Растко Петрович

Африка

© Книгоиздательство «Гилея», перевод, примечания, 2022

Между детством и каторгой человечества

В своё путешествие во французскую Западную Африку (тогдашний Западный Судан) тридцатилетний Растко Пéтрович отправился в декабре 1928 года. К тому времени он уже известный в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев писатель и поэт, автор двух модернистских романов (1921, 1927) и сборника стихов (1922), которого сегодня относят к зачинателям сербского сюрреализма. Участник Первой мировой, он вместе с частями действующей армии, вынужденной зимой 1914–1915 годов отступать из оккупированной Сербии, оказался на греческом острове Корфу, откуда перебрался в Ниццу, а затем в Париж, и там поступил учиться правовым дисциплинам как стипендиат союзного французского правительства. В городе, культурная жизнь которого в те годы расцветала самыми яркими авангардными новациями, он встречался с Андре Жидом, Жаном Кокто, Пабло Пикассо, Андре Сальмоном, Полем Элюаром и, конечно, с Андре Бретоном – и через десятилетие с небольшим он напишет газетный очерк о нём и о сюрреализме в белградской газете «Време». Вернувшись на родину, Петрович привёз с собой большую подборку дадаистских изданий. Первое время он сотрудничал с авангардным журналом «Зенит», затеянным Любомиром Мицичем в феврале 1921 года, – опубликовал в нём несколько стихотворений, а также статью о современном искусстве в Париже (в первых номерах журнала он даже был указан как его парижский представитель).

Совместная работа с Мицичем, разумеется, не продлилась долго: вряд ли стопроцентный европеец Петрович, человек западной цивилизации, а вскоре сотрудник дипломатического министерства в Ватикане, затем в США, мог найти общий язык с сербским радикалом и изгоем Мицичем, придерживавшимся в своём интернациональном по замыслу журнале чёткой антиюгославской и антиевропейской линии. В 1926 году Мицич выпустил сборник стихов «Антиевропа», а в 1938-м во Франции – роман «Варварогений децивилизатор», в иносказательной форме повествующий о литературно-политических сражениях автора в 20-е. В одной из глав этого до сих пор малоизвестного и в Сербии текста, где оппонентами Варварогения выступают сплошные пройдохи и лицемеры, под именем некоего «борзописца, чьё имя было в ту пору у всех на устах», появляется Петрович, возглашающий в идейном споре с главным персонажем: «Всё-таки цивилизованный человек, вроде меня, куда сильнее варвара».

В колониальной Африке Петрович – тот самый белый человек в белом костюме и в неизменном белом пробковом шлеме, окружённый чёрными помощниками, проводниками и носильщиками, безмерно страдающий от жары, сжигаемый местной едой и напитками, подтрунивающий над местными жителями и их французским, скупающий у них украшения и ритуальные маски. Но покидает он эти места, будто одержимый любовным недугом, с каким-то совсем новым пониманием, с горечью разъединения и ощущением внутреннего разрыва. И кажется, что он уже не просто повторяет, а примеряет к себе слова своего африканского друга, пожилого Вюйе, услышанные им в начале путешествия: «Всё, что во мне есть молодого, – это суданец, а то, что старо, – парижанин». А в одном из экземпляров вышедшей весной 1930-го книги «Африка», который он подарит другу, Петрович на оборотах шмуцтитулов оставит десяток чудесных карандашных рисунков, где поэзия чёрного человечества вновь им пережита и передана нежнейшими тонами.

Если от путевых записей модерниста Петровича ждать лишь экспериментов с языком и стилем, то они вряд ли оправдают надежды любителей формального новаторства, каковое у писателя находят в его первом романе «Бурлеск господина Перуна, бога грома». Справедливости ради отмечу, что в записях можно встретить множество броских вкраплений текстов, для языка повествования инородных, – это звучащий и дико, и смешно в исполнении местных жителей язык колонизаторов, и матерная настенная переписка крестьян села Мосуа, и песни на языке бамбара (примерно такие Илья Зданевич или Тристан Тцара публиковали на правах поэтической зауми; Алексей Кручёных, Игорь Терентьев и Юрий Марр вообще практиковали вторжение в свои стихи всяческой иноязычной лексики), и негритянские песни самого путешественника. Но главное, ради чего книгу стоит с вниманием прочесть, вовсе не в этом. Очевидная лиричность живописного повествования не только не скрывает, а наоборот, предельно выявляет основную для меня его сторону – содержательную, философскую. Ту, что находится в русле идейных поисков как предшественников и соратников Петровича по авангардным движениям первых десятилетий XX века, так и сегодняшних антицивилизационных теоретиков.

Первое издание «Африки» (Белград: Геца Кон, 1930)

Интерес авангарда к низовым и так называемым примитивным культурам (в частности, к искусству негров) был вызван отнюдь не только поиском экзотических форм или формированием его собственной социальной идентичности. Эти культуры послужили ему материалом для создания своего эликсира молодости. «Безумцы», «дикари», «примитивы XX века», воспев алогичное и случайное, спонтанное и заумное, слой за слоем снимали с тела искусства пласты веков, образов, ментальных нагромождений, маскировочные и вторичные уровни, оставляя это тело нагим и природно-чёрным, изначальным и жизнеспособным. В одном из газетных интервью той поры дадаист Рихард Хюльзенбек так прямо и заявил: «Мы – древние сказители, желающие всё начать сначала». Стоит задуматься, а не являются ли его слова краткой формулировкой некой расплывчатой и незавершённой духовной доктрины, которую в конечном счёте разделяли и русские будетляне, и Малевич, и сюрреалисты, и к которой, кажется, был близок Петрович – если вникнуть в настроение его дневника? И не стремились ли разные авангардные движения разными способами выразить ту мысль, что цифровая мера, логика и смысловая определённость, составляющие суть цивилизационных устоев, есть просто аномалия чувственной, аналоговой по своей природе жизни, нарушение правил того, что принято называть нелепым или невнятным, а не наоборот, и что «дикий», «алогичный», «дологический» мир – он как раз и есть самый настоящий и правильный?

Странствующие поэты и сказочники, поющие рыбаки, купающиеся, танцующие, совокупляющиеся в танце чёрные люди, чёрное звёздное небо, таинственные и бесконечные джунгли и саванны – всё это подлинная поэзия простой и раскрашенной в невероятные цвета жизни, с которой Петрович соприкасается в своих странствиях. Наверное, она и есть самая что ни на есть подлинная, но именно такая поэзия отвергнута цивилизованным и колонизаторским, высокомерным и неизменно расчётливым миром. «В сущности, – говорит в своём предисловии к антологии мифов, легенд и сказок народов Америки поэт-сюрреалист Бенжамен Пере, – нельзя не заметить, что нелепая, если не сказать отвратительная, мораль лицемерия, низости и трусости, которая бытует в современном обществе, – злейший враг не только поэзии, но и самой жизни (любая консервативная мораль не может быть ничем иным, кроме как моралью тюрьмы и смерти), и ей удалось сохраниться до сегодняшнего дня лишь благодаря обширному механизму материального и интеллектуального принуждения, а именно при помощи духовенства и школы, служащих опорой для полиции и суда».

Критика европейской цивилизации, стремящейся приручить чернокожее население как диких зверей, носит у Петровича эпизодический, но достаточно разнообразный характер, и прежде всего он ведёт речь о несостоятельности попыток «облагородить» другие народы, об ошибочности принудительного сближения столь различных культур. Интересно, как автор прослеживает связь между уровнем чувственного и интеллектуального развития чёрных и степенью их включённости в цивилизацию, между цивилизацией и всецело отвергаемым ею каннибализмом: по наблюдению Петровича, как раз племена людоедов и наименее развитых в обоих отношениях чернокожих легче прочих приспосабливаются к ритуалам белых. Эти соображения чрезвычайно полезны для разного рода теоретических догадок. И не будем здесь умалчивать о том, что физиологически отвратительное, брутальное людоедство чёрных язычников по своей сути мало чем отличается от политкорректного каннибализма общества, созданного белыми христианами, – да простит мне читатель столь прямую, но несомненную для меня аналогию. Я имею в виду то двуличное коллективное существо (Ги Дебор назвал его Обществом спектакля), у которого насилием принято считать сопротивление «законной» власти, африканские отравленные стрелы и людоедство, но колониальное владычество, кровожадные захватнические войны и масштабное внутригосударственное насилие таковым не называются, – словно это злой дух, чьё имя, произнесённое вслух, может нарушить сложившийся миропорядок.

Впрочем, языческие верования и магия, над ролью которых в жизни туземца и аборигена привычно посмеивается белый наблюдатель (восторгаясь при этом их символикой и коллекционируя их атрибутику), в современном обществе не только не исчезли, а даже приобрели небывалый размах. Я говорю не столько о всевозможных нынешних суевериях, сколько о культе «знакового» и о сакральности собственности (к ней негры как раз, по впечатлениям Петровича, в большинстве равнодушны), о вере цивилизованного человека в магию товара, техники и цифры (цифры не только в смысле суммы технологий, но и как количественного и логистического критерия истинности и ценности жизненных решений); в силу ритуалов, связанных с работой, отдыхом, лечением, сексуальными отношениями; наконец, в волшебные силы власти и некоего ассоциированного с нею верховного Разума. Думаю, здесь излишне упоминать об идолопоклонстве и архаичных церемониалах в политической жизни. Созданный белыми тип социального организма есть торжество даже не Спектакля, а магического ритуала. А что такое магия текста и языка – едва ли не основное в сегодняшней литературе, где верные сочетания слов, культовые темы, узнаваемые образы считаются критериями её качества? И ведь ровно те же средства применяются в пропаганде и в других гипнотических сеансах послушания, проводимых властью. Тут как раз впору вспомнить о социомагии, открытой русским анархистом Вольфом Гординым за десятилетие до путешествия Петровича, – о комплексе приёмов, используемых религией, системой образования, политической теорией и государственной властью для поддержания масс в повиновении. В их число входят как всевозможные заклинания, угрозы, проклятия, наказания, похвалы, благословения и вознаграждения, так и «номинализация» и «деноминализация» (наименования и переименования), «колоссализация» (увеличение объёма понятия), «монизация» (соединение в одном), «конверсализация» (переворачивание знака понятия) и др. К магическим действиям Гордин относил также пропаганду и агитацию, которые в нашем мире являются базовыми процедурами электоральных ритуалов.

На этом переходе магия обрела другие формы, сохранив, по сути, свою психическую первооснову. Поэзия же, испытав на себе применение некой цифровой меры – нравственной, художественной, научно-филологической, – становится частью логистически выверенной и безопасной жизни, её «одомашненной» составляющей или, в лучшем случае, прозябает вне действия её радаров. Между тем у поэзии не может быть никаких причин и целей, она просто случается – как в стихах поэтов, проклятых их временем и запертых в гробах последующих учёных толкований. Как в стихах Бориса Поплавского, о которых Георгий Иванов выразился так: «В грязном, хаотическом, загромождённом, отравленном всяческими декадентствами, бесконечно путанном, аморфном состоянии стихи Поплавского есть проявление именно того, что единственно достойно называться поэзией, в неунизительном для человека смысле». Или как в песнях встреченных Петровичем африканских рыбаков и гриотов.

Завершу свой текст ещё одной цитатой из Бенжамена Пере: «Если, согласно общепринятой точке зрения, первобытные общества представляют собой детство человечества, то сегодняшний мир – это его срок в исправительной колонии, его каторга. Двери тюрем раскроются, и человечество узнает, как молодо оно перед лицом свободы».

Сергей Кудрявцев

Глава первая

Судно постепенно приближалось к тропикам. Проплывало через архипелаги и мимо лесов, с берегов которых спускались поющие люди.

В середине декабря, постепенно покидая открытое море, мы приближались к тропикам. Птицы меняли оперение, из спокойного зелёного, иногда лазоревого моря взлетали рыбы, а если редкий корабль появлялся на горизонте, то это было для нас событием. Ночью за кормой тянулась фосфорная река, которая по мере нашего продвижения на юг каждый вечер становилась всё светлее и светлее. Целые звёздные хороводы разбегались от судна, теряясь в воде. Громадные шары света, похожие на факелы или солнечные мячи, тоже от нас бежали. Этот млечный путь, тянущийся за кораблём, завораживал. С одной стороны от нас проплывали невидимые нам Канарские острова. Большая Медведица была всё ближе к горизонту; с другой стороны уже выглядывал Южный Крест. Это было во всём: иное небо.

В то утро я прошёлся по солнечному пространству без шлема, а уже после полудня начались и головная боль, и насморк: напоминание, что солнца в тропиках следует остерегаться. Дивное солнце с далёкой дымкой лежит на неподвижном море, белом, как молоко. Вдруг, будто очнувшись, появляется свет, он набрасывается на окружающий его мир, как дети набрасываются на еду, шумно и весело. Весна-однодневка превратилась в лето.

Вюйе^1 рассказывает мне о каменном веке Африки, о её племенах, языке, растениях, фауне и ископаемых. Пока он говорит, я чувствую, как солнце вытягивает из меня все простуды последней осени и все простуды от рождения и до сегодняшнего дня. Заворожённый этим чувством, я толком и не слышу некоторые его слова, однако время от времени киваю головой и улыбаюсь. Какое счастье путешествовать вместе с ним! Час-другой его рассказов для меня – уникальный университетский семинар. Лет тридцать назад он возил по Судану^2 одну из самых важных иностранных миссий, он основал целые города в верхней Вольте, дал многим насекомым и растениям своё имя, изменённое различными способами, собрал коллекции доисторического оружия, украшений и драгоценных африканских камней всех эпох.

В Тулоне, где мне предстояло пересесть с поезда на поезд, я задержался, чтобы получить от него последние наставления о посадке в Марселе. Узнал я его сразу: точная копия брата, с которым мы большие друзья^3. Тот раньше был в Африке генеральным директором по части земледелия, а теперь руководит крупной кофейной компанией. Мы вместе доберёмся до его плантаций, а дальше я продолжу путь без него. Об этих плантациях он размышляет ежедневно часами. Говорит, что только так можно принять правильное решение, ибо леность мысли мешает работе больше, чем леность движений. Вдоволь поразмыслив, он раздаёт поручения, которые формулирует всего за пару минут, и они мгновенно преодолевают пространство.

Потом мы развёртываем географическую карту, и он объясняет мне, как я буду двигаться дальше, где я что увижу или где какую букашку он обнаружил. Когда я сообщаю ему что-нибудь совсем смешное вроде того, что в этот день я оказался западнее, чем когда-либо в моей жизни, он взрывается: «Можно подумать, что за самым западным нет столь же западного, и так до тех пор, пока снова не окажешься в той же точке!» Потом он опять становится спокойным и, поскольку ему кажется, будто фактам я предпочитаю анекдоты, рассказывает мне, при каких обстоятельствах нашёл ту или иную татуировку, а не каким был её мотив, и что он означал. И я безуспешно уверяю его, что меня тут интересует именно факт.

Иногда вода, которой каждое утро моют палубы, полностью заливает нам ноги. Тогда седые волосы Вюйе от гнева встают дыбом, и он начинает кричать, как недовольный ребёнок. Насос извергает целые реки воды. Перед нами постоянно маячат матросы, работают они молча и старательно: бретонцы, корсиканцы и негры. Я подружился с одним бретонцем, его зовут Робер Л’Bотр. Вечерами, покончив с работой, он приходит на нос судна. Вот уж совершенно бретонский тип. Плавал на торговых судах, на военных, на яхтах (там его приучили к книгам) и на пассажирских. Побывал абсолютно во всех концах света.

В сущности, это прекрасный юноша, гораздо менее хитрый, чем я думал. В его рассказе о том, как он своей невесте, которая, умирая, спросила, будет ли он её помнить, пообещал, что не забудет её никогда (диалог он цитировал на бретонском) и потому никогда не женится, помимо хвастовства, излишней цветистости речи и явного вранья есть много искренности и поэтичности. Он говорил: «Она была швеёй у моей матери, когда я приехал в отпуск в Тре Кастеле. Они там трудились в поле, и я сказал, чтобы от меня большой помощи не ждали, я хотел лишь посмотреть, а пыль от пшеницы не переношу. Девушка работала и всякий раз, проходя мимо, поглядывала на меня. Я спросил её, где она спит; она мне сказала: “Над кухней!” Тогда я сказал ей, что буду спать здесь, возле амбара. И когда все ушли спать, она пришла. Так что в первый же вечер стала моей».

Перед тем как присоединиться к нашему сообществу, он сменил свою испачканную нательную рубашку, грязные штаны и высокие сапоги выше колен на чистую синеголубую тельняшку, широкие белые брюки и полотняные сандалии. А чтобы показать нам, что это не единственные белые штаны, которые у него есть, сразу же уселся на палубу, уже покрытую слоем сажи. Поскольку луны ещё нет, его загорелое лицо и руки кажутся совсем чёрными по сравнению с одеждой, и я с удовольствием слушаю, как он завирает по два часа кряду. Барышня Н. присоединяется к нашей компании. Её голос влажен и мутен, а слова скоропалительны, и нет сомнений, что она влюблена. Не решаюсь проверить, в кого же, хотя мог бы одним простым движением. Всё очарование неизвестности сразу бы исчезло.

Наконец-то вот та, далёкая линия на горизонте – берег Французской Западной Африки. Тёмные чайки, которые кружат над нами, – её первые вестники. До Дакара^4 всё ещё далеко. Ждём, что сперва покажутся «груди» Дакара, это два выпуклых холма над собственно городом. Берега Сенегала стремительно приближаются, пустые, тяжёлые берега с редкими баобабами. Баобаб – дерево низкорослое, толстое, узловатое, почти не имеющее листьев, с крупными тёмными плодами, которые можно уже рассмотреть глазом. Это дерево степей, лежащих между пустыней и саванной.

Вот первые африканские пиро́ги. Узкие и длинные, пёстро раскрашенные красным и синим, с низкими четырёхугольными парусами, распятыми на вилке из трёх палок. Негры, замотанные в широкие голубые ткани, в красных ожерельях, с длинными тонкими руками, гребут. Подходит Вюйе, показать мне, на что нужно смотреть. Башня, которая виднеется за двумя холмами, это башня дворца губернатора. Дальше раскинулся Дакар – космополитический порт на берегах Африки. «Нет, это для вас ещё не соприкосновение с Африкой. Дакар не Африка, земля вокруг Дакара не земля Африки. Ещё тридцать лет назад здесь стояло всего два-три дома. Настоящее обиталище европейцев было на том островке, который называется Горе^5, где и сейчас можно увидеть Негриери – тюрьмы для негров, ими тогда торговали. Всем Сенегалом, в сущности, владели африканские султаны, которые воевали друг с другом, а все вместе – с европейскими поселенцами».

Ещё до входа в порт перед нами появляется удивительный горный хребет: пустой, неприступный, обросший редкими растениями. Вюйе утверждает, что там найдены целые караваны полностью исчезнувшего флота; это одна из вершин Атлантиды, связывавшей Африку и Америку. Гребень, который окружает порт, почти весь состоит из пурпурного базальта. Несколько крошечных домиков – зелёное на этом пурпуре, находящемся между голубизной неба и индиго моря, – необыкновенно радуют глаз. Тёмные птицы, огромные как орлы, настолько дерзки, что воруют еду из корзин, которые негритянки несут на плечах. Правая же часть города и берега совсем без характера. Повсюду в изобилии руины поселений африканского каменного века, стрелы и ножи. Остров Горе, где всё ещё находят оружие исполинских размеров, свидетельствующее о том, что носили его люди-гиганты, возможно, дал имя гориллам. Предсказательницы и другие чёрные торговки, продающие кремень для ружей или талисманы, чаще всего предлагают те камни, которые можно найти повсюду – и на берегу, и в прибрежных пещерах.

Каменный век Западной Африки, как и Италии, похоже, относится к временам египетской и финикийской культур, мелкие предметы которых часто находят в этих каменных поселениях. В ожерельях, которые носят негритянки в Судане, например, в Куликоро, и сейчас порою можно увидеть синие финикийские бусины. У Вюйе есть коллекция – чудесная смесь доисторических жемчужин, финикийских и негритянских. Он знает легенды о каждой из них. Собирать их трудно, потому что негритянки неохотно расстаются с украшениями, считая, что тем самым они отказались бы и от части своей личности.

Ещё три пироги с прямоугольными парусами на неподвижном индиговом море. Причаливаем. Порт, как и все порты в мире: с бесчисленными складами, вагонами, дебаркадерами, горами ваты, кофе, дерева, вина и кожи, с доками, металлическими конструкциями для погрузки и разгрузки, судами со всех концов света и толпой негров, одетых совершенно фантастически. Попадаются и замотанные в широкие и длинные накидки, потому что тут много племён, принявших мусульманство и упорно следующих своим традициям. Смешно, что в Африке из двух негров, приемлющих одежду, гораздо ближе к примитивности и оголённости тот, который носит европейские вещи в самых невероятных комбинациях, чем тот, который придерживается своих традиционных бурнусов, использовавшихся раньше лишь по праздникам.

«Дакар – это не Африка!» – повторяет мой приятель, тем самым запрещая мне восторгаться здешними местными жителями, представляющими почти все племена Экваториальной и Западной Африки. Кого тут только нет: высокие и худощавые, стройные, низкорослые, толстые, большеголовые, с маленькими головами на крепких шеях, чёрные, как эбеновое дерево, красные почти всех оттенков вплоть до розового, с кожей от голубоватой до почти лазурной, с татуировками от глубоких надрезов до настоящих рисунков на коже. На некоторых буквально по несколько килограммов гри-гри (талисманов). Гри-гри, которые защищают от змей, ножа, пули, злого глаза, злой мысли, слова; григри на добрую дорогу, хороший улов, удачный удар, и так до бесконечности. Это разные камешки, кусочки кожи, порошки, косточки, палочки; зашитые в красную кожу, подвешенные к ожерельям, к руке, к босой ноге.

Прошу у Вюйе разрешения повосторгаться негритянкой, проходящей мимо нас; она в просторных, широких одеждах голубого и индигового цветов, с наброшенной прозрачной накидкой из того парчового кружевного тюля, который у нас используется для занавесок. Её тонкие чёрные руки, обнажённые до плеч, украшенные пурпурными и голубыми ожерельями, придерживают на голове сосуды из жёлтых, как солнце, громадных тыкв, их называют «калабас». Над волосами, чёрными, с огромной сложной причёской из мелких косичек, украшенных жемчужинами, покоится синий шёлковый платок. На пальцах ног – перстни. Всё на ней новое, и она весело шагает, демонстрируя себя так, будто участвует в каком-то балете. Вюйе разрешает мне восхищаться, правда, если ткань цвета индиго эта женщина ткала сама, а не купила в европейском магазине. На причале школа чёрных акушерок в белом, чёрных медицинских братьев в белом, девушки и молодые люди, они встречают директора школы, который прибыл на нашем судне.

Сходим на берег. Жандармы, чёрные, очень элегантные, гордящиеся своей формой, вежливы и предупредительны. Город европейский, не столь красивый, как Касабланка. Пыль. Отели огромные, тёмные, длинные, с галереями на верхнем этаже, как в Приштине^6. Почта огромная. В окне «до востребования» только одна телеграмма. Сотни и сотни негров ждут перед почтовыми окошками. Кто научил их переписываться? Они считают естественным, что белый, стоит ему появиться, будет обслужен до них. Сказать «чёрный» – оскорбление, нужно говорить чернокожий; это меньше указывает на различие в расах. На чёрных досках написаны новости из Европы, полученные по радио. Штреземан^7 на Конференции стукнул кулаком по столу. Для чернокожих все новости в основном состоят из таких конкретных деталей.

Рыбный рынок всех самых нежных цветов: и тех, что снуют в пучине на радость молочной дали моря и небесной лазури, в которой белым пожаром бушует солнце, и тех, что взлетают стаями над поверхностью воды и летят, пока их крылья не станут сухими, и тех, что невидимы нашим глазом. Холмы с зарослями бананов; повсюду амулеты. Парк с дорожками, посыпанными ракушками, перламутровыми и румяными. Перед главной кофейней один знакомец с судна обращает моё внимание на негра, который показывает огромного питона. Интересно, что из-за аномалии или случайного атавизма на этой гигантской змее по бокам видны как бы два когтя или же остатки ног. Жарко, даже несмотря на белую одежду и полотняные башмаки. Болит голова. Возвращаюсь на судно немного отдохнуть, чтобы потом снова пройтись.

Иду по улицам негритянского квартала; жилища, как у нас в Палилуле^8, одноэтажные, белёные, с глубокими дворами, кишащими чёрными детьми и женщинами. Нет, Дакар – это ещё не Африка, ни в коем случае, тем более для моего приятеля, он знает её дикой, такой, какую обещает и мне. Однако для меня она всё же то, чего я никогда раньше не видел и о чём когда-то мечтал. Вон там, в глубине двора, голая женщина, на ней лишь набедренная повязка, которая помогает ей удерживать на спине ребёнка. Деревянным пестом она толчёт просо в высокой деревянной ступе. Первая голая чернокожая на моём пути. Увидев, что я на них смотрю, она оставляет работу и стремительными движениями, равномерно взмахивая рукой, шлёпает ребёнка, а потом как ни в чём не бывало продолжает работу. Ребёнка нужно уберечь от взгляда, который может причинить ему зло.

На улице чёрные женщины разговаривают друг с другом. Поскольку Дакар – это вавилонская башня, все они одеты и причёсаны по-разному. Женщин-негритянок из португальских колоний называют «португалками», из английских – «креолками», а тех, что из Сенегала, – «волоф» и «церере». Общее у всех них только то, что они безостановочно затачивают себе зубы деревянным прутом. Слишком замысловатые причёски делают их некрасиво головастыми, на их накидках много широких складок с дивными переливами цветов, широкие блузы украшают кружева, и всё это говорит о том, что полюбив в своё время туалеты жён первых губернаторов и комендантов и смешав их со своими праздничными одеяниями, они так с этой любовью и не расстались. А меня тем сильнее волнует встреча с этими женщинами с овечьими глазами и полными губами, что они точно соответствуют гравюрам, которые в детстве попадались мне в старинных путевых заметках или романах, в частности, где рассказывается о том, как негритянка стала кормилицей в семье губернатора, как её в доме все полюбили, и когда наступило Рождество, именно так и приодели. Вообще же все эти женщины страшно болтливы, демонстративны и вспыльчивы. Мой приятель говорит с ними на языке бамбара, это язык суданский, но самые здравомыслящие негры в Западной Африке пользуются им так же, как европейцы французским. Возвращаемся на судно ужинать и продолжать дорогу на юг.

Уголь и после ужина ещё полностью не выгружен. Мы по-прежнему находимся неподалёку от порта, неподвижные в море. Освещённые большими фонарями негры выгружают из барж тёмные камни. Дакар блестит огнями. Суда движутся к причалам как огромные мрачные горы, свет виден лишь на верхушках их мачт, и при проходе они заслоняют своей тёмной массой сияющие звёзды города. Как будто чёрное ангельское крыло на мгновение ложится на берег. Одно судно чуть не соприкасается с нами. Называется оно «Архангел». Парни с его палубы обращаются к нам по-итальянски. Разговариваем с ними. Пришли из Ливерпуля и направляются в Буэнос-Айрес. Наобум спрашиваю одного, из каких он краёв. «Из Спалато!» – отвечает он по-итальянски^9. «Ты хорват?» – спрашиваю я его на нашем языке. «А кто же ещё?» – отвечает он по-итальянски, взволнованный, и идёт вдоль борта, поскольку «Архангел» начинает удаляться, так, чтобы быть ко мне поближе.

После обеда акварель. В центре судна с нами теперь расположилось несколько сенегальских семей племени волоф, они вошли на борт в Дакаре. Люди с кучей голых детей, с жёнами, которые всё время лежат на циновках, кормя грудью, как зверят, своих четвероногих малышей, молчаливых и с изумительными косыми мягкими овечьими глазами. Молодые марабуты^10 – Тенерилом и Ибраим, а также торговцы читают целыми днями, распевая свои Кораны. Вечером, голые, стройные и длинноногие, они прикрываются шалями, а поверх них тесно, как мумии, заворачиваются в белые накидки и спят вплотную друг к другу, совсем, как стволы срубленных деревьев. С ними на циновках и женщины, их лица обращены ввысь, руки сжаты в кулаки. Кажется, что это какой-то египетский рисунок. Лишь дети, нагие малыши, блестяще-чёрные атлеты, избалованные и улыбающиеся, ползают среди них и часто засыпают, забыв одну ножку на лице священника, а кулачок на губах и носу своей матери, Кардиате, женщины из племени волоф.

Весь день на горизонте лежит тяжёлая молочная пелена, через которую солнце льётся как расплавленный свинец. Море, обычно резко очерченное по своим краям, стало мягким и густым, как крем. Вокруг нас тучи и тучи дельфинов то и дело выскакивают из воды, короткие, почти белые. Куда ни бросишь взгляд, увидишь их по двадцать, по тридцать за раз, и можно предположить, что здесь их тысячи. Время от времени острым плавником рассекает гладкую поверхность моря акула.

Изучаем судовой журнал. Вот как выглядит в нём наше плаванье до сегодняшнего дня:

Один из волнующих вечеров. Предыдущий горячий день вобрал в себя синеву неба и моря. Всё в белом мареве. Ясно видны тела рыб, которые летят впереди судна. У них очень широкие плавники, которые в воздухе служат длинными крыльями, они как заржавевшее красное железо, а тело серо-зелёное и почти прозрачное. Их полёт длится как минимум сотню метров. Время от времени между ними проплывает то один, то другой снежно-белый лист. Один из моряков говорит мне, что это лепестки цветов с берега, от которого до нас сорок-пятьдесят километров. Чайки всё темнее и темнее.

Читаю историю Африки, начиная с незапамятных времён. Когда человек думает о туземных странах, то представляет себе, что они управляются лишь геологической и биологической историей, и кто бы мог подумать, что и эти, такие дикие, края поделены были меж собой разными северными фараонами, султанами, крестоносцами и туземными династиями. Любой кусочек даже только что обнаруженной страны, такой, где люди не нашли ничего, что представляло бы цивилизацию, имеет своё героическое прошлое, свои победы и поражения, свои битвы и своих героев. У каждого племени свой эпос из десяти и более тысяч стихов, которые переходят от отца к сыну, и которые наизусть знают все воины.

А самое интересное то, что чёрные часто знают наизусть и эпос соседних племён, слово за словом, без ошибок, целиком, хотя и не понимают смысла – ведь всё это эпопеи на архаичных языках. Об этом рассказывает и Вюйе, записавший прямо на месте, где происходили события (многие упоминают об этом), самый прекрасный негритянский эпос о битве Сумангуру^11, предводителя языческого племени бамбара, против Сундиаты^12, вождя мусульманского племени малинке. В нём видна уникальная в своём роде мощь изобразительности, характерная для мышления чернокожих, которое вообще-то не приспособлено к каким-либо аналитическим или дедуктивным усилиям. Стихи, которые мне цитировал Вюйе и в которых говорилось о шуме ветра на заре перед битвой, отличались невероятной игрой аллитераций.

Глядя на акварели, где я запечатлел удивительные цвета индиго балахоны тех чёрных, что были у нас на борту, и другие цвета их тел и одежды, Вюйе спросил: «Что позволяет вам видеть столь светлые тона, тогда как художники-романтики нашли бы здесь гораздо более тёмную гамму?»

И мы с жаром принялись беседовать о живописи, о Монтичелли^13 и Сезанне, пока в сумерках на горизонте не появился и не стал приближаться к нам стремительно, будто выплывая из сна, окутанный сизо-синей вуалью архипелаг Иль-де-Лос. Это были длинные низкие острова, возникавшие один за другим. Безмолвная вода, разделяющая их, походила на уснувшую реку. Берега островов в зарослях травы и высоких кустарников с редкой пальмой, высящейся на холме, смотрятся в воду, ещё освещённую предзакатным солнцем. И всё вместе с притихшими птицами и теряющимся вдали морем сливается в общую жемчужную синеву. Целая гамма всё более трепещущей, всё более голубеющей и бледнеющей синевы нанизывает бусины островов архипелага как ожерелье, один за другим.

Не могу передать на бумаге торжественную, почти патетическую тишину тропического вечернего моря. Оно бы сделало картину архипелага законченной в его величественности. Всё было бы почти ирреально и таким бы и сохранилось в воспоминаниях, но один островок, самый маленький, приблизился к судну, и ещё зелёный, ещё находящийся в этом конкретном мире и вечере, выпал из невещественного, хотя и остался в полной гармонии с сопровождающими его островами. Он был в шаге от мгновения, переносящего всё в общий сон. Его земля, должно быть, была тоже пурпурной, как и земли остальных островов. Он был здесь как единственное доказательство, что тот архипелаг, столь близкий, а из-за сумерек столь далёкий, прекрасен и поэтому реален. Как некогда на Капри, когда я обедал в «Кафе Паньот» над бездной, где синева соединялась с небом, я и сейчас говорил себе: «Смотри, смотри на это внимательно, поскольку, бог его знает почему, но позже ты будешь говорить: “Это то, ради чего стоило жить!”».

Мы покинули архипелаг Иль-де-Лос, продолжая двигаться сквозь вечер. И уже глубокой ночью приблизились к Конакри – главному городу французской Гвинеи^14. В ночи судам не разрешается приближаться к берегу, и мы бросили якорь в двух-трёх километрах от него. Возникла суета из-за негров, которые пересаживались на свои покрытые копотью шлюпки, где только керосиновые фонари защищены от ветра. Неизвестно, сколько времени понадобится нашему судну, чтобы выгрузить привезённое, а потом что-то погрузить. Давка. Узнав, что судно простоит на рейде до полуночи, я и два моих молодых знакомца с нашего судна спускаемся в уже переполненную шлюпку, направляющуюся к берегу. Шлюпка вообще не освещена, она окутывает нас облаками ядовитых выхлопных газов, и нам кажется, что мы движемся во мраке уже целую вечность. Даже ночью, в темноте, до чего не дотронешься, рука натыкается на копоть. Причаливаем к своего рода огромному молу, стоящему на столбах и освещённому только качающимися туда-сюда лампами, их свет помогает нам взобраться на мол. За набережной виднеется другое полотно воды, чья ширина ограничена светом молодого месяца. Со всех сторон только и разговоров о том, когда шлюпка вернётся назад. Хозяин шлюпки, негр, сварливо отвечает, что не знает, и ввиду того, что спешит, справляет малую нужду тут же, на наших глазах. Все хохочут.

Набережные не мощёные, не ограждённые, земля хотя и засажена деревьями, но во время дождей, разумеется, превращается в вязкую грязь. Дома по другую сторону набережной деревянные, в стиле бунгало: два этажа, галереи, широкие окна с решётчатыми ставнями, со светом, который во все стороны пробивается сквозь тонкие стены. Нас окружает толпа негров с пус-пусами, стараясь навязать свои услуги. Пус-пус – это тележка на двух колёсах, в которую впрягается человек. Всё это вместе, в ночи, отчасти напоминает мне наши македонские поселения на озёрах, а отчасти китайские города, как их представляют в фильмах. Первое большое здание поблизости, вдали от моря – «Гранд Отель», собравший в своих стенах всех белых, живущих в Конакри. Их в зале с двадцатью-тридцатью столами человек десять-пятнадцать.

Бродим по широким авеню, засаженным огромными гвинейскими сырными деревьями^15, которые вечерами напоминают наши липы. Тёплый, приятный запах красных цветов накрывает этот уснувший город с широкими улицами, с красноватой утоптанной землёй и хижинами, крытыми соломой. Бунгало как игрушки, то крохотные, а то огромные, если там правление банка или предприятия. Конакри не только тропический город, чьи здания имеют настолько тонкие стены, что видно всё происходящее внутри, но и город провинциальный, с пышными кронами деревьев, палисадниками и узкими улочками. Крики ночных птиц и обезьян приятны столь же, как привычный нам собачий лай.

Парнишка-негр, ставший нашим проводником, предлагает нам свою хозяйку, которая «почти белая, грудь у неё торчит, волосы короткие, и совсем не старая: всего пятнадцать лет». Она – любовь главного повара, Мадоны, а по крови она из пел – племени пастухов. Самого себя он называет «бриллиантовым», так как умеет «вести беседу», чего другие чёрные, говорит он, не умеют. Христианин.

Нанимаем пус-пус, на нас троих – три пус-пуса, и отправляемся искать самых красивых чёрных конакриек. Известно, какая это честь для негра, для которого ревность вообще не существует в том виде, как у нас, если белый удостоит своим вниманием его жену или дочку. Старые торговцы слоновой костью ни о чём не могли договориться с чёрными вождями племён, если не выказывали свою галантность их дочерям. Они брали к себе королевскую дочь на всё время своего пребывания в племени часто лишь для вида. Так что понятно, почему никто не считает странным или неуместным, когда в дом, где уже почти все заснули, входит сперва один из чёрных гонцов, чтобы выгнать оттуда мужчин, и только после этого заводит нас. Чёрные люди закутываются в плащи, машут нам руками и, смеясь, удаляются в ночь. Красивые заспанные девичьи глаза смотрят на нас обещающе. Наконец мы выбираем один из домов, тот, где живёт девушка с прекрасной обнажённой грудью, мечтательным, почти нежным лицом и дивными длинными руками. Посылаем за ещё двумя-тремя девушками из тех домов, куда уже заглядывали, и вот мы в небольшом помещении, полном и их, и парней, которых поначалу никто не стыдится. Девушки приносят вино, и когда мы отказываемся его пить, пьют сами, болтая друг с другом и из негритянской учтивости делая вид, что они нас больше не замечают. Нужно показать незнакомцам, что те как бы у себя дома и никому не мешают. Они не хотят снимать со своих бёдер платки до тех пор, пока в комнате находится более одного мужчины. Долгие переговоры, споры. Выгоняем парней за дверь. Они внимательны и улыбчивы, однако равнодушны и упрямы. Выходят, входят, забывая о нас и о нашем предупреждении.

Той, самой красивой, наконец становится жарко, и когда уговоры уже начинают нас утомлять, она безо всякого предупреждения сбрасывает своё одеяние и остаётся стоять спокойная и бесстыдная, как озорной мальчишка. Вся она единый мускул, покрытый тёмной блестящей кожей: её долгие и совершенные линии нигде не нарушает ни полнота, ни более выпуклая мышца. Она отлита с первой же попытки и отполирована густым воздухом и горизонтами. Это живая бронза, которая растёт, как растение, и живёт, как зверь, уже четырнадцать лет. Уходит спать, а чтобы показать нам, что она богата и ей дарят подарки, укутывает себя коротким жёлтым атласным платком. Во все глаза гляжу на эту скромную роскошь, о которой мечтали Бодлер и Делакруа.

