На дороге неподалеку от станции нам попались две пехотные роты, направлявшиеся в Ташкент. Солдаты ехали по пять-шесть человек на санях, запряженных верблюдами и лошадьми. Эти войска явно спешили. Пехотинцы выглядели свежими и здоровыми. Чтобы скоротать время в дороге, они громко пели хором. Чуть позже, проезжая какую-то деревню, мы увидели еще больше солдат. Кое-кто из них был сильно пьян.

Офицеры этих подразделений везли из Оренбурга самые разнообразные слухи, согласно последнему из которых Крыжановскому прочили должность генерал-губернатора в Ташкенте, Кауфману – портфель военного министра, а Милютину – пост главнокомандующего на Кавказе.

Глава XXXVIII

Дотошный смотритель – «Англия ведь уступит нам Кашгар?» – Крепость Афган – «Англичане, вообще, христианской веры?» – «А вот такие образа у вас имеются?» – «Но при этом называете себя христианами!» – Баня в Уральске – Никто не моется в пятницу – Начальник полиции – Убийца – Его наказание – Уральские казаки – Сызрань – Прощание с Назаром

В Оренбурге я решил не останавливаться, а ехать прямо в Уральск, большой город на реке Урал, откуда в Казалинск недавно были высланы недовольные казаки. Уральск располагается в стороне от главного тракта на Сызрань, но, двигаясь этим маршрутом, я получал возможность повидать новые места в России.

На следующий день мне попался приставучий станционный смотритель, каких раньше я не встречал.

Он взглянул на мою подорожную и с подозрением сказал:

– Так вы, значит, едете из Хивы?

– Да.

– И вы англичанин?

– Да.

При этом моем ответе он пристально посмотрел на меня, а затем продолжил:

– Англия ведь уступит нам Кашгар?

Вопрос его меня позабавил, и, указав на коня, которого вели к станционной конюшне, я ответил:

– А вот его вы мне уступите?

– Это не моя собственность, – сказал смотритель, слегка удивившись моему вопросу.

– Что ж, Кашгар тоже не собственность Англии. И как мы можем уступить России то, что нам не принадлежит?

– То есть Англия не будет с нами драться за Кашгар? – продолжал смотритель.

– Этого я не могу знать, но мне будет жаль, если она не станет, – ответил я, слегка уже раздражаясь этой очевидной попыткой допроса. – В любом случае, если вы сунете свой нос в Афганистан, вам его там, скорее всего, оторвут.

– Афган! – воскликнул смотритель. – Прекрасно!

Схватив лист бумаги, он записал на нем: «Если Россия возьмет крепость Афган, между Англией и Россией начнется война».

– Я записал ваши слова, – сказал он.

– Да, я вижу, – ответил я. – Однако Афган – это не крепость.

– А неважно, – сказал смотритель. – Главное, что он есть. А вы сказали, что, если мы его возьмем, скорее всего, начнется война.

В комнату вошел какой-то его приятель, тут же начавший расспрашивать меня про Англию.

– Англичане, вообще, христианской веры? – приставал он.

– Да.

– А вот такие образа у вас имеются? – Он ткнул в сторону кричаще безвкусных изображений каких-то святых, висевших на стене.

– Нет, мы в образа не верим.

– Но при этом называете себя христианами! – сказал мужчина, в глазах которого протестантская вера зашаталась и рухнула в один момент.

– Так в Христа-то вы верите? – продолжал он.

– Да.

– Ав святых?

– Нет. Во всяком случае не в их способность творить чудеса в наши дни, какими бы подвигами на этом поприще они прежде ни отличались.

– Ужас! – развел руками мой собеседник. – Да вы не лучше магометан.

Расстояние между Оренбургом и Уральском составляет около двухсот восьмидесяти верст. По прибытии в последний я отыскал гостиницу. Там было сравнительно чисто, хотя постельное белье являлось роскошью, о какой хозяин явно не имел представления.

Первым делом я потребовал ванну. Не найдя возможности воспользоваться этим удобством в гостиничном заведении, я направился в общественную баню. Здесь мне сообщили, что помыться сегодня нельзя, поскольку то была пятница, то есть не помывочный день. По пятницам в Уральске никто не мылся, и ежели мне хотелось совершить омовение, то следовало вернуться на следующий день после полудня. Предложенная мною четырехкратная оплата не возымела никакого эффекта на хозяина бани, и в ответ на мои мольбы этот человек просто воскликнул:

– Подите прочь, батюшка! Завтра нагреем вам воды и хорошенько попарим. А сегодня уж уезжайте ради бога, да не сердитесь.

Вернувшись в отель, я нашел записку от начальника городской полиции, который заходил в мое отсутствие и написал о своем намерении заглянуть снова. Вскоре меня известили о его прибытии. В разговоре он упомянул, что известие о моем возможном визите в Уральск он получил из Оренбурга.

На следующее утро в комнату ко мне вошел Назар, лицо его сияло.

– У нас сегодня такое интересное зрелище будет! – сказал он. – Причем забесплатно. Человечка одного должны казнить. Пойдемте-ка на рыночную площадь, ваше благородие. Там уж и эшафот построили.

Расспросив его, я выяснил следующее: примерно год тому назад некий киргиз убил казачьего офицера, вину его доказали, и теперь должны были казнить. На площади, куда мы вскоре пришли, действительно стоял эшафот с большим черным крестом. На помосте лежали какие-то шнуры и веревки; вокруг эшафота цепью выстроились пехотинцы, не подпускавшие людей и время от времени бившие прикладами своих ружей по ногам зевак, стоило тем подойти слишком близко.