Они не удивляются, что мы их не хотим. Знают, что пахнут «фруктами», и поэтому пользуются такой парфюмерией, как амбра. Макияж наносят удивительнее, незаметнее и нежнее, чем можно себе представить. Употребление косметики у негров – столь же общая черта, как и чистоплотность. Мать по утрам накладывает макияж на детей, которые ещё не умеют ходить, парень, просыпаясь, чтобы идти на охоту, раскрашивает своего товарища или брата. Нежным голубым цветом обводят и удлиняют глаза, фиолетовыми, сиреневыми тонами оттеняют округлость щёк настолько прозрачно, что скорее заметишь, когда макияжа нет – из-за того, что на лице нет фруктового блеска, – чем когда он есть. Я не говорю о том макияже, который они перенимают от белых. Негритянка с побережья, пользующаяся белой пудрой, выходит замуж за негра, который носит целлулоидный воротничок, и их порочные западные привычки переходят в семью.

Оставляем девочкам пять франков, за что они нам бесконечно благодарны, и, уходя, по ошибке вваливаемся в какую-то комнату, где натыкаемся на нежную сцену молодой брачной пары, брата и снохи красавицы, с которой мы только что расстались. Юноша выскакивает из постели и любезно показывает нам дорогу. Мы по-прежнему уверены в том, что он один из возчиков наших пус-пусов, и силой хотим его впрячь, чтобы не опоздать. Однако выясняется, что настоящие возчики дремлют в стороне. Возвращаемся в порт.

Шлюпка только что причалила, негры, качая фонарями, выгружают камамберы размером с колесо. Морщатся от запаха: всё это съедят белые. У нас есть полчаса до отправления судна. На полпути к кораблю чёрный хозяин шлюпки, везущей нас туда, в полной темноте взимает деньги за билеты. У половины моих спутников есть обратные билеты, купленные на какой-то другой шлюпке, где им было сказано, что эти билеты действительны и для других лодок, так как все они принадлежат одному белому хозяину, – поэтому платить ещё раз никто не хочет. Негр без какого-либо объяснения впадает в истерическое бешенство, судорожно хватает ртом воздух, колотит себя в грудь и орёт кондуктору: «Поворачивай назад, назад!» Шлюпка разворачивается в противоположном направлении, в сторону берега.

Он настолько взбешён, что вообще не желает ничего слышать. Чем-то обижен, изрыгает непонятные звуки, наполовину французские, наполовину на бамбара. Ему напрасно предлагают заплатить все остальные, впустую объясняя, что мы, уже купившие билеты, имеем право доплыть до своего судна. «Вы правы, вы правы, но сейчас нельзя, завтра!» И шлюпка продолжает удаляться от судна, до отправления которого остаётся всего десять минут. Вокруг кромешная тьма. Рядом сидит парень, который убирает в моей каюте. Он просит у меня разрешения выкинуть негра за борт. Успокаиваю его: в нашем случае это означало бы бросить его акулам. Негр, к счастью, слышит наш спор. Сомневается, может ли такое произойти, раздумывает всего несколько мгновений и тоном, словно продолжает сыпать проклятиями, кричит кондуктору: «Ладно, греби к судну, греби к судну!»

На борту нам говорят, что ему нужно было просто дать в ухо, это, дескать, единственный способ что-то объяснить впавшему в ярость негру. Никогда ещё не случалось, чтобы негр ответил на оплеуху чем-то кроме послушания. Кроме того, следовало сбросить его в воду, а он бы уж нашёл способ выбраться. Всё это нам говорилось таким тоном, в котором звучало: «Так вам и надо, если вы собрались в джунгли, а сами даже не умеете сбросить человека в воду!» Впрочем, из всех виденных мною чёрных этот был первым, который вёл себя безобразно и вызывал совершенную антипатию.

Туманная погода. Плывём к экватору. 20.12.1928

Сообщили, однако, что судно снимется с якоря только в четыре часа утра, раньше разгрузка не закончится. Наблюдаю за магическим танцем обнажённых тел грузчиков угля: они, как мошки вокруг лампы, влетают со своими переполненными корзинами в ярко освещённый прожекторами круг и снова исчезают во мраке.

Открытое море, 6,00 утра над экватором. Я начинаю любить это судно с красными трубами, которое так упорно и бесшумно плывёт по неподвижной пучине. Тяжёлое горячее марево почти совсем застилает горизонт. Бледный цвет драгоценных матовых камней. Люди молчат, подолгу разлёживаются на палубе в пижамах. Ни у кого не хватает воли и сил, чтобы спуститься к себе в каюту и одеться. После Дакара я в каюте один, она просторная, с вентиляторами. Рядом душевая с морской водой, и не будь движения, которое продолжает быть свободным и лёгким, день был бы похож на времяпрепровождение в парилке.

Вюйе надо мной смеётся. Те цветы, что приносят морские волны со стороны островов, это, в сущности, какая-то разновидность жёсткой губки. Госпожа Й. говорит, что она ни одного негра, каким бы культурным он ни был, никогда не посадит к себе за стол и никогда не упустит возможности дать понять такому негру, что он существо более низкой расы, нежели она. Вообще-то она очень хорошо образованная, тихая, утончённая дама, доктор медицины, и так же, как её муж, многие годы своей жизни посвятила чернокожим. Все, кто вмешивается в наш разговор, соглашаются, что есть за одним столом с чёрными действительно невозможно. Они так считают с тех пор, как ежедневно вынуждены иметь с ними дело, но ни одного убедительного аргумента не приводят. Признают даже, что образованный негр может быть более утончённым, чем белый, да и вообще он может быть носителем самых замечательных качеств. Вюйе говорит, что это главная антипатия народов, вынужденных защищаться, – индоевропейцев, семитов. А может быть, причина лежит в упорном желании человека никогда и никому не делать именно то, чего тот больше всего жаждет (Пруст). Во всяком случае, усилия белых по обращению чёрных в христианство довольно смехотворны!

Целый день я вижу внизу двух маленьких негритят: красивых, милых и весёлых. Они никогда не кричат, не плачут и ничего не портят. Они просто играют друг с другом, как маленькие щенята, смеются и наслаждаются своими движениями с утра до вечера. Собственное тело для них самая лучшая игрушка. Они гораздо осмысленнее, чем наши дети, у них нет этой манеры дуться или стесняться, на их лицах не отражается озабоченность, щёки не покрыты болезненной бледностью. Их тела так гармоничны и мускулисты, что смотришь на них как на произведение искусства. А ведь эти дети всего лишь мальчики племени волоф, которое не входит в число красивых здешних племён. То же самое можно сказать и о взрослых: когда в первый раз видишь негра у него на родине, и когда он не подражает европейцам, то восхищаешься естественностью и простотой его лика – и лица с сияющими глазами, и сверкающих белизной зубов, которые дают телу возможность обновления. Лицо же европейца с ранней молодости истерзано и измучено непрестанной, а зачастую и болезненной работой мысли. Лик белого человека разбит, как шлюпка после шторма, о скалы неисполненных желаний, забот, абстракций. Я не говорю, что из-за этого белые проигрывают чёрным, скорее, наоборот. Но совершенно ясно, что за подобное превосходство белые платят потерей красоты.

Появившиеся на горизонте горы, к которым мы приближаемся, это берег английской колонии Сьерра-Леоне, то есть Львиные Горы, и близлежащие к ним острова. Издали эти конусообразные вершины, похожие на вулканы, как облаками, окутаны мягким туманом. Начиная с десяти часов мы плывём вблизи продолговатых, мягко очерченных островов, отделённых от материковой суши лишь неширокими проливами. Земля красновато-ржавая, та, что окрашивает пальцы как шафран, красная, как земля архипелага Лос или Конакри, и вся покрыта густой зеленью. Здесь и пальмы всех видов, и кактусы, и папоротники, и хлебное дерево, так что лишь кое-где видна полоска земли, показывающая, какая она красная, жирная, будто пропитанная кровью. Небольшие голубые поляны у самой воды, густые зелёные кусты, и когда на море штиль – узкие короткие пляжи, более жёлтые и сияющие, чем золото (когда я пишу слово «золото», то лишь только для того, чтобы точнее обозначить цвет и блеск).

Никакого порта, никакой тропинки, хочется остаться здесь надолго, провести много дней, полёживая под исполински широкими сырными деревьями. Таково первое желание путника, оказавшегося на этих берегах. Чем дольше мы плывём среди этих островов, тем волшебнее становится их общая картина. Сейчас это одна бесконечная ривьера, где самая близкая к нам растительность то золотисто-жёлтого цвета, то почти синяя, а много здесь и цветов в прозрачно-сиреневой гамме, ржаво-красной, и есть даже сепия, а чем дальше расположены берега, тем голубее и бледнее становятся краски, переходящие на горизонте в сизую дымку.

Появляется город Фритаун^16, построенный на берегу, испещрённом рядом заливов и бухт, под лесистыми горами, растущими на той же самой красной почве, местами совсем кровавой, местами тёмной и как бы ржавой, которая характерна для всей Африки, и по которой тянутся широкие зелёные улицы города. Этот город – один из самых старых африканско-европейских городов, здесь даже есть дома восемнадцатого века. Просторные, в несколько этажей, покрытые патиной, как голландские картины, они раскинулись на зелёных холмах, и иногда из-за густых деревьев видны лишь их красные крыши. Этот город – в тени зелени, прячущийся по склонам, в красном цвете земли, из которой он вырос, со временем, которое он носит на своих плечах, – мог бы быть где угодно одним из красивейших приморских городов.

Мы уже давно скользим по воде рядом с совсем крошечными чёрными озорниками в маленьких, похожих на веретёна, вытесанных из дерева пирогах, – они ими управляют, гребя или ладонями, или широкими плоскими лопатками. Они приплыли не для того, чтобы поглазеть на судно, они просто развлекаются в море, кружа друг вокруг друга, как птицы, что над нами. В бинокли видно, что широкие деревянные лестницы, которые ведут на стоящие на кольях короткие молы, так же, как и красные улицы, круто спускающиеся по лесистым холмам к морю, заполнены пёстрыми толпами негров. К нам приближается лодка с представителями английских властей, управляют ею чернокожие моряки в великолепной морской форме. Вторая лодка привозит чернокожих полицейских в шортах и облегающих торс английских рубашках.

Возле другого борта собираются пироги с острыми, высоко поднятыми над водой носами, ими управляют атлетически сложённые парни, совершенно нагие; они же прыгают в воду за брошенными с судна деньгами. Сорванцы мускулисты, с длинными спинами, узкими бёдрами, стройными и сильными ногами. С очень красивыми лицами. Они не скачут свечкой, уходя в воду, как мы, а, находясь в воздухе, изгибаются в сторону, как рыба, которая хочет выскользнуть из лодки. Удивительно, как им удаётся снова залезть в пирогу, – она довольно ненадёжна и только своей средней частью выпирает из воды. В каждой пироге сидит лишь по парню, вытянувшему вдоль неё ноги, а у одного из них, совершенно обнажённого, на шее – каучуковый шейный воротничок и шёлковый галстук в клеточку, которые он старается оберегать, прыгая в воду.

Чудо произошло, когда к нам подплыла целая стая маленьких пирог с мальчишками лет четырнадцати-шестнадцати, у них были тела Аполлона и красивые, широко раскрытые глаза. Они запели какую-то английскую песню, неважно какую, совсем глупую, но она была ими прекрасно обработана ритмично, с бесчисленным количеством вставок для разных голосов, синкоп, дополнений, повторов. Они ударяли как о струны гитары в свои короткие, широкие вёсла. Это был настоящий концерт чудеснейших молодых людей в обрамлении прекраснейшего пейзажа. Когда они закончили петь, пироги оказались пустыми. Все певцы были в воде, ныряя за деньгами, которыми мы их наградили. Мы больше часа слушали, как они поют, весёлые, счастливые, дружные и музыкальные до потери сознания. Мы бросали им сигары, которые они потом высушат, карандаши, спички, всё, что было в карманах, и что они потом распределяли по своим пирогам, откуда они, даже не дав себе полностью высохнуть, снова запели хором новую песню. Церковные песни, католические с латинскими словами, военные английские и негритянские, – все были одинаково чарующими и волнующими в их исполнении. Вюйе был вынужден признать, что это восхитительно, и что это – Африка.

Садимся в лодку и переправляемся в город. Большая разница между французской и английской колониями видна уже на первом шагу. Вместо демократического французского в колониальном англичанине есть нечто феодальное и рыцарское. Они и неграм не позволяют даже случайно пародировать европейцев и облачают их в элегантную униформу, которая вызывает уважение совершенством покроя. В униформе – больничные санитары, садовники, полицейские, почтальоны и т. п. Остальные удовлетворяются тем, что завязывают на бёдрах платки и втискивают горло в европейский воротничок, шик которого в том, что он удобен, не застёгнут и может свободно вертеться на шее.

Повсюду плакаты, приглашающие на конференции по борьбе с жёлтой лихорадкой, малярией, туберкулёзом, алкоголизмом, аморальностью и т. д. Кафе с широкими барными стойками, ледяными напитками, а рядом с ними сирийские и индийские лавки. Парк, огромный фонтан, бассейн. В туземном районе мне показывают деревянный домишко, вокруг которого растут пять деревьев: шоколадное, банановое, хлебное, кокосовое и ещё одно, на котором много дивных красных цветов. Между деревьями сахарный тростник. «И вы удивляетесь тому, – говорят мне, – что негры так веселы. Э, им и пальцем шевельнуть не нужно, чтобы помочь всему этому вырасти, ветки деревьев дают хлеб, шоколад, сахар, молоко, фрукты, а цветы – пищу для глаз!»

В речке, протекающей через город, под мостиком женщина принимает быструю ванну, откладывая ненадолго стирку белья. Её движения – это движения стыдливой чёрной Венеры. Посреди площади совсем молодая девушка плещет на свою обнажённую грудь, голую и крепкую, перед тем, как поднять сосуд с водой. На крытом рынке лекарь продаёт горы кореньев, кучи стеклянных бусин, африканские краски: шафран и индиго. Самое фантастическое здесь – фрукты. Покупаю прекрасный калабас из мягкого дерева, на котором выжжены птицы в переплетении разнообразных орнаментов. Хочу искупаться, но мне не дают. Говорят, что у причала, как и во всём африканском море, полно акул, но негры на это не обращают внимания.

Вечером, пока сумерки тихо и волшебно спускаются на берега Сьерра-Леоне, судно от них отходит. Около полуночи, направляясь вниз, в свою каюту, встречаю Робера, моряка-бретонца, он показывает мне книгу, которую только что взял у госпожи Н. Теперь я хотя бы знаю, кого она приходит послушать, когда мы вечером разговариваем с Робером. Впрочем, она некрасивая.

Я спешу закончить одну из глав книги, но вечером приходит меня навестить Вюйе. Мы выходим на палубу: лимонад и лёд. Пока мы беседовали, небо начало заволакивать облаками и несколько далёких молний известило нас о буре. Первый раскат грома был столь неожиданным, сухим и громким, что заставил нас вздрогнуть. Грандиозный ливень, такой, как почти всегда обрушивается на судно, когда оно приближается к экватору. Над совершенно спокойным морем фиолетовым и синим цветом сверкали молнии, а небо разверзлось страшным ливнем. Было удивительно смотреть на этот страшный громкий ливень над неподвижной поверхностью воды. Спустя час после полуночи снова появились звёзды.

Вюйе рассказывал о первых годах жизни в саванне, когда, общаясь исключительно с чернокожими, он, так же, как и они, должен был сам ловить себе «мясо», чтобы прокормиться, и часто и бессознательно забывал, что он вовсе не один из них. «Я не воображал себя чёрным, но чувствовал себя таковым, и ничто мне не мешало изо дня в день видеть свою руку белой, пока мне не пришло в голову: “Смотри-ка, а рука-то у меня белая!” Когда через четырнадцать лет такой жизни я неожиданно, по любви, женился, то по европейским меркам я очень плохо поступал со своей женой, а это только потому, что я сам в свой “белый” брак привносил мышление “чёрного” брака. Удивляюсь своей жене, ведь она это сразу поняла и ни один мой поступок не истолковала дурно. Только через двадцать лет жизни среди чёрных я сам неосознанно, никак от них не дистанцируясь, начал возвращаться к европейской цивилизации. Сейчас я почти так же сильно отличаюсь от чернокожих, как и вы. Учтите, что никакой реальной причины для этого возвращения не было. Ни свою жену, ни своих детей я не воспринимал как противопоставление чёрным, разница в цвете кожи оказалась делом привычки, и вы её перестаёте замечать. В силу обстоятельств и наш образ жизни не отличался от образа жизни чёрных. Когда я говорю “я был чёрным”, то хочу сказать, что я не чувствовал никакой разницы между собой и туземцами. А потом я вдруг стал её чувствовать. То ли это усталость, то ли старость, убивающая всё то новое, что формировало мой дух, или же, напротив, атавистическое пробуждение новых фундаментальных сил расы, прилив новых сил, которые уничтожают всё, что когда-то поддалось мимикрированию!?»

Говоря о мимикрии, Вюйе рассказал мне и это. Он открыл новое насекомое, имитирующее цветок дерева, на ветках которого обитает. Поскольку насекомому не удалось идеально уподобиться цветку, то цветок, со своей стороны, стал имитировать насекомое, обрёл своеобразное подобие ножек и таким способом отгонял от себя бабочек, которые его уничтожали. Это взаимное подражание привело к абсолютной внешней идентичности. Однажды случилось даже так, что негр, работавший у Вюйе, узнал, что хозяина это насекомое (джутелия Вуйету) интересует, и принёс вместо него цветок. Силу этой иллюзии можно понять только зная, насколько у чёрных развита наблюдательность.

Помню и историю о змеях в саванне, которые наводнили дом. Вюйе мне, в частности, сказал: «Моя жена взвизгнула, и когда я к ней подбежал, то увидел, как с ноги нашей дочки сползла змея. Я схватил палку и убил змею. Потом мне стало жалко, что я это сделал, ведь она же девочку не укусила! Разве это не совершенно негритянский образ мысли?» И закончил историю словами: «Всё, что во мне есть молодого, – это суданец, а то, что старо, – парижанин».

На следующее утро открылся бескрайний океан, почти бесцветный под бесцветным небом. Можно было бы сказать, что ведёт он в какой-то иной мир, что «по нему плывут дýхи». Жара была умеренной. Балет дельфинов, их сотни, совершающих свои беспрестанные кульбиты в воде и в воздухе. Уставшие отставали, теряясь у нас за кормой. Лишь одна пара, летящая под зеркалом воды, упорно, и, похоже, задыхаясь, всё ещё нас сопровождает. Иногда они, устав, отстают, чтобы потом снова впрячься в гонку и быть на одной линии с нами. Удивительно точно рассекают воду, словно они не рыбы, а торпеды. Через полчаса вдруг сворачивают в сторону и исчезают в бескрайней дали. Над нами больше ни одной птицы. Ближе к полудню поднимаются мягкие, гладкие, закручивающиеся волны, которые сворачиваются сами собой, и, становясь всё больше и больше, образуют так называемый бар. Нигде ни пены, ни складок, можно сказать, что поверхность воды покрыта бесконечной атласной тканью.

Берега и пляжи Табу^17, по большей части жёлтые, как золото, составляют контраст с зеленью растений и бледной синевой моря. Сначала нежнейшие цвета, затем ржаво-красные, сиреневые, потом сепия и все оттенки зелёного сливаются вдали с невесомой воздушной голубой дымкой. С этого начинается Берег Слоновой Кости. Но чем ближе подходит к берегу судно, тем отчётливее выступают все цвета: бескрайний жёлтый пляж, а рядом густая роща кокосовых и масличных пальм, чьи кроны цветут жёлтым и красным. Умытые зелёные свежие поляны, низкие, прячущиеся под деревьями дома с яркими красными крышами. В одном углублении между лесом и неожиданной чёрной скалой, стоящей в воде, – туземное село с длинными низкими тёмными крышами из пальмовых веток, совсем близко нависающими над землёй. Сжатое по бокам и вытянутое, село выглядит как уснувший крокодил, голова которого торчит над волнами, а тело прячется за скалой.

Из леса над селом, где всё теряется в густой зелени, над тесно сбитыми кронами пальм плывут лёгкие облачка дыма и, трепеща, растворяются в воздухе. Можно предположить, что где-то там находится одинокая хижина, а дым поднимается из очага, вокруг которого кипит жизнь. По пляжу деловито бегут женщины и мужчины. Никто не купается. Затем множество лодок с сидящими в них обнажёнными парнями направляется к судну. Гора Табу известна своими атлетического сложения крестьянами, которые, возможно, остались последними людоедами на берегу океана; направляющиеся на юг суда останавливаются перед Табу, чтобы забрать работников для погрузки и разгрузки товаров в дальнейшем плавании, а потом на обратном пути вернуть их назад в село. Чёрные работники по канату взбираются на судно. Высокие, с блестящей кожей, в одежде, которая состоит лишь из пёстрого платка. Попав на борт, они тут же, никого не спрашивая, разбегаются по своим рабочим местам, уже закреплённым традицией. Женщин, которые тоже отправляются в дорогу, вылавливает из их лодок судовой подъёмник, и они, чёрные, испуганные, взлетают в воздух, резко воздевая руки, будто хотят снова вернуться на воду. Волшебные дельфины с лицами медуз. И меня, перебравшегося через известный басамский «водоворот», так же как и их, уже завтра выгрузит такой же подъёмник в Басам^18.

Волны на этом берегу, как уже упоминалось, закручиваются внутрь и так постепенно создают под собой огромный закруглённый жёлоб, который превращается в мясорубку даже тогда, когда море спокойно. Только местный житель в состоянии на своей лодке подгадать момент, когда одним простым движением он сможет со спины волны не рухнуть в глубину, а соскользнуть на спокойную воду. Но промахнуться случается и бывалым, и тут уж под силой волны, которая сгибает, как бумагу, даже железные прутья, не поможет никакое умение плавать. С расстояния же в несколько сотен метров «бар» выглядит как игрушка, а героизм чернокожих крестьян – как самое обычное дело. Несколько белых, живущих в Табу, редко доверяют ловкости местных туземцев. Всего лишь десять лет тому назад белая администрация Табу в полном составе утонула на глазах пассажиров судна, к которым она плыла на аперитив.

Неподалёку от нас в открытом море мирно дымит судно «Отар», которое пришло из Дагомеи и сейчас стоит на карантине из-за обнаруженных на борту случаев жёлтой лихорадки. Пассажиров на борт принимают, но не выпускают до конца карантина.

На пятнадцатый вечер со дня, когда я поднялся на борт в Марселе, меня навестил Вюйе, чтобы рассказать, что молния, ударившая несколько ночей назад в передний трап, оставила на нём ясный след, а ещё что днём раньше, проходя мимо одного негритянского села, наше судно дало три гудка, так как негры из окрестностей Табу согласились работать лишь при условии, что их селу окажут такую честь. Так они хотели попрощаться со своими семьями. Разговаривали мы до часа ночи, и было приятно пить ледяной лимонад и чувствовать ночной ветерок.

Когда я закончил упаковывать вещи и поднялся на палубу, передо мной возник Басам. Береговая линия длинная, однообразная, не слишком зелёная. Но это всего лишь холмы, которые закрывают основной берег, исчерченный лагунами. За ними сразу, от самой полосы прибоя, поднимается девственный лес. В два часа пополудни судовой подъёмник высадил нас из корзины для груза в лодку, а подъёмник причала такой же корзиной извлёк нас из лодки и спустил на берег. Под нами тянулся «бар», и старые изношенные железные молы выглядели как некие допотопные скелеты. Масса совершенно голых негров всех племён, несчастных, нищих, грязных, работает на причалах. Тела их очень сильны и не покрыты пальмовым маслом, тем пьянящим маслом, которым пахнет всё, что привозят из Африки. Повсюду страшная вонь полусгнивших плодов какао, которая одним махом и на всю оставшуюся жизнь убила во мне любовь к шоколаду.

Глава вторая

Мы пробирались сквозь девственный лес, на пирогах сплавлялись вниз по бурным стремнинам, соприкасались с тёмными народами грандиозной красоты.

Как следует освежившись, выхожу с Вюйе на разведку. Сам город, совершенно тропический, расположенный на острове между двумя вытянутыми прибрежными лагунами, мы оставляем позади. Над длинной, часто разливающейся лагуной горбатятся деревянные мосты, а пейзажи своей свежей зеленью и хижинами, сидящими почти в воде, напоминают пейзажи не атлантического побережья, а Тихого океана. По дороге постоянно встречаются местные жители, мужчины, закутанные в тоги цвета индиго или лиловые, которые обнажают одно плечо. Необыкновенно красивые, прекрасно сложённые. Женщины с полными округлыми плечами. Многие прохожие совсем голые, у них только маленький платочек между ног. У мальчиков и девочек на тёмной коже лишь красные ожерелья вокруг бёдер.

Не спеша и разговаривая дорогой, входим в туземную деревню. Это удивительное село стоит на жёлтом песке пляжа. Все племена, начиная от аполлоновцев, которые получили такое название из-за красоты своих юношей, и до бамбара, живут в своих фантастических домиках, выбеленных известью. На одном написано: «Томас Кофи, король Мосуа, царь царей», а в двух шагах от дома находится его могила. На другом доме читаю:

Все вы внимание. Когда я найти одного ученика писáл на эту стену, почувствует вес моей палки. Это болван, пизда, дикарь

Наоборот это ты это тот кто пишет это дикарь, разбойник, гад, человек земли

Он сумасшедший. Старый враль

Не сумасшедший ли ты?

Ладно, я сумасшедший

Животное без хуя

Наоборот. Тамара Балин

Это такая переписка жителей села Мосуа.

Невероятная красота нагих тел, какой в моём путешествии я больше не встретил. Они шагают упруго, как в танце. Группа юношей в тогах, великолепно драпированных, возлежит на лестнице. Они прислонились друг к другу, они молчаливы и спокойны, как статисты в глубине сцены, декорированной для классического, героического представления. Каждое их движение гармонично. Их редкие слова улетают в тихое небо, как птицы. На всех улицах полно чёрных, мечтательно улыбающихся прохожих. Группы играющих в лото и группы вокруг чёрных парикмахерш, которые прямо на улице, сидя на циновках, ждут своих клиенток – молодых женщин. Действо длится весь день, а сама причёска сохраняется дольше нескольких месяцев. Ещё одна группа толпится возле цирюльника, который посреди улицы бреет мужчинам головы. Два-три совсем белых негра (альбиноса), с красноватыми морщинистыми лицами, как варёные, жуткие, ненавидимые своими соотечественниками. Было бы интересно узнать, насколько удивились местные туземцы, которые первыми увидели белых, если они уже знали о существовании своих белых собратьев. Сейчас они чётко различают белого и альбиноса, но считают одного совершенством красоты, а другого презирают из-за его дефекта.

Головы женщин действительно неописуемо красивы: удлинённые, изысканные, чарующие, девичьи. Можно было бы сказать, что эти юные подруги аполлоновцев на самом деле жительницы Антил. Много людей совсем без одежды прохлаждаются на длинных местных лежанках, сплетённых из тростника. Их тёмные глаза наполнены светом угасающего синего неба. Встречаются и парни в белых европейских штанах и розоватых рубашках; редкие из них носят фраки и котелки. Такие гоняют на велосипедах и напоминают шимпанзе, каких показывают в цирке. Неожиданно сражённый такой красотой лиц, цвета и света, я чувствую, что мои глаза полны слёз. Возвращение по полям под пение сверчков, мимо стада крошечных телят. Аперитив, лёд.

Утром накануне Рождества жду на почте в хвосте трёх длинных очередей. Парни, с которыми я вчера разговаривал, приводят ко мне своего приятеля, который мог бы стать моим «боем». Ему семнадцать лет и зовут его Самба, родом он из Банфоры^19, на его лице татуировки. Умеет готовить «в походе». Тут же покупаем всё, что нужно и чего у меня ещё нет: консервы, муку, растительное масло и т. д. Самба напоминает мне о том, что ещё следовало бы купить. Про шторм-фонарь говорит: «Па бон, ил и а па бон иси, отр!»[1] Сразу же после обеда я переодеваюсь, меняю свой жёлтый полотняный костюм на белый ввиду предстоящего нам с Вюйе визита к губернатору.

На автокаре едем в Бенжервиль, там находится резиденция губернатора^20. Сперва наш автомобиль проезжает через деревню, в которой мы уже бывали раньше, потом его на большой лодке переправляют через лагуну, обросшую густым «пото-пото» – непроходимым болотистым лесом, кишащим крокодилами. Наконец въезжаем в джунгли, через которые прорублена просека. Я рассказываю Вюйе историю с Сарой Бернар^21, которая, стоило ей прибыть в Рио-де-Жанейро и умыться в отеле, спустилась вниз, взяла извозчика и распорядилась: «В джунгли». Она считала, что джунгли начинаются тут же, за чертой города, а до них было далеко даже на поезде. Здесь же джунгли начинаются сразу у берега. В некоторых местах вдоль дороги они раскорчёваны под плантации, а через сто лет, как здесь говорят, их и вовсе не будет.

Пальмы всех видов, сырное дерево, красное дерево, кешью, масличная пальма, лианы, папоротники. Они, как пожар, захватывают любое заброшенное пространство. В середине одного деревенского дома проросла пальма и весь его подняла вверх. От земли до самых высоко растущих веток ширится такое густое зелёное переплетение листьев, лозы, папоротника, кустов, лиан, что невозможно и представить, как человек сможет сделать хоть шаг вперёд. Лес здесь это одна компактная масса, которая словно грудью защищается от любой попытки в него проникнуть. Тропинки, будто тёмные коридоры, ведут через всю эту зелень к какой-нибудь небольшой местной плантации. Гигантские деревья соединяют свои ветки над дорогой, птицы летают под этими живыми сводами, как в заброшенных крепостях. Некоторые задевают крыльями автомобиль, чьё рычание странно в этой тишине.

Бенжервиль находится километрах в тридцати и стоит на очищенной от джунглей земле холма, защищающего его от болота. Это совсем особый вид поселения. Домов здесь вообще не видно, их скрывают цветущие кусты и огромные пальмы. Это уникальный питомник мира растений, которые обитают в здешних горах. Над садом с широкими аллеями и просторными лужайками высится дворец губернатора, и здесь нет ничего, что напоминало бы город: ни одного магазина, ни одного кафе. Только несколько бунгало для проживания чиновников, а всё пространство напоминает какой-нибудь летний курорт в Америке. Посещение лаборатории агрокультуры, где отбирают, изучают все виды кофе, какао и т. д. Нагие негры и негритянки работают во дворе, перебирая семена. Их работа походит на игру в «камешки», а их печальная песня летит над лесом. Молодой шеф лаборатории – бледный, голубоглазый юноша, опалённый солнцем, водит нас по огромному питомнику, который, находись такой в Европе, был бы одним из самых прекрасных и, учитывая толщину деревьев, старейших её парков. Гигантские цветы.

У меня, не отличающего культурные растения от диких, тропических, создаётся впечатление, что я всё ещё нахожусь в лесных дебрях. Вюйе и наш «экскурсовод» рассматривают плоды один за другим, а потом начинается профессиональная дискуссия. Учат меня различать сорта кофе по его румяным ягодам, сидящим в нежной красной мякоти. Крупный кофе из Сикасо^22 и более мелкий из Конакри плодоносят два раза в году. По парку разливается пьянящий запах жасмина, так пахнет здесь кофе белого цвета. Пока одни плантации кофе уже зреют, другие ещё только цветут. Подобно цветкам мирта с нежным и прозрачным запахом, цветок кофе дрожит в раскалённом предвечернем воздухе. В тёмных листьях – крупные, оранжево-красные пузыри какао с хрустящими и горькими семенами. Поднимаю из-под деревьев какой-то неведомый мне плод, он похож на перезрелый огурец. Хочется пить, сжимаю его губами, и мой рот тут же наполняется свежим соком со вкусом ананаса и лимона.

Визиты к разным чиновникам, что живут в высоких бунгало, ограждённых деревянными заборами. Разговор с одним господином, который как раз принимает душ за загородкой. Никто его ещё не видел, но его лицо и его тело представляются отражёнными в его голосе, сопровождаемом шумными потоками воды. Угадывается, что он сед, коренаст, с морщинистой из-за климата кожей. Хотя ещё только шесть часов, наступает вечер – тот самый стремительный экваториальный вечер, который за пять минут меняет на небе всю палитру цветов, прежде чем наступит ночь. И хотя всего только шесть часов, он уже начал своё торжественное шествие, спускаясь на лес и на сверкающие в закатном солнце лагуны. Вид из высокого окна открывается величественный. Негры-работники, закончившие свои дела, с пением возвращаются в свои деревни. Господин, который за забором принимал душ и одевался, выходит и заканчивает фразу, начатую, ещё когда он не был видим. Он протягивает нам руку, от которой свежо пахнет миндальным мылом и одеколоном. У него утомлённое, полное, морщинистое лицо, он, жмурясь, вежливо на нас смотрит, пока его рука ищет на столе пачку «вирджинии» и не может её нащупать. Вдруг мы в мгновение оказываемся в полной темноте. Белеют лишь одни наши костюмы.

Возвращаемся, петляя меж бунгало и пролагая путь сквозь густоту тропического питомника, который неизвестно когда превращается в джунгли. Ночью лес пахнет дымом, фруктами, звериной шерстью. Вюйе говорит: «Запах африканской ночи!» Влажная, тяжёлая духота будто клубится вокруг нас, светящаяся мошкара дрожит, растворяясь в мареве ночи как в меду. Только когда кое-где над нами редеют ветки красного дерева и вся тяжесть духоты улетучивается в небо, становится виден величественный небосвод, заполненный звёздами и лунным светом. Миллионы светящихся мушек огненным столбом поднимаются ввысь.

Когда мы добираемся до лагуны, до широкой воды, освещённой лунным светом, большой паром, который должен нас перевезти, уже стоит на другом берегу. Через пото-пото, подводные джунгли, доносятся звуки движения крупных животных. Не слышны голоса, которые, возможно, могли бы исходить от них, не видны их очертания, но слышны звуки рвущихся подводных растений и ломающихся веток там, где они решили устроить на ночь свои громадные тела. Лежащий на дне крокодил выглядит уснувшим и полумёртвым, гиппопотам – утонувшим; ночью возле них вспоминаешь те геологические периоды, когда огромные пресмыкающиеся ползали по освещённым лунным светом лесам и ящеры ростом выше баобабов объедали листву с сырных деревьев.

То тут, то там в пото-пото тихо горят изнутри невероятно толстые гнилые стволы, пожираемые наэлектризованным светом словно какой-то страстью; светящиеся и прозрачные, они производят фантастическое впечатление. Некоторые из них, полностью охваченные пламенем, полыхают как факелы. Земля под ногами, как в стихотворении о спящем Воозе, ещё мягка, как во времена после Потопа^23.

Паром скользит по воде, пахнущей ужасно сильно, испарения настолько густы, что почти сомневаешься, а есть ли здесь ясная граница между поверхностью воды и водяными парами. Негр, тот, что на вёслах, качается, то откидываясь, то наклоняясь вперёд, среди всех этих миазмов. Я чувствую бессознательное удовлетворение от того, что знаю: у меня в организме полграмма хинина. Потом мы снова пересекаем мрачный лес, весь в трещинах лужаек, пространство которых душит буйная зелень трав. Но над всем одно огромное торжество света, небес, луны, несущейся по небу.

Отель, душ, ледяные напитки. Один торговец, швейцарец, которому я говорю, что уже обзавёлся боем, что он из Банфоры из Верхней Вольты, и что зовут его Самба, говорит мне почти торжествующим тоном: «Самба, с татуировками? Так он сопровождал моего приятеля из Бобо-Диуласо^24. Отменный мошенник, если он попадётся мне в Бобо (куда завтра ранним утром отправляется сей господин), уж я не премину отправить его в каталажку!» Вюйе, видя мое отчаянье, для того, чтобы меня утешить, или же потому, что и он сам так думает, толкует эти слова так: «Бой, должно быть, отличный, иначе его хозяин не добрался бы с ним даже до моря; приятель господина хотел взять его к себе, но бой неизвестно по каким причинам не согласился. Если боя арестуют, он вытащит его из заключения и возьмёт себе в слуги. К тому же у этого швейцарца, а он старый колониалист, проявилась своего рода ревность: человек вроде только приехал, а уже без трудов освоился в Африке».

Такое вполне естественно, когда оказываешься в среде людей, ведущих особый образ жизни, трудный, но питающий их гордостью; каждый второй из них, даже выказывая сердечность и любезность, не может совладать с ревностью. То один твердит мне, что без сорока тысяч франков я не смогу добраться до Бамака, и что на это мне потребуется полгода, и что я заболею и буду горько раскаиваться о том, что вообще здесь появился, то другие рассказывают, как тот-то и тот-то посетил Африку, всю её исходил и изъездил, навоображал себе, что всё повидал и узнал, но в рассказах о ней несёт всяческую чушь. Вюйе, напротив, утверждает, что человек, который объехал и изучил какую-либо страну с напряжённым вниманием, с широко раскрытыми глазами, узнаёт её гораздо лучше, чем тот, кто годами сидит на одном месте. И даже первое непредвзятое путешествие по стране знакомит с ней лучше, чем следующее, которое зачастую лишь обедняет прежние впечатления. Привычка – самый опасный враг знания, говорит мой седой приятель в ответ на моё удивление чёткостью его выводов о том, о чём я только догадывался, и в особенности тем великодушным его заключением, что для знакомства с какой-либо частью света нужно провести в ней лет двадцать-тридцать.

Эта жаркая ночь – ночь накануне Рождества. Ресторан отеля постепенно заполняется белыми, одетыми во всё белое, которые собираются встретить большой праздник. Вюйе сидит напротив меня, грустный. Его лицо вдруг кажется мне ещё более старым и усталым, утомлённым климатом и годами. Я понимаю его печаль и пью за здоровье его детей, сидящих в этот вечер у ёлки, но вдали от него. Его глаза полны слёз. Он говорит, что переживает не за них, оставшихся без него, а за самого себя, потому что он здесь без них. Когда мужчина – отец и муж, пусть даже и горячо любимый, его радует любой знак внимания, который дарят ему близкие. Мать и дети – всегда одно целое, отец же – вечное стремление с ними соединиться.

До шести утра под моим окном ужасающий галдёж, звуки джаза и котильона, выстрелы пробок шампанского, и поэтому мне снятся кошмары. В половине седьмого входит мой бой, чтобы меня разбудить. Ничего не спрашивая, и ловчее, чем это делал бы я сам, он собирает и упаковывает мои вещи, приводит в порядок мыло и бритву. Мы с Вюйе спускаемся на берег, где уже полно пирог и лодок, из которых выгружают фрукты. Неподалёку проплывает полная негров большая лодка с керосиновым мотором. В ней столько народа, что кажется, она вот-вот утонет. Вюйе разволновался, кричит: «Куда?» – «В Ампе!» – отвечают ему два негра, сидящих на корме. «Можете подождать моего друга, пока он возьмёт вещи?» – «Можем, примерно пять минут!» – и лодка меняет курс, чтобы пристать. После этого короткого разговора начинается бешеная получасовая спешка. Несёмся назад, в отель, я иду в комнату собрать вещи, которые мне потребуются, Вюйе – на кухню взять для меня что-нибудь из еды. Оба боя, и мой, и Вюйе, как в какой-нибудь оперетте, несутся вперёд с багажом на головах. Хозяева лодки тоже пришли нам на помощь.

Когда мы появляемся на берегу, мой бой уже в воде – ныряет под лодкой. Пока он грузил вещи, какая-то ложечка или нож упали в воду и он, напуганный перспективой наказания, моментально разделся и бросился за ней. Время от времени появляется его чёрная голова вдохнуть воздух, при этом вода отторгает его жёсткие, курчавые и жирные волосы как нечто чуждое, неестественное. Мне с трудом удаётся убедить его, что мне сейчас не до ложечки, и мы уже должны отплывать. Тогда он в отчаянии вылезает совершенно голый, заслоняя лишь интимное место. Одевается неспешно, педантично, и, оказавшись в лодке, облокачивается на чемодан и засыпает.

Совсем рядом со мной туземцы, мужчина и две женщины, чтобы произвести на меня впечатление, говорят на французском, обращаясь друг к другу monsieur и madame. Трещат и тараторят во весь голос. Их движения переняты у сплетничающих друг с другом белых женщин, всё это выглядит как комедия Стерии-Поповича^25, они взмахивают и шлёпают руками, выкрикивают: «Ююю, ююю, да что вы говорите!» Одна из них вдохновенно повизгивает другой: «Мадам, мадам, мой муж – мажюскюль, а я пароксизм, нет-нет, мадам, вы наоборот не пароксизм, вы вербаль!» Они принадлежат к элите крещёных негров, которые читают пропагандистские брошюры и, как жемчужными ожерельями из морской пены, радостно и щедро украшают себя сияющими словами без всякого смысла.

Они возвращаются в свою деревню после рождественской мессы в Басаме, ради чего всю прошлую ночь провели в пироге, спускаясь вниз по Комоэ. В это огромное усилие свершить акт почитания они вложили не сколько свою набожность, столько всё своё зазнайство.

Через полчаса обезьянничания чёрные христиане совсем обессилели от своих хороших аристократических манер. Женщины сначала поели сушёной рыбы с хлебом, влажным, без дрожжей, с виду похожим на грязную солонину, а затем зачерпнули ночным горшком воды, чтобы охладиться и подмыться. Мужчина к этому моменту почти заснул, проиграв борьбу с европейскими манерами, однако вполне галантно протянул дамам свой носовой платок подтереться между ног.

Не знаю точно, где и когда именно мы из лагун вышли на просторы вод реки Комоэ, чьи берега заросли вековыми лесами, мрачными, синеватыми. Светло-зелёные кроны и вся гамма тёмно-зелёных тонов. Жёлтые, рыжие ползучие стебли-плющ и лианы дрожат от пролетающих сквозь них птиц. Река разделяется на отдельные одинаковые рукава, омывая острова, с берегов которых сквозь густые заросли на нас с любопытством смотрят обезьяны. Они перебираются с ветки на ветку, иногда растягиваясь по ним как паутина. Это обычные на вид совсем маленькие обезьяны, их называют «речные».

Кажется, что наша лодка выбирает себе путь между островами исключительно по прихоти своего рулевого, зачастую оставляя в стороне широкие рукава и выбирая те, которые кажутся непроходимыми. Лес, который, казалось бы, должен перед нами сомкнуться, неожиданно нас пропускает. На небольших случайных пляжах покоятся пироги, грубо выдолбленные из стволов деревьев. Мужчины и женщины моют какие-то растения. Время от времени проплываем мимо туземных поселений, дома там стоят на высоких деревянных сваях, у самой границы меж водой и землёй. Рыбаки. Плетёные из прутьев корзины для ловли рыбы.

Река, тёмная как опал, смыкает за нами и распахивает перед нами заповедный, огромный, высокий и густой лес, её обрамляющий. Эти джунгли всё же более проходимы, чем вчерашние, красота растущего в них нежнее, поэтичнее. Между гигантскими стволами, которые задыхаются в своих ветках и листьях, как задыхаются в собственном жире растолстевшие старые негры, трепещут стройные пальмы с румяными плодами среди листвы.

Почти до полудня небо тяжёлое, мрачное от сильных испарений, над водой стоит горячий душный пар, как бывает в ванной. Этот смертельный свет облачного экваториального неба уничтожает изображения на фотографических пластинках, оставляя на них лишь неясные круги. Это уже не солнечный свет, а излучение самой земли перед апокалипсисом.

С наступлением полудня всё стремительно светлеет и блестит от солнца, страшного солнца, чьи лучи смертоносны, как отравленные стрелы. Достаточно всего несколько минут подержать под ним темя или шею или незащищённым глазом посмотреть на его отблеск и преломление в воде. И не сила его лучей поражает, а угол их падения, и особенно та часть их спектра, которая на экваторе сильнее, чем на севере. То же самое солнце, в наших широтах нам добрый и милый друг, под чьим теплом бурлит наша кровь, становится здесь для белого человека врагом, единственным врагом, который сопровождает его шаг за шагом, и с которым нельзя надеяться на примирение. Нужно видеть, с какой радостью в тропиках встречают ночь, когда человек может быть уверен, что он в безопасности доживёт свою жизнь до зари, с каким наслаждением предаётся человек возможности сбросить шляпу, обнажиться, подставить кожу под прохладный свет звёзд, луны, и тогда станет понятно, откуда у живущего в тропиках белого человека взялось столько бессознательной ненависти к огромной небесной звезде, благодаря которой, в сущности, существует всё живое.

Я не встретил ни одного колониста, который бы боялся зверей, дикарей, заразных болезней, но все они всегда носили в себе уже пустивший в их душе корни страх стать лёгкой жертвой климата, подтачивающей здоровье хронической лихорадки и смертоносного солнечного удара, подстерегающего каждого, кто не позаботится от него защититься. Порой встречаются люди, чей организм позволяет им с непокрытой головой ходить в экваториальный полдень так же непринуждённо, как в полдень сицилийский или неапольский, но обычно дело кончается тем, что такой человек теряет бдительность, и в один из дней, когда его организм даёт сбой, солнце убивает его как какого-нибудь мифологического героя, дерзнувшего пойти наперекор божеству. Нужно видеть, с какой тревогой будет спрашивать ваш спутник, случайно заснувший в машине, не падали ли на его затылок солнечные лучи, пока он спал. Для надёжности такой человек принимает двойные дозы хинина, прикладывает к голове и груди влажные салфетки и старается подольше лежать неподвижно, чтобы не переутомляться. Даже укус самой злой отравительницы не вызвал бы такого выражения ужаса в его глазах. И если тем вечером всё заканчивается только лихорадкой, головной болью и рвотой, то считается, что он ещё дёшево заплатил за свою неосмотрительность.

Длинные колоннады пальм, бесконечные, необозримые, их кроны переплетаются с зеленью лиственных деревьев. Проплывают пироги, полные бананов, их желтизна и красота молодых тел, которые, стройно выпрямившись, управляют пирогами, придают особую роскошь и веселье этому гармоничному пейзажу. Фотографируем сначала одну деревню с хижинами из прутьев, на сваях, стоящую в низине между лесом и водой, затем ещё один уголок рая: совершенно нагую пару, купающуюся в реке. Девушка и юноша стоят в реке по колено, в руках у них трава, которой они намыливают друг друга. То, что меня удивило, так это её заметное нам глубокое и спокойное дыхание, как у животного, которое стоит в поле, и нам кажется, что оно думает. Их груди вздымаются и опадают в одном ритме, равномерно. И он, и она выглядят в той тишине и в этом спокойном ритме такими важными и такими вечными, что человек легко может представить себе, как за их тёмными плечами, из их спин вздымаются ангельские крылья. Внутри этого пейзажа, на фоне джунглей мне кажется, что в этом мире они одни. В тот момент, когда я настроил аппарат, чтобы их снять, возле них появляется некое третье лицо, нагое, но в европейской шляпе на голове. Тем не менее я щёлкаю.

Вообще-то вдоль всей реки почти нет элементов европейской одежды, которая, впрочем, редко встречается уже и в Басаме. Жители, как в короткие тоги, задрапированы в четырёхугольные платки из тонкой материи цвета индиго с фиолетовым узором. Эти платки в сочетании с дивными тёмными и при этом весёлыми расцветками прекрасно гармонируют с тёмной кожей и настолько легки, что их мягкие складки постоянно согласны движениям и очертаниям тел. Интересно рассматривать способы, к каким прибегают негры, используя эту одежду: если он хочет выглядеть элегантным, то он обвивает ткань вокруг тела как тогу, если ему нужно, чтобы обе руки были свободны, то ткань покрывает одни только бёдра, если он боится за что-то зацепиться, то лишь завязывает её на шее как шарф. Поскольку нагота не вызывает стыда, то у многих таких платков нет и вовсе.

Живущие в этих краях племена по праву считаются самыми красивыми в мире, одно из них ещё с давних времён названо в честь Аполлона. Их тела, и по фигурам, и по движениям, гармоничны до совершенства, они необыкновенно сильны, но при этом у них нежные и красивые очертания тел и изящные суставы. Нигде нет ни жира, ни слишком мощных мышц, а их кожа цвета выцветшей меди светла и нежна, как шёлк. Лица симпатичные, мягкие и улыбающиеся, выражение миндалевидных влажных глаз почти страдающее.

В таком пейзаже любая их женщина выглядит воистину самой красивой. Ни одна белая женщина не сможет с достоинством выдержать всю патетичность цвета и света, ни одна не сможет так гордо нести на своих нежных белых плечах вес этой природы. Здешняя тёмная Ева – это символ здешнего тёмного естества, её округлые плечи сияют как зрелые плоды, а набухшие соски делают грудь высокой. Запах её кожи, запах амбры, масел и трав волнует, но ещё больше волнует удивительный дикий тембр её голоса, в котором слышны и взволнованные девичьи ноты, и писклявые детские голоса, и хриплые боевые выкрики; радует живая и прозрачная краснота её языка, который подобен какому-то влажному цветку, и который то и дело мелькает между зубами, когда она говорит. Есть что-то поэтическое, весеннее и страшно соблазнительное в этом румяном языке, который единственный на этом тёмном теле свидетельствует о таинственности и интимности этого существа. Только когда говорит негритянка, когда видна влажная краснота внутренности её рта, только тогда человек полностью осознает её наготу.

Голошеий орёл-охотник кружит над нами. Купающиеся, те, что намыливали друг друга травами и массировали соломой, кричат, чтобы его отпугнуть.

Когда около двух часов дня мы пристаём к берегу, лишь несколько рассохшихся пирог и слегка утоптанная земля свидетельствуют о том, что тропинка, которая резко поднимается вверх сквозь густую прибрежную зелень, ведёт в Алепе^26. Всю эту зелень, этот густой лес составляют пальмы с гроздьями бананов и кокосов, хлебные и кофейные деревья. Я только сейчас вижу, что большая часть подступающей к реке горы – ухоженная делянка, и это дело рук здешних крестьян. Эта плотная полоса растений между настоящим тропическим лесом и рекой, атакуемая лианами, ползучими стеблями и папоротниками, на самом деле является созревающим урожаем. Мы считаем урожаем и пищей колосья, а здесь урожай – это буйное зелёное дерево, в кроне которого прыгают обезьяны, а с веток свисают змеи.

Алепе – это две-три плетёные хижины на поросшем лесом холме, который возвышается над другими, тоже лесистыми, окрестными холмами, расположенными вдоль реки, между нею и густым лесом. Пьянящий аромат зелени, тропического цветения и свежести окружает эти домики. Трава мягкая, нетоптаная, и над ней страстно перекликаются невидимые для нашего глаза птицы. Миллионы насекомых слаженно выводят свою песню. Величественное одиночество и величественное соучастие с природой – простое и дружественное. Шагая по узкой тропке к плетёным хижинам в Алепе, я будто бы шёл таким же путём, ведущим через одиночество и жизненное единство, как в окрестностях Студеницы или в хорватской Фужине^27.

Белый управляющий Алепе уже несколько лет как уехал и возвращаться не намерен, его пока что замещает вечно больной крестьянин-туземец, дни напролёт полёживающий в гамаке. Он отпирает мне дверь постройки, которая служит пристанищем (гостевым домом) белым людям, если их сюда занесёт, а это столь редкий случай, что, переступая порог, ты видишь разбегающиеся во все стороны полчища рептилий и насекомых, которые её населяли. Небольшая лесенка выводит с крохотной веранды на тропинку, которая сначала круто спускается вниз, а потом так же круто забирает вверх к посёлку: лавки, рыбацкие хижины, корзины. Пока бой разбирает моё походное ложе, а камердинер, расставив столы и стулья, готовит обед из консервов, я наблюдаю, как по тускло-красной тропе шествуют чёрные силуэты крестьян, закутанные в синие платки. Их вертикальные тела, уменьшенные согласно закону перспективы, похожи на тела пёстрых ящерок, спускающихся вниз по стене моей хижины. Колибри, птички красно-зелёного яркого оперения, крошечные, как насекомые, порхают с цветка на цветок.

После позднего обеда мне предстоит сплавляться на пироге через речные перекаты. Глава Алепе отправляет в деревню паренька, поручив ему найти людей, умеющих управлять пирогами. Через полчаса на тропе, ведущей к моему дому, возникает первый из них. Идёт быстро, одной рукой почёсываясь в голове, другой придерживая узкое короткое весло. За ним – второй, затем и третий. Каждый – со своим веслом. Весёлые, приветливые, они сразу же ведут меня к реке. Лишь один из них худо-бедно понимает пару слов по-французски, поэтому я и не стремлюсь вести с ними разговор.

Растко Петрович с жителями деревни

Из ряда длинных, узких пирог, грубых, выдолбленных из толстых стволов деревьев, они выбрали одну, совсем не похожую на чудесные пироги Фритауна. С большими ухищрениями мне удаётся усесться посередине и при этом не перевернуться. Сидя по краям, на самых концах ствола, юноши принимаются грести. Один спереди, двое сзади. Чтобы одежда им не мешала, они задрали свои тоги, обмотав их вокруг шеи. Оказавшись посреди бурной реки, воды которой вздымаются, разбивая одну волну о другую, в окружении лесных зарослей, очертания которых скачут у меня перед глазами, я ощущаю прилив счастья. Я плыву в настоящей туземной лодке, мчащейся вперёд волей этих нагих парней, все мысленные устремления которых сводятся лишь к одному: удержать лодку в струе; но это не подневольная мысль, – скорее, врождённое стремление достичь наибольшей чёткости, которое не утомляет ни летящего орла, ни гончую, преследующую дичь.

В какой-то момент поворачиваюсь, чтобы их сфотографировать. Это вызывает у них дикий хохот, сдерживаемый лишь заботой о том, чтобы не потерять контроль над лодкой. Тёплый, мягкий, звонкий смех туземцев – так они отзываются на всё, что их интересует, радует или воодушевляет. Кто бы мог сказать, что жизнь этих людей, то и дело смеющихся, на самом деле полна невзгод и опасностей, которые они склонны видеть во всём, что их окружает. Этот смех нельзя назвать развязным, пошлым гоготанием. Это смех от души, непродолжительный, взрывной. Бесшабашное эхо вечного детства.

Первая деревушка, в которую мы входим, снова по узкой тропинке сквозь заросли, – маленькая Монгази, не путать с селом Монга, которое больше. Жители деревни, встречая меня, говорят, что их деревня – Маленький Париж. Мысль мне нравится. Разве во время отступления^28 жители Андриевицы не бахвалились тем, что княгиня Ксения^29 считала Андриевицу маленьким Парижем, разве не говорили в Сплите: «Что такое пустой Лондон против Сплита-города»?!

Маленькая Монгази, пусть и совсем не похожая на Париж, – всё же дивная деревушка. Её новые чистые хижины обмазаны африканским краснозёмом, а в самом центре деревни растёт огромное дерево, усыпанное розовыми цветами. Впритык к посёлку, нависая над ним, кудрявится густая зелень банановых пальм и деревьев какао. Всё это богатство – собственность молодых людей из большой Монги, которые четыре года назад отселились из родной деревни, обзавелись семьями и основали это новое поселение. Так что здесь нет ни стариков, ни старух, а дети ещё толком не успели научиться уверенно держаться на ногах. Весь этот юный мир трудится увлечённо, обретая новые богатства. Они говорят о себе: «Мы богаты!»

Пирога продвигается к Монге. Эта деревня гораздо больше, постройки более ветхие, старые, сложенные из глины, которая высыхает и шелушится. Рядом с деревней расположено то, что считают кладбищем. Сидя у могил, люди осушают бутылки с джином, кое-где можно увидеть ночной горшок, это знаменует женское захоронение – слабому полу и в ином мире не обойтись без «ночной вазы». Двое юношей, немного знающие французский, приглашают меня к себе в гости.

Сижу на треноге посреди двора, который медленно заполняют крестьяне, дети и сумерки. С самого полудня меня так мучит жажда, что впору плакать. Белому человеку нельзя пить нефильтрованную воду – будет изжога, а то и лихорадка; прочие напитки, как правило, крепкие, да ещё и сильно согреты на солнце. Хозяева приносят стаканы с джином, от него жажда становится ещё невыносимее. Ломтик банана, который я попросил подать, – а принесли целую гроздь, плодов полсотни, ещё неспелых, – горький и несочный. Парень сбрасывает платок и идёт за кокосом. Хижины такие низкие, а кокосовые пальмы такие высокие, что я вскоре вижу, глядя поверх крыш, как он ловко взбирается на дерево – не карабкаясь, как наши сорванцы, а касаясь ствола ступнями и ладонями, как лазают обезьяны.

Сок разбитого кокоса, переливаемый из плода в калабас, сулит ощущение свежести, однако он горячий, что удручает, и слегка отдаёт бензином; пожалуй, ничто не утолит жажды, преследующей странника в Африке, до тех пор, пока он не взойдёт на обратный корабль. Остаётся лишь привыкнуть к жажде как к несносному другу.

Мне стыдно, что я навёл переполох, требуя бананов и кокосов, а пить не пью, притворяясь теперь, что это всё было затеяно ради собравшихся детей. Сначала малыши, а потом, осмелев, и старшие дети подходят, чтобы отхлебнуть. Конечно, негритятам кокосовый сок не в диковину – пей, хоть залейся, но им интересно играть со мной в эту игру. Голенькие, восторженные, дивные глаза с поволокой, – выстроились в очередь, чтобы получить свой глоток. Девочки лишь немного застенчивее мальчиков.

И вот приходит время бурного экваториального заката, который на нулевой широте наступает ровно в шесть, через двенадцать часов после такого же бурного рассвета, а на этом незначительном расстоянии от экватора – на две-три минуты позже. Волшебный каскад красок, туманов и мерцаний, который в Европе длится час, а на севере – неделями, здесь проливается с тропического неба словно по мановению. Мне бы хотелось ещё полюбоваться неповторимым противоборством света и тени на небосводе, окроплённом кровью, но вмиг стемнело. Гребцы заторопились, и мы ушли.

Покидаем селение, держа курс на свет горящей травы; звучит тамтам – мой первый тамтам в Африке. Удар в барабан, в обыкновенную бутыль и в бубенцы, всё это создаёт ритм, направляет юношей в круг вслед за девушками. Ритм замедляется – юноши и девушки касаются друг друга плечами, поводят грудью и бёдрами. Ритм ускоряется – поворачиваются друг к другу, обнимаются и в этом движении включаются в круг. Эти простые па, два шага в одну сторону, два шага в другую, повторяются вновь и вновь беспрестанно.

Поскольку негры с лёгкостью предаются чувственным удовольствиям, которые вскоре становятся весьма животными, и поскольку этот танец представляет собой путь к их воплощению, танцоры, как бы они ни устали, так просто не остановятся. Охвативший их во время танца чувственный экстаз рухнет, как только они вздумают отдохнуть. Поэтому они будут плясать до самой полуночи, чтобы ощутить бурление крови пылких любовников, которую ничто не охладит, пока не случится единение с природой. Достаточно было посмотреть на юношей, чтобы понять, чем закончится ночь Большой Монги.

Над рекой совсем сгустилась ночь, луна подпрыгивает, танцует, ныряет в перекатах Комоэ. Собравшиеся вереницей у самой воды купальщики, привязав свои пироги, поливают друг друга из калабасов и, радуясь тому, что ночь наконец завладела миром, поют ни с чем не сравнимыми низкими надтреснутыми голосами. Один из моих гребцов тоже решил спеть; где-то в самой своей глубине он отыскал тихий, едва слышный голос; и вот он возносит его всё выше и выше, к звёздному своду, как бы привязывая к звёздам и себя самого; но вдруг раздумывает: прерывает свою песнь как раз на самой верхней ноте. Теперь он опять гребёт равномерно и сосредоточенно, как и его товарищи, но ещё несколько долгих мгновений мысленно остаётся там, в высоте, жутким и непостижимым образом дотянувшись до самих звёзд, единственный из нас, сидящих в лодке. Его незавершённое вознесение было самым реальным в этой ночи.

Высаживаемся на самой опушке леса. Воздух, пусть ещё нет солнца, бьющего в темя, всё же теплый, а вода лишь немного его прохладнее. Несколько мальчишек, то сидя в пироге, то стоя по грудь в воде, ловят рыбу, размахивая квадратным сачком. На их руках, в сети и на чешуе пойманной рыбы пляшут звёздные блики. Мне хочется искупаться, но боязно; и вдруг весь этот страх перед кайманами (крокодилами) мне представляется надуманным и смешным – я быстро вхожу в воду. По правде сказать, несмотря на свое геройство, я исподволь слежу за тем, чтобы мальчуганы оставались на несколько шагов впереди меня: нет, я не гоню их вперёд на погибель, чтобы защититься самому, – они сами подвергают себя опасности.

Мой бой ждёт – ужин готов. Из-за стволов деревьев, сквозь их кроны слышны приглушённые звуки тамтамов. Быстро ужинаю, пью фильтрованную воду, пахнущую иссохшей землёй, через которую она сочилась; противно. Смешиваю воду с вином, привезённым из Басама, чтобы заглушить её вкус, но всё зря, становится ещё гаже. Весь день я просто-напросто грезил об этой смеси воды и вина, тешил себя мыслью о ней, а теперь, поняв, что и ею я жажду не утолю, в отчаянии сажусь на порог и вот-вот начну раскаиваться в том, что попал в эту страну. Всего один день жажды – а губы совсем растрескались, горло воспалено.

К счастью, бой приносит цитрусовый отвар, своего рода горячий подкисленный чай – заварку он взял в дорогу без моего ведома. Пожалуй, пить я больше не хочу, но признаться себе в этом пока опасаюсь, как человек, который ещё не понял, то ли зуб у него больше не болит, то ли просто боль притупилась…

Отправляюсь в деревню и в темноте пытаюсь угадать, откуда доносятся звуки тамтама. Несколько взрослых парней, сидя перед хижиной на циновках, бьют в барабан и калабасы, обтянутые сеткой, на которую нанизаны жемчужины. Сажусь рядом. Они не прерывают свою печальную ритмичную песнь с бесконечными повторами. Конец каждого куплета весьма интересен: это краткий, энергичный рефрен, по-видимому, междометие, вносящее в музыкальную фразу заключительный штрих. Что-то вроде голосового аккорда, неожиданного и мощного. Спрашиваю, о чём эта песня и какой у неё смысл, – все смеются, и они, и их старшие братья, которые подошли к нам и сейчас рассаживаются вокруг меня. Когда я требую, чтобы мне объяснили, какие всё же у этой песни слова, они отвечают: «А вот такие!» и заводят её снова. – «Это песня о любви?» Громкий смех: «Да!» Спрашиваю, танцуют ли они под эту песню; мне отвечают – да, танцуют, в масках, причём только в дневное время и только в определённые дни.

Африканская ритуальная маска из коллекции Р. Петровича

Старшие вызвались показать мне священные маски. Их выносит из хижины юноша, укутанный в какое-то тряпьё. Четыре восхитительные тяжёлые деревянные маски, изжелта-чёрные. Пожалуй, самые красивые маски бауле^30, которые я когда-либо видел. Продолжением одной из них являются две фигуры – мужская и женская, половые органы которых прикрыты лоскутками. На вид она явно очень древняя. Другая – с рельефным рисунком, имитирующим татуировку, скалящаяся, увенчанная витыми рогами. После настойчивых уговоров они соглашаются уступить их мне, но просят двести пятьдесят франков. Я предлагаю сто пятьдесят, они соглашаются, я плачý, но тут приходит ещё некто, что-то им говорит, и они опять требуют прежнюю цену. Я чувствую, что ценность этих масок гораздо выше, даже в самой Африке, но меня сердит, что они задирают цену не потому, что это, по их мнению, драгоценность, а просто чтобы «содрать» с меня побольше (двести пятьдесят франков для деревни – сумма огромная). Я возвращаю маски, решив про себя дать им запрошенную сумму завтра утром, перед отъездом. Слишком поддался дурацкой страсти к торгу.

Чуть позже начинаются танцы – такие же, как и в большой Монге, только здесь они проходят под крышей в просторной постройке. Вокруг неё и у входа толпится множество негров, наблюдающих за танцующими либо через дверь, либо сквозь дырки в стенах. Когда же и я решаю подойти поближе и пересекаю небольшую лужайку, чтобы сократить путь, в носки мои набивается целая туча каких-то насекомых, и они тут же кусают меня за ноги – сильно, злобно, больно, почти как осы. Я бросаюсь домой и только там мне удаётся рассмотреть, что это обычные крылатые муравьи; это они способны прогрызть и сглодать все, кроме дерева и железа, это они строят красные муравейники, твёрдые как цемент, высотой в четыре-пять метров, живописные, как готические соборы; это они являются излюбленным лакомством африканских змей.

Мой бой выходит из дома и, прежде чем лечь, поёт, обратив лицо к луне.

Первая ночь на походной постели: голый, мокрый, как если бы только сейчас из ванны, под москитной сеткой, вобравшей в себя всю пыль магазина, в котором я её приобрёл. На рассвете выхожу из хижины – верхушки деревьев и холмов окутывает дымка. Клочья странного горячего марева, рассыпанные по ясной голубизне лесного утра, на фоне которой каждый листок выглядит резным, а скромный щебет колибри звучит оглушительно. Скатываясь с ветвей, с листьев, с тростниковой кровли, ливнем барабанит по земле роса. Убедиться в том, что дождя нет и не было, можно лишь попав на открытое пространство.

Рядом с моей кроватью, смежив веки, лежит ящерица, которую я накануне перед сном вытряхнул из спального мешка, теперь она мертва. Синяя, с жёлтыми лапами и лягушачьей головой. Безвременная смерть, окутанная мистикой!

Моюсь, стоя в брезентовом тазу и поливая себя из такого же ведра. Все эти вещи, изобретённые для путешественников и кажущиеся столь чудными, становятся вполне применимыми и непременными, как только прислуга избавляет вас от необходимости запасаться ими самому, к тому же ничего другого под рукой и нет. Одно только то, что вчера мы нечаянно утопили ложки в лагуне, доставило массу досадных мелких неудобств. Нет-нет да и вспомню, как я в детстве мечтал отправиться в эти края, совсем без подготовки, без каких-либо приспособлений, делить с дикарями их пищу и плоды, спать на ветвях! Я не мог и предположить, как плотно населена эта земля – не столько рептилиями, сколько муравьями, а ветви расположены высоко, они неудобны и узловаты либо коротки и непрочны, да и всё пространство полно комаров и мух цеце; к тому же туземцы едят нечто, напоминающее старинные толстые сальные свечи, это какая-то смесь всего, чем мы брезгуем, а то, что нам по вкусу, часто бывает сомнительной чистоты, и здесь лучше не пить воду и не есть фруктов, если они вам незнакомы, ибо то, что переварит желудок негра, для белого может стать отравой; и как же здесь жарко, влажно, опасно! А может быть, я обо всём этом и догадывался, но детское воображение превращало невзгоды в увлекательнейшее приключение, каковым и является эта поездка.

Дивный полёт ярких птиц.

Подходит староста деревни – он желает составить мне компанию, прежде чем наступит пора спускаться к реке. Я боюсь опоздать и решительно обрываю разговор: надо идти. По пути вы встречаем вождя Монги, пешком пришедшего из своей деревни, чтобы преподнести мне в подарок три белых птичьих яйца; отдариваясь, даю ему десять франков. Парней, у которых я вчера выторговывал маски, нет: ушли в поля, и никто не знает, где их искать и когда они вернутся, – может, к вечеру, а может, через день-два.

Спускаемся к реке, чтобы сесть в лодку, на которой я вчера прибыл на Комоэ, и которая, как было договорено, теперь должна была проходить мимо и меня забрать. Велено было ждать на берегу в восемь. Сам староста уже на заре послал на берег человека – её высматривать. Когда мы спускались к реке, было около половины восьмого. На полпути нас останавливает один из моих носильщиков: он как раз возвращается с берега, чтобы сообщить мне, что лодка уже проплыла. Почему раньше времени, почему не подождали? Какое же это тяжкое и бесполезное дело – объясняться с неграми!

Придётся ждать до завтра. Встреча с Вюйе до его отъезда на плантации отпадает. Однако старосте удаётся выяснить, что богатый крестьянин, владелец собственной лодки, на которой он якобы возит бананы, готов дать её мне напрокат. Час уходит на то, чтобы договориться и привести судно, не работавшее месяцами, в рабочее состояние.

Даю двести пятьдесят франков сверху только за то, чтобы эта лодка на всякий случай была у меня в распоряжении ещё денёк – там, куда я приплыву. И покидаю этот край, безусловно, самый чудесный в мире из тех, которыми я, помнится, грезил сызмальства; мне горько и противно, что я так обманулся.

Застаю Вюйе в тот момент, когда он уже готов погрузиться в машину. Сажусь рядом с ним, мучимый голодом и жаждой; сразу начинаю рассказ о Комоэ и лодке. Приятель меняется в лице: «Да это же всё было подстроено, чтобы ободрать тебя как липку! Нет ничего хуже, чем попасть в лапы негров, не умея с ними сладить! Все они заодно! Староста явился заговорить вам зубы, чтобы шлюпка успела пройти мимо, а теперь они сообща делят деньги, которые вы заплатили за ту, другую!» Мне обидно, что я дал десять франков за три дарёных яйца: «Тут вас тоже надули; яйца – тухляк. Надо было проверить, тонут ли они в воде. Я всегда так делаю, и если с подарком всё в порядке, даю взамен не больше того, что он стоит, потому что, поверьте, за всем этим стоит простое лукавство; ну, а если подарок дрянь, то оставляю его на видном месте – пусть знают, что меня не проведёшь. Надо было дать ему один франк, и всё!»

Едем через бескрайний вековой лес. Огромные стволы кешью, красного дерева, хлебных пальм и других благородных дерев возвышаются над царством намертво сцепившихся друг с другом плюща, лиан и побегов кустарника. Древесная кора по бокам стволов образовала широкие наплывы, напоминающие контрфорсы готических соборов, иначе дереву не выдержать веса раскидистой кроны и обильной листвы. Другие растения, которые и с таким подспорьем всё равно полегли бы под собственной тяжестью, создают надёжную опору своим ветвям, протянув к земле тонкие длинные жилки-провода: как только они достигают земли, тут же укореняются. На протяжении веков эти жилки превращаются в толстые прочные столбы, подпирающие гигантскую крышу из густых ветвей по всей площади кроны. Здесь метафора Бодлера о том, что лес это живой храм, превращается в фантастическую реальность^31. Каждое гигантское дерево в этом тропическом лесу – огромное здание, живущее и растущее по своим архитектурным канонам. Как тут не восхититься! От такого величия природы сердце замирает, как дитя в ночи. К тому же Вюйе скоро меня покинет, и, в предвкушении того, как я окажусь на большой дороге, ведущей по Африке (на этой красной, пурпурной дороге, прорезанной по суше как по живой плоти земли), я преисполняюсь неким поэтическим настроением, в котором перемежаются грусть, страх и восторг.

На память приходит роман Киплинга «Ким»: там, пожалуй, главный герой – это и есть большая дорога, живое лицо, причудливое мистическое существо^32. О, неимоверный путь, который я проделываю теперь, дорога через нескончаемый храм, уникальная дорога, не пылящая, не портящая ландшафт, а наоборот, оживляющая его своей трагической пунцовостью! Дорога, на которой я останусь один, которая совсем скоро превратится в тропу, стёжку, в едва заметные следы аборигенов!

Прошу Вюйе предупредить меня о прибытии на место за десять минут: много о чём я его ещё не расспросил в связи с моим дальнейшим путешествием, да и поделился далеко не всем, так что придётся ужаться в словах. Очень неуютно от мысли, что я внезапно останусь один в этой незнакомой стране. Вюйе готов проехать со мной ещё пару километров за пределы своей плантации. Но тогда ему придётся возвращаться пешком, и это, конечно же, излишне: в таком климате переутомляться не следует, даже если ты француз и такой добряк, как Вюйе.

Рассказываю ему, как однажды в Париже, убедив друзей не провожать меня на поезд, на вокзале я вдруг почувствовал такое горе оттого, что уезжаю из этого города, с которым почти сроднился, а теперь от меня отреклись и гонят в ссылку, что завёл беседу с носильщиком: расспросил его о делах семейных и дал ему непомерные чаевые, лишь бы хоть кто-нибудь при отправлении поезда помахал мне, когда состав тронется.

За все эти последние дни я так сдружился с Вюйе, так привык к его заботе, так оценил его эрудицию, радушие и простоту – всё то, что сделало его в моих глазах одним из самых чудесных людей, которых я когда-либо встречал в жизни, – что расставание с ним печалило меня безмерно. Покидая машину, он явно замечает моё волнение, и в момент прощального рукопожатия обнимает меня и хлопает по плечу. Затем моя машина отъезжает; Вюйе смотрит вслед – стоит и стоит на дороге, машет рукой.

Невзирая на то, что вокруг полно встретивших меня туземцев – бой, повар, переводчик, – я не скрываю слёз. Почему? Неужто я так одинок на этой дороге, в этом лесу, в этой жизни, а дружба, столь мимолётная, и разлука, столь естественная, могут причинить боль? Или внезапная встреча (с человеком, сочетающим в себе всё – и мысль, которой можно охарактеризовать чувства, и чувство, вобравшее нашу мысль, – с человеком, который из тех краёв жизни, куда мы только направляемся, с улыбкой протягивает нам дружескую руку), – такое же чудо, такая же высота, как и чудо или высота жизни и смерти.

Вот, подумал я, человек, который за эти считанные дни стал для меня братом, другом, открыл мне свои мысли, а я ему доверил всё то, что считал для себя сокровенным, потому что мне нечего было таить от него, седовласого, и теперь он остался один посреди африканской дороги, посреди необъятных джунглей, населённых птицами, ночной мглой и хищниками, а меня уговорил продолжить путь навстречу лихорадке, змеям и саванне! Уговорил, покорённый моим порывом и устремлённостью в неведомое, – быть может, находя в этом осуществление и своих мечтаний, которые в юности оставлял «на потом».

Вюйе был не первым, с кем я так легко сдружился и к кому испытывал безграничное уважение. Я встречал людей, представлявшихся мне столь же величественными, сколь величественны эти красочные пейзажи, пронизанные закатными лучами. Жизнь разводила нас в разные стороны, но я продолжал ощущать их рядом с собой, даже среди обилия сокровищ, которые дарила мне жизнь. Однако редко с кем, разве что прежде с Дероко^33 и вот теперь с Вюйе, я мог посиживать в сумерках, любуясь живописными картинами, проплывающими перед глазами, словно на бесконечном экране, демонстрируя нам, из каких красот состоит всё, что зовётся жизнью, и что сгинет в том, что называется смертью. Ни с кем я не связывал так крепко свою мысль о новых небесах и новых землях, и никто до сей поры не оставлял меня вот так, одного, посреди дороги, подёрнутой красной пылью, на которой отчётливо видны следы прошедших здесь пантер. Жизни было угодно создать дружбу, столь же светлую, как любовь, и теперь я оплакиваю не любовь, оставшуюся вдали, – мои слёзы, и это всё, наверное, выглядит несуразно: слёзы капают мне на руки просто-напросто из-за того, что я распрощался со стариком, который сейчас стоит на дороге в белом колониальном шлеме и глядит мне вслед. И самое странное, я почему-то бесконечно горжусь этими слезами.

Я покончил с делами в Абиджане и сделал приготовления к дальнейшему путешествию. Уж слишком задержался я в этом месте, весьма неприглядном, сумбурном, пыльном и бестолковом.

Я преодолел более двухсот километров джунглей. Изредка на глаза попадались темнопёрые птицы, темношёрстные обезьяны. На земле, из которой тянут соки джунгли, растущие тесно, впритык, сплочённо, нет жизненного пространства ни для людей, ни для зверей и птиц. В непроходимости, безмолвии и сумраке тропического леса им не хватает воздуха. Здесь царство растений одержало победу над царством животных, вытеснило его. Лишь на самых макушках деревьев, столь высоких, что до них не достают даже лианы, словно на мягком, шумном нагорье, живут немногочисленные колонии птиц, обезьян и рептилий.