Наконец послышался глухой шум, постепенно переходящий в громкий ропот и указывавший на приближение конвоя с приговоренным. Преступник сидел на деревянной чурке, установленной в старой грязной повозке, в которую был запряжен мул; за телегой следовали вооруженные солдаты, а стража, идущая перед ней, расчищала дорогу от толпившихся зевак. Когда повозка остановилась у эшафота, осужденного заставили подняться на него. Увидев крест, он мертвенно побледнел, однако быстро взял себя в руки и уже с обыкновенным выражением лица спокойно оглядел толпу и даже кивнул каким-то своим знакомым.

Старший офицер конвоя отдал солдатам приказ, и двое из них, схватив приговоренного, привязали его к кресту. На эшафот поднялся судья. Он вынул из кармана бумагу и стал громко читать предписание суда и сам приговор, согласно которому преступник отправлялся на каторгу в Сибирь.

Во время чтения приговора на лице осужденного не дрогнул ни один мускул, а вот Назар остался крайне разочарован.

– И это все представление? – сказал кровожадный татарский малый. – Обидно, когда начальство нас так обманывает.

В европейской части России ни одно преступление, кроме государственной измены, не влечет за собою смертную казнь; однако не стоит думать, что преступникам от этого легче. Каторжные работы на сибирских рудниках весьма быстро заканчиваются для них неизбежной смертью, и, говорят, даже очень крепкий мужчина, как правило, не выживает более двух-трех лет.

Жители Уральска, имевшие множество друзей и родственников угнанными в Среднюю Азию, пребывали в такой степени подавленности, что едва могли взглянуть нам в лицо при встрече на улицах. Кое-кто из уральских казаков, как мне сказали, все еще был в бегах и ждал возможности выбраться из страны; однако судьба их оставалась ясной как день. С окончанием холодов их должны были непременно всех изловить и группами отправить к родне и близким в Казалинск.

Таковы прелести жизни в стране, где установлена деспотическая форма правления. Такова, собственно говоря, цивилизация, которую определенные круги в Англии желают видеть распространенной и на жителей Средней Азии.

Уральск не представлял собой ни малейшего интереса, поэтому я выехал в Сызрань. Туда я прибыл через тридцать шесть часов безостановочного пути. Стояла середина марта; мое санное путешествие на этом заканчивалось.

Пожав руку преданному маленькому татарину, остававшемуся со мной до последней минуты, я попрощался с ним и ровно так же должен попрощаться с читателем.

Примечания

1

Одно из названий реки Аму-Дарьи. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Здесь и далее автор следует традиции XIX века, не делая различий между понятиями «киргизский» и «казахский».

3

В настоящее время город Туркменбашы (Туркменистан).

4

Градус Реомюра (°R, °Re) – единица измерения температуры, в которой температуры замерзания и кипения воды приняты за О и 80 градусов соответственно. Предложен в 1730 году Р. А. Реомюром. 1 °C = 0,8 °Re (соответственно 1 °Re = 1,25 °C).

5

Стоун (англ, stone, сокр. st.; букв, «камень») – британская единица измерения массы, равная 14 фунтам или 6,35 кг. В Великобритании и Ирландии используется как единица массы тела человека. В 1985 году, в соответствии с Актом мер и весов (англ. Weights and Measures Act), стоун был изъят из списка единиц измерения массы, допустимых для использования в торговле в Великобритании.

6

Лига (ней.).

7

Час (нем.).

8

Мое, твое (лат.).

9

На войне как на войне (франц.).

10

Здесь и далее автор не совсем точно называет населенные пункты. Речь идет о Смышляевке.

11

Бобровка.

12

Малая Малышевка.

13

Здесь автор ошибается. Николай Андреевич Крыжановский занял пост оренбургского губернатора 9 февраля 1866 г., а в Туркестан прибыл уже после этого – в июне 1866 г.

14

Мирсалих Мирсалимович Бекчурин служил в это время учителем в Оренбургской военной гимназии.

15

В настоящее время город Турткуль (Республика Узбекистан).

16

Автор имеет в виду военную газету «Русский инвалид».

17

Первая строка англоязычной версии знаменитой арии «Nel cor piu non mi sento» итальянского композитора Джованни Паизиелло из оперы «Мельничиха», 1788 г.

18

Красногор.

19

Подгорное.

20

В настоящее время город Актобе (Республика Казахстан).

21

Имеющийся в виду военный губернатор Сыр-Дарьинской области Николай Никитич Головачев был произведен в генерал-лейтенанты уже в 1873 г.

22

В настоящее время город Кызылорда (Республика Казахстан).

23

Хэнд {англ. hand – «кисть руки») – единица измерения длины в английской системе мер. 1 хэнд = 4 дюйма = 10,16 см. Используется для измерения высоты лошадей в некоторых англоязычных странах.

24

Подданными царя казаки стали в 1671 г., приняв присягу на верность Алексею Михайловичу. Следовательно, в описанном ниже эпизоде они не являются представителями государства.

25

Случай (для) войны (лат.) – формальный повод для объявления войны.

26

Здесь автор ошибается. Адай – это казахский род.

27

Очень милый (йен.).

28

Имеется в виду брак единственной дочери Александра II великой княжны Марии Александровны и сына королевы Виктории герцога Эдинбургского Альфреда в 1873 г.

29

В этом монологе автор пытается подчеркнуть неполную осведомленность хивинского правителя, слышавшего о союзе Великобритании и Франции в Крымской войне против России, а также о последующем поражении Франции от Пруссии.

30

Автор, скорее всего, принял нарицательное существительное «лагерь» за топоним.

31

Автор неверно записывает казачье звание «есаул».

Content

Фредерик Барнаби
Поездка в Хиву. Путевые заметки

Предисловие

Введение

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Примечания