Саванна совсем иная. Это огромное пространство, залитое светом, привольное, таинственное. Высокая жёлтая трава по пояс, а то и по плечи, в сезон дождей напоминает чащу, среди которой кое-где, возле родников, виднеются высокие кустарники, гигантские цветущие деревья без листвы, пальмы с огромными гроздьями красных плодов, каждый из которых размером с ковригу; есть тут и другие деревья, кроны которых отливают рыжим, палевым, голубым. Надо всем этим парят птицы – жёлтые, как саванна, или самой фантастической раскраски, похожей на плоды экваториальной флоры. Тут и там встречаются и пересекаются тропы, протоптанные животными, направляющимися на водопой или на охоту. Зверьё здесь теснится повсюду – с наступления вечерней прохлады и до начала утреннего солнцепёка.

В саванне тоже есть рощи и леса, тёмные, тенистые, тропические, они именно такие, какими мы себе представляем джунгли: полные красок, огромных цветов, змей, водопоев. В ней есть ручьи, есть свои стремнины и «памятники» – похожие на ацтекских идолов огромные стволы пальм, оставшихся без единого листа. «Памятники» – это и гигантские красные муравейники-крепости, населённые миллионами термитов, живые города с башнями и вышками, различимые уже издали. Саванна, дивная саванна, то переходящая в лес, то в истинную степь, дышит тайнами бескрайних просторов. Она олицетворяет всю Африку, за исключением северных пустынь и полоски джунглей, опоясывающих мир по экватору. Где бы ни располагалось океанское побережье – на триста километров выше или ниже экватора – всюду без исключения на островах и на материковой части простирается непобедимое царство вечной цели: джунгли. Везде и всюду – джунгли, и только они имеют право называться лесом. Всё остальное – саванна.

Обширную территорию от западного до восточного побережья Африки, именуемую Суданом, можно было бы назвать саванной. Земля тут красная, трава жёлтая, деревья красно-зелёные. Особенно мне нравятся деревья с изогнутыми стволами, чьи огромные кроны не несут на себе ни одного листа. Они живые, об этом говорят их яркие тона и могучая стать.

Как только попадаешь в саванну, сразу замечаешь, как меняется население. Деревни, прежде зажатые на полоске между лесом и дорогой, теперь греют на солнечном раздолье свои хижины, увенчанные коническими соломенными крышами. Люди более высокорослы, а их кожа ярче; особенно прекрасны женщины. Мало у кого увидишь высохшую грудь. Наоборот, все они ходят, выставив вперёд свои груди, неимоверно набухшие соски которых подрагивают при ходьбе. Бёдра они оборачивают узким лоскутом плотной синей ткани, которую вырабатывают сами, – орнамент сводится к скромным полоскам. Наряд детей – красные бусы, протянутые вокруг пояса и между ног. Плечи здесь не покрывает никто.

С такими людьми я прибыл в столицу народа бауле.

Глава третья

Я оделся во всё белое, чтобы навестить госпожу Беде, но тропа привела меня к людоедам, в леса, окружающие Сегелу. Когда я предстал перед ней, мой костюм был весь в саже и зелени.

Буаке – столица бауле: представителей этого племени здесь большинство^34. Это знаменитое племя, о котором всегда вспоминают, когда речь заходит о негритянском искусстве. Именно у них исследователи обнаружили больше всего масок из тёмного, тяжёлого дерева. Люди бауле лучше других прочувствовали гармонию и покой, излучаемые пластическим искусством, – не зря же их статуэтки так напоминают древнегреческие изваяния. Бауле до сих пор производят уникальные вещи, но так как спрос на их изделия у белых весьма велик, они теперь отдают предпочтение дереву более мягких пород – с ним легче работать.

Что же касается всего остального, то тут бауле сильно отстают. Их тела, необычайно красивые и мускулистые, отличаются филигранным сложением и пластикой, их лики – чрезмерной одухотворённостью. Нет такого племени, поведение людей которого было бы отмечено таким же чувством меры, такой же непредвзятостью и приветливостью, и тем не менее, при всей своей безобидности (вряд ли кто найдёт свидетельство о том, что они были людоедами), бауле безразличны к тому, что происходит вокруг. Цивилизация их не воодушевляет, и вода скатывается с их изукрашенных тел, их не смачивая. В своих хижинах и бунгало они по-прежнему ведут столь же примитивный быт, как и мятежные лоби в Верхней Вольте. К тому же ещё и алкоголь убивает последние порывы их духа.

Прибыв на место, я в тот же вечер отнёс письмо госпоже Беде, супруге знакомого торговца, который на тот момент был в отъезде. Энергичная, молодая, элегантная, она, не спрашивая меня, кто я, что я и каковы мои намерения, решительно взялась корректировать мой дальнейший путь и назначила мне отъезд уже на одиннадцать часов следующего дня – либо в Манкёно^35, либо в Зуэнулу, оба города расположены на западе, но довольно далеко друг от друга.

От неё я вместе с провожатым Самбой прямиком направился в негритянскую деревню. Шли долго – наконец показались первые дома. Деревня-призрак, дремлющая под луной. Круглые хижины с коническими соломенными крышами, скот, спящий в загонах или на привязи у дерева, растущего посреди неухоженного двора. Коровёнки не крупнее наших овец. Всё спит. Двинувшись на звуки, слышимые вдали, идём в поисках тамтамов и натыкаемся на парней, галдящих в каком-то глухом тупике. Похоже, они собирались играть в некую замысловатую игру, но, приметив нас, разбежались и вернулись лишь по зову Самбы: оказывается, они составляют команду и выбирают своих предводителей. Общеизвестно, что все взрослые негры образуют различные тайные мистические сообщества, куда их принимают лишь после мучительного обряда инициации. На вопрос, будут ли где-нибудь бить в тамтамы, один из них приникает головой к земле, прислушивается и затем показывает: «Вон там!»

Немного отойдя, мы и в самом деле начинаем различать приглушённый барабанный бой, а через несколько сотен шагов отсюда обнаруживаем мусульман-суданцев, которые образовали круг и танцуют, – они уже подустали, но следуют друг за другом, словно в экстазе. То и дело кто-то выходит из круга к почерневшим барабанам и танцует соло. Танцоры грязные, неопрятные, в лохмотьях. Негры вообще-то довольно чистоплотны, но, сменив язычество на ислам, тут же расстаются с приверженностью к чистоте. Ислам велит прикрывать тело, и они перестают мыться.

Покидаю суданцев и, петляя по хитросплетениям пустынных переулков и дворов, спотыкаясь на травянистых кочках и сваливаясь в канавы, добираюсь до поселения бауле. Все спят – сегодня для них слишком прохладная погода. Я и сам ощущаю свежесть, ведь стоит выбраться из зоны джунглей в саванну, сразу замечаешь значительную разницу между дневной и ночной температурой.

Из одной хижины доносится пение в сопровождении нескольких звуковых инструментов. Стучимся. Песня сразу стихает; вышедший негр смотрит на нас с недоверием и страхом. Это он сидел один в своей хижине и пел под стук некоего подобия деревянных кастаньет, начинённых камешками. Говорит, что все спят, но завтра он сможет устроить мне «большой тамтам». Разочарованный, возвращаюсь домой.

С утра так прохладно, что я с трудом заставляю себя облиться холодной водой. Надеваю лучший белый костюм, который должен сразить госпожу Беде, и тут её бой доставляет мне письмо. В Манкёно надо выезжать не в одиннадцать, а в восемь. Кстати, пишет она, это вотчина известного романиста Франсис-Бёфа^36, единственного белого человека на четыреста километров вокруг.

Меня любезно берёт с собой один господин, выходец из рода Сен-Кальбр. Он едет в Манкёно в качестве представителя торговой компании – закупать сырьё. Носящий звучную фамилию молодой человек, получив техническое образование, приехал в Африку в поисках приключений и острых ощущений, подобно героям Конрада^37. Однако здесь он повзрослел, остепенился и отверг всё авантюрное, приняв только то, что требует усилий и труда. Этого всего он мне не рассказывал, он лишь поведал, что, вернувшись из окопов, стал буржуазную европейскую жизнь воспринимать со смехом. «Мне хотелось дышать свободнее!»

Со всех сторон саванна, живописная, местами поросшая лесом или высокой травой, которую негры как раз подожгли, – по некоему особому плану, чтобы загнать зверей в капканы и ямы. Задыхаясь, мы следуем коридорами меж очагами пламени, которое едва не обжигает нам лица.

«Мне хотелось бы дышать свободнее!» – говорю я Сен-Кальбру, и мы смеёмся.

То и дело нам встречаются голые юноши очень тёмного цвета кожи, они вооружены серпами и дубинками. Наступая растянутыми шеренгами, они пробегают мимо нас в погоне за невидимым зверем. Цвет кожи туземцев, начиная с народа бауле и по мере продвижения на запад вдоль линии джунглей, меняется от тёмного с красноватым отливом, как на побережье, до исчерна-лилового. Чем дальше мы заходим, тем более дикими и пугливыми нам кажутся аборигены, это уже совсем иное человечество: адское, пещерное и дикое. В Европе не увидишь африканца, который был бы столь же чёрен: в цивилизацию такие не вливаются никогда.

Пересекаем реку Бандаму на пароме. На противоположном берегу – кучка мужчин и женщин, которые производят впечатление совершеннейших дикарей, они даже избегают смотреть нам в глаза. Чуть позже, у быстрого ручья, спрятанного в густой зелени, примечаем двух женщин ошеломительной красоты: совершенно нагие, усыпанные лишь блёстками водяных капель, они, побросав неподалёку свои ожерелья, плещут друг в друга водой и хохочут. Увидев меня и мой фотоаппарат, они с визгом скрываются в чаще. Две их товарки, столь же красивые, соглашаются сфотографироваться, но вначале прикрывают платками бёдра.

Всюду, где пасётся мелкий скот, при нашем приближении в воздух взмывают изящные белые птички, похожие на крошечных цапелек. Питаются они исключительно насекомыми, докучающими домашней живности. Сразу после полудня мы пересекаемся с оленихой, она движется прямо на нас, перебирая стройными ногами. Мой спутник удивлён – ему ещё никогда не доводилось встретить оленя в такую жару. Она подходит к нам очень близко и так неохотно уступает нам дорогу, что Сен-Кальбр одним выстрелом из револьвера сражает её наповал. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть всего этого, мне совсем не хочется смотреть на её мёртвое тело. Затем Сен-Кальбр убивает из ружья одну из трёх куропаток, оказавшихся в его поле зрения, и, по счастью, не попадает в кролика, который поначалу настроен вполне приветливо, но вовремя соображает сбежать.

Манкёно – деревня почти в двухстах километрах от Буаке. Её жители происходят из племени дьюла, и за то, что они, презирая земледелие и охоту, занимаются только торговлей, их считают негритянскими евреями. Представитель этого племени готов пешком преодолеть сотню километров, чтобы купить горсть соли или какой-нибудь волшебный порошок, а затем ещё сто километров, чтобы обменять его на лекарственные травы.

Все окрестные негры относятся к этому племени с презрением, несмотря та то, что, пройдя пять-шесть тысяч километров, они сколачивают некое состояние и тут же, чтобы казаться привлекательнее, покупают себе голубой суданский плащ, который обходится им в половину их выручки; вторую же половину они часто попросту пропивают.

Среди круглых соломенных хижин, фундаментом для которых служит утрамбованная земля, виднеется несколько причудливых построек из высохшей глины с остроконечными башенками по углам и деревянными шипами, торчащими со всех сторон из стен и башен. Это мечети и минареты народа дьюла, который исповедует ислам. На некоем подобии базара торгуют в основном шерстью, колой (здесь это священный плод, его едят, им чистят зубы, он лечит, исцеляет и т. д.), вяленой рыбой, ожерельями.

Наносим визит «боссу», Франсис-Бёфу. Его дом – огромное сооружение местного образца, чем-то напомнившее мне летние резиденции древнеримской знати, изображения которых мне доводилось видеть. Вокруг постройки, крытой огромного размера соломенной кровлей, – круговые, огороженные циновками веранды, ведущие в помещения. Хозяин-отшельник, не чуждый богемного образа жизни и чуть не плачущий от выпавшего ему счастья в кои-то веки принять гостей в этой пустыне, к нам неимоверно радушен. Он ведёт нас в хижину, расположенную на другом конце двора, – там мы сможем расположиться: проворные пареньки уже стелют нам постели, расставляют столы, стулья, натягивают москитные сетки. Неподалёку в тени соломенного навеса темнокожий слуга крепит к подрамнику из кешью домотканый льняной холст. Полуголые девушки толкут просо и кукурузу.

Писатель знакомит нас с супругой – очаровательной дамой, она так переживает за нас – не слишком ли мы устали, не проголодались ли, может, хотим пить? Подают аперитив. Знакомство начинаем с перечисления общих симпатий и друзей. Хозяин – известный автор колониальных поэм и романов. Маленького роста, лысый, пухленький, как дитя, полотняные шаровары подпоясаны широким ремнём, льняная рубаха нараспашку, на ногах сандалии местного фасона, на голове шлем, который, наверное, восемнадцать лет назад, когда он уезжал в Африку, был белого цвета. На протяжении нашей беседы он то растроган до слёз, то серчает, выкрикивая в адрес жены неприличные угрозы и упрёки, и в то же время одаривает её нежными взглядами.

Оба уже старички, восторженные, чудесные, ребячливые. Забавная парочка первых белых людей в этом чёрном раю. Наш приезд для них – нечаянная радость, возможность хоть как-то развлечься, чем они очень дорожат: сначала прогулка по привычным полям, но в новой компании, а потом бридж. Услышав, что игрок из меня никудышный, они заранее огорчены.

Маршрут нашей прогулки пролегает прямо через саванну, по траве, к ручью и реке, где Франсис-Бёф сооружает мост и раскорчёвывает лес для строительства дороги. Старый Лев, как его тут прозвали, любит детей, поэтому нас сопровождают десятки чернокожих детишек, они мельтешат вокруг, бегут впереди и сзади, путаются в ногах, а то и наступают нам на пятки. Это утомляет больше, чем высокая трава саванны. Босс курит сигары, а окурки раздаёт мальчишкам – некоторых из них, возможно, ещё от груди не отняли, но они заводят глаза от удовольствия.

Меж нами ведётся большой разговор о жизни, любви, о джунглях и о смерти – беседа с большими белыми детьми, которые вдруг непостижимым образом состарились.

Негры, узнав, что мы идём на прогулку, дожидаются нас у реки. Они затаились в траве, а когда мы подошли, вдруг выскочили и забарабанили в тамтамы, да так, что мы даже испугались. Их тёмные тела в жёлтой высокой траве на фоне далёкого голубого неба выглядят феерично. Фотографируемся рядом с деревянными барабанами, бубнами из калабасов, колокольчиками. Я покупаю довольно необычный бубен. Возвращаемся в сторону заката: солнце мчится нам навстречу, волнуя своим скорым исчезновением.

Издали замечаем двух белых людей, развалившихся в креслах у веранды. Франсис-Бёф разгневан тем, что ему предстоит принять ещё двоих гостей. Сначала я недоумеваю, но потом мне становится понятна его досада: дело не в том, что ему не нужно столько гостей, а в том, что судьба распределяет их неравномерно – то вдруг нагрянут все в один день, то потом жди их месяцами. Ибо когда зарядят тропические ливни, они с женой останутся одни-одинёшеньки, отрезанные от остального мира.

Белые гости – это высокопоставленный чиновник и какой-то мелкий торговый агент, посещающие здешние конторы с целью инвентаризации. Тот, что постарше, – весьма элегантный джентльмен, младший – экспансивного поведения молодой человек из Швейцарии, с которым не справился даже африканский климат. Мне нравится этот взволнованный, торопливый разговор белых людей на веранде, которая лишь одна светится в бескрайней тёмной саванне. Каждый высказывается так, словно дар речи присущ ему только ныне, и надо огласить всё, что приходит на ум в пустующих африканских лагерях. Это всё равно что вести междугородный телефонный разговор, длительность которого сильно ограничена. По сути дела, все эти люди пребывают на расстоянии сотен миль друг от друга, и лишь случай позволил им здесь встретиться. Через полчаса мы в общих чертах представляем себе, кто из нас чем живёт; каждый открыл своё сердце – в цивилизованном мире так не принято. Но ведь здесь сошлись люди особой породы, пережившие многие перипетии.

Ужин – пиршество, состоящее из местных продуктов, которыми изобилует саванна, и европейских консервов. Негры, обученные европейцами, становятся уникальными поварами. Всевозможные вина, свежие, сочные фрукты – Европа о таких не может и мечтать. Негр, внезапно предстающий нам в свете веранды, – это негр, прислуживающий белым; стихия того же самого негра, который уходит с веранды во мрак за новой подачей, – это ночь, дикая природа и бесконечность.

К моменту, когда настал черёд кофе, мы, кажется, рассказали друг другу всё, и наша компания, кофейничая, довольно быстро разделяется на две группы. Швейцарец готов вместе со мной пойти в деревню: сначала тамтамы, потом охота. Остальные засядут за бридж. В деревне сегодня сразу два сборища с тамтамами. Первое, которое мы посещаем, представляется нам довольно скромным, судя по числу участников. Призрачное мерцание пламени освещает тела, которые что-то бормочут на своём языке. Инструменты – лишь погремушки и огромные барабаны, расположенные плашмя и пристёгнутые к плечам музыкантов. Пространство для танца большое: распорядитель танцев хлыстом отгоняет всех, кто, танцуя, сужает круг.

Женщины, в большинстве своём старые и уродливые, настойчиво топчутся в танце, при этом с любопытством разглядывая воздетые ими же ввысь ветви. При моём появлении они хором заводят какой-то плач с подвываниями. Тем временем переводчик доносит до меня смысл этой песни: «Здравствуй, здравствуй, белый гость, вот он, белый гость, пришёл! Нам можно танцевать, нам можно приветствовать его, здравствуй, здравствуй! Танцуйте, танцуйте, поддайте огня!» Известно, что негры зачастую подгоняют текст своих песен под обстоятельства. Сейчас они таким образом выразили свою радость оттого, что Франсис-Бёф, обычно придирчивый, норовистый и упрямый, наложивший запрет на их танцы, чтобы они не беспокоили его каждую ночь музыкой и пением, а также чтобы они поутру могли работать на строительстве его моста, теперь разрешает всё это по случаю моего приезда. Потому-то сегодня в деревне будет целых два тамтама. Здесь веселье кипит: женщины, выпрыгивая из круга, чтобы потанцевать в центре, хватают горящие ветки и растаскивают их по окружности. Становится светлее, и можно заметить, что среди старух с иссохшей грудью есть и молодые женщины, упругие груди которых в танце подрагивают совсем иначе.

Чтобы не лишать швейцарца удовольствия ночной охоты, спешим к другому тамтаму. Как только негры узнают, что мы идём к ним, все выходят нам навстречу – впереди выступают барабанщики. Мы их не видим – тьма хоть глаз выколи, но по шуму догадываемся, что людей много. Швейцарец направляет на них фонарик, и тут мы видим барабанщиков и их спутников, щурящихся от яркого света. Видно, как за их спинами выскакивают из хижин и сбегаются к нам и другие крестьяне. Вскоре мы оказываемся в плотном кольце местных жителей. Из толпы выделяются трое и поднимают вверх большие деревянные рога, обтянутые кожей. Высокие и ладные музыканты трубят в ночи и вдруг обрывают свою арию.

Что касается танцоров, то здесь особый интерес приковывает к себе старик, который вертит мечом над головой юноши, танцующего с ним в паре, как бы собираясь его изрубить. Негры поют: «Раньше, когда белого человека не было рядом, мы рубили друг другу головы. Теперь белый человек пришёл, теперь не рубим!» Мало-помалу старик входит в раж. Его движения становятся резкими, непристойными, шутовскими. Он катается по земле, подскакивает, раскидывая в стороны руки и ноги. Подходит к нам и поёт, сопровождая песню самыми невообразимыми движениями и такими страстными взглядами, что это уже переходит все границы приличия: «О, если б я был девушкой, я бы расчесал вам волосы!» Я успокаиваю себя тем, что это может относиться только к швейцарцу, который пока ещё при волосах. Когда мы даём понять, что собираемся уходить, музыканты и танцоры хлопают в ладоши, склоняясь прямо к нашим ногам, в пыль, отчаянно, без слов. Надо одарить их, и мой бой, вздохнув, опустошает мешок с монетами и стеклярусом, который он нёс за нами.

О том, как мы со швейцарцем собирались поохотиться, лучше не говорить: несмотря на то, что нас окутывала волшебная, свежая тропическая ночь, а воды ручьёв отражали искрящийся звёздный свет, несмотря на то, что к этим ручьям на водопой зверьё спускалось вереницами, несмотря на то, что мой белый костюм, тот самый, которым я в своё время собирался сразить госпожу Беде, был нещадно исполосован зеленью травы, даже на груди и на плечах, нашей добычей стали всего лишь два кролика, подстреленные швейцарцем, – из десяти, которых высветил его фонарик.

Франсис-Бёф исподволь пытается оставить меня в гостях на целую неделю. Наконец, отчаявшись, восклицает: «И это называется дружба на всю жизнь?! О Боже, ну как люди не понимают, что значит мгновение супротив целой жизни!» Дело в том, что когда мы вернулись с прогулки, он потребовал, чтобы я поклялся ему в дружбе до гробовой доски и за нею тоже, если мы встретимся и там. А всё из-за того, что, как выяснилось, мы читали одни и те же книги и помним наизусть первые строчки одних и тех же стихотворений.

Франсис-Бёф строил свои планы, как лучше скоротать время. Мой же план – расстаться с Сен-Кальбром и присоединиться к этим двум появившимся здесь путешественникам, которые едут в Ман^38, – как они говорят, к настоящим людоедам, проживающим на границе с Либерией. Надо, чтобы эти двое взяли меня в свою компанию, то есть предложили мне ехать с ними. Хорошо бы ещё, чтобы кто-то ещё отвёз меня обратно в Буаке, где осталась бо́льшая часть моих вещей: по крайней мере, все полотняные костюмы, кроме этого злосчастного белого, что на мне. Около часа ночи их приглашение наконец прозвучало, и я вздохнул с облегчением, как победитель, выигравший мучительную психологическую борьбу, состоявшую из осторожных намёков и ожидания реакции на них.

Думая, что при подобных обстоятельствах надо вести себя как настоящий политик, уверенный в своей победе, я не ответил ни да ни нет. Сказал, что сообщу о своём решении утром, когда все мы будем готовы двинуться в путь. И тут же, пожелав им спокойной ночи, улыбнулся сам себе – ведь только мне известно, сколь печален был бы сейчас мой сон под москитной сеткой, если бы я не выжал из них этого приглашения. Едва оно поступило, я тут же удалился, дав им возможность продолжить беседу, которая меня больше не интересовала.

Негры и слуги давно спят, прикорнув по углам моей плетёной хижины. Я то и дело посмеиваюсь, вспоминая об охоте моего швейцарца и о той осторожности, с которой мне пришлось лечь на кровать, чтобы она не распалась на части…

Проспав час-другой, просыпаюсь с радостным волнением. Вокруг кромешная тьма. Сквозь щели плетёной стены доносятся странные ночные звуки. Размышляю о том, что же именно заставило меня проснуться, и почему я так этому рад. Вспоминаю о швейцарце. Понимаю, что меня разбудили крики ночного зверья, и это замечательно. Окружающий мир населяют настоящие хищники – не только кролики. За стеной, в нескольких шагах от меня, шуршат змеи, из джунглей доносится хохот гиен. «Завтра я еду в Ман!» – говорю себе снова и, бесконечно счастливый, погружаюсь в сон. О существовании этого города я узнал пару часов назад.

Утро, обливание водой, от которой мурашки по коже. Хинин. Завтрак столь же обилен, как и обед. Долгая беседа с госпожой Франсис-Бёф. В ней столько доброты, нежности и целомудрия, что хочется стать её сыном. Наш отъезд на некоторое время отложен, и я бегу посмотреть марабутский монастырь с глиняными минаретами и деревянными шпилями. Женщины продают посуду из пальмового дерева прямо перед хижинами, чуть поодаль толкут просо в деревянных ступах, всюду роятся голые детишки. Обутого меня в монастырь не пускают, можно только босиком. Внутреннее пространство разделено стенами и напоминает соты, свет преломляют тонкие перегородки из спрессованной глины, крутая лестница ведёт через узкий люк на крышу. Старики, вызвавшиеся меня проводить, вслед за мной проталкивают сквозь него фотоаппарат, акварельную палитру, альбомы. Выбросив чёрный лист бумаги, в который была упакована плёнка, замечаю, как они, стараясь соблюсти приличия, но тем не менее довольно рьяно толкаются, устремляясь его подобрать.

Вообще-то в монастыре нет ничего: ни утвари, ни тканей. Его единственное сокровище – прекрасный вид с крыши на негритянскую деревню и большие каменные нагромождения, возвышающиеся за ней. Возле хижин играют дети, расставлены калабасы, бродят куры и, конечно же, пасутся козы не крупнее наших собак. А в расположенных несколько поодаль тёмно-жёлтых землянках с острозубыми неровными стенами, ощетиненными кольями, живут чёрные марабуты, жрецы этого храма.

В полдень – ещё одно застолье с Франсис-Бёфом, торжественное прощание и перечисление всех, кому надлежит передать привет, а затем отъезд. Путь к деревне Сегела^39 долог и пролегает через саванну. Лишь кое-где встречаются плантации кофейных или каучуковых деревьев, хлопковые поля. Ближе к вечеру мы уже начинаем волноваться, успеем ли засветло попасть на паром, чтобы переправиться через реку Зазандру, в противном случае придётся ночевать под открытым небом среди болот. В сумерках прибываем на берег Зазандры. Негры-носильщики, ожидающие нас на противоположном берегу, заметили нас издалека, пока мы ещё спускались с холма, и плывут нам навстречу. В ночи кажется, что их плот, представляющий собой дощатый настил, уложенный поперёк двух пирог, плывёт по самому Стиксу. Они перебирают руками канат, перекинутый с берега на берег. Их фигуры огромны, их движения устрашающи, а от всплесков реки вспыхивают яркие блики на тёмной воде.

На противоположном берегу лесной массив гораздо мощнее; мы снова пробираемся по верхней границе джунглей. Со всех сторон пылают пожары. Они озаряют гигантские деревья и лианы, ссохшиеся от жара. И вдруг ночь опять становится непроглядной. Порой впотьмах, подобно крупной звезде, электрическим светом вспыхивает глаз пантеры. Конечно же, нас она видит, но не боится и бежит прямо навстречу, вовсе не собираясь нападать, – просто стремится к реке, от которой мы как раз идём. Больше вокруг не видно ничего, за исключением этого единственного огонька, который от нас ускользает.

Я и потом, проходя ночными тропами, видел массу таких огоньков самых различных оттенков, но всегда недоумевал, почему пара глаз животного, которые должны были бы светиться подобно паре далёких звёзд, всегда сливаются в один огонь вместо двух огоньков. Швейцарец вскидывает ружьё и замирает, но свет тут же гаснет: зверь свернул в сторону. Где-то горит большой участок леса, оттуда слышится треск деревьев и гвалт перепуганных птиц. На нашем пути, пролегающем сквозь дебри, продолжается движение зверей, они совсем рядом: то вспыхнет зелёный глаз оленя, то прорежется жёлтое око гиены, то мигнёт своим электрическим прожектором пантера. Она с любопытством нас поджидает – и вот уже можно различить её тёмную гибкую спину, а потом она просто исчезает в зарослях. Швейцарец уже не порывается стрелять, и мы мирно проходим через этот тёмный рай, где звери смотрят на нас с интересом, без враждебности. Вот брызнули в стороны кролики, пробежала крыса, проползла змея. А вот и опять на обочине нашей тропы мерцают, словно фонарики, глаза пантер, антилоп и гиен, оказавшихся у нас на пути и скатывающихся под пологом джунглей. Кастаньеты гремучих змей, крики обезьян, лай шакалов, щебет ночных птиц… Кипучая ночная жизнь на краю саванны, столь захватывающая ещё и потому, что я даже не представлял себе, насколько всё это может быть безопасно.

Свет льётся и с небес: там тоже царство фауны – вот скорпион, пара медведиц, лев, бык, овен, все они персонажи людских преданий, свидетели невзгод, страданий и трагедий человечества, и я для себя стираю различие меж небесами и землёй, меж реальностью и иллюзиями. Задыхаясь от волнения, воображаю, что это сами знаки Зодиака радостно, но вместе с тем и пугающе-таинственно шествуют бок о бок с нами, здесь, на земле. Среди деревьев, которые, отжив свой тысячелетний век, ложатся умирать на упругий ковёр папоротников и лиан. Деревьев, которые падают, сражённые смертью, и по всей своей длине пускают корни в красную жирную землю, пропитанную перегноем как кровью. Вот звёзды на земле – воплощённые, огромные, мягкие, жаркие, полные дыхания. Нам видны только их глаза – они и есть дух неба и пространства.

Ими освещены горы. Южный Крест наискось вонзается в макушки деревьев. Мой второй бой по имени Мури, замечательный юноша, язычник-идолопоклонник, – удручён тем, что мы собираемся побывать на территории, населяемой племенами якуба, гере и водаабе, считая, что стоит ему оказаться одному, на него тут же нападёт человек-пантера, так как хоть он и чернокожий, но чужак. Белые же всем внушают страх, в том числе и распространённым в этих местах сообществам людей-пантер. Три года назад Мури собственными глазами видел, как человек превратился в пантеру, и ему едва удалось спастись. Я говорю, что у меня есть револьвер (который на самом деле покоится в чемодане); его испуганное лицо, на которое не взглянешь без смеха, проясняется, и после этого он и другие бои стараются не терять меня из виду. Пока мы ужинаем в Мане, они ютятся в углу позади меня.

Мы останавливаемся в бунгало торговца Йорка, который сейчас в отъезде, но его слуги знают, что мои спутники – друзья Йорка, и предоставляют в их распоряжение весь дом. Вот только в спальне уже дремлет «мус» Йорка, негритянка, на которой он женился по местным обычаям. Поскольку предназначение таких женщин вполне определённое, то ими вправе воспользоваться даже приятели мужа или, по меньшей мере, они могут нисколько с ними не церемониться, и швейцарец требует, чтобы слуги её разбудили и куда-нибудь переместили. Тут вмешиваюсь я, и мы оставляем её в покое, а устраиваемся на веранде. Повара готовят нам отменный ужин с вином и содовой. Хозяин – большой человек в местных масштабах: он скупает охотничий улов за тряпки, побрякушки и выпивку. Той же ночью швейцарец – как оказалось, лунатик – падает с веранды на головы прикорнувших под ней овец и жёлтых африканских собак, и мы просыпаемся от жуткого гама.

Утро в холмистой, зелёной местности, деревья-исполины курятся дымкой. Здесь негры совсем другого типа: очень чёрные, со светлыми глазами и необузданным нравом. Не улыбаясь, не поворачивая головы, они следят за каждым нашим шагом. Статные, этого нельзя не признать. У местных девушек груди словно высечены из камня, с изумительными торчащими сосками. В сопровождении слуг и мальчишек иду в соседнюю деревню Бапле. Староста села по имени Кень, молодой богатырь с горящим взором, явно боится фотоаппарата. За каждой округлой ложбиной вздымается ярко-зелёная гора. Перед селом по глубокому ущелью течёт речка, через неё перекинут плетёный мост. В речке купаются мужчины и женщины. Староста села протягивает мне плод колы и сообщает о том, что сегодня деревня Бапле племени дахов устроит мне торжественную встречу с тамтамами.

Подготовка занимает довольно много времени. Девочки-танцовщицы, жрицы-куртизанки, сначала в своих хижинах совершают омовение с соблюдением целого ряда церемоний. Начинает танец «деде» старая негритянка, долговязая, тощая, с отвислой грудью. Она извивается, трясётся, подпрыгивает под общий смех жителей деревни, которые таким образом выражают свою радость и восхищение, и, совершая весьма фривольные движения, приближается ко мне почти вплотную. Кожа её выбелена. Солнце жарит невыносимо, грохот барабанов оглушителен – истинный ад! Она смеётся и, обращаясь ко всем, выставляет вперёд свою иссохшую грудь и живот.

А вот и гвоздь программы – Нои и Сати, их несут на плечах юноши-язычники. У нас в этом возрасте девочки ещё ходят в школу, а здесь они – жрицы любви. Они умащены благовониями, их одеяния – лишь красно-жёлтые бусы, протянутые между ног, по бёдрам и вокруг груди. Пальцы рук и ног и шея утопают в украшениях. От лба до темени – серебряные тиары. Как же эти девчушки напоминают мне изваяния Шивы! Очевидно, их выбрали потому, что красоты они необычайной: удлинённый разрез глаз, тёмные волосы с синеватым отливом. Контуры чуть вывернутых пухлых губ также тронуты синевой. По-детски нескладные тела, длинноватые руки и ноги – в них тоже неповторимая красота. В этих подростках воплощён некий торжественный покой. Они несут в себе всю архаику, непостижимость и трагизм Африки, сея вокруг тишь и святость, какую у нас источают соборы.

С момента очищения и до вступления в языческий танец «деде» девушки-жрицы не должны касаться земли. Старшие братья (у негров все воины именуются братьями) несут их на плечах. Они тоже прошли надлежащие ритуалы. Спущенные наконец на землю, девочки начинают танец, склоняясь вперёд и не сводя глаз с шёлковых красно-жёлтых платков, которыми они машут, словно пылающими цветами, выбрасывая ноги в сторону отточенными и стремительными ритмичными движениями. Эти непростые па они исполняют поочерёдно: пока одна склоняется к самой земле, чуть повернув в сторону точёную головку, которую венчает диадема, вторая выгибается назад, тоже почти касаясь головой и руками земли, линия живота образует полуокружность.

Танцуя, они приближаются к зрителям и касаются их руками, словно пытаясь соблазнить. Веки сомкнуты, движения фривольны, и всё это воспринимается как надрывное торжество, болезненное таинство. Я фотографирую происходящее – выбеленная идолопоклонница явно получает от этого удовольствие и старается оказаться поближе, а девочки бросают на объектив испуганные взгляды, но танца не прекращают. Я маню их к себе, чтобы одарить, и они подходят робко, стыдливо, опустив ресницы и потупив головы, а дорогое убранство тяжёлыми гроздьями покрывает их высокие выпуклые лбы. Я даю им денег и несколько раковин каури, которые африканцы порой используют при расчётах друг с другом, но мелочи вроде стекляруса я с собой не захватил и прошу крестьян прислать ко мне какого-нибудь парнишку, чтобы я с ним передал и эти подарки. Те отвечают, что танцовщицы сами придут за подарками, только не сейчас, а часа через два-три, когда завершатся следующие обряды. Перестук тамтамов и весёлые возгласы толпы сопровождают меня до самой околицы.

Продолжаю свой путь: ещё семь километров в гору, в деревню Сегела. Как только я появляюсь, испуганные жители разбегаются по домам, захлопывая двери, через которые в дом можно проникнуть только ползком; лишь после того как моим переводчикам в ходе долгих переговоров удаётся слегка успокоить старосту села, тот пытается уговорить людей выйти к нам. Негры мало-помалу появляются, но смотрят на меня издали, выглядывая из-за своих круглых хижин… Стоит мне сделать шаг в любую из сторон, как все, кто там был, тут же прячутся. Напрасно переводчики зовут, хлопают в ладоши, подманивают их как зверьков. Сегельцы – меткие стрелки, вид у них дикий, свирепый, с глазами, расположенными почти на лбу. Не так давно белые столь жестоко покоряли их, применяя оружие, что теперь любого белого человека они воспринимают как страшную угрозу.

Сегела всё ещё остаётся одним из самых живописных гнёзд, в котором обитают безумные ведьмы, идолопоклонники, люди-пантеры и людоеды; это гнездо, притулившееся среди высоких скал вплотную к джунглям. Вокруг – абсолютная тишь. С одной стороны, в направлении далёкого океана, – мрак и ужас джунглей, с другой – мрак и ужас гор Либерии; всюду бездорожье и смерть. Единственной связью с миром для Сегелы стала узкая тропа, ведущая в Ман. Здешние круглые хижины увенчаны остроконечными соломенными крышами, стены земляные, а дверные проёмы настолько низкие, что пробраться в них можно только на четвереньках, что крайне редко встречается в других деревнях и свидетельствует о недоверчивости жителей Сегелы, так же как и ставни из толстого тяжёлого дерева, закрывающие дверные проёмы. Посреди села устроен низкий круглый навес на столбах – здесь крестьяне собираются на совет; чуть поодаль приземистая хижина ведьмы Ламы – главной язычницы села. Стены хижины украшены росписью, в мотивах которой преобладает цвет шафрана, а на двери, которая тут же передо мной захлопывается, изображена голова полубуйвола-полувоина с огромными рогами, захватывающими и часть стены. Голова разноцветная: это сочетание белого, индиго и пурпура.

У горной хижины ведьмы Ламы в деревне Сегела близ Мана. Ведьма в гневе удалилась в дом. 30.12.1928

Больной Блонде, человек-пантера. 30.12.1928

Ведьма, главная личность этого поселения, рассержена и совсем не намерена открывать мне дверь своей хижины. После уговоров старосты она всё-таки впускает меня, но не через главный вход, а через боковую дверцу и тут же прячется в угол – она сильно испугана. У неё на груди множество гри-гри и прочих орудий колдовства. Эта колдунья меня впечатляет не больше, чем любая наша цыганка. Я, можно сказать, даже доволен тем, что она отказывается «посмотреть в окошко» моего объектива: в круглом помещении тут и там валяются грязные корешки, битые калабасы, чешуйки яичной скорлупы. На стене распялены пыльные шкуры антилоп, крокодилов и ящериц. Неказистый фон для первой жрицы селения.

Появляется некий человек, рослый, с устало опущенной головой, голое тело обмазано уже успевшей высохнуть грязью, и молча смотрит на меня. Это больной Блонде. Приплюснутая голова, безучастное выражение лица, странный взгляд – так мог бы смотреть и буйвол. Черты лица примитивны, в них ни грана духовности, и это вызывает ощущение трагедии. Он неохотно нарушает своё молчание, словно выныривая, как буйвол из стоячих вод пото-пото, чтобы ответить на вопросы переводчика. У него боль в груди, и она неизлечима, прогнать её нечем. Переводчик говорит, что этот человек, да и не только он, слывёт человеком-пантерой, и единственным лекарством для него была бы человечина, ведь без неё человек-пантера не жилец. Однако законы белых с этим не считаются, белым невдомёк, что не все жизни одинаково ценны, что жизненное предназначение жертвы, например, женщины или ребёнка, состоит ровно в том, чтобы поддержать жизнь взрослого члена племени. Больной с безучастным видом лежит на циновке между хижин. Не видать ему лекарства, и, таким образом, он обречён на смерть, которая, если бы он загрыз свою младшую невестку, шурина-малолетку или кого-нибудь ещё из своих сородичей, ему бы всё равно следовала. Кровь и плоть родни наделяют наибольшей силой. Но теперь это всё равно – загрызть нельзя, хотя и есть вероятность того, что французские власти не раскроют преступления. Скорее всего, жаловаться властям никто не станет, а им какая разница – одним негром больше или меньше. Но если в Басаме ещё как-то можно выявить пропажу, то в Сегеле это почти невозможно. Примерно такая мысль могла бы однажды созреть в буйволиной голове больного, сколь бы пустой она ни была. Все его родственники знают, что она должна созреть, а так как они рискуют стать жертвой в первую очередь, то боятся его пуще других. Либо однажды Блонде облачится в шкуру пантеры и, насадив себе на пальцы ног пантерьи когти, которые прячет в джунглях, подкараулит и убьёт первого попавшегося из родни – своего же брата Тиу, или невестку Моне, или племянника Варинью, либо же они вовремя купят нужный корешок у той же самой ведьмы, и это поможет Блонде поскорее отправиться на тот свет.

Тамтам. Барабаны гремят в гармонии друг с другом. Калабасы и погремушки унизаны стеклярусом. А вот и «Большой гиппопотам» в маске, обёрнутый голубой попоной, с перьями на голове, его бёдра и голени в бахроме из соломы. Маска изготовлена из отменного, отполированного временем чёрного дерева; она уникальна как произведение искусства и живёт своей жизнью в магии полудня, залитого солнцем. Сквозь прорези видны глаза, горящие, таинственные. Движений в танце Гиппопотама совсем немного: он злобно топчется на месте, требуя еды. Великий бог Сегелы голоден. Ему нужна девственница, а может, две или три – сколько их наберётся в Сегеле. И это должны быть девушки редкой красоты, умащённые благовониями, принаряженные. Он перебирает ногами и нетерпеливо вертится вокруг своей оси. Крестьяне выстраиваются в круг и причитают: «О, о! Гиппопотаму пора поесть, ему самое время поесть. Иначе охота будет скудной, и зверьё перережет коз, и стрелы свернут с пути, и люди-пантеры задерут наших лучших юношей, и хвори нагрянут в хижины. Голоден Гиппопотам – о, о!» Про меня все забыли, суетясь вокруг Гиппопотама и ловя каждое его движение.

Вот он исполняет страшный танец «ге», ударяя левой ногой о землю, призывая наружу все хвори, зарытые в ней, вот-вот он ринется и начнёт мстить, если Сегела не принесёт ему жертву. К счастью, в этот момент прибегают юноши, умащённые, натёртые благовониями, на шеях у них ожерелья, на руках и ногах браслеты, стройные обнажённые бёдра украшены узкими ремешками. На плечах у них сидят девочки-жрицы, как в Бапле. Раскосые глаза обведены синей краской, высокие лбы украшены тяжёлыми металлическими диадемами; блестящие от масла красивые тонкие руки колышутся над головами «братьев». Девушки совершенно нагие, и красота их не поддаётся описанию, промеж ног и крест-накрест на груди – цепочки бусинок. Они заводят отчаянный плач девушек, которых съест Гиппопотам. И вместе с тем они счастливы, безмерно счастливы, ведь они его невесты, его дочки, его матери – его, того, кто красивей, моложе и любвеобильней всех в мире. У него, Гиппопотама, страшные глаза, тёмное лицо, грозные челюсти, и он сожрёт их, не зная жалости. Но они, так же как и вчера, как два дня назад, как всегда, тут же выскочат из его глаза, из уха, через нос, сквозь пупок, став ещё прекраснее, юнее и святее, чем когда-либо были. О, красота и упоение страданий и воскрешения! Они соскакивают с плеч юношей, их детские тела исполняют танец молодости и радости, красоты и ранней женственности.

Бог, конечно же, счастлив и не спешит сожрать этих изумительных девушек, за что я ему бесконечно благодарен, ведь он неповоротлив, неуклюж и некрасив, а они воплощение красоты этих джунглей и этих гор. Они тут же преображаются в молодых зверушек. И как же ошеломляют их первобытно-простые, роковые, развратные движения! Они накидываются, пьяные ужасом и радостью, на обступивших их голых соплеменников, на моих слуг, осторожно касаются моих брюк, измятых и перепачканных, лишь на мгновение показывая белые зубы и иссиня-чёрные глаза; их тела податливы и одновременно напряжены, как лук, который вот-вот выпустит стрелу. И тогда человек под маской совершает движение, показывая, что вот сейчас-то он их и съест, а все вокруг со страхом и восторгом вопят: «О, о!»

Юноши убегают, унося браслеты и короны жриц, сверкающие в лучах солнца. Вспотевший под своей попоной, Гиппопотам стоит посреди толпы, опустив руки, на нём по-прежнему деревянная маска, выражение которой застыло раз и навсегда, он выглядит нелепо и жалко. Я прошу его снять маску. Должно быть, он меня боится, потому подносит к маске руку, делая вид, что хочет её снять; женщины, готовые скорее умереть, чем увидеть, кто из соплеменников был сегодня «Большим гиппопотамом», с визгом подхватывают детей и разбегаются кто куда. Мужчины смеются. Танцор же, даже если бы ему этого и хотелось, не может снять маску прямо здесь – для этого отведено укромное место за его хижиной. И там внезапно открывается нам его будничное обычное чёрное лицо с козлиной бородкой. Негры-соплеменники, которым тоже приходится притворяться, будто бы они не знали, кто сегодня взял на себя труд совершить языческий обряд, делают вид, что удивлены, радостно вопят и похлопывают его по плечу. Это их односельчанин, идолопоклонник Бро. Кажется, все они в совершенно искреннем восторге от этого, скорее всего, обыденного представления. У меня же, которому известно о сеансах подобной магии только по книгам, ощущения новизны всё же нет. В этом-то и сила примитивного восприятия, которого я лишён.

Немного поотнекивавшись, Бро соглашается продать мне маску, но тут же оговаривается, что она очень дорогая. – «Почём?» – «Десять франков!» Я даю ему ещё пять в подарок, а он возвращает мне десятку, прося бумажку поновее. Так я всего за пятнадцать франков получаю маску, которая, как выяснилось впоследствии, была одной из древнейших в этих местах. Сразу по возвращении я с радостью подарил её своему другу. Что же говорить о масках, которые я упустил на реке Комоэ!

Я многое повидал в тот день, посетил несколько деревень, побывал на нескольких тамтамах и уже успел забыть об утреннем танце «деде» в Бапле. Однако когда мы ужинали, юноши из той деревни принесли на плечах Нои и Сати, маленьких язычниц, высадили их на пороге хижины и исчезли, прежде чем мы успели объясниться. Надеваем на шеи девушек ожерелья, гостьи в растерянности: и это всё, за чем мы пришли? Недоразумение налицо, нам неловко – что же теперь делать с этими погрустневшими девчушками? Чтобы хоть как-то выпутаться, одариваем их ещё и консервами, которые я привез из Марселя. Для нас они просто дети, но то, что происходит, их несколько пугает и огорчает.

Бои приняли всю заботу о девушках на себя. Гонимые страхом и своими суевериями, они тут же кинулись искать циновки, чтобы устроить им ложе, – для себя они уж точно так бы не старались. Наконец, девушки, накормленные до отвала, засыпают у стены хижины: ладони под щекой, вытянутые ножки сомкнуты – поза, в которой спят все туземцы. На рассвете приходят те же юноши, чтобы их забрать. Я бегу следом, покорённый детской красотой (друзья надо мной смеются) и дарю девчонкам ещё по ожерелью. Они улыбаются, любуясь моим подарком, глаза распахнуты. Наступает час отъезда. Всматриваюсь в густые джунгли – ночь не позволила мне их разглядеть, когда мы приехали в Ман.

В сумерки, пока друзья отдыхают, я отправляюсь на прогулку по тропинке, ведущей в лес, по странной красной тропе, пронизывающей джунгли подобно артерии, и сворачиваю с неё в гущу деревьев, лиан и кустарников. И вот уже почти ничего не видно вокруг, лишь слышатся стуки по дереву – наверное, какая-то птица долбит ствол клювом, где-то пищат птенцы. И ведь отошёл-то всего на десяток шагов, а уж и не слышу голосов, как будто их и нет вовсе, – ни слуг, ни моих приятелей. Где-то надо мной раздаётся треск ветвей – наверное, это обезьяны перескакивают с дерева на дерево, а затем воцаряется всё та же тишь – величественная и устрашающая. Некоторое время стою недвижим, словно оказавшись в тёмной комнате, собираюсь с духом, а потом возвращаюсь тем же путём, раздвигая ветви и папоротники, оставляющие у меня на лице удушливую смолу, липкие соки и паутину, в которой бьются пойманные букашки. Тропа от меня буквально в метре-другом, но её не вижу, и тут до меня доносится зов Самбы, я едва узнаю его голос, звучащий непривычно и смешно.

Не прошли мы и километра, как перед нами из джунглей, окутанная сумерками, вышла целая толпа юношей с выбеленными лицами. Это было очень странное и в какой-то мере забавное зрелище: тёмные волосы, глаза и губы в обрамлении неестественной белизны. Всё это напоминало не то цирковые пантомимы, не то шуточные фильмы про джунгли. Юноши не издавали ни звука, головы их были потуплены, в руках у них были длинные чёрные копья – такие же я видел и у других негров этой местности. Они не удивились и не испугались, увидев нас, но, не пожелав остановиться по моей просьбе, продолжили путь через лес. Это были новички племени гере, только что принявшие тайну фетиша и татуированные согласно обряду.

Здесь следует сделать пояснение, на истинности которого я вряд ли вправе настаивать, поскольку любые выводы, к которым можно прийти в результате наблюдений за бытом примитивных народов, слишком шатки. Здесь всё покрыто мраком, всё нелогично. Негр не является абсолютно «дологическим» существом, как утверждает Леви-Брюль^40, но и с нами его равнять нельзя; и он не таков, каким его видит Фрэзер^41. Вряд ли при изучении этой расы можно опираться на какую-либо систему. Поэтому, побывав в Сегеле, я говорю только о том, что читал и что видел.

Одно несомненно – по понятиям дикарей, никто не может считаться мужчиной, то есть стать членом племени, лишь в силу своего пола. Мужчиной является только тот, кто посвящён в таинства жизни и культа. Не каждый достоин такого посвящения, даже если он не проявил себя недостойным образом (например, нечаянно убил птицу, которую нельзя было убивать, съел запрещённую пищу; видел сны определённого содержания и т. д.); не каждый сразу получает право на посвящение. Бывают и старики, которых продолжают считают детьми, потому что они не прошли инициацию.

Поскольку каждая новая татуировка наносится лишь после посвящения в очередное таинство, то она считается не украшением на теле, а свидетельством о статусе её носителя – как в сакральном смысле, так и в племенной иерархии. У негров существует своя шкала познания тайн. Татуировки – лишь её внешние признаки. Один рисунок разрешает иметь дело с женщинами, другой говорит о даре угадывать мысли плодов, третий – о способности укрощать воду и т. п. Нетатуированный или слабо татуированный негр – недостаточно самостоятельная личность, которая ещё не стала полноправным членом племени. Чем больше на теле татуировок, тем больше тайн члену племени доверили его собратья, а значит, он более проник в дух племени, нежели другие. Не быть татуированным – значит не ведать ничего, ни к чему не быть готовым, быть отданным на гнев и милость всего, что может встретиться на пути. Быть подверженным опасности невидимой и быть бесправным перед опасностью видимой.

Люди племени гере отправляют своих сыновей, юношей, в джунгли, где они более трёх лет находятся под присмотром колдунов и жрецов, ведущих свою тайную жизнь в горах; где именно – никто не должен знать, никто не должен их видеть. Только по прошествии трёх с половиной лет семья узнаёт, жив их юный сородич или нет. За это время юноши постигают секреты рыбной ловли, охоты, любви, войны, воровства, медицины, земледелия и т. п. Проникают они и в таинства, без которых любое из перечисленных умений как бы и не существует, не может быть применено. Ибо стрела убивает не потому, что она остра и отравлена, а потому, что над ней произнесены особые заклинания, делающие яд смертельным. Навык охоты – это умение произносить такого рода заклинания.

Здесь привыкают к голоду и страданиям. Известно, что юноше, для того чтобы доказать, что он овладел всеми знаниями, необходимыми для нанесения татуировки, предстоит пройти ещё целый ряд испытаний, продемонстрировав выдержку и самообладание. Уже при первой инициации, превращающей юношу всего лишь в мужчину, ему предстоят неимоверные муки. Мне рассказывали, что в результате таких испытаний погибло немало молодых людей. Правда и то, что многие юноши, сочтённые погибшими, на самом деле были тайком переправлены на другую гору, где, подвергшись дальнейшим обрядам посвящения, стали жрецами, колдунами, знахарями и «пантерами».

На протяжении многих лет в ночной урочный час на расположенной неподалёку горе и вблизи малых поселений раздаётся страшный рёв Ньяму – верховного жреца, наставника юношей. Ньяму постоянно носит маску. Среди людей он появляется на высоких ходулях. Ни с чем нельзя сравнить страх, трепет и благоговение, которые он вселяет в чернокожий народ. Никто не смеет выяснить, кто же такой этот Ньяму, откуда он, почему кричит. Это сулило бы верную смерть любопытным. Завывания Ньяму могут означать то, что одного из обучающихся юношей не стало. Он бесследно сгинул, умер. Наверное, сам же Ньяму его и съел. Звуки, издаваемые Ньяму, оглушительны – человеческой гортани такое исторгнуть не под силу. Мне показывали маски Ньяму: с внутренней стороны, там, где должен быть рот, оказалась некая фистула из высверленного осколка метеорита. Метеориты в особом почёте у туземцев и являются неизменным атрибутом охоты и магических обрядов.

Впоследствии мне захотелось увидеть танец сразу двух Ньяму, о которых жителям деревни было известно, что они живут где-то рядом. Чтобы обряд состоялся, мне было достаточно назначить сумму, и староста, не дознаваясь, кто же такие эти Ньяму и где их искать, просто объявил тамтам, пообещав при этом Ньяму вознаграждение. Начались приготовления, хотя никто не знал, пожелают ли Ньяму явиться. Они пришли, исполнили свой танец и ушли, так и оставшись инкогнито. Никто не посмел следовать за ними, чтобы посмотреть, в каком доме они укроются. Невозможно, чтобы Ньяму никогда не пробовали человечины. Это совершенно исключено, поскольку обряд посвящения, в результате которого они обрели свой статус, требует человеческой жертвы, и, как полагается, этот человек должен быть одним из ближайших родственников.

Уже по завершении первого этапа обучения, позволяющего юноше стать полноценным членом племени, наставник принимает решение о передаче ему знаний более высокого порядка, и в этот момент юноша непременно должен сказать, кого из родни он отдаст на заклание, чтобы удостоиться заключительных испытаний. Поэтому стоит лишь крестьянам заподозрить, что кто-либо из юношей на самом деле не погиб, а продолжает обучаться, вся деревня приходит в ужас, особенно его семья. Рассказывая о таких племенах, антрополог-путешественник Жорж Дитерлен^42 приводил в пример случай: некий человек, напившись и потеряв из виду своих приятелей, забрёл в горы, где был разбит лагерь, в котором проходили инициацию. Как только он туда попал, его окружили люди, которые тут же запели боевую песнь «мокоротло» и крепко его связали. Затем к нему подошёл некто из толпы и стал отрубать ему пальцы на ногах. Остальные в это время пели – всё громче и громче, чтобы заглушить его вопли. После этого ему топором перерубили ноги и выскребли костный мозг. Зверства продолжались до поздней ночи, и самое активное участие в них приняли двое сыновей жертвы.

Следующий этап испытаний занимает несколько лет, за это время юноши проходят несколько ступеней инициации. Их продвижение вперёд, по всей видимости, зависит от обстоятельств – насколько быстро освободится место старейшины. В любом случае, от них требуются новые доказательства выносливости и новые человеческие жертвы. Несколько лет назад здешний администратор Пруго затеял большое разбирательство в отношении одного из двенадцати местных тайных сообществ. Оно касалось общества Вихиби, члены которого учиняли в деревнях настоящую резню. Для приготовления своих зелий и ядов они использовали только человеческое мясо, а если с кем-то вступали в разговор, тут же спрашивали: «А у тебя есть человечина?» Тут и там слышались разговоры о трупах, о человеческой крови и плоти. Осквернение могил и похищения покойников были обычным явлением. Расследование, проведенное Пруго, было беспрецедентным.

Как только жертва поймана, для инициируемого после бесчисленных мучительных приготовлений наступает момент последнего испытания. Убитая жертва связывается вместе с посвящаемым – грудь к груди, руки к рукам, нос к носу. Их спускают в глубокую яму, крытую валежником и листьями. Подход к яме охраняют все прочие члены Вихиби. В таком положении юношу оставляют как минимум на три дня – в кромешной тьме, плотно примотанным к жертве, которая постепенно начинает разлагаться. Памятуя о том, что негры крайне боязливы и легко поддаются панике, можно себе представить, в каком состоянии юношу достают из ямы. А после этого организуется большое празднество, в ходе которого ему, всё ещё привязанному к жертве, приходится танцевать. Затем труп снимается с новоиспечённого идолопоклонника, делится между всеми согласно иерархии и съедается. Каждая из частей тела способна придать особую силу тому, кто её съест. Особо ценятся щёки и половые органы.

В Мане совсем недавно состоялся процесс над человеком-пантерой – только что посвящённым юношей, который утверждал, что попался на своей первой жертве. Жители одной из деревень сообщили властям об исчезновении односельчанина: он лёг спать в своей хижине, и его якобы похитила пантера: на земле были обнаружены следы когтей и клочья шерсти. Администратор, усомнившись в этой версии, собрал жителей и сказал главному жрецу, что тот будет приговорён к смертной казни, если не скажет, кто виновен в исчезновении крестьянина. Жрец принёс клетку с котом тигрового окраса, сплясал вокруг, пропел заклинания, умылся водой из заветного источника, а затем по кругу обошёл всех своих односельчан, долго всматривался в них и наконец указал на троих, которых назвал виновными. Они были немедленно арестованы.

Неподалёку на опушке леса нашли останки одной руки и кострище. В ту же ночь оказалось, что двое из арестованных отравлены. Арестовать «пантеру» и при этом уберечь узника от яда крайне трудно: его же сотоварищи, боясь, что он их выдаст, найдут способ его отравить. В живых остался лишь третий юноша, который не знал своих дружков по именам. Он заявил, что на пиршестве ему достались худшие куски, хотя там был и повар, не язычник, который принёс соль (она у негров считается редкостной и очень дорогой приправой), а также мальчик, который носил воду и развёл костер. Несмотря на пытки, он так и не сказал, что за ритуал заставил их убить человека и съесть его, зато показал шкуру пантеры, в которую облачался, и когти, которые цеплял на пальцы ног. И даже если бы не было этих свидетельств о каннибализме в окрестностях Мана, в него легко поверить – достаточно увидеть, как вздрагивает при встрече с белым человеком звериное негритянское тело, жуткое, чумазое, облепленное грязью, каким диким, почти безумным взглядом такой негр смотрит на встречного.

На реке Зазандра нас настигает ночь. Это та самая река, к которой мы так лихорадочно спешили два-три дня назад, чтобы успеть вовремя её пересечь. Жители расположенного на этом берегу села Зазандре, занимающиеся извозом через реку, отказываются доставить нас на другой берег. Они боятся ночи, кайманов и порогов. Хотя с одного берега на другой протянут канат, за который они обычно цепляются, увлекая плот, ничто не может их заставить сделать то же самое в темноте. Решаем заночевать где-нибудь подальше от реки, где места не столь болотисты.

Поэтому направляемся к пустым хижинам, предназначенным для путников, чаще всего чёрных, иногда белых, которых постигла наша судьба. Пока слуги разбирают постели и натягивают москитные сетки, расставляют столы и стулья, создавая в этом голом круглом помещении лишь на один вечер иллюзию цивилизации, я выхожу прогуляться по деревне, которая нас окружает. Выйдя из освещённого круга, создаваемого шторм-фонарями, попадаю в непроглядную темень. Сильно похолодало. Сквозь низкие проёмы, ведущие в хижины, видно, как голые негры греются у очагов, прикрывая кулаками глаза, чтобы их не раздражал дым. Некоторые уже расстелили у костра свои подстилки и легли спать. Кто-то, лязгая зубами от холода, проносится мимо меня во мраке.

Поскольку прямо над нами вздымается гора, понятно, что и другие здешние ночи не теплее этой, поэтому удивительно, что местное племя не обзавелось одеждой, которая защищала бы от холода. Наши бои совсем продрогли и всё время кашляют; они спят между похожим на беседку сооружением и входом в хижину, прямо у нашего порога, – жмутся друг к другу, как овцы, и страдают от холода не меньше, чем от страха провести ночь в местах, где ходит столько слухов о людоедах. Я разрешаю своим боям вынуть из тюков все тряпки и укрыться ими. Мне и самому так холодно, что я едва дожидаюсь первых лучей солнца.

Ни свет ни заря спускаюсь к реке и вижу длинные полосы тумана над водой, дымку на склонах гор. Такое же зелёное горное утро, как у нас на Студенице или в Фужинах. В воде отражаются деревья, растущие на окраине могучих джунглей – дремучих лесов, где царит вечная ночь. Голые юноши запрыгивают в пироги, грубо вытесанные из стволов деревьев, и отправляются на рыбалку. Одну из пирог – ту, что поближе к берегу, я решаю использовать для того, чтобы сложить на неё умывальные принадлежности и бритвенный прибор. Подходит негритянка, совершенно голая, с тяжёлыми упругими грудями, которые, кажется, тянут её вниз, к земле, к воде, и зачарованно наблюдает, как я наношу на щёки и подбородок крем для бритья. Мажу щёки и ей, после чего она, довольная, уходит.

Перед хижинами умываются негры, приседая перед калабасами, наполненными горячей водой. Они совершают ритуалы омовения старательно, аккуратно и с полным сознанием важности этой работы, как кошки, вылизывающие свою шерсть, или птицы, чистящие перья. Затем, разбившись по парам – братья, друзья, парень и девушка, мать и сын – помогают друг другу обвести синеватой краской с металлическим отливом глаза, оттенить лицо, высветить губы. Зазандра чистится и прихорашивается точно так же, как это происходит в птичьей колонии или в стаде обезьян.

Перебравшись на другой берег, мы продолжаем свой путь по саванне. Крупная обезьяна тёмной масти с длинным хвостом, поджарая и, судя по всему, молодая, бежит впереди нас и ныряет в пото-пото, а затем скачет в кронах деревьев. Швейцарец стреляет, и тут же другая обезьяна, седая, более крупная – наверное, уже довольно старая, огромным прыжком устремляется к своему юному сородичу, и они исчезают из виду. Всё это длится несколько мгновений, а потом мы замечаем позади себя на деревьях сотни обезьян, с любопытством на нас глазеющих, как с театральной галёрки. Но стоит нам оглянуться, как они с криками дружно скрываются в дальних кронах. Целое стадо улетает от нас, словно стая птиц. Швейцарец их уже не видит и, потеряв всякое терпение, стреляет наугад. На этом его охота заканчивается. Мы бросаемся на поиски этих хитрецов, пытаемся их окружить, пробираясь узкими коридорами, по которым через саванну нёсся огонь, прежде чем погаснуть. Но напрасно мой фотоаппарат был наготове, чтобы запечатлеть падение подстреленной обезьяны. Не вышло!

Мой единственный белый костюм, в котором я отправился в путешествие, лучший их всех моих белых костюмов, предназначенный для особых случаев, был нещадно измаран длинными чёрными полосами, которые на нём оставили клейкие побеги растений; мои туфли из оленьей кожи и белые носки, надеваемые для торжественных выходов (в Буаке я оставил свои довольно увесистые башмаки и кожаные гетры, хорошо защищающие в джунглях от змей и муравьёв) совсем почернели. На руках и на лице копоть и жёлто-зелёные пятна. В таком неприглядном виде примерно в четыре часа дня я возвращаюсь в Буаке.

Первый человек, кого я встречаю в Буаке, – госпожа Беде. Неописуемо элегантная, в белом колониальном шлеме на зелёной шёлковой подкладке, с зелёной вуалью поверх белоснежной одежды, она изо всех сил старается сохранить серьёзную мину, но, увидев меня, не выдерживает и заливисто смеётся.

Глава четвёртая

У негров в компании белого чудака. Жизнь его хуже собачьей. Мэй из племени бауле делает всё, чтобы моё путешествие было приятным.

С того момента как я вернулся в Буаке, столицу народа бауле, с территорий, где в джунглях на границе Либерии проживают племена якуба, гере и водаабе, начинается самая странная и фантастическая часть моего путешествия по Африке. Прежде, как бы ни было интересно и странно всё то, что я наблюдал – ландшафт, климат, жители, – я был всего лишь соглядатаем. И лишь по дороге от Буаке к Диауале^43 произошло нечто такое, что вовлекло меня в самое средоточие африканской жизни со всеми присущими ей чертами. Я почувствовал на губах её горечь и трагизм, они были зримы, я ощущал их сердцем, как и все окружающие меня негры переживали вместе со мной одинаковые чувства; этими чувствами была напитана земля, они порой застили небо.

То, что случилось, не было каким-то событием или происшествием, это не было и приключением из тех, которые, как представляют себе многие, ожидают путника в саванне. Так вышло, что волей обстоятельств никто уже не сможет считать меня обычным туристом, да и сам я по той же воле обстоятельств уже не мог воспринимать окружающее как обычный путешественник. В какой-то миг Африка затянула меня в себя, обнажив предо мной свой пульс, биение тёмной горячей крови, сердце, по своему облику отличающееся от нашего, и оно, мрачное и тяжёлое – тяжелее, чем её земля, и более израненное и враждебное, чем её небо, – приняло меня.

Я перестал быть заурядным путешественником с того момента, как пришёл к швейцарцу, чтобы поблагодарить его за оказанную мне любезность. У него как раз был гость – тоже белый, днём ранее прибывший с северо-востока, где проживает племя лоби, которое в то время бунтовало, убивая белых повсюду, где только можно их встретить. На следующий день этот человек должен был отправиться на северо-запад, в сторону Диауалы, где европейцев нет совсем. Он был в незатейливой светлой рубахе с закатанными рукавами, выстиранной на скорую руку и порванной на груди, и в штанах, пояс которых был расположен ниже обычного, поддерживая на его животе некий объёмный свёрток.

Должно быть, когда-то он был необычайно красив: его глаза были тёплого кофейного оттенка, волосы, чёрные как смоль и необычайно длинные, густыми прядями ниспадали на лоб. Однако теперь на него нельзя было смотреть без боли: в глазах смятение, жилистая шея, руки и грудь исполосованы страшными рубцами. Видимо, некогда его постигла беда, подточившая его дух. То и дело он опускал веки и затем неохотно приподымал их, словно его одолевала скука. Несмотря на то что ему было не так много лет, назвать его молодым человеком язык не поворачивался – скорее, он являл собой руины молодости, в которых ещё теплится жизнь, поддерживаемая его необычайной стойкостью и увесистыми пакетами, подвешенными на бёдрах.

Никогда прежде я не встречал человека, настолько выбитого из колеи, почти стёртого в порошок и вместе с тем излучающего жизненную силу и готовность с честью выйти из самых тяжких испытаний. Он явно годился в герои захватывающего приключенческого романа, какой мог бы выйти из-под пера романиста, наделённого богатейшим воображением. При его появлении ощущалось незримое присутствие Джозефа Конрада, создателя знаменитых отважных персонажей. Моя встреча с ним в гостях у швейцарца стала поворотным моментом моего путешествия.

Н. – прямой потомок герцогов Беррийских и маршала Д.44, который, бесславно покидая Березину, без армии, без побед, в одиночку, на вопрос ночных разъездов «Кто идёт?» отвечал: «Великая Армия!» Сам Н. является обладателем графского титула; на нём затасканная льняная рубаха, губы его наверняка горьки как от хинина, который он принимает без облатки, так и от жизни, беспощадно бросающей его на свои жернова; днём его опаляет солнце, ночью пронизывает студёный ветер с болот, над которыми курится туман. Наверное, когда-то у себя на родине он совершил серьёзный проступок, и родителям пришлось от него отречься. Оказавшись под безжалостными лучами африканского солнца, под водопадами африканских дождей, от которых дымится земля, он не мог не прийти к выводу, что та его часть, которая носит столь громкое имя, – лишь нечто второстепенное в этом мире, а другая часть обречена на жизнь хуже собачьей: изнурительная жара и жажда днём, холод и страх ночью.

Кровь его постоянно вскипала от злости, боли, досады. Окружавшие его звери, все как один, в этом климате чувствовали себя вольготно: тигровая кошка, пантера, антилопа, стадо слонов, пасущихся вдалеке; и только он, чтобы выживать, должен бороться за каждый кусок еды и за каждый час сна. Он уже не заворачивал хинин в облатку, а черпал его ложкой, как и весь этот горячий воздух, и саму жизнь. Что ему до своего имени, броского и кичливого, как индюк. Ему трудно было осознать, что именно из-за своей принадлежности к знатному роду он с такой горечью и высокомерием воспринимал жизнь, с такой горечью и высокомерием презирал своё происхождение. Он привык носить шлем, дубинку, парусиновые туфли, пить горячее пиво и фильтрованную воду с привкусом глиняной посуды. Потом он разлюбил женщину, из-за которой увяз в этих местах, и превратил свою жизнь в тяжёлую суровую долю Белого среди Чёрных.

Вот таким я увидел этого молодого годами, но уже утомлённого жизнью человека, навестив швейцарца. Наверняка он уже успел что-то обо мне узнать от хозяина, потому что как только я вошёл, стал расспрашивать меня о поездке. Сказал: «Завтра я уезжаю в Феркеседугу^45, но можно сделать крюк, и я оставлю вас в Банфоре, которую вы хотели повидать. Если поедете со мной, я покажу вам кое-что поинтереснее того, что обычно бывает доступно путешественнику. Но имейте в виду: мои поездки проходят налегке, без прислуги, без поваров, без боев, я беру с собой лишь одного паренька-«мармитона»[2] – он мне стряпает. Провианта я не запасаю – ем то, чем питаются местные, а пью наиразличнейшие напитки и воду, но вам этого делать не советую: я сам только-только прихожу в себя после дизентерии, от которой здесь многие мрут!»

Пока он говорил, я заметил две вещи: во-первых, ему очень хотелось, чтобы я поехал с ним, разумеется, только и исключительно ради того, чтобы не быть одному, и, во-вторых, мой швейцарец поддакивал ему лишь для виду: «Ну да, конечно, это же вполне удобная оказия!», а на самом деле вряд ли желал, чтобы я соглашался на это предприятие. Либо он считал, что с этим человеком мне совсем не по пути, кто знает, по каким причинам, – может, потому что моя безопасность будет поставлена под угрозу, – либо ему было досадно, что я так легко, шутя, выстраиваю свой путь в местах, где колонизаторам вообще-то приходится несладко. Стоило мне познакомиться с госпожой Беде, как она препоручила меня господину Сен-Кальбру, а тот передал меня швейцарцу и его старшему другу, а как только швейцарец помог мне вернуться из поездки, я тут же хватаюсь за новую возможность продолжить странствия. Редкое везение, способное уязвить всякого, чья жизнь состоит из ухищрений и усилий.

У меня не было никаких сомнений, а впоследствии, беседуя с другими белыми, знавшими Н. (впрочем, это, презирая их всех, утверждал и сам Н.), я удостоверился в том, что этот симпатичный, доброхарактерный швейцарец считает своего друга совершенно пропащим человеком. Чтобы установить причину этого, я с величайшим любопытством следил за их беседой. Н. говорил бессвязно, сумбурно, с трудом развивая мысль, то и дело усмехаясь. Его скованность, пусть даже за ней стояла некая травма, бессознательно наводила меня на мысль, что её причиной является серьёзный недуг, медленно разрушающий его личность. Сколько бы я ни старался, мне не удавалось отделаться от ощущения страха, который он мне внушал.

В тот вечер у белых в Буаке случилось какое-то празднество. Я пригласил швейцарца и Н. присоединиться ко мне в «буфете», куда забрёл посидеть. На Н. были новые брюки, но он счёл их недостаточно белыми и удалился в спальню швейцарца, чтобы переодеться в те, которые ему кто-то дал поносить. Тогда я воспользовался возможностью и открыто спросил хозяина, не думает ли он, что мне вряд ли следует ехать с Н. В ответ на это швейцарец, как и прежде, сказал, что это неплохой шанс. Однако его голос, его взгляд, всё его поведение говорили совсем об обратном: более дурной компании, чем этот ненадёжный человек, для меня и быть не может.

Такая уклончивость меня возмутила. Тогда-то у меня и возникло ощущение, что Н. – единственный, с кем и из-за кого у меня могут возникнуть проблемы, но именно он и как раз по этой причине способен вывести меня за рамки шаблонного путешествия. Когда он вернулся, я ещё сильнее почувствовал, что это и в самом деле хитрец отпетый. В его обществе мне было неуютно. И тем не менее я решил назавтра ни свет ни заря выдвинуться вместе с ним в путь – в Феркеседугу и Диауалу.

Вместе с Н. мы вышли прогуляться, а позже собирались поужинать, прихватив с собой и швейцарца. Пару раз я упомянул о том, что хотел бы побывать на каком-нибудь тамтаме, и Н. выразил готовность сопроводить меня в негритянскую деревню, но так, чтобы швейцарец не узнал, что у него и там есть знакомства.

«Не хотелось бы, – сказал он, взяв для этого самый доверительный тон, – чтобы мои белые друзья знали, с какими людьми я общаюсь, о чём и как с ними разговариваю. Я убрал все преграды в общении с ними. Когда я с ними говорю, я уже не белый господин, как мои соотечественники, – я говорю на языке негров, ем их пищу, сплю с их женщинами и пользуюсь теми же уловками, что и они, за что они любят и боятся меня ещё сильнее. Я здесь временный гость, но среди негров у меня гораздо больше друзей, чем у тех, кто живёт здесь годами.

Нет, я не питаю иллюзий, я знаю, сколь убог, испорчен и низмен чёрный человек, и презираю его так же, как и другие белые, но знаю и то, что белые – такая же продажная дрянь. Негр чувствует, что по каким-то причинам в моих глазах он – ровня белому человеку, и этого достаточно, чтобы он старался мне угодить. Он чувствует, что у меня на его счёт нет ни завышенных ожиданий, ни предрассудков. Если мне приходится его ударить, он понимает, что я вовсе не собирался его унизить, а просто хотел, чтобы ему стало больно, и мне известны их самые больные места. А ещё, представьте, я с ним говорю на его наречии, так что в вопросах коммерции дам сто очков вперёд любому белому. Негры боятся меня страшно – от меня ничего не скроешь. Белые тоже меня боятся, причём гораздо сильнее: мне известны все их секреты.

Сейчас я вам покажу негритянскую семью, очень богатую, хозяин – идолопоклонник, брат дяди некоего короля – вы ещё встретитесь с ним в саванне. Он построил среди хижин первый каменный дом в этой местности. А поскольку он никогда своими глазами не видел домов с верандами, прямоугольными комнатами и т. п., а узнал об их существовании из моих рассказов, то у него вышло нечто забавное и вместе с тем достойное восхищения. Этот человек столь же энергичен и гениален как Наполеон. Для чернокожего человека строительство такого дома – всё равно что завоевание Наполеоном России: большой план и серия поражений. Эта постройка малопригодна для проживания: всюду темно, лестницы невообразимы, и всё вместе того и гляди рухнет.

О, иметь дом, настоящий дом посреди саванны, среди дикарей-лоби, – это мой идеал. Не ютиться по хижинам и хибарам – спать не на болоте, а в доме, олицетворяющем покой и культуру; в собственном доме, с потолка которого не падают жуткие сороконожки и скорпионы. Было время, когда меня в здешних местах чтили как короля; я искал золото, и этот негр начал мне служить и каждое моё слово считал пророчеством. Вот так ему и пришло в голову осуществить то, о чём я так мечтал…»

Уже совсем стемнело, когда мы вошли во двор фантастического дома с балконами и верандами, к которому со всех сторон примыкали негритянские хижины. В угловатых дворах причудливой формы лежат или передвигаются, тускло освещённые огнями, взрослые и дети. Хозяин, мужчина с длинной, но редкой бородой, укутанный в синюю накидку, рад нас видеть, но радость его спокойная, без волнения. Велит принести нам стулья, и между мною и им начинается длительная процедура знакомства. Н. переводит. Я отчитываюсь, что моя жена, дети, коровы, собаки, козы, отец, мать, братья, дом, крыша и т. д., и т. п. в полном порядке, и я счастлив, что у моего собеседника дела обстоят так же. Затем он показывает мне дом.

Первое, что я вижу, это каменная лестница у стены: глубина ступеней вряд ли превышает сантиметр-другой, поэтому пользоваться ею невозможно. Соорудил он и другую лестницу – здесь ступени глубиной в ладонь. Не зная, как по ней попасть с нижнего этажа на верхний, он проделал в стене под потолком отверстие, позади которого приладил некое подобие деревянного ящика, из которого, словно из контейнера, можно проникнуть наверх – туда, где главная хозяйка, болезненная на вид, голая и удручённая, хлопочет над устройством, напоминающим раскалённый мангал.

Несмотря на то что в скором времени нам пора уже быть в «буфете», Н. просит других хозяек приготовить нам футу. Футу – это плотная каша из пальмовых плодов, заправленная самым острым соусом, который только можно вообразить. Чтобы не спалить себе внутренности, и выбирая между пальмовым вином и водой, я впервые с тех пор, как нахожусь в Африке, пью воду такой, какой её дала природа, и какую пьют туземцы. Н. ведёт с неграми обстоятельные деловые переговоры на языке бамбара. Время от времени обращается ко мне: «Он говорит: мы королевский род, мы всегда были бесстрашны, – моему отцу белые отрубили голову, но мой брат правит самым многочисленным народом в мире. Владения моего брата простираются от восхода до заката (а на самом деле это едва ли пятьдесят километров)».

После долгих переговоров, перемещений из хижины в хижину, из одного полуосвещённого двора в другой, нам обещают, что в этот вечер в деревне дьюла состоится тамтам: танец исполнят старые воины, в масках и на ходулях.

В «буфете» все белые сидят за столами в белоснежных одеждах. Похоже, моё появление в компании Н. и швейцарца всех удивляет. Исподтишка наблюдаю за присутствующими и с удовольствием делаю вывод, что мои приятели, безусловно, здесь вызывают наибольший интерес. Из реплик, которыми обмениваются мои сотоварищи в ходе ужина, мне удаётся уяснить, что у Н. была связь с прекрасной, но угрюмой женщиной, муж которой пользуется тут немалым влиянием. Женщина была готова последовать за Н. куда угодно, умереть за него, а он грубо от неё отказался, усмехаясь её мужу прямо в лицо, когда тот хотел закатить скандал. Швейцарец упоминал об этом с изумлением, к которому подмешивались брезгливость и восхищение. Речь об этом зашла потому, что появление этой молодой женщины ожидалось с минуты на минуту, и швейцарец интересовался, можно ли ему, несмотря на то, что он находится в компании Н., подойти и поприветствовать её. А я понял, что во всем этом и кроется главная причина того, что Н. столь скверно воспринимается здешним обществом.

После ужина пьём шампанское у швейцарца, играет граммофон. Швейцарец быстро пьянеет и пытается одарить нас всем, что попадается под руку, – и тем, и этим: «Ешьте, берите, уносите!» Негритянские статуэтки, консервы с маслом, семейные фотографии. Часов в одиннадцать мы оставляем швейцарца и опять идём к неграм. Шампанское бродит в голове, на небе звёзды – самые красивые бриллианты в мире. Н. рассказывает о том, как из-за его глупого поступка по отношению к русской женщине в Париже семья потребовала от него, чтобы он либо записался в иностранный легион, либо затерялся в какой-нибудь колонии. «О, это была весьма некрасивая история! О самоубийстве не могло быть и речи, да я в то время и не в состоянии был бы его совершить; уж слишком я любил ту женщину, чтобы считать свою жизнь конченой. Я приехал сюда и, несмотря на все трудности, мне удавалось что-то откладывать, чтобы посылать ей и готовиться к её приезду. Она всё не приезжала, или, по крайней мере, приехать не спешила, а я жил среди болот, дышал их испарениями, меня нещадно жгло солнце, вода кишела миазмами, и это сильно испортило мой характер. Я перестал посылать ей деньги, и я даже не написал ей, как я её презираю. Вы хорошо сказали, что я теперь “белый среди чёрных”, но всё не совсем так, как вы думаете. Я по-прежнему человек среди людей. Все для меня равны, и я для них таков же, как и все остальные».

Мы молчали, время от времени он предостерегал меня жестом руки, чтобы я не угодил в яму или не споткнулся о кочку, которых на нашем пути было немало. И хотя он поведал мне историю своей жизни, историю простую и трагическую, моих симпатий к нему не прибавилось. Словно догадываясь об этом и желая одержать надо мной верх, он продолжал: «Я был рудознатцем. Знаете ли вы, что это такое? Я искал золото посреди саванны, раскапывая верхний слой почвы, – под солнцем, убивающим даже негров, которые работают рядом, или прорывая в земле примитивные траншеи, которые осыпаются на голову. Я добывал крупицы золота, в изобилии сдобренные горечью. Затем занялся торговлей: надо было объезжать мельчайшие населённые места, преодолевать сотни километров, убеждая дикарей, чтобы они мне поверили, чтобы продавали сырьё только мне. Возить это сырьё, чаще всего стоившее какую-то безделицу, на разваливающихся по дороге машинах, тормоза которых отказывают, а моторы взрываются, – ещё та морока. Взгляните на меня: возможно, под покровом ночи я и выгляжу молодцом – на самом деле за год я перенёс три аварии, получил раны, которые, по словам врачей, никогда не затянутся. Но и это ещё не самое страшное: я хотел бы построить дом. По дороге я покажу вам постройки, которые возвёл сам, в основном своими руками, постройки, расположенные посреди самых пустынных, дичайших мест, но мне не удалось сделать их такими же внушительными, как дома моих предков в Нормандии. Построить большой, великолепный дом, поставить там концертный рояль, развесить портреты, расставить добротную мебель, книги, посуду. Завести собаку – не африканца, а нашу мощную, дикую собаку, которая выживет в этом климате, как выживаю я. Тогда, может быть, у меня появится женщина, которая захочет разделить со мной кров. Понимаете? В самом захолустье возвести дом, в одиночку, своими руками, на лоне дикой природы. Строить – это главное. То, что я построил до сих пор, я либо продавал, либо дарил неграм. Каким же это всегда оборачивалось разочарованием! Здесь вам каждый про меня скажет: “Это тот, кто строит одинаковые дома!” Ну и что? Может, мною движет ностальгия по Европе? Нет, Европа выглядит довольно убого, если смотреть на неё отсюда, и мне она не нужна. Тем не менее европейцы всё же лучше всех умели строить дома. Я хочу, чтобы мой дом был настоящим домом в том месте, где ещё не ступала нога белого человека».

Подходим к хижинам, уже половина двенадцатого. Обещанный тамтам с ходулями, организованный для нас, уже рассеялся: нам говорят, что на другом конце спящей деревни всё же состоятся танцы с масками: сегодня у бауле праздник. Идём через деревню: у деревьев, во дворах дремлет скот, вздыхая во сне. Ни души вокруг – только пара ручных обезьянок, похожих на маленьких человечков, скачет меж хижинами и выбегает нам навстречу.

Остановившись перед одной из хижин, зовём хозяев. Из хижины низким баритоном отзывается какой-то мужчина. Н. говорит ему на языке бамбара: «Дони, дони-сиса-тара!» Говорит тихо, нараспев, делая паузы между словами; всё это звучит убедительно и угрожающе. Н. словно проповедует, как священник с кафедры собора, декламирует, как актёр, занятый в пьесе Метерлинка. Бог весть, что он такое говорит! Негр отвечает односложно, но голос его звучит всё более испуганно. Наконец Н. произносит длинную тираду, нанизывая слово на слово, совсем тихо, почти шёпотом, адресуя свои слова входу в хижину, словно огромному уху. Затем мы уходим.

– Что вы ему сказали?

– О, ничего такого, – с брезгливостью отвечает Н. – Сначала этот человек не захотел выйти и устроить для вас представление, потому что уже холодно и все спят, потом я предложил ему за это денег, а затем ужасно напугал его. Представьте себе, – смеясь продолжает Н., – негр задаёт вам вопрос: «Кто вы?», а вы ему отвечаете: «Белые духи, которые хотят, чтобы твоя коза переломала себе ноги, чтобы твоя крыша рухнула под тяжестью пантеры, чтобы через твой порог вполз питон». Об этом он будет рассказывать окружающим до самой своей смерти, а завтра, конечно же, они устроят тамтам, чтобы прогнать белых духов.

– Вы развлекаетесь, наводя на них ужас?

– Нет, здесь меня не развлекает ничто, но порой я презираю их от всей души и желаю им зла.

Мы набредаем на дьюла – грязные, в экстазе, они всё ещё исполняют свой скучный, несуразный танец, такое я уже наблюдал в первую ночь, когда приехал в Буаке. Некоторых, с мутными зрачками, я даже узнаю. На обратном пути слышим звуки, доносящиеся из окон ближайшей хижины. В окне различимы чёрные силуэты танцующих пар. Обходим дом и под покровом ночи подглядываем, что там происходит. Здесь собрались бауле, которые работают на белых или у белых: шофёры, продавцы, почтальоны, а также их девушки и жёны.

Спрятавшись от белых, они танцуют гумбе, и выглядит это почти по-европейски – ведь от этого танца ведут своё происхождение фокстрот и чарльстон. Широкая амплитуда движений рук и ног, расставленные колени. К столбу, расположенному посередине помещения, прикреплены четыре свечи, пламя которых колышут воздушные потоки. Когда пары сближаются, свечи почти гаснут, и воздух на мгновение темнеет. Отменная игра света и тени. Женщины в пёстрых шёлковых юбках и в таких же повязках на головах, как у сенегалок, сидят вдоль стен и время от времени откликаются на приглашения чёрных парней, одетых в синие кафтаны или просто водрузивших на голову полуцилиндр. Юноши, не нашедшие пары, танцуют друг с другом.

Внезапно возникает стычка (и наверное, не первая за этот вечер). Один бауле обвиняет другого в том, что тот специально пригласил на танец его подружку, чтобы потискать её: «Если ты хотеть, если ты хотеть, мог спросить я; но ты тискать, я знал, что делать!» Ссорятся они на французском языке. Это те самые бауле, которые завтра забудут, что они “civilisées” (культурные), разденутся догола и будут танцевать под тамтамы, а окончится всё это известным образом, и тогда им будет всё равно, кто чью даму тискает. Свара их нескончаема: «Ты тискать, нет, я не тискать, нет, ты тискать!», но мы её уже не слышим – наши шаги глушит звёздная ночь.

Обливаюсь водой, слишком холодной поутру. Приходит Н. – удостовериться в том, что я не проспал. Вещи упакованы, бои стоят наготове, затянув подаренные мною ремни так, что становятся похожими на ос, дело лишь за тем, чтобы дождаться негра по имени Мэй Н’Гесан – он собирался везти кое-какой товар на продажу, а заодно подбросить и нас. Однако это ожидание становится бесконечным. Пару раз наведываемся в деревню, к его хижине, – посмотреть, что там творится. Машина, на которой мы должны ехать и которую ещё даже не начинали грузить, стоит пустая, неухоженная, вся в пыли.

Никто из семейства Мэя не может объяснить, куда он подевался и когда появится. Женщины, облачённые в красочные шелка, бегают по двору, отлавливая кур для футу, сердятся на нас за то, что мы, пытаясь их остановить, чтобы расспросить о причинах задержки, пускаем в ход руки, и зовут на помощь старика, сидящего на пороге. Это муж самой красивой и статной из женщин, несравненной африканской Кармен, сестры Мэя. Её плечи, руки и грудь – природный шедевр. Она очень юная. Другой старик, которого мы видим, – её отец, но хозяин тут не он, а отсутствующий сын, который зарабатывает торговлей.

Уже полдень, а Мэй всё не появляется. Мы в бешенстве. Перекусываем в «буфете», а Самбу – первого боя и нашего повара, которого я нанял ещё в Басаме, – отпускаем в деревню пообедать с друзьями. Наконец появляется Мэй со своим треклятым товаром; он голый, лишь вокруг бёдер повязан платок. Как и большинство бауле, он чуть ниже среднего роста, но весьма красив и очень гармонично сложён. Взволнованно пожимает нам руки и, широко улыбаясь, извиняется за то, что нам пришлось так долго ждать. Затем сбрасывает платок и велит сестре полить его из калабаса. Эта юная девушка, вернее, женщина, обращается с ним нежно и бережно, как если бы это был её господин. Он надевает голубые льняные брюки, коричневую льняную рубаху, подпоясывается и превращается в торговца – несметно богатого, как считают его односельчане, ведь он владелец собственного грузовика, а в глазах негра это всё равно что крупный судовладелец в восприятии белого.

Пора ехать, но тут выясняется, что Самба ещё не вернулся с обеда. Остаться без хорошего повара именно сейчас, когда путешествие обещает быть нелёгким, и при этом ещё таскать за собой его пожитки – ведь оставить их тут у кого бы то ни было нельзя, потому что назад он их не получит, – это довольно скверный вариант. Бегу на поиски, прочёсываю базар, шныряю по деревне, опрашиваю негров, которые тоже ищут его; кажется, я уже задействовал всех, кого только было можно. И вдруг – от зноя, яркого солнечного света, запаха вяленой рыбы и пальмового масла, от всей этой неопределённости и волнений мне становится так дурно, что я едва не падаю в обморок. Уж не хватил ли меня солнечный удар? День вынужденного ожидания измучил меня сильнее, чем любые невзгоды пути.

Едва волоча ноги, вваливаюсь в первое попавшееся европейское бунгало. Оказывается, это католическая миссия. Два отца-миссионера, бородатые, в белых колониальных костюмах, приветствуют меня так, словно я их давний знакомый; угощают пивом, отвлекают беседой, чтобы я хоть немного перевёл дух. В этих большеглазых крепких мужчинах средних лет, настоящих богатырях, нет ничего поповского. В четыре часа повар был найден, мы его как следует выбранили и отправились в путь.

Едем по изумительной, живописной саванне, тут и там высятся красные муравейники, порхают птицы, жужжат насекомые. Саванна выглядит рукотворной: я представляю себе фруктовый сад и поле созревшей пшеницы, на которую так похожа трава, растущая меж тропических деревьев. Иногда нам встречаются женщины с калабасами на головах, их едва видно из-за высокой травы. В кабине грузовика, мчащего нас вперёд, мне спокойно, мягко и уютно. Мэй рулит, я сижу рядом, а дальше расположился Н. Казалось бы, вот и всё, что может уместиться в столь тесном пространстве. Однако в ногах у Н. скрючился, изо всех сил стараясь не вывалиться наружу, старичок-отец Мэя, которому Н. постоянно пеняет за то, что тот своей спиной греет ему голень. Мэй даже не пытается вступиться за отца – это деликатный, предупредительный человек, в нём нет агрессивной заносчивости негра, которому удалось разбогатеть.

На подножках с обеих сторон прилепились слуги. Кое-кто из местных трясётся в кузове, восседая на тюках с товаром и на наших пожитках, наваленных горой. Есть среди чернокожих пассажиров и женщины. Всё это выглядит впечатляюще – фото могло бы послужить рекламой заводу, на котором был собран грузовик.

Саванна в огне. Негры подожгли её, чтобы наловить зверья, а также обеспечить для будущих полей удобрения. Вот оно, сельское хозяйство в своей колыбели! Известно, что понятие собственности на землю для негра не существует. Каждый год вождь племени делит землю между семьями и чем-то вроде кооперативов негритянских земледельцев. Те, кто помоложе, стараются получить землю в единоличное пользование: они работают на себя, и если им удаётся хорошо заработать, основывают новые деревни и посёлки – отдельно от родителей. Когда негр получает землю, чтобы вести на ней хозяйство, он сначала сжигает густую растительность саванны, а затем вскапывает землю лопаткой, чем-то похожей на мясницкий нож. Затем высевает смесь из семян четырёх-пяти различных культур. Снимает четыре урожая в год. Чаще всего обработку земли поручают малышам – настолько податлива и неприхотлива эта почва.

Собрав один урожай за другим, негритянский крестьянин покидает свой надел на много лет: племя осваивает новые территории. Африка обширна и плодородна; негру, прекрасному земледельцу, иметь собственный постоянный участок совершенно ни к чему. Да он бы и не смог сказать, что земля принадлежит только ему – в языках этих племён вообще нет притяжательного генитива, и сама идея притяжательности настолько им чужда, что даже изучив наши языки, они всё равно передают её описательным образом: «Это для меня, это для тебя; ты хочешь стакан, который для тебя, или который для меня?», что означает: это моё, это твоё, ты хочешь свой или мой стакан?

Упоминая о различиях в понятиях собственности и их выражении в языке, я хотел бы подчеркнуть то, что всегда поражает белого путешественника: негр умеет считать только до четырёх. Не думаю, что это какая-то особая неспособность к счёту, да не верю и в то, что причиной является некая ментальная деформация, – которая, конечно, встречается, – мне кажется, что низкий предел счёта связан с низким пределом потребностей. По сути дела, всё, что есть у негра «для» себя и своей семьи, почти никогда не превышает четырёх коров, четырёх хижин, четырёх женщин или пленников. Ему не нужно, как нам, оперировать абстрактными числами. Разве и для нас после числа десять или пятнадцать не возникает такое понятие количества как «достаточно» или «много»? Никто, как правило, не говорит, что за месяц прочёл четырнадцать книг, будет сказано: довольно много книг. Но для негра потребность определить точное число как для себя, так и для окружающих отпадает уже после цифры четыре. Не то чтобы он не видел, что пять гораздо меньше ста, но для него и пять – это уже много.

Доказано ведь, что негр запоминает отдельные предметы, а не их количество: он помнит не то, что у него есть четыре коровы, а то, что у него есть корова белая, корова чёрная, корова маленькая и корова с очень большими рогами. То же самое относится и к прочему скоту. Поэтому если одно из животных потеряется, негр, не пересчитывая всего стада, сколько бы голов в нём ни было, заметит, что нет вполне определённого животного. Вспомним, что даже у нас мать двенадцати детей не будет их пересчитывать, чтобы убедиться в том, что один из них отсутствует, потому что её сознание обращено не к общему количеству детей, которое уменьшилось, а к конкретному отсутствующему ребёнку.

Собирая вещи к отъезду, я всегда считал пакеты, узлы, фляги, лампы и т. д., обычно их набиралось четырнадцать-пятнадцать; бой лишь окидывал их взглядом, а потом прежде меня кидался найти ту или иную лампу, тот или иной узел. Он также должен был следить, чтобы кто-нибудь из носильщиков от нас не отстал. Не следует, подобно Леви-Брюлю и другим, видеть в этом какой-то особый талант, которым наделены представители примитивных народов; белый человек, ведя такой же образ жизни, что и негры, приобрёл бы те же способности. Увидев элегантного господина, который, одеваясь, случайно упустил какую-то деталь, мы не изучаем его внешний вид подробным образом, не отмечаем всего, что на нём надето, чтобы понять, чего не хватает, но едва взглянув на него, сразу же заключаем, что он не повязал галстук, не надел шляпу и т. д. Входя в спальню, мы тут же удивляемся тому, что на окнах отсутствуют шторы, или тому, что вазы, стоявшей прежде на столе, больше нет. Точно так же дикарь видит, что в его стаде нет комолой коровы, при этом не обращая внимания на оставшихся.

«Построить дом в саванне из цемента, из железобетона; купить милые сердцу вещи. Зажить здесь своим домом, назвав его Новый Турмирель. Турмирель – так называется наше имение в Нормандии. А Новый Турмирель – это как эмигранты основывали Нью-Йорк, Новый Орлеан, Новую Каледонию… Если мне удастся осуществить мой план, через три года у меня будут тысячи, и тогда я построю…»

Н. – и большой безумец, и большой идеалист, но отнюдь не прохвост. Как, впрочем, и всё человечество. Что же касается Мэя Н’Гесана, владельца и шофёра грузовика, который нас везёт, то у меня сложилось впечатление, что он замечательный парень, очень внимательный, мягкий, даже нежный в обхождении. Несмотря на то что он спешит – ведь кто знает, где придётся заночевать, – он останавливает машину, как только ему кажется, что я хотел бы что-то посмотреть или сфотографировать. Хотя он богат, молод и давно бы уже вспылил от высокомерия, этот темнокожий молодой человек смиренно исполняет даже те наши желания, которые он лишь угадывает.

Внезапно нас накрывает стремительная тропическая ночь, вокруг раздаётся оглушительный стрёкот цикад. Ещё несколько часов мы пробиваемся сквозь мрак, чтобы добраться до ближайшего лагеря. В какой-то момент с задремавшего в кузове повара Самбы слетает шлем, который я когда-то ему подарил и которым он так гордился, и исчезает во мраке. Пока Самба до нас докричался, пока Мэй затормозил, грузовик успел проехать метров двести-триста. Самба преодолевает свой страх темноты и уходит в ночь.

Четверть часа ожидания – пожалуй, это слишком много; Мэй и другие негры зовут Самбу на все лады, их дикие испуганные голоса разносятся по саванне на километр. Ответа нет. «Кошка!» – говорят негры, для которых слово «пантера» запретно: а ну как и впрямь явится. Конечно же, Самбу задрала пантера – это вероятнее всего. Я думаю о том, какой ужас испытывают эти большие чёрные дети, стоя вот так посреди ночи, во мраке которой за поднимающимися от земли испарениями не видно даже звёзд. Пантера или призрак – какая разница. Поэтому и Мэй считает, что раз уж Самбе пришёл конец, то лучше ехать дальше. Н. соглашается с ним – ему явно наскучило ждать, а судьба Самбы, который мне безмерно симпатичен, для него второстепенна. Мне удаётся вымолить ещё три минуты. Если Самба не отзовётся, уедем.

Спустя несколько секунд из тьмы возникает запыхавшийся Самба со шлемом в руке, на нём лица нет от ужаса. Он слышал наши вопли, но не мог найти шлем, закатившийся в траву, и не отвечал, чтобы ему не велели немедленно возвращаться обратно.

Останавливаемся в лагере у посёлка Ньякаромандугу. Несколько совсем пустых и необитаемых круглых хижин. Наше вторжение в них вызывает панику у поселившихся там полчищ летучих мышей, птиц и рептилий. Мы с Н. выбираем самую просторную хижину, Мэй с отцом, сестрой и неграми-односельчанами занимает ту, что напротив нашей, в остальных размещаются слуги. В нашей хижине, как и в прочих, столько пыли, мха, насекомых, дохлых змей и окурков, что бою, прежде чем устроить спальные места и расставить столы, приходится сначала произвести уборку. Пока мы собираемся ложиться спать, негры по очереди подходят к нашей двери и с любопытством нас разглядывают. Мне в первый раз предстоит переночевать вместе с Н.

Я был поражён, когда, сам того не желая, увидел, насколько этот человек себя запустил. Его босые ноги были чёрно-зелёными от травы и пыли, и он этого не стыдился. Пижама, когда-то синяя, совершенно заскорузла. Молодой человек, получивший на редкость изысканное воспитание, знавший иностранную литературу как родную, сохранивший память о своём благородном происхождении, теперь относился к чистоте и гигиене гораздо хуже, чем последний простолюдин. Дероко, служивший во время войны на французском фронте, рассказывал мне, что аристократические отпрыски, попав в окопы, вшивеют и обрастают грязью первыми. Им труднее создать себе комфорт в суровых условиях. Когда Н. пришлось отказаться от какой-то части благ цивилизации, он отринул сразу всё целиком.

Из всех слуг он задержал у себя в качестве повара «мармитона» – лишь одного негритянского паренька, совершенного уродца. По правде говоря, это был первый и последний урод-подросток, которого я видел в Африке, где родители собственноручно убивают дефективных детей при рождении.

Н. даже не знал, как его зовут; он мог просто крикнуть: «Мармитон!» – и тут же рядом возникал этот малый с перекошенным от страха лицом, болтая длиннющими ручищами, словно обезьяна. Согбенный, голова втянута в плечи. Трагическое выражение лица. Глаза огромные, светлые, навыкате от страха, рот до ушей.

Вся его поза, его постоянная тревожность и страх, его ограниченность – всё это роднило его с животным. Негр непрестанно поёт и смеётся, хотя и пуглив, потому что хотя природа и звери совсем рядом, он человек. Обезьяна никогда не смеётся, она тревожится и боится, ведь она всего-навсего животное. Я видел, как Н. орёт на своего «мармитона», лупит и запугивает его, но видел и то, как он ласкает его, лишь только парень пугается и начинает плакать: «Ты мармитон “для” меня, ты сын “для” меня!»

Не сказать, чтобы побои как-то слишком огорчали негров, а уж этого десятилетнего парнишку – и подавно. Тем не менее, услышав зов Н., «мармитон» начинал трепетать и всхлипывать без слёз. Может быть, Н. был к нему гораздо более жесток прежде, или таким образом давал о себе знать врождённый дефект, а может быть, и то и другое – не знаю. Во всяком случае, из-за этого парня я относился к Н. всё хуже, и в то же время единственной чертой, придававшей ему в моих глазах человечности, помимо стремления построить настоящий дом среди саванны, была его забота о «мармитоне».

Целыми днями он мог поносить «мармитона», где бы тот ни находился, а потом утешать его добрым словом. Паренёк был выходцем из племени лоби – самого дикого, какое только можно вообразить. Белому человеку не выжить в окружении этого народа каннибалов и полузверей, которые скрываются за деревьями, целясь в проходящих отравленными стрелами. Н. прожил среди них больше года и наверняка измывался над ними как только мог. Он не раз мне говорил, что на самом деле презирает негров: и вот ему понадобилось отыскать в их среде уродца, чтобы излить на него все свои чувства.

Одел он его самым странным образом. Так мог поступить только Н., искалеченный, озлобленный, несчастный и циничный. И нечто подобное он постарался сотворить из этого мальчонки. Его одеяние веселило меня всю дорогу. Негр, как только ему представится случай, старается обрядиться в европейские тряпки, причём, совершенно бессознательно, именно в те, которые делают его посмешищем; но чтобы белый человек ему в этом помогал – большая редкость. Как правило, бои одеты в белые брюки, белую рубашку и подпоясаны кожаным ремнём – одетый таким образом бой может выглядеть элегантнее своего хозяина, и тот следит за ним ещё ревностней. Что же касается «мармитона», то его убранством были головной убор не по размеру, длинная европейская сорочка, из-под которой торчали его худые ноги, и изящная клюка из розового дерева. Он выглядел как разодетая обезьяна или паяц, и горделивость оттого, что он так элегантен, не в силах была прикрыть ужас и горе, которые сквозили в его взгляде. Надо заметить, что Н. прилагал немало усилий к тому, чтобы не потерять ни один из трёх элементов его одежды.

Постели разобраны, и Н., уже в пижаме, велит ему, чтобы тот разделся и, голый, худой, жалкий, влез в мешок, из которого вытряхнули содержимое. Затем мешок завязывается вокруг шеи, и слуга, упакованный таким образом, заталкивается под кровать хозяина. Негров, собравшихся у входа, это чрезвычайно забавляет, они хохочут от всей души.

Н. мрачно взирает на них, и ещё не успев закинуть свои босые ноги – чудовищные ноги – на кровать, не повышая голоса, который, тем не менее, словно наэлектризован горечью, гневом и презрением, кричит:

– Вы, отребье, дикари, подонки, людоеды! Он для меня дитя, он для меня сын, я спасаю его от холода и от ящериц, а вы друг друга жрёте; дикари, чёрные мерзавцы! Гады, гады!

Они не обижаются, ибо этот белый человек им как родной; просто обрывают смех и отступают от нашей хижины.

В хижине напротив Мэй укладывает спать своё семейство. Он уже не играет роль «цивилизованного» негра, сбрасывает кафтан и лишь оборачивает бёдра повязкой. Укутав отца и сестру, чтобы они не замёрзли, приходит к нам. Вот тогда-то и происходит это некое вроде бы ерундовое событие, которое навсегда останется в моей памяти. Дело в том, что Мэй привык класть под голову подушку, это позволяет ему чувствовать себя европейцем. Путешествуя, он всегда берёт её с собой. И тут он замечает, что я улёгся как есть, без подушки (забыл её выписать из Франции), и приносит мне свою. Просто по-дружески уступает мне свою подушку, которая ему нужна и самому. Я не настолько сентиментален, чтобы малейший жест доброй воли умилял меня до слёз, мне довелось пережить многие трогательные моменты в отношениях с людьми. Пересекая Албанию^46, много ночей я буквально согревал спину, прижимаясь к спящему рядом, его дыхание согревало мне пальцы, которые я подносил к его губам. Бывало, сосед просыпался и замечал, что я использую его тепло, – может быть, я даже мешал ему спать, и всё же он не лишал меня этого блага. Нет, я не сравниваю жизненную ценность того и другого: в Албании я замерзал, в Африке просыпался с затёкшей шеей. Но на весах, которые измеряют духовную ценность всего, что происходит в нашей жизни, перевешивает отнюдь не то, что имеет внешнее, практическое значение, и такой поступок, как отказ от подушки, при том, что это не сулит никаких выгод жертвователю, весьма трогателен.

Мэй – негр. Негр белого человека не любит, но и ненависти по отношению к нему не питает. Мэй принадлежит к племени бауле и, как все бауле, необычайно добр и покладист; однако же при том что бауле предупредительны и уступчивы, они, когда им поручают что-либо сделать, равно как и другие негры, не способны включить собственное мышление, проявить инициативу. Тут требуется большое благородство, должна внезапно возникнуть сильная привязанность, приверженность, чтобы началась напряжённая, сосредоточенная работа духа и чтобы Мэй Н’Гесан захотел облегчить мне путешествие по его родным краям.

Он делал то, что выходило за пределы культа и обычаев его племени; он превосходил своих сородичей, возвышался над ними. В этом и следует искать причину его поступка. По словам Н., за многие годы жизни в Африке и постоянного общения с неграми никто ещё не предложил ему ни подушки, ни чего-нибудь такого, чего он либо сам не просил, либо чего не полагалось предлагать. И даже не скажи он мне этого, я бы всё равно знал, что вряд ли с ним случится что-либо подобное, потому что, не всегда понимая причину исключения, мы всегда и сразу осознаём эту исключительность.

С утра умываемся, готовится завтрак. Пора в путь. Саванна то в цвету, то колышется золотисто-жёлтыми волнами, как созревшая пшеница. Куда-то бредут олени. Вдали переваливаются серые пригорки: слоны. Говорят, здесь полно львов. Это район, который на охотничьих картах мира считается четвёртым в мире по обилию дичи – не только потому, что здесь её много, но и благодаря видовому разнообразию. Редкостные охотничьи угодья, где одновременно встретишь и слона, и льва. Напрягая зрение, стараюсь углядеть царя саванны – всё напрасно. Внешний вид негритянских хижин несколько меняется: соломенные крыши обретают более остроконечную форму, а цвет их верхушек тускнеет, словно они порыжели от солнца и непогоды.

Мы едем через довольно большую деревню Тафире^47, негры выходят нас встречать. Один из них – нагой парень боксёрского телосложения, прямо-таки чёрный Давид Микеланджело. Н. с ним в шутку боксирует, пытаясь ударить в нос, в живот, в плечо. Юноша добродушно улыбается и лишь чувствуя, что кулак Н. вот-вот его достанет, прикрывает рукой пятно на груди, желтовато-серое пятно размером с крупную монету – оно чуть бледнее, чем его кожа цвета махагон. Пятно выглядит совершенно естественно, не вызывает отвращения, оно почти незаметно: подумаешь, какая-то чуть более яркая отметина на тусклом фоне, такие бывают на старинной мебели. У многих негров, которые меня обслуживали и с которыми я даже порой обменивался рукопожатиями, были похожие пятна, и я, думая, что дело это обычное, пустяковое, даже не задавался вопросом, что это такое.

Жест, которым юноша защищался от удара, засел у меня в голове, и за обедом я спросил Н., что бы это значило. «Говорят, что язвы проказы, даже если они затянулись, могут открыться от малейшего ушиба или царапины и после этого уже не заживут!» – «Вы думаете, этот парень прокажённый?» – «Несомненно, все здешние племена заражены проказой. Посмотрите хотя бы вот на этого паренька: видите пятна вокруг носа и на плечах? – это не что иное, как она». – «А он-то сам знает, чем болен?» – «Конечно. Да спросите его сами. Просто это ничуть его не беспокоит. Проказа исходит от злого духа, насланного на род, и прогнать её, конечно же, может только ведунья. А вот в Тафире миссионерки, сёстры милосердия, даже основали приют для прокажённых – но берут туда лишь тех, кто уже дошёл до стадии распада, иначе пришлось бы лечить половину африканского населения!»

Проказа! «Да ведь я живу среди прокажённых!» – подумал я и содрогнулся. Мало что могло меня так напугать. Ведь мне случалось, и не раз, прикоснувшись к кому-нибудь из негров, задеть и поражённый участок кожи, и этими же руками я трогаю своё лицо, свои ссадины, несу в рот кусок. Я вспомнил рассказы Серошевского^48 о российских деревнях, населённых одними лишь прокажёнными: им привозят еду, оставляя её в километре от поселения, и выжигают землю, по которой они ступали; вспомнил о том, что прокажённым в Китае дозволялось жить только на кладбищах. Особенно ярко перед глазами предстали сцены из кино, где прокажённые прячут лица под покрывалами. Расспрашиваю своих спутников о проказе – как она передаётся, проявляется и т. д. Негры говорят, что у прокажённого отца и сын будет прокажённым, хворь передаётся через одежду. Н. утверждает, что в колониях не было случая, чтобы белый человек заразился от негра проказой: для того, чтобы инфекция попала в кровь, нужен контакт с открытой раной, или же заражение происходит через пищу. Как правило, симптомы обнаруживаются спустя годы. У кого-то болезнь протекает медленно, а то и совсем замирает, у кого-то сразу поражает органы и сердце. Многие слепнут, у многих проваливается нос, отпадают уши, пальцы, а то и конечности полностью. Болезнь коварна: протекает без боли, исподтишка, её ход непредсказуем. Негр, десять лет носивший на теле затянувшиеся рубцы, на одиннадцатый вдруг начинает гнить заживо. В приютах проказу лечат примерно так же, как сифилис, с большим или меньшим успехом.

То, что мне довелось узнать, изменило моё представление об этом народе. При виде воина я теперь им не восхищаюсь, а чаще бываю удручён: дивная, сияющая чернота его мускулов тронута бледными пятнами, под которыми их точит недуг. Таким же пятном отмечена горделивая упругость идеальной девичьей груди. Мне понадобилось несколько дней, чтобы отрешиться от мысли о том, что в телесной красоте затаилась смерть.

Н. такой же вздорный, как и все белые в Африке: её климат портит характер. Если кто-то из чернокожих слуг – его (а у него есть только «мармитон»), мои или Мэя – подчиняются его приказам не сразу или с недостаточной готовностью, Н. не закатывает ему оплеуху, как любой другой белый человек, а злобно и резко кусает провинившегося за руку, в спину, в мышцы. Поначалу я думал, что он шутит, потому что другие негры при этом обычно смеялись. Но укушенный всегда так кричал, с ненавистью глядя на Н. и убегая от него в испуге, что сомнений не оставалось: укус был нешуточным. Всё, что я мог предпринять, так это объяснить Н., что таким образом он гораздо больше рискует заразиться всевозможными тропическими болезнями.

Он смеялся: «И вы верите в то, что негра можно использовать, не дрессируя его? Да он же не сделает для вас ничего и бросит вас именно в тот момент, когда будет вам больше всего нужен. А дрессировать его можно или побоями (но тогда я сломаю себе и вторую кисть, не добившись результата, потому что у него череп каменный, мышцы деревянные, а на его воображение подействовать невозможно), или укусами – мне это гораздо проще. Он тут же почувствует боль и вспомнит о хищниках и людоедах. Белый человек боится револьвера, негр – зубов. Знаете, кто меня этому научил? Сами негры!»

В тот же день он совсем уж перестарался. Помощник Мэя, стоявший рядом с Н. на подножке грузовика, в какой-то момент, наверное, чего-то недослышал, и Н., взвившись, укусил его в плечо так сильно, что тот заорал, дёрнулся и рухнул на нас. На нём была совершенно замасленная, запятнанная травой, измаранная грязью рубаха. Приподняв её, чтобы увидеть последствия укуса, я ощутил жуткое отвращение – как же Н. не побрезговал коснуться всего этого ртом! На коже негра остались кровоточащие дыры от зубов. Я продезинфицировал раны спиртом и йодом, при этом Н. мне даже помогал. Парень тихонько всхлипывал, как дитя, с ненавистью поглядывая на Н. Все молчали. Было понятно, что других негров нападение Н. не удивило; странным для них было то, что после всего этого мы оказываем пострадавшему помощь.

«Вы бы здесь жить не смогли», – говорит Н.

Не в силах заставить себя взглянуть на него, я молчу. Людоедство, если речь идёт о племенах дикарей, не вызывает у меня никакого ужаса, но Н. не имел права становиться людоедом или хотя бы походить на него, сколь тяжела и горька ни была бы его жизнь. «Нельзя сказать, что он истерик, – думаю я, – ведь он не теряет над собой контроль, но он явно извращенец, а может быть, и сумасшедший». Не я ли слышал от него, что новому бою надо подмешивать в пищу слабительное, чтобы тот, изнурённый, был более восприимчив к дрессировке!

В Млата Бара, маленькой компактной деревушке, населённой язычниками, где над каждым округлым амбарчиком красуется изваяние скорпиона или голова, увенчанная рогами, мы натыкаемся на совершенно голую старуху, похожую на усохшее дерево. Она сидит перед хижиной и наблюдает, как мы блуждаем по пустынной деревне, её глаза уже ничему не удивляются, в них нет вопроса. Тощие руки и ноги унизаны бронзовыми браслетами всех форм и узоров, на шее кольца и ожерелье c непристойными по нашим меркам гри-гри. Приседаю перед ней и, порциями подсыпая ей в подол деньги, снимаю с неё украшения – одно за другим. Она очень довольна. Благодаря её худобе мне удаётся снять даже тяжёлые кованые браслеты, которые на более полной руке остались бы навсегда. Вся деревня, должно быть, на охоте или в полях – нигде никого не видно. Войдя в хижину, у входа которой сидит старуха, вижу лук и колчан, полный отравленных стрел; в другой комнате – четыре деревянных амулета, совершенно древних и запылённых; женщина помоложе соглашается мне всё это продать в отсутствие хозяев. А потом приносит ещё три браслета с неизвестной покойницы.

На земле, меж хижин, спит ещё одно живое существо – старушка, которую я готов счесть самым совершенным созданием, когда-либо мною увиденным. Настоящий скелет, только чёрный. Я её фотографирую.

Минуем пологие каменистые горы, в которых воевал Сумангуру – герой народа бамбара. Это Африка эпосов, о ней я расскажу позже. Всё чаще встречаются женщины с рельефными татуировками – изображениями пальм, ягод, цветов. Чтобы создать такие шрамы, надо либо ввести под кожу яд, либо сделать разрез и зашить в него колдовские травы.

В большой деревне Феркеседугу, расположенной на перекрестье дорог, стоит дворец великого короля Урукумы. Мы не собираемся задерживаться тут надолго, но я всё же решаюсь совершить краткую прогулку в сторону дворцовых владений. Они расположены в центре села, вокруг теснятся хижины. Глинобитные башни, стены, заборы. Трудно понять, где граница территории подданных и как проникнуть во дворец короля. Наконец обнаруживаю, что туда можно попасть из постройки, которая на самом деле является королевской конюшней. Лошади здесь – огромное богатство, поскольку вблизи экватора содержать их трудно.

В конюшне вижу бочки, в которых бродит пшённое и медовое пиво; во дворе красуется белый конь короля – его оглаживает королевская дочь, необыкновенно красивая и статная девушка. Она совсем нагая, и только промеж её ног продёрнуты бусы. Короля, как мне говорят, я повидать не смогу, потому что он болен и спит. Фотографирую испуганную девушку, коня и лестницу, ведущую в королевские покои. Уже собираюсь уйти, и вдруг на ступенях появляется сам король: он узнал, что им интересуется белый человек, и вышел с приветствием. Крупный, импозантный мужчина, бородатый, большеглазый, облачённый в белую шаль с голубым орнаментом. По-французски не может связать двух слов, а переводчиков рядом нет. Мы пожимаем друг другу руки, я делаю фото: король рядом со своим конём, на коне и т. п.

Хижины деревень, которые нам встречаются на пути из Феркеседугу, становятся всё выше и уже, они всё сильнее лепятся друг к другу, а примыкающие к ним узкие скруглённые амбары стоят на сваях. Издалека эти деревни производят впечатление средневековых поселений, увенчанных башенками. В центре поселения располагаются глинобитные дворцы племенной знати. Продолжая свой путь, видим посёлки, хижины которых ограждены общей полукруглой стеной – своеобразная защита от диких зверей. Посреди всего этого – амбары, стойла. Каждое семейство живёт отдельно, словно на острове, окружённом тропической растительностью, пучками зелени и жёлтой саванной.

Деревенские хижины

Над нами парят странные птицы, вслед за которыми, словно мотыльки, летят перья хвостового оперения. Эти хвосты представляют собой перья на невидимых длинных голых стеблях, так что вы сначала даже не догадываетесь, что они принадлежат этим птицам. Возле небольшой речушки, чьи берега утопают в зелени, нагие мокрые татуированные женщины набирают воду в огромные сосуды, покрытые уникальной росписью. Вода течёт по бокам сосудов, по голым женским телам, изукрашенным от лобка до самой груди рельефными татуировками в виде кроны пальмы.

Через саванну на фоне высоких красных муравейников совершенно нагие, без какой бы то ни было одежды, без ожерелий, браслетов, гри-гри, голые, как звери, и столь же прекрасные, пробираются воины. Саванна хлещет их своими травами по пальцам ног и ступням; их головы, свободные от мыслей и грёз, исполнены райским, животным покоем. Чуть дальше колышется пото-пото, – болото, на глади которого цветут лотосы и ненюфары^49; девушки и молодые женщины собирают какие-то травы. Небо багрово, оно обрушивается на нас волнами. Цикады неистовствуют. В золотистой зелени трав шмыгают бурые зверьки: то ли ласка, то ли крыса. Пейзаж, прежде чем ему погаснуть, заливает тёмное золото: вечер.

Глава пятая

Мрачная Африка. Король Пебеньяни, песни и танцы в ночи. С чернокожими носильщиками через хищную саванну. Иное волнующее небо над нами.

Вот так мы добираемся в Диауалу. Лагерь, пустые хижины; ночь над деревней. Пока наши негры раскатывают постели, пока повара готовят обед, мы решаем нанести визит королю Пебеньяни. Король Пебеньяни – это и король, и вождь племени уаттаров, и предводитель воинов, и сын Крокодила, и сам Крокодил. В ночи его дворец, замысловатый, украшенный множеством башенок, крыш, козырьков, выгородок, причудливо освещённый, выглядит вполне средневековым, как и тот дворец, который мы видели в Феркеседугу. Сам король, сняв шляпу и склоняя её довольно низко, меня приветствует. Одет он как попало, босой, его неуклюжие движения никак не назовешь утончёнными. Встретив нас во дворе, предназначенном для торжественных церемоний, он тут же дарит нам тарелку белых яиц и белую курицу. Французским языком он не владеет, и на мой вопрос, какого он племени, самовлюблённо отвечает через Н.: «Героев и воинов!» – добавляя, что такое племя было всегда, и всегда жило на этой земле, не будучи ни пришельцами, ни завоевателями!

Он брат дяди того негра, который в Буаке угостил нас футу в день, когда я познакомился с Н. Сейчас перед нашими хижинами в знак приветствия будет устроен тамтам, а завтра он готов мне позировать для портрета. Когда мы встаём, Н. спрашивает короля, узнал ли тот его; король, приторно и заискивающе улыбаясь, отвечает утвердительно.

Едва Н. поворачивается и уходит, король обеими руками хватает меня за руку и выкатывает глаза в его сторону. Его взгляд и кивки означают: «Не верьте ему, это злой, опасный человек. Приходите чуть позже, без него, и мы поговорим. Мне нужно многое вам рассказать». Понятное дело: Н. представил меня инспектором, приехавшим посмотреть, как они живут, послушны ли; сказал, что я его друг и всё буду записывать. Говорил он это всё на языке туземцев, однако так настойчиво указывал на меня и мои блокноты, что я понял его без труда. Очевидно, он хочет укрепить свой авторитет в этих краях и для этого использует меня, представляя мой приезд в ложном свете. Потому-то король и решил открыть мне глаза, пожаловаться.

Мне крайне неприятно это недоразумение, я зол на Н. за его беспардонность и на себя за то, что с ним связался. И в момент, пока король ещё отчаянно жестикулирует, Н. резко оборачивается и сразу всё понимает. Он видит, что король замер на полпути, что лицо его тут же опять стало слащавым, и что я оскорблён. И он шагает дальше, как ни в чём не бывало, но уже спустя мгновение-другое, едва мы чуть удалились от короля, я вижу, как он разозлён случившимся. Он отводит в сторону одного из «придворных» и говорит с ним едко и сердито, то и дело упоминая имя короля.

Затем продолжает беседу со мной, натужно остря и улыбаясь. Я жду, когда же мы вернёмся в хижину, чтобы поужинать, и на его вопрос, доволен ли я встречей с предводителем, отвечаю: мне отнюдь не хочется в чьих бы то ни было глазах выглядеть не тем, что я есть на самом деле. Н. оправдывается: дескать, если он и представил меня, возможно, как-то не так, то лишь из-за того, что на вопрос короля, чем я занимаюсь, ему пришлось доходчиво ответить, что я отчасти начальник или инспектор: записываю всё, что вижу по пути. «Я говорил лишь то, что им понятно!»

Я не стал возражать, что нисколько в это не верю, что я против подтасовок под предлогом, будто бы негры не всё способны понять. О знаках, которые подавал мне Пебеньяни, не было сказано ни слова. Я прекрасно понимал, что Н. передал ему назидание, как себя со мной следовало вести, тем более, что я больше не приеду, – так что пусть не является со своими жалобами. До этого ужина король, благодаря Н., считал меня чиновником, разъездным инспектором. Тем же самым я для него и остался, только теперь он знал, что я нахожусь под полным контролем Н., так что взывать ко мне – дело гиблое. Я же был рад, что даже по неведению не нарушил французское гостеприимство. Собственно говоря, Пебеньяни вызвал во мне столь же мало симпатий, как и Н. Оба они – шакалы в драке за эту тёмную африканскую саванну.

Единственным, кого я мог считать другом среди этой глуши, был Мэй, негр из племени бауле: после ужина он опять принёс мне свою подушку. Блестя от пальмового масла, которым он только что натёрся, драпированный покоящимся на бёдрах голубым платком, он садится на пороге нашей хижины, наблюдая, чем мы заняты. Н. ругает «мармитона», тот шмыгает носом и поскуливает; повар собирает посуду, складывает лампы, консервные банки. Я собираюсь засесть за свою писанину, но, желая получить творческий импульс, спрашиваю:

– Ки етр сармант мус кан ну зетр тон мезон, Ме? (Кто есть осяровательная девушка, когда мы быть твой дом, Мэй?)

– Мон се’, мусье (мой сестла, месье), – отвечает Мэй.

– Тоа доне моа тон се’, Мэй? (Тебе давать мне твой сестла, Мэй?)

– Но мусье, з’ не пе доне мон се’, мусье, малие, пейе боку мусье мон се’ (Нет, месье, иа не могу дать мой сестла, месье, замузем, платить много месье мой сестла).

– Ки етр мари тон се’? (Кто есть муж твой сестла?)

– Мон се’ мон мали, селуи вье ки азиз ала мезон (Мой сестла мой муз, тот старик, кто сидясяя дома).

– Дако’ Ме, моа пейе тон се’ де фуа боку, тоа доне вье се ки пейе тон се’, моа марие тон се’ (холошо, Мэй, мне платить твой сестла два раза много, тебе отдать старик то, что платить твой сестла, мне жениться твой сестла).

– Но, мусье мали мон се’ мулил вит, мон се’ вандал, анко’ (нет, месье, муз мой сестла быстло умилать, мой сестла плодать ещё). Пу’ тоа отл се’, пети се’ (дья тебя длугой сестла, маленький сестла).

– Селуи пети, мегл, вилен (этот маленький – худёй, гадкий).

– Селуи пети, мегл, вилен, мусје, ме мон племие се’ етл аван ен пети пе боку вилен, боку мегл (этот маленький – худёй, гадкий, месье, но мой пелвый сестла быть ланьше немного больше гадкий, больше худёй).

– Тоа ангресе тон се’, Ме, моа пейе тон се венир марие дан троа зан (тебе откормить твой сестла, Мэй, мне платить твой сестла прийти жениться через три года).

– Палфе, мусје, тоа пландле мус мон се’, тоа девенил мон ф’е озулдуи мусье! (Отлисьно, месье, тебе блать девушка мой сестла, тебе стать мой блат сегодня, месье!).

Вот так я обручился. Самая некрасивая, самая тощая, самая убогая из всех женщин, девочек и девушек стала моей невестой. Но знатоки – и Н., и его товарищи, в один голос твердили, что через несколько лет она непременно расцветёт. И хотя всё это было шуткой, ведь я никогда не пойду к ней на смотрины, – мне было бы жаль, если бы эта бедняжка не превратилась в такую же красавицу, как её сестра.

Малышка с отцом были высажены возле Феркеседугу, так что выразить лично свои надежды я не могу и посылаю ей через брата не менее двадцати ожерелий из стекляруса – самых разнообразных цветов. Теперь она будет если не самой красивой в своей деревне, то, по крайней мере, самой элегантной. Подружки будут о ней говорить: «Та, за кем через три года приедет белый!»

Спустя некоторое время Мэй говорит мне с порога:

– Тоа па пансе селие, мусье, ме моа англесе боку мон пети се’, мусье мон флел; е кан венил тоа мусье мон флел; тоа малие си вуле, у си нон вуле тоа лесте, мусье мон флел; мусье (тебе не думать сельёзно, месье, но мне много отколмить мой маленький сестла, месье мой блат; и когда тебе месье плийти, мой блат, тебе зениться, если хотеть, или если не хотеть тебе остасься месье мой блат, месье).

– Те боку зантиј пу’ моа, Ме; моа боку тон флел! (Тебя много доблый для меня, Мэй, мне много твой блат!)

Н. тоже присел на порог и, поручив Мэю держать один конец своего пояса, вправлял распутавшиеся ремешки на другом его конце. А меня вдруг настигла безмерная печаль. Весь день я провёл в обществе Н., что меня сильно утомило; нельзя было не признать, что озлобленность, странность и безумие этого человека, которого здесь все так боятся, исключительны. И именно здесь, где весь день жарит ненавистное солнце, которое все считают врагом, не дающим дышать, где жажду удаётся утолить лишь с наступлением ночи, он построил бы себе жилище, устроил дом. Каин, чей дым не взвился в небеса и теперь блуждает болотами^50.

Внезапно осознаю, что уже некоторое время слышу отдалённые звуки, совсем тихие, как шлепки пальцев по ладони, и лишь теперь начинаю понимать, что это такое. Из далей саванны – бог знает, с какого расстояния, – к нам приближается музыка. Она незатейлива, но нет ничего увлекательнее, чем вслушиваться в эти звуки, которые становятся всё отчётливее, но пока остаются едва различимыми. Нравится мне и то, что их слышу пока что лишь я: ни Н., ни Мэй ещё ничего не замечают. А между тем направляющиеся к нам негры плетут чудесную сеть звуков, летящих поверх зверья и растений, прямо к звёздам. Дуновения ночного ветерка на какой-то миг относят песню в сторону, затем мелодия опять нарастает, струится в направлении хижины, нежная и благозвучная. Никто не бьёт в барабан, не трубит в рог – неописуемая сила таится в красоте пока ещё слабого звучания, в котором не угадываются ни огромные тамтамы, ни негритянские гитары, ни трубы.

Наконец туземцы-уаттары входят в деревню и направляются к нам, минуя сонные соседние хижины. К плечу идущего впереди подвешен большой балофон – клавиатура его составлена из деревянных реек, под ними установлены резонаторы-калабасы. Музыкант ударяет по рейкам палочками. Его пальцы обвиты цепочками, на них нанизаны побрякушки, которые чуть слышно позванивают. Он медленно идёт через деревню в окружении товарищей, которые тоже тихонько звенят бубенчиками. И даже когда они подходят уже совсем близко, всё равно продолжает казаться, что музыка доносится откуда-то издали, так она тиха и проста.

Всё это время я взволнованно старался определить, каково расстояние между нами и музыкантами. Подойдя вплотную, они по несколько раз касаются лбами земли перед хижиной. Рассмотреть их лица мне не удаётся, мне ясно лишь то, что король тоже среди них. Пебеньяни единственный, кто не бьёт челом, вид у него высокомерный, что выглядит довольно потешно; остальные, согнувшись в поклоне у наших ног, продолжают играть, нас приветствуя. Потом они точно так же, продолжая играть, склоняются к ногам своего короля, видимо, моля его о том, чтобы он распорядился отставить поклоны: трудно найти более утомительное занятие. А некоторые уже и постанывают в экстазе – африканцев сильные чувства охватывают стремительно.

Фото Р. Петровича

Мы следуем за ними на другой конец деревни, где негры уже собрались на танцы. Женщины поют попарно, соприкасаясь плечами; мужчины выделывают коленца, напрашиваясь на приглашение к совместному танцу. Некоторые юноши, например, полусумасшедший добряк Буту, танцуют так, будто отбивают рис ногами, а другие под масками превратились в диких богов саванны. Кое-кому из танцоров, похоже, вокруг мерещатся чёрные демоны, и они размахивают руками, словно хлыстами, пытаясь достать до звёзд; но все они обуреваемы безумным желанием присутствовать одновременно и на небе, и на земле, – желанием, которое влечёт их к этим чудесным женщинам.

Вот уже несколько дней я по утрам не чувствую такого бодрого настроя, как в свои первые африканские дни. Лишь к полудню меня перестаёт лихорадить, уходят раздражительность и злость. Затем следует другая пытка: жажда.

Рано утром в Диауале меня разбудили далёкие удары в тамтам, доносившиеся до лагеря. Большие вчерашние балофоны, дающие столь точный звук и нежный резонанс, теперь звучат в сопровождении барабанов, дно у которых округлое, а по краям трепещут металлические пёрышки и флажки.

Вот оно, умение дикаря тонко чувствовать природу и искусство. В звёздную ночь полагается входить, слегка постукивая по деревянным клавишам балофона, а солнечное победное утро встречать барабанным боем, раздвигая гулкой песнью небеса.

Музыкант-солист посвящает мне своё искусство, склонившись к самым моим ногам, и долго не выпрямляется. Скоро подойдут танцовщицы, а пока я делаю беглую зарисовку, запечатлевая артистов, самозабвенно отбивающих сумасшедший ритм, в котором вообще нет мелодии. Небольшими стайками, потихоньку переговариваясь друг с другом, мало-помалу собираются танцовщицы; к нашей огромной радости, все как одна юные, красивые, мускулистые. Такие тела, плечи, бёдра, ноги в Европе увидеть невозможно. Упругие груди кажутся прохладными, они ещё растут, становясь коническими и грушевидными, тяжёлыми, но какой-то неведомой силой увлекаемыми ввысь, – такой красоты не знала ни одна страна и ни одна эпоха Европы.

Мне нравится уникальное сочетание аромата их тел и благовоний, которыми они себя умащают, запахи амбры и трав, напоминающие экзотические плоды, хотя, посетив девушек в Конакри, я ощутил брезгливость. Тогда, ещё на судне, я весь вечер мыл руки – теперь же до сих пор храню вещи, пропитанные этим ароматом. Девушки совершенно нагие, и только их бёдра обёрнуты крепкими домоткаными полотнищами с бело-голубыми полосами. Ресницы у всех необычайно длинные, глаза тёмно-сливового цвета; белки глаз с оттенком янтаря.

Но то, что возбуждает меня больше всего, так это дивная влажная розоватость их языка, дёсен, которая открывается, когда они щебечут меж собой. Они словно сделаны из гораздо лучшего материала, чем мы, у них не просто кожа, в ней что-то и от дерева, твёрдого и тёмного, и от металла. И лишь за губами, да ещё там, откуда появляется жизнь, постоянно сияет румянец зари. Негритянка, даже совсем нагая, если у неё сомкнуты губы, уже облачена в великую торжественность природы; но стоит ей их разомкнуть – и вот она уже голая, совершенно голая. У неё в устах распускается бутон любви.

Танцовщиц, среди которых есть и королевские дочери, примерно тридцать. Танец всё же открывают две старухи, колдуньи-язычницы Шука и Йо. Одна из них изукрашена перьями, как индеец; с её шеи свисают длинные бусы из семян и ракушек, а её совершенно обвислая сморщенная грудь путается в украшениях. Танцует она прекрасно, с юмором и огоньком. То она тут, то она там, то высоко над землёй, то валится на землю. У её подруги Йо, столь же древней и измождённой, на голове надето что-то похожее на колпак, она играет в танце роль подчинённую, отзываясь на каждое движение первой плясуньи.

Танец изображает войну, в которой погиб Сумангуру, а его языческое племя утратило свободу. Война велась задолго до нашей Косовской битвы^51, охватила территорию отсюда до реки Нигер, а предания о поражении в ней до сих пор передают из уст в уста не только африканские негры – они распространились среди темнокожего населения всех островов и добрались до американских плантаций. Дух Сумангуру повелевает саванной и реками, кайманами и ночами. И никого не удивляет то, что сцены этой войны воспроизводят женщины, а юноши играют роль умыкаемых женщин или имитируют роды, не удивляет и то, что трагическое событие может быть представлено в гротескном виде, а другое, радостное, сопровождаться плачем. Всё здесь состоит из символов и магии, в которых чернокожий человек видит смысл, который для нас недоступен.

Молодые женщины-воительницы образуют тесное полукольцо вокруг тамтама и, склонившись над ним, поют и танцуют по-прежнему в простом, быстром ритме: руки расслаблены, глаза сомкнуты. Округлые плечи, упругие груди, животы и ноги, залитые солнцем, – это надо видеть! Танец продлится очень долго, но что это по сравнению с агонией Сумангуру, растянувшейся на века; не так ли всё ещё умирает чёрная раса!

«При дворе» мне говорят, что король ещё спит (время уже восемь). Похоже, внушение Н. подействовало на него слишком сильно. Поднимаюсь на одну из террас между красными башенками и укреплениями вокруг дворца. Лестница такая крутая, а проход такой узкий, что в какой-то миг я двигаюсь словно во сне и спрашиваю себя: прорвусь ли вперёд, отступлю или останусь тут? Внизу множество чернокожих царедворцев, деревенских старост, которые заполонили двор с рассвета, бородатые, в грубых одеяниях, – и все они ухмыляются, скалят зубы.

Если смотреть с террасы, окрестные дворы, красные, как и вся земля в Африке, причудливо пересекаются и застроены довольно странным образом. Кто-то вздумал нагромоздить друг на друга кубической формы камни, водрузить на них круглые кровли, крытые соломой, или сплетённые из соломы зонтики, воткнуть шесты, увенчанные черепами бегемотов, баранов, пантер, между шестами растянуть шкуры – пусть среди этого разгуливают линяющие ручные обезьяны и чёрные, красивые голые люди, облепленные мухами! В главном дворе среди множества круглых амбаров и крылечек расположен некий алтарь в виде возвышения из краснозёма. Сбоку от него на земле рельефно выложены кирпичом огромные тотемы племени: Крокодил и Черепаха. И они, и алтарь покрыты грязно-белыми куриными перьями – следы недавнего жертвоприношения, вокруг валяются полые черепа коз и антилоп, яичная скорлупа.

Закутанный в синюю накидку, с непокрытой головой, появляется Пебеньяни, король, он же сын Крокодила и сам Крокодил. С приторной ироничной улыбкой, моргая, он наблюдает, как я рисую то, что вижу с террасы. Вокруг него толпятся женщины, дети, лошади. Я спускаюсь, чтобы его поприветствовать. Он разрешает мне сфотографировать его перед дворцом, возле трона, представляющего собой приземистое сооружение, своего рода беседку на ножках, открытую со всех сторон, в которую можно проникнуть только согнувшись в три погибели. Под ней и вокруг неё, ожидая, когда их примут, дремлют бородатые старики-негры – просители, пришедшие на поклон. Посередине расположен камень, сидя на котором, Пебеньяни властвует и вершит свой суд.

Я фотографирую его на фоне ворот, ведущих во дворец и сделанных из массивного резного дерева. На них вырезаны культовые изображения: Крокодил, Черепаха и Змея. Над ними – сцены охоты на гиен, а под ними – охота на гиппопотама. Над всем этим – большие хищные птицы, в их клювах извиваются змеи.

Во дворе на крылечке сидит старшая жена короля, крупная сорокалетняя негритянка, ещё красивая, и лущит семечки. Жёны-наложницы находятся в специальном дворе, и король идёт за ними. Шесть очень юных, смущённых женщин – примерно такие же сегодня утром танцевали под тамтам. Чтобы сделать фото, я выстраиваю их позади «алтаря», сам не зная, что оскверняю святилище.

Н. знаками предлагает переместить их на другую сторону. Пебеньяни великодушно разрешает недоразумение. Жест его руки величествен, классическое телодвижение владыки примерно такого значения: «Меж нами в этот миг нет ни правил этикета, ни суеверий; мы знаем, чего это стоит: всё это просто выдумано для толпы!» В тот момент он был господином, свободным от предрассудков, как любой европеец, ведь само понятие «господин», где бы то ни было, носит один смысл. При этом король не ограничился лишь жестом, который меня так изумил. Когда я спросил, не нарушит ли он обычаи, если сфотографируется рядом со своими жёнами, Н. тут же воскликнул: «Да вы только подумайте: король – и вдруг рядом с наложницами! Рабынями!» – а сам король, широко улыбаясь, подошёл и стал позировать.

Настоящая королева, то есть та, сын которой станет королём, вносит будущего правителя на закорках. Малыш играет с облезлой маленькой обезьянкой и заходится в плаче, когда я делаю попытку его приласкать; обезьянка разглядывает мои пальцы – нет ли на них съедобных букашек. Волосы королевы разделены на множество симметричных участков и от самого черепа заплетены в тугие косички, в которых виднеются ленточки. Она, как и многие здешние негритянки, носит на шее настоящие неогранённые драгоценные камни: рубины, топазы и аметисты; зубы у неё остро заточены, видимо, она их скоблила с малых лет; грудь у неё тяжёлая, но обвисшая – значит, много рожала. В общем, дама, являющая собой полное совершенство.

Пебеньяни в моём присутствии распоряжается отправить нам в лагерь десятилитровую канистру бузы – просяного пива и столько же медового. Королева готовит футу из курицы с рисом. Сам король приносит мне куриные яйца и вырезанные из дерева амулеты. Мы с Н. получаем необычайно вкусный обед: соус, которым сдобрено футу, украсит и самый изысканный стол; но всё угощение, начиная с негритянского пива и заканчивая курицей, рисом, подливой и кускусом, предназначенным для наших негров, настолько сильно приправлено, что никакой чай не может погасить пожар во рту. Н., впрочем, всё это не мешает, он просто лопает всё подряд – его аппетит неукротим. Наконец мы прощаемся с королём. Я преподношу ему двадцать пять франков, чему он, кажется, несказанно рад. Его королевство простирается на сто километров, его подданные называются уаттарами. Как только мы пересечём границу, окажемся в королевстве, именуемом Конг.

Кузнецы Диауалы славятся на всю округу. Они сами находят руду, плавят её в земле, выковывают мечи, амулеты, жаровни и украшения. Это отдельная каста со своими тайными ритуалами, их считают великими жрецами, их имя табуировано и лишь им доверено подвергать обряду обрезания девушек на выданье. Кузница расположена в приземистой беседке из прелой травы и соломы, она чуть врыта в землю. Над угольками, дуя в очень примитивные меха, склонились улыбающиеся, совершенно голые гиганты, они освещены огнём, раскалённым железом и солнцем, пробивающимся сквозь соломенную крышу, почти касающуюся земли. Они не могут выпрямиться и куют мечи сидя, раскачиваясь и свиваясь: нагие боги, как Вулкан кисти Тинторетто^52.

Мэй нас оставляет и идёт своим путём. Там, куда мы направляемся, через густую саванну не пробьётся ни одна машина. Там нет дорог, это места, где не ступала нога белого человека. Пересекая совершенно дикие и, по европейским меркам, непроходимые местности, Н. выиграет несколько дней, следуя утоптанными тропами, а я увижу края, которые без него никогда бы не увидел. Края, где владычествует одна лишь дикая природа; где человек – дикарь, и его поступки и мысли – дикие; где дикость является исключительной и абсолютной доблестью. Дело не в том, что я до этого или после не оказывался настолько наедине с природой, а в том, что всегда сознавал: здесь уже прошёл белый человек и оставил след своего разочарования и горечи. Пусть даже это был один-единственный белый, который сумел здесь пройти!

Потребовалось немало времени, чтобы набрать четырнадцать «портёров»[3] – для вещей и носилок. И вот у хижины собирается четырнадцать крепких парней. Можно трогаться в путь. Впереди несут наши пожитки – столы, кровати, узлы, кухонные принадлежности, фонари, аптечки – у всего этого словно выросли стройные чёрные ноги атлетов, при помощи которых мы преодолеем эту густую желтизну и разнотравье. Далее шагают прочие слуги и бои со своими узелками, повара, переводчики, заботясь, чтобы никто не отстал, не исчез и не пропал, а в завершение всего – мы с Н. на носилках.

Носилки – это гамак, привязанный к гибкой жерди, концы которой покоятся у негров на головах. Один носильщик идёт впереди, другой сзади; они идут в ногу, при этом голова и шея неподвижны – надо сохранять равновесие. Негры тяжело дышат, жерди норовят соскользнуть с темени – усилия, прилагаемые к тому, чтобы сохранить баланс, поначалу кажутся неимоверными. Мне становится неловко оттого, что я взваливаю свой вес на этих бедолаг, хотя они и уверяют меня в том, что я должен беречь себя, чтобы не подхватить тропическую лихорадку, что они подрядились на это по своей воле, и что, в конце концов, для них это не такой уж и труд.

Растко Петрович на носилках

Тут же они затевают промеж себя разговор и смеются как дети. Переводчик доносит до меня то, что они говорят: «Белый человек – он такой большой, что не может пройти сквозь маленькую дырку!» Это о том, как я чуть не застрял в дыре на королевской террасе. Носильщики время от времени меняются. Мы утопаем в высокой траве саванны, одолеваем подвесные мосты, выходим на тропы, совсем недавно протоптанные другими неграми или животными. Ландшафт довольно однообразен, но можно наблюдать за огромными рыжими муравьями, любоваться игрой мускулов носильщиков. Те, кому доверен скарб, перекликаются в зарослях травы и смеются. Иногда нам встречаются совершенно голые, стремительно несущиеся вперёд охотники и куда-то спешащие женщины с калабасами на головах.

Примерно в пять прибываем в село Небинге. На моей карте, составленной Институтом географии, единственно точной карте этих мест, этой деревни нет, как и ближайших, через которые Н. собирается меня провести. Небинге – странная деревня, она не похожа на те, что примыкают к джунглям или расположены в саванне, неподалёку от них. Здесь нет круглых приземистых хижин с высокими коническими крышами; дома выстроены из обожжённой глины, они довольно высокие, угловатые, стены неровные, ярко-красные. Это странные хрупкие башни, соединённые стенами, так что каждая семья живёт сама по себе, словно в маленьком замке.

Следующая деревня уже совсем иная, впрочем, Небинге – наполовину суданская деревушка, каким-то образом образовавшаяся на значительном расстоянии от Судана. До последнего момента она не видна за высокой травой окружающей её саванны. Кое-где тропические перелески, но настолько густые и компактные, заросшие травами, лианами, мхами, папоротниками, разноцветными грибами, цветами и одиночными гигантскими листьями, что всё это гораздо больше похоже на джунгли, нежели сами джунгли.

Чувствуется, что здесь настоящий рай для диких зверей, которые, должно быть, ночами свободно рыщут вокруг деревни, и конструкция жилищ Небинге это учитывает. Красные стены, ломкие, как любая керамика, создают лабиринт проходов и лазов между башнями и амбарами. Вблизи хижин растут гигантские баобабы без листвы, увешанные огромными плодами, и деревья «карите»53, из зловонных плодов которых европейцы делают мыло и маргарин. Поверх красного кирпича течёт золото остроконечных соломенных крыш. Такую крышу сначала плетут негритянки из волокон, которыми богата саванна, а потом она надевается на дом так же, как шляпа. На некоторых домах можно увидеть и тотем, сделанный из обожжённой земли.

Деревня выглядит весьма непритязательно; тут и там разгуливают африканские козочки – при встрече они приветствуют друг друга восторженным блеяньем, что очень напоминает обмен приветствиями. Деревенский староста получает задание найти нам четырнадцать новых носильщиков, чтобы предыдущие могли вернуться домой. По договору они могли сопровождать нас до следующего лагеря, то есть до деревни Каура, но нам не хочется уводить их слишком далеко от дома. Однако глава Небинге, негр, для которого приезд белых событие столь неожиданное, что он в совершенном замешательстве, не в состоянии найти нам столько людей. Крестьян не соберёшь – кто-то ушёл охотиться, кто-то работает в поле и т. п. Но он всё равно отправляется на поиски. Мы остаёмся возле двух огромных чанов с водой, и я то и дело окунаю в них голову.

Наши негры лежат рядом со своей поклажей; видно, что им совсем не хочется идти дальше; не то чтобы они устали, просто им всё надоело. Чтобы порадовать их и помочь скоротать время, даю каждому горсть каури и по кусочку сахара, который они не съедают, а засовывают в свои жёсткие курчавые волосы. Каури же они радуются от души.

Это такие белые улитки, которые у негров имеют хождение наравне с деньгами, об этом я слышал ещё в детстве. Негры повсеместно всё ещё предпочитают каури – осязаемое, традиционное платёжное средство, а французские деньги для них чистая абстракция. Как только обрываются тропы, по которым ступала нога белого человека, каури тут же становятся единственной валютой, имеющей хоть какой-то вес. В Диауале мы закупили целый мешок каури в расчёте на долгую дорогу. Одна каури стоит чуть меньше цента (сто двадцать каури за франк, при этом суточное жалованье носильщика составляет двести сорок каури, стоимость одной курицы – сто пятьдесят; молодая красавица оценивается примерно в четыре тысячи каури, то есть меньше 350 франков). Однако цена каури не везде одинакова. В зависимости от местности и обстоятельств она колеблется в диапазоне от ста до ста тридцати каури за один франк.

Проходит два часа, а мы всё ждём, когда же вернётся староста с людьми, которых ему, может быть, удастся собрать. Очевидно, ожидание это напрасно, а устраиваться на ночлег посреди саванны совсем не хочется. Ещё час – и будет ночь. Если бы мы, отдохнув четверть часа, решили двинуться дальше, негры были бы на это готовы, но надежда на возвращение домой напрочь стёрла у них из памяти условия нашего договора. Сейчас они вполголоса переговариваются о чём-то промеж собой, а услышав от нас, что пора идти, просят ещё немного подождать.

– Скажи им, – говорит Н. переводчику, – через десять минут выходим, пусть готовятся.

Люди остаются лежать рядом с калабасами и чанами с водой, молча глядя на нас, потом кто-то подаёт голос.

Толмач переводит:

– Он сказал: «Не хочется нам идти!»

Н. бледнеет. Он говорит своим самым решительным голосом, который звучит тем спокойней, чем Н. яростнее и грознее:

– Ах, значит, не хочется! Значит, здесь командуют чёрные, а не белые! Куда уж тут белым командовать, тут уж не их власть, теперь командуют негры… Так знайте же: никаких десяти минут, ни минуты. Немедля всем встать! Вперёд! Здесь вам белые, не чёрные! Подъём!

Такое я вижу впервые в жизни, подумать только: полтора десятка негров, настоящих атлетов, на своей родной земле, в глуши, где так легко лишить жизни одного человека, боятся, ужасно боятся этого одного-единственного человека, искалеченного, живот которого весь в шрамах и, чтобы они не разошлись, стянут платком; который с трудом может повернуть голову и к тому же безоружен. Всё, что у него есть в этот момент, – это его беспримерный апломб и голос, заряженный как револьвер.

Послушно, без слов и даже виновато улыбаясь, негры тут же поднимаются. Они что-то говорят переводчику, и тот объясняет: они совсем не хотели сказать, что идти не надо, они думали, что лучше подождать!

– Пли мејел лесте анкол, ме ну вулон палтил! (Боле луцсе остасься есё, но мы хотим уйси!)

И тут Н. совершает ошибку. Вместо того чтобы немедленно воспользоваться моментом покорности и двинуться в путь, он, желая поощрить их за послушание, даёт им ещё полчаса отдыха. Если к тому времени явится замена, они смогут вернуться домой. Перед закатом, когда тянуть больше нет смысла, мы обнаруживаем, что два носильщика сбежали. Это целая смена при переноске гамака (носилок). Остальных удаётся удержать лишь уговорами и угрозами.

Прохладно, и мы не без удовольствия шагаем вслед нашим носильщикам до следующей деревни – примерно десять километров. Мы движемся сквозь густую растительность саванны, порой пересекая внезапно возникающие на пути джунгли или пото-пото, в грязи которых, меж камышей и поваленных деревьев, отражаются звёзды. Здесь полно змей, а накануне староста встретил пару львят. Но в обрамлении прекрасной ночи всё это кажется нереальным и пейзаж – безобидным.

Я иду в конце всех, заняв то место, которое негры считают наиболее опасным, не только потому, что если нападёт пантера (а такое бывает крайне редко), а она нападёт сзади, на идущего последним, но и потому, что, по их суевериям, последнему угрожает множество других фантасмагорических угроз. На полпути нас догоняют ещё какие-то негры, и я сначала не понимаю, кто они такие. Оказывается, это наши беглецы, которые было направились домой, а потом вдруг испугались наказания и галопом вернулись назад.

Да, нам удалось заставить негров двинуться в путь, но достаточно было его начать, чтобы они забыли о своем мятеже и начали шутить. Если нужно осветить овраг, они собирают в пучок траву саванны, поджигают его и машут им в воздухе. Вот уже два дня я совершенно квёлый от жарких лучей дневного солнца, и вдруг, в ночи, рот снова пересыхает от жажды. Мне уже невмочь смотреть на эту желтизну исполинских трав, на красные огромные муравейники, встающие у нас на пути словно крепости.

Днём удушающий африканский ветер приносил только запах гари с пространств, которые туземцы выжигают с целью охоты; теперь, ночью, поля благоухают нежнейшими ароматами цикламенов, столь сильным, что в нём исчезает даже самый стойкий запах зверя. И хотя цикламены здесь не растут, вечер над саванной всё же пропитан их опьяняющим ароматом. Над нами сияет косо расположенный Южный Крест. Вдали слышен хохот гиены, совсем рядом звенит кастаньетами гремучая змея. Пантеры невозмутимо проходят мимо, посвёркивая глазами из темноты. Животные очень любопытны: им интересно наше шествие; время от времени мы замечаем в чаще огоньки их глаз.

Это был самый красивый и странный пейзаж, какой только можно себе представить, – пейзаж, которым я грезил с детства. Однако сейчас мечтаю лишь о том, чтобы оказаться в какой-нибудь хижине, раскатать постель и нафильтровать воды для питья.

Негры время от времени заявляют о своём нежелании идти дальше, и мой приятель им угрожает; бранит их и раздаёт ракушечные деньги; умоляет и наносит удары. Ворча, они подчиняются, а затем тут же раздаются их смех и пение. Два дня у меня уйдёт на то, чтобы добраться из одной деревни в другую, с ужасом понимаю я, ощущая при этом новый приступ лихорадки и жажду, которую ничем не утолить!

По висячим мостам, сооружённым из сетей и связок валежника, мы переходим глубокие ручьи. Негры освещают путь пучками подожжённой травы. Южный Крест приближается к нам как перекошенный горбатый путник.

Наконец в преддверии полуночи прибываем в деревню, хижины которой соединены полукруглыми стенами, – это защита от диких зверей, и вход в деревню найти не так легко. Несколько носильщиков оказались тут раньше нас, отыскали старосту и теперь сидят у костра, разведённого у него во дворе. Сколько же хижин, амбаров и заборов надо было миновать, сколько дворов пересечь, чтобы добраться до двора старосты деревни, которая ничем не отличается от других! Остальные носильщики, едва достигнув цели, сбрасывают поклажу и бродят по двору. Молчат, словно воды в рот набрали! Я тоже прислоняюсь к стене хижины в ожидании старосты.

Хижины с едва ли полуметровой высоты входными проёмами подсвечены изнутри очагами. Женщины, у которых и в этот час всё ещё много дел, юркают внутрь и выбираются наружу на четвереньках; их тяжёлые груди свисают вниз подобно виноградным гроздьям. Выходя в ночь, высокие, стройные и нагие, с бритыми черепами, они ничем не отличаются от юношей или девочек-подростков. Староста выделяет нам две большие тростниковые койки, курицу, два чана переперчённого пива и задаёт множество вежливых вопросов о здоровье наших детей, собак, скота и т. д. Постели разворачиваются прямо посреди двора, под самым куполом небесным. Никогда ещё в своей жизни я не видел такого обилия звёзд. Это совсем иные, непривычные созвездия, и я не мог бы сказать, как называется та или иная звезда.

Повар разводит огонь и готовит футу из курицы и проса, без особой надобности вскрывая множество консервных банок. Нужно, чтобы наши негры-носильщики как следует подкрепились. Большинство из них уже спит. Остальные лежат мирно, глядят в пустоту, грустя оттого, что придётся идти дальше. Четырнадцать молодых хозяек в четырнадцати хижинах готовят для них порции просяного кускуса.

Вокруг нас в дальних дворах непрестанно перемещаются тени самых странных очертаний. Здесь тепло, из саванны доносится аромат цикламена, который цветёт в лесах Европы и продаётся на парижских бульварах. Я осознаю, насколько особенна эта ночь в моей жизни. Если бы не ужасная жажда, терзающая меня целыми днями, жизнь была бы похожа на сказку. Мы едим превосходный футу с курицей, рисом и пшеном, приправленный острым соусом. Какое же это удовольствие – заночевать на ложе под открытым небом!

Вскоре одна за другой во двор выходят женщины, у них на головах калабасы с ужином для наших негров. Руки воздеты ввысь, груди переливаются в звёздном свете, и кажется, что обнажённые тела состоят из какой-то иной материи, не той, из которой обычно состоит человеческое тело. Это выглядит пугающе, но прекрасно.

Негры так устали, что им не до еды. Они отказываются даже встать, хотя обычно довольно жадно накидываются на пищу. Н. полагает, что они просто намерены отказаться от ужина, потому что если они начнут есть, это станет их молчаливым согласием на продолжение пути. Поэтому он начинает на них орать. Впервые хочу, чтобы его крик их напугал: нельзя допустить, чтобы они не поели, даже если они оставят нас здесь! Им трудно совладать с собой, и они медленно, один за другим, встают, чтобы поесть.

Как бы ни огорчались все наши переводчики, повара и бои, которые обычно доедают за нами остатки (излишки), я отдаю носильщикам оба чана пива, столь едкого, что даже Н. оно не по вкусу. Негры, между прочим, ужасно ленивы и мало думают о еде, они не привыкли к регулярному питанию. Семья редко собирается, чтобы поесть, и даже шестилетние дети, проголодавшись, вылавливают в тине рыбок, пожирая их живьём, охотятся на полёвок и жарят их на костре, не очищая от кожи и не потроша (я сам видел, как мой бой подобрал дохлую крысу, чтобы потом её съесть); они едят лягушек, змей, муравьёв и даже землю с кисловатым или солоноватым привкусом.

Съев то, что им дали, негры опять валятся на землю и засыпают. Женщины, пришедшие забрать калабасы, проходят, вслепую перешагивая спящих, так близко от нас, что мы, даже не приподнимаясь, можем потрогать их тела, гладкие и упругие, источающие пряный запах тропических сухофруктов. На какое-то мгновение женщины покорно застывают над нами, не исторгая ни звука и застя нам звёздное небо. Даже если кто-нибудь это и видит, опасности в том нет никакой: никого из созерцателей это не удивит и не рассердит. Да и наверняка негры-крестьяне, не менее любопытные, чем звери саванны, наблюдают за нами из мрака.

Наконец всё стихло, все спят, кроме меня и моего белого спутника. Староста ушёл не простившись, чтобы нас не беспокоить, а мы с Н. лежим посреди двора, скорее, под звёздами, чем на земле, не прерывая беседы.

Часа в два Н. говорит, что пора двигаться дальше. Приходится сначала будить переводчиков и поваров, чтобы они собрали вещи в дорогу, потом всеми силами поднимать носильщиков. Н. мечется от одного к другому, кричит на них, бьёт дубинкой – но не сильно, скорее, для острастки. Я склоняюсь к тому, чтобы всё же остаться до утра, но Н. считает, что назавтра он уже не сможет поднять носильщиков в путь, а новых мы здесь не найдём и застрянем на полдороге, наверняка потеряв несколько дней на то, чтобы выпутаться из этой ситуации.

Носильщики встают тихие, ещё не до конца проснувшиеся. Хватают первые попавшиеся тюки, водружают на головы и скрываются в ночи. Они не сетуют на то, что им предстоит ещё один переход: приняв от нас ужин, они согласились продолжить путь.

Тем не менее, как только мы начинаем понимать, что слишком усердная ходьба для нас, белых, опасна, и интересуемся, где наши гамаки, выясняется, что те, кому было доверено их нести, уже успели уйти далеко вперёд, лишь бы уклониться от своей ноши. Такое жульничество выводит Н. из себя. Он яростно орёт на тех, кто остался с нами: «Кто здесь командует? Это земля для белых, для белых, ясно?!» – «Это земля для белых», – испуганно соглашаются негры, опасаясь его удара или укуса. А он продолжает выдавать поток пламенных слов, разносящихся по саванне.

Спускаемся вниз по косогору, путаясь в траве, и оказываемся среди множества ручьёв, пронизывающих джунгли. «Это земля для белых!» – продолжает неистовствовать Н., и теперь вокруг уже не видно глаз животных, которые, конечно же, от его воплей разбегаются кто куда.

Минут через пять негры, удалившиеся было вперёд вместе с носилками и теперь предупреждённые своими товарищами о гневе белых, возвращаются. Мы с Н. залезаем в гамаки (мне, правда, хоть я и устал, хотелось ещё немного пройти пешком, но Н. воспринял бы это как личное оскорбление), и продолжаем путь под роскошным небом, которое так близко, что я ощущаю звёзды чуть ли не у себя на лице. Час-другой мы только и делаем, что переходим вброд нескончаемые ручьи; жердь, к которой крепится гамак, в любой момент может соскользнуть с темени носильщика, едва удерживающего равновесие, шагая по колено в воде, и я с замиранием сердца предвкушаю незапланированное купание. Потом идём через перелесок, распугивая обезьян; потом оказываемся на дне оврага, который чуть ли не смыкается над нами. Мои негры добрые, весёлые, улыбчивые. Простив им побег, я с большим удовольствием слушаю их непонятную болтовню.

Чтобы облегчить их долю, я порой вылезаю из гамака и шагаю рядом километра два-три: трудно лежать неподвижно, когда всё вокруг неустанно движется. И что из того, что у меня уже сильно разболелись ноги и к тому же я рискую подхватить лихорадку! Надо, надо шагать, бок о бок с этими уникальными людьми, покуда длится эта неповторимая ночь.

Потом, одолеваемый усталостью, я опять засыпаю на носилках и, подскакивая, пробуждаюсь, когда носильщики меняются местами или, оступившись, чуть не роняют носилки. И тогда слышу, как они всё ещё перешучиваются и поддразнивают друг друга, вижу, что Н. спит крепким сном, и чувствую, что моя одежда стала совершенно мокрой от утренней росы. А над нами по-прежнему сияют звёзды.

В Кауру прибываем, когда на востоке уже брезжит тревожный восход. В саму деревню не заходим, старосту тоже не ищем, а сразу останавливаемся в пустых хижинах лагеря, примыкающего к деревне. Я считаю, что платить носильщикам сразу по прибытии не следует, иначе они тут же устремятся назад и совсем выбьются из сил. И вот мы с Н. размещаемся в хижине, состоящей из двух округлых помещений, а слуги и носильщики – в другой, чуть подальше. Н. тут же засыпает, а я продолжаю бодрствовать в комнате, ближайшей к выходу, – привожу в порядок свои записи.

Великая предрассветная волна голубизны заливает всё вокруг. Слышу тихий шорох у стены, но не обращаю на него внимания. Через мгновение поднимаю голову и вижу животное – пёстрое, похожее на пантеру, но гораздо меньшего размера, оно спокойно наблюдает за мной с порога. Почувствовав панический страх, я вскакиваю из-за стола и перебегаю в дальнюю комнату, где спит Н. Животное всё ещё стоит в проёме, словно решая, куда направиться.

– Что случилось? – спросонья спрашивает Н.

– Пока я занимался писаниной, к нам забрёл какой-то зверь.

– Это, должно быть, тигровая кошка. Только она отваживается подходить к самым хижинам! Не бойся.

– Да я и не боюсь, – пристыжённо отвечаю я, возвращаясь к своим бумагам. Зверя на пороге уже нет.

Наш тяжело доставшийся нам отдых непривычно долог. Потом мы платим носильщикам, которым, к их великой радости, от меня перепадает ещё сто двадцать каури чаевых. Я пожимаю всем руки, и они, довольные, весело шагают домой.

Остаток дня провожу, запечатлевая виды Кауры, необычайно живописной деревни. Племя, которое в ней проживает, несмотря на свой примитивный быт и отсутствие обычая носить одежду, несколько веков назад, когда Сундиата победил вождя язычников Сумангуру, было обращено в ислам. Ныне их мусульманство представляет собой причудливейшую смесь веры и идолопоклонства. Мечети построены из утрамбованного краснозёма, с террасами и коническими минаретами, из которых торчат колья. Они весьма похожи на те, что мы видели в Манконе.

По пути в Банфору встречаем длинные вереницы женщин с калабасами на головах. Зелёный свежий пучок листьев спереди и сзади – их единственная одежда. Листья поддерживаются сеткой из чёрных нитей, которой опоясаны женщины. Нижняя губа проколота, сквозь неё продёрнута длинная палочка из слоновой кости. Во время ходьбы они, развлекаясь, умудряются полностью затянуть эту палочку в рот и затем продёрнуть её обратно сквозь губу. Их черепа выбриты налысо, а сами они пугливые, смятённые и дикие.

Но всё это сущая мелочь в сравнении с тем, что отличает их от негритянок, которые встречались нам доселе. Это совсем иное племя. Шея у этих высоких, атлетически сложённых, широкоплечих и мускулистых, как воины, женщин столпообразна, а черепа выраженно конической формы, как у египетских статуй. Говорят, что во время родов женщины специально придают головке новорождённого такую форму. Мужчины, в большинстве случаев совершенно голые, с половым членом, прижатым верёвочной петлёй к животу, – настоящие Геркулесы, спокойные и необычайно тёмные. Прямо-таки египетские мраморные статуи, решившие прогуляться неподалёку от нас.

Согласно карте, мы перешли на территорию другой колонии, которая называется Верхней Вольтой, потому что здесь находятся истоки протекающей через неё реки Вольта. Именно смена племени, а не ландшафта характерна для этого перехода. Как я уже далеко от по-аполлоновски красивых негров с порогов Комоэ, от пугливых, диких негров Сегелы или гармонично сложённых и приветливых бауле!

В пруду, поросшем кувшинками, купаются девушки. Чуть дальше, в низине, замечаем королевскую процессию. На арабском коньке в белом облачении проезжает некий негритянский вождь, впереди него шагают барабанщики, бьющие в тамтамы, позади – десятка два воинов. Позже нам встречается на пути ещё один тамтам. Группа женщин и мужчин радостно куда-то спешит вслед за музыкантами. Узнаём, что празднуется нанесение татуировки на грудь одной из девушек племени. Она гордится зеленоватыми ранками, испещрившими её упругую грудь. Чтобы стать достойной этого обряда, ей пришлось совершить множество и других тайных ритуалов, которые зачастую бывают болезненными и опасными, и теперь она считается полноправной представительницей женского рода этого племени. Рядом юная пара, необычайно красивая, совершенная, словно только что вышедшая из рая. Они дают какой-то обет: на ней нет ни украшений, ни даже листьев, прикрывающих лобок; при нём нет оружия, а половой член не привязан к животу. С ними я фотографируюсь.

Мы вообще не способны представить себе, что такое негритянская тропа. Мужчины и женщины ходят по ней денно и нощно в обоих направлениях. Негры постоянно находятся в движении; они не связаны личным имуществом, никакие правила или паспорта не прикрепляют их к тому или иному месту. Негр идёт за чем-то, что ему нужно, и либо возвращается, либо нет, всюду находя новых братьев и передавая приветы прежним через встречных, идущих в том направлении. Поэтому негритянскую деревню нельзя представить себе без хижины, которая служит приютом для странников, и поэтому население одной колонии перетекает в другую, как только для этого возникает малейший повод.

Интересно просто путешествовать по Африке и наблюдать за гигантами, куда-то спешащими со всем своим скарбом на голове. У африканцев есть дорожное приспособление, очень похожее на нашу колыбель, куда помещается одежда, посуда, домашняя птица, и всё это даже не приходится придерживать руками. Впереди семенит чёрная козочка, сзади – жена с детьми на спине, а ещё дальше – тощая жёлтая африканская собака. Это семья ищет более подходящее место обитания.

На тропе при входе в одну из деревень нас встречает стройный юноша, умащённый благовониями, его лицо выкрашено в синий цвет, на руках и ногах множество браслетов. Из одежды на нём только пояс из чёрных лент, сквозь которые продёрнут меч. Паренёк стоит, прислонясь к хижине и подняв руку, а когда мы подходим, приветливо улыбается, не меняя позы. Это главный любимец деревенского старосты, ни одна из жён которого не сравнится с ним благоуханностью и обилием украшений.

Сразу после этого пересекаем прозрачную реку – ту самую Комоэ, по перекатам которой меня сплавляли на пироге, когда я был в Алепе. Теперь я могу сказать, что пейзажи, которые я там видел, – пейзажи, небо и живые существа – были, пожалуй, самыми красивыми из того, что я когда-либо наблюдал. Не отказав себе в некоторой сентиментальности, я огляделся в поисках цветка, который можно было бы послать по воде в те края.

Спуск с холмов к Банфоре необычайно живописен. В семи километрах от неё Самба останавливается, чтобы повидать свою семью и пригласить её к нему в Банфору, когда он там будет. Навстречу нам выходит вся деревня: целый отряд совершенно голых людей-гигантов, груди и мускулы которых невероятны.

Под нами виднеется цветущий сад – это Банфора. Мне приятно знать, что её основал Вюйе, построив тут первую хижину. Особенно же я рад, что смогу потом сказать ему, что он создал нечто достойное наилучшей поэмы. На подступах к Банфоре растут вековые безлистные баобабы огромной толщины. Их ветви усыпаны увесистыми плодами, обжиты гигантскими птицами; они так понравились моему седовласому другу, что он решил рядом основать город.

Виднеющаяся вдали рощица, придающая Банфоре вид цветущего сада, состоит из листопадных деревьев; листья неестественно жёлтые, с металлическим и шелковистым отливом. Под ними уже проклёвываются новые, светлозелёного цвета, поэтому дерево даже вблизи напоминает большой букет. Сегодня Банфора густо засажена деревьями, кроны которых, полные птиц, переплетают и спутывают свои ветви; под их сенью расположились дома белых людей и дивный тенистый сад, наполненный птичьим пением.

В хижинах лагеря идут большие сборы: умываемся, чистимся, бреемся. Собираемся навестить белых. Н. нужно купить новую обувь – старая совсем развалилась. Белые несказанно приветливы и радушны, они убедили нас принять приглашение на ужин, а пока что мы бредём по берегу – надо же увидеть известное своей красотой озеро. В шесть с четвертью наблюдаем неповторимый закат – стремительный, пылающий. Большие языки пламени взбираются по небу, расцвечивая его почти до зенита, а потом вдруг весь багрянец низвергается обратно, проливаясь кровью.

Ночь будет безлунная, и звёзды ещё не зажглись, а когда мы дойдём до озера, наступит кромешный мрак. Чтобы увидеть хоть что-то, я приподнимаю шторм-фонарь: до воды уже совсем недалеко, – это ощущается по веющей от неё свежести и по еле слышному плеску волн о берег. Возвращение проходит весело, и мне хорошо ещё и потому, что я уже знаю, что сказать этим белым колонистам. Я не скажу им: «Здесь так прекрасно, я вам завидую, как бы я хотел быть на вашем месте!», нет, я скажу вот что: «Я просто восхищён вашей стойкостью, позволяющей вам жить в этом аду!» Ведь именно в этом и кроется вся исключительность их положения!

Возвращаясь, мы узнаём от жителей деревни, оказавшейся у нас на пути и расположенной в семи километрах от Банфоры, что часов в десять здесь будет свадьба. Видя, что друзья не уступят просьбам оставить меня здесь, чтобы я мог дождаться этой свадьбы, я вымогаю хотя бы обещание дать мне после ужина провожатых, которые туда меня отведут. Мне это обещают в полной уверенности, что после ужина я передумаю.

Однако, едва прикончив десерт, я решительно встаю. Белые обижаются, что я собираюсь испортить им вечеринку; по их мнению, такой поход равен самоубийству. Лишний семикилометровый отрезок пути – это риск подцепить лихорадку, к тому же в этих местах за последние дни замечено множество плюющихся змей, у которых сейчас брачный период, и они крайне агрессивны: с расстояния нескольких метров плюют человеку в глаза, а потом, когда он моментально слепнет, наносят укус. А ещё можно оказаться один на один с пантерой, и это верная гибель, ведь двое-трое сопровождающих непременно разбегутся, и т. д. Н. смотрит на меня почти с ненавистью, но мне достаточно вспомнить, что он был виной тому, что я упустил тамтам с танцами на ходулях, и я чувствую себя вправе проявить упрямство и пойти. Даже несмотря на боль в ногах и на ужасы о плюющихся змеях, которые искусали стольких негров!

Никого из наших слуг я с собой не беру – они до недавнего времени были заняты стиркой, а теперь я отпустил их в деревню развлечься. Меня сопровождает лишь некий старик и рослый парень, его сын, они из Банфоры. Боясь змей, они согласились пойти со мной лишь когда я снабдил их обувью. Они несут два шторм-фонаря, чтобы освещать дорогу.

Как только мы вышли в ночное поле, до нас донеслись пение и возгласы. Не проходит и получаса, как мы натыкаемся на многочисленную толпу молодых людей – все поют. Увидев белого, они, хохоча, разбегаются. Рядом стоит несколько хижин, а может быть, и целая деревня, которую не видно во мраке, – кое-кто остаётся возле хижин, остальные попрятались в ночи. Немало усилий уходит на то, чтобы уговорить их продолжать веселье, не обращая на меня внимания.

Примерно полсотни девушек и молодых женщин танцуют в кромешной темноте в ожидании, когда за невестой придёт жених. Мои фонари лишь частично освещают это потрясающее переплетение голых тел, движения крепких лоснящихся рук и ног. Кроме браслетов и свежих листьев спереди и сзади, другой одежды на них нет. Лица танцующих выражают безмерную радость, зубы сверкают, глаза сияют. Старики, дети, пожилые женщины смотрят, как они, образовав тесный круг, хлопают в ладоши и поют. То одна из девушек, то другая вылетает на середину круга, поёт, неистовствует, бросается в объятия других, а тем надо устоять под этой тяжестью, спружинить на сильных ногах и отбросить её обратно, круг словно становится единым целым, тетивой, выстреливающей молодое тело то в одну, то в другую сторону. Танцовщица, оказавшись в центре круга, сразу же входит в раж, что так свойственно чёрной расе. И вот она уже не смеётся, не поёт, ни на кого не смотрит, у неё закрыты глаза, и она пружинисто перелетает с одной стороны круга на другую. Потом её кто-то сменяет.

Я тушу фонари и привыкающими к темноте глазами смотрю на людей, едва освещённых звёздами. Они забывают о моём присутствии и становятся ещё более свободными, сумасшедшими, счастливыми и дикими. Вот, наконец, и ко мне приникает тело, упругость, тепло и дыхание которого наполняют меня счастьем.

Вдали виднеются огни. Это грядёт жених в сопровождении друзей с тамтамами. Как только он добирается до места, толпа его поглощает. Я стараюсь определить, кто из них мог бы быть женихом. Мне представляют уродливого старца, который необычайно польщён моим участием в свадьбе. Это молодожён!

Покидаем деревенскую площадь и переходим во двор отца невесты. Его тут же наводняют нагие тела, едва освещённые, их движения – настоящая фантастика. Что там Микеланджело, Лука Синьорелли^54! Выводят невесту – маленькую, полноватую, но милую девушку неплохого телосложения. Вместо листьев на ней короткая юбочка из связок каури – они побрякивают. Барабанщик усаживается на землю рядом с тестем жениха. Тот сидит на скамейке у входа в хижину. Танцующие стоят полукругом перед ними, совсем близко, голые и блестящие от масел. Начинается новый танец, для которого места во дворе совсем мало.

Появляются сёстры жениха, на головах у них калабасы, наполненные каури. Участников поражает такое обилие подарков: жених, уже выкупивший девушку у отца за шесть бутылок джина, преподносит драгоценный подарок и невесте: стоимость ракушек превышает пятьдесят франков. У неё будет очень старый муж, но больше ожерелий из каури, чем у любой из её подруг. После того как представлены подарки жениха, в круг, не слишком стараясь соблюдать ритм, входят тесть и сам жених. Они одного возраста, очень похожи, и я с трудом их различаю. Тут снова из хижины появляется невеста. Теперь её несут на плечах две первые жены жениха. Все трое сильно волнуются.

Женщины, несущие невесту, чрезвычайно красивы и молоды, у них упругие, крепкие груди, значит, они ещё не рожали и тоже вышли за него замуж совсем недавно. Возраст мужа здесь не является свидетельством его бесплодия. Если жена долго не рожает, муж может пойти к любому деревенскому юноше и уговорить его переспать с его женой. Отказывать не принято, равно как и потом предъявлять свои права на женщину или её потомство. Никому и в голову не придёт, даже этому юноше, что ребёнок рождён не от законного мужа. По представлениям дикаря, ночь с женщиной – это лишь одна из деталей в многочисленных ритуальных действиях для оплодотворения, таких, например, как не оглядываться при ходьбе, не есть ту или иную пищу, не произносить определённые слова и т. д. Ребёнок есть прямое продолжение того, кто выполнил все ритуалы, – потомком мужа, который нашёл юношу, а не юноши, оказавшего услугу мужу. Оплодотворение – дело магии, а физическое соитие – лишь одно из условий её пробуждения.

У диких племён нет представлений о естественных законах. Рождение – не закон, смерть – не закон. Без сглаза, нанесения повреждений амулету и другого колдовства никто бы никогда не умер. Вот почему человек, умирая, скажем, от стрелы или укуса змеи, всегда возлагает вину на соседа или на друга, который его убил, совершив действия с амулетами или произнеся заклинания, от которых нельзя было защититься.

Настоящее веселье только начинается. Из полукруга выходят девушки и молодые женщины – по одной, по две. Остальные громко хлопают в ладоши. Девушки танцуют перед тамтамом в головокружительном ритме. Их танец был бы похож на то, что мы называем чарльстоном, если бы они хоть на миг отрывали ноги от земли, но это всего лишь лихорадочное подрагивание тела, вывернутые бёдра и выставленные вперёд груди, ритмичные сотрясения и наклоны, расставленные колени и безвольное болтание рук при неподвижности бритой головы. В этом ритмичном подрагивании, особенно бёдрами, они пятятся назад, не отрывая ступней от земли, напоминая часы, механизм которых работает вхолостую. Танцующие похожи на птиц: листья, прикреплённые сзади, постепенно осыпаются – так птицы перед сном стряхивают с себя всё, что за день осело на их перьях.

Во дворе очень темно. Пара фонарей, принесённых процессией, едва освещает воодушевлённые лица мужчин, женщин и детей, тесно сбившихся в полукруг. Тамтам поднимает адский грохот. Позади зрителей на остальном пространстве, до самых амбаров и за ними тоже, рядом со стеной, защищающей от зверей, стоят люди, образуя небольшие группы, кидаются навстречу друг другу, радуются, кружатся, издают гортанные вопли. Есть среди них женщины и девушки, которые почему-то не стремятся занять место в кругу; кто-то танцует обособленно в тени, тяжело дыша; вздымающиеся груди подобны существам, живущим своей жизнью, животной, стремящейся раствориться в ночи.

Можно обнять такое исступлённое тело, привлечь его вплотную к себе, при том что оно не поддастся полностью, но и не отринет тебя, продолжая свои жаркие ритмические конвульсии. Столько великолепных обнажённых девичьих тел рядом – и никакого любопытства, удивления тем, что я здесь. Люди подскакивают, что-то вопят, улыбаются мне, их совсем не смущает моё присутствие. И это ещё не всё. Вот свёкор, жених и подружки невесты велят ей станцевать передо мной – лишь для меня, совсем рядом со мной. Я одариваю её пятью франками, что вызывает бурю восторга. Вот у самых моих ног гремит тамтам, музыканты задевают запылёнными шевелюрами мои колени и тоже получают пять франков. Вот жених приносит мне белую курицу, а тесть – куриное яйцо. Ещё пять франков.

Веселье продолжается с тем же жаром, всё так же гремит тамтам, трясутся в ритме гости. Одного взгляда на происходящее хватает, чтобы понять, к чему приведут эти ритмы, – некоторые учёные назвали это «тамтам коитус банфоре». Ещё три-четыре часа, и юноши ощутят, что они мужчины, что культ подчинил их, их девушек и женщин; и тут же будет принесена в жертву курица, погаснут все фонари и всё смешается в этом тесном дворе, меж амбаров, хижин и стен. Любой мужчина сможет соединиться с любой женщиной. Нет прелюбодеяния, нет ревности, нет гнева; всё, что произойдёт этой ночью, будет совершено внутри ритуала, в его сердце. Это брачная ночь тамтама, никто здесь не вправе разделять или выбирать, и горе тому, кто это осудит.

Около полуночи я тем же путём возвращаюсь в лагерь при свете зажжённых фонарей, которые несут обутые мною старик и его сын. Я рад снова оказаться в ночи, под звёздами, вдали от запахов и жара тел; дышу всей грудью, пытаясь различить в запахе саванны ароматы отдельных трав. Мне доставляет удовольствие даже переход через болото; я осознаю, что все люди – братья, и дарю моим проводникам преподнесённые мне курицу и яйцо. Приглушённые удары тамтама и шум свадьбы постепенно отдаляются, остаются позади.

Н. уже спит. Просыпается он лишь в момент моего появления и, услышав, что я наблюдал всю свадьбу от начала до конца и счастлив, что живу, коротко отвечает: «Ну, тем лучше!» – и снова засыпает.

Утром возле нашей хижины обнаруживаю грузовик, который держит путь в Бобо-Диуласо. Грузовик принадлежит белому из Бобо, но за рулём шофёр-негр. Отвезти меня в Бобо он соглашается сразу, без каких-либо возражений, и продолжает погрузку. Я бегу в лагерь, чтобы велеть неграм собирать вещи; затем наведываюсь к белым, чтобы проститься с Н.: он как раз отправился к ним.

Н. приходит меня проводить. Сегодня он продолжит свой путь на северо-восток, там тоже живут лоби. Н. снова окажется наедине со своим горбатым «мармитоном». Обмениваемся вежливыми фразами, звучащими почти холодно, я благодарю его за всё и прошу не ждать, пока погрузка будет окончена. Н. ещё раз пожимает мне руку и уходит.

И тут я вдруг понимаю, что вёл себя глупо: надо было проявить больше сердечности.

Это один из самых странных людей, которых я когда-либо встречал в жизни. Если бы у меня за всё это путешествие не случилось ничего другого, кроме этого знакомства, моя поездка уже стоила бы затраченных усилий. Я столкнулся с великим, трагическим явлением, столь же значимым и ущербным, как эти баобабы, на которых столько птиц и плодов, но при этом они никогда не зазеленеют листвой. Н. от меня ничего не скрывал, не лгал, не притворялся; он открыл мне всё своё уродство, в котором нет его вины, – его создал не он, а скорее непостижимые и неуправляемые превратности жизни и невыносимый климат. Они сокрушили его тело и его дух, и он стал и причудливым, и ужасным, но выстоял.

Отторгнутый собственной семьёй, он вынашивает одну непостижимую мечту: построить дом в кромешном захолустье! Он посвятил меня в свои чаяния, словно привёл к себе домой. Лишь теперь я увидел со всей ясностью: когда он провожал меня в путь, словно стоя на пороге своей мечты о доме, которой наверняка не будет суждено сбыться, я даже не смог достойным образом ни поблагодарить его, ни попрощаться с ним. Нам ведь так трудно преодолеть свою нетерпимость. Теперь уже поздно, и как знать, удалось бы мне это вообще или нет. Наблюдая за тем, как Самба грузит ящики и фляги, я подхожу к кабине, чтобы занять место рядом с шофёром.

Глава шестая

Ископаемые древности и деревни прокажённых, исчезающие под дождём. Кузнецы Сикасо и любовь чернокожих.

Дорога на Бобо-Диуласо проходит через саванну, кишащую обезьянами. Деревни, населённые людьми племени бобо, – совершенно иные, чем те, через которые я до сих пор проезжал. Это маленькие замки из красной африканской земли, квадратные жилища с террасами, наклонными стенами, без окон и крыш. Деревни прекрасно сохранили стиль древнеегипетских поселений, точно так же, как внешность представителей племени бобо повторяет классическую внешность древних египтян в мельчайших деталях. Гигантские тела, широкие плечи, узкие бёдра, сильные, но плавных линий конечности, голова конической формы, удлинённый разрез глаз и прямые вывернутые губы неизменно поражают любителей древнеегипетского искусства. Бобо прокалывают нижнюю губу, чтобы воткнуть в неё штырёк из слоновой кости или камня, отпускают короткую квадратную бородку и бреются налысо; если на них что-либо и надето, то это шаль, крест-накрест обёрнутая вокруг бёдер, – в таких одеяниях изображены и египетские фараоны. Негритянское племя бобо, невообразимо древнее, должно быть, веками прорывалось сквозь территорию Судана, сменив величественный Нил, где оно вело, несомненно, рабское существование, на небольшую реку Бобо, и в бескрайней пустыне смогло само собой распоряжаться.

На этом предпоследнем этапе путешествия по Африке, от Банфоры до реки Нигер, я постоянно ощущал непостижимую древность африканской земли и африканских народов. На Комоэ я видел негров, жить среди которых – всё равно что окунуться в радостное детство; на Зазандре близ Либерии негры производят впечатление запуганных безумцев – настолько их деформировали условия окружающей дикой природы. Здесь же, в этой местности, также заросшей дикой растительностью саванны и покрытой джунглями, под столь же жаркими волнами солнечного зноя, всё, чего я касался, было древностью, древностью и только древностью.

Если я срывал цветок, то он сильно отличался от других африканских цветов: у него могло не быть корней, его не обрамляли зелёные листочки – он рос прямо из мха. Многие растения выпускали один-единственный огромный лист, как в давние времена, когда эти места своими гигантскими ногами топтали мамонты. Если я поднимал камешек, он оказывался либо зубом допотопного животного, либо окаменелостью, либо осколком метеорита; стоило мне копнуть твёрдую, потрескавшуюся от жара землю, я обнаруживал под её пластом окаменелых рыб, окружённых остатками болотной влаги.

Люди эпохи фараонов, жилища эпохи фараонов. Самые новые песни, которые здесь поют, посвящены Сумангуру, событиям, происходившим раньше, чем наша Косовская битва; рисунки этих людей точь-в-точь повторяют наскальную живопись пещерного человека.

В этих краях всё является древностью. Сама земля, по которой мы ступаем, растения, которые на ней произрастают, люди – всё это ископаемые остатки прежнего человечества; песни – ископаемые остатки древнего пенья. Лишь небо и свет совершенно свежи и новы; благодаря их резкому освещению прошлое здесь кажется ещё более странным и невероятным.

По пути мне доводится испытать небольшую панику. Невыспавшийся и уставший после вчерашнего участия в свадьбе близ Банфоры, я был убаюкан тряской в грузовике, одурманен жарой. Однако, не проспав и нескольких минут, в ужасе проснулся. Во сне я ощутил, что свесил голову на грудь, подставив солнцу нижнюю часть затылка и шею. Не знаю, правда ли, что экваториальные лучи убивают, но мне рассказывали о людях, которые умерли от солнечного удара, при том, что под лучи попали лишь руки; хотя я слышал и о белых, никогда не носивших пробковый шлем. Как бы то ни было, любой белый человек изо всех сил старается ни на мгновение не оказаться под прямым солнцем; вспомнил я и о солнечном ударе, который застиг меня на корабле, и о мучениях, когда чуть не потерял сознание в Буаке; этого было достаточно, чтобы я по-настоящему испугался того, что могло случиться со мной сейчас. Я отругал чернокожих за то, что они меня не разбудили, и тут же принял двойную суточную дозу хинина, добавив к нему аспирин.

С такими предосторожностями я прибыл в Бобо-Диуласо, один из самых важных центров срединной части Африки. Не заезжая в район, заселённый туземцами, негр-шофёр доставляет меня прямо к дому, где живёт его господин. Здание принадлежит представительству крупной торговой компании, центр которой находится в Париже и которая сокращённо обозначается как CCCI (“Compagnie Сoloniale Сommerciale et Industrielle”)55. Представительством руководит белый, под его началом работают несколько негров-подчинённых. Его я решил навестить в первую очередь – надо же поблагодарить за предоставление машины, хоть и без его ведома.

Меня встречают с распростёртыми объятиями и сразу ведут из помещения, служащего мастерской, столовой, складом и магазином, на крытую веранду, позади которой располагаются частные покои хозяина, а рядом – двор, где, перекликаясь, трудятся негры-рабочие. Хозяин тут же усаживает меня в глубокое плетёное кресло и придвигает ко мне столик, уставленный бутылками с наиразличнейшими аперитивами. Бой приносит лёд, замороженный лично боссом. Лёд!

Я не видел льда с тех пор, как покинул океанское побережье, и тот, кто способен представить себе, что значит лёд в Африке для выцветших от солнца глаз, для растрескавшихся губ, которыми трудно пошевелить, чтобы произнести слово, – тот поймёт, какими яркими красками вдруг расцвела для меня жизнь.

Поблагодарив за приём, сообщаю хозяину, что, несмотря на все удовольствия, должен отставить ледяной виски с содовой и отправиться в лагерь или какой-нибудь «буфет», если таковой имеется в Бобо, чтобы разместить своих слуг и сгрузить вещи. Хозяин отвечает, и во всём этом нет ни тени шутки, что вещи уже разгружены, а мой бой сейчас занят тем, что во дворе гладит мой костюм; мы пообедаем, потом я получу компресс со льдом для спасения от солнца, и вообще – здесь я буду ужинать, спать, писать и делать всё, что мне заблагорассудится.

С чувством отчаянного восторга взирал я на эту веранду, на диван, заваленный суданскими кожаными подушками, на полку с фотоальбомами, где заметил романы Стивенсона, Конрада, Андре Моруа и даже сборник стихов моего дорогого римского друга Джузеппе Унгаретти^56. Я вдруг почувствовал, что силы мои на пределе, представил себе прозябание в лагере или «буфете» и, вяло сопротивляясь и отнекиваясь, согласился стать гостем.

Белого человека зовут де ла Фонтен^57 – он принадлежит к одному из знатных семейств Франции. Подтянутый, красивый, высокий, очень сильный и гибкий молодой человек. У него большой рот, тонкие губы, небесно-голубые глаза и тонкие, почти смыкающиеся на переносице брови. Рукава рубашки закатаны выше локтей, штаны из плотного шёлка – его наряд, создающий впечатление спортивной небрежности, на самом деле щегольской. Как только мы уселись продолжить разговор, я улыбнулся ему и сказал: «Вы протестант?» – «Протестант! Как вы угадали?» – «Да не то чтобы угадал. В Париже у меня есть друг, весьма похожий на вас – внешне, манерой держаться, жестами, он из протестантской семьи». – «Чудеса, – улыбается собеседник, – я вот не отличаю протестантов от католиков». – «Собственно, я тоже, и вряд ли с полной уверенностью мог назвать вас протестантом – но уж никак не католиком».

В какой-то момент я даже забыл, что нахожусь в Африке, столь увлекла меня беседа с хозяином – трудно представить себе нечто более приятное; продлилась же она до обеда. Блюда и сервировка вполне европейские. Бой Фонтена, тоже весьма элегантный, вышколен безупречно. Никто бы и не сказал, что это урождённый дикарь, однако стоит ему оказаться вне стен, где над ним довлеет выучка, отточившая его манеры, он изъясняется примерно так: «Моа па буфе, мусье!» (Мне не жрать, месье!); или: «Ил а парти шие, мусье» (Он уйдёл срать, месье) и. т. д.

Идём прогуляться – посмотреть Бобо и окрестности. Бобо-Диуласо – огромный красный город, где дома и террасы сооружены из африканского краснозёма, размываемого и растворяемого дождями. Хижины теснятся друг к другу, налезают одна на другую, здесь не счесть углов и стен, возведённых вкривь и вкось, внутрь ведут трапециевидные проёмы. Ни окон, ни кровель, ни деревьев – лишь пустынные террасы из красной земли. Сквозь центр города, меж двумя холмами, на которых раскинулся Бобо, прямо у наших ног катит свои воды чистая и последовательная в своей уединённости речка Бобо.

Несмотря на то что мы чётко, как на картинке, видим докуда хватает взора все дома, все террасы, все улочки Бобо, нигде ни души. Бобо словно вымер, и только в реке плещутся, брызгая друг в друга, голые негритята, которые, стоит нам подойти поближе, тут же бросаются врассыпную. Склон противоположного холма, там, где нет застройки, золотисто-жёлтый с красными пятнами. Отдельные тёмно-зелёные деревья в преддверии города, на фоне этого широкого красно-жёлтого ландшафта дают заключительный мазок всей величественной гармонической картине, полной жути, старины и запустения.

Бобо – это то, ради чего стоит преодолеть тысячу километров, отделяющих его от океана. Повидав Бобо, я могу уже не посещать город Томбукту, который, как видно по фотографиям, представляет собой точно такое же поселение, но с менее красивым ландшафтом. Внушительный красный минарет конической формы, из стен которого во все стороны торчат колья, удерживающие стены от разрушения солнцем и дождём, выглядит довольно странно^58. Венчает это сооружение нечто похожее на страусиное яйцо. Чуть ниже дремлют или парят над этим ископаемым городом тучи гигантских стервятников.

В районе Верхней Вольты и далее в Судане населённые пункты весьма удалены друг от друга. Ближайшая деревня находится в двадцати километрах от Бобо. Сидя рядом с моим новым другом в его спортивном «Рено», везущем нас на максимальной скорости, которую позволяет растительность саванны, я испытываю несказанный восторг. Солнечный зной, разъедающий даже резину протекторов, Фонтена не донимает. Он неуязвим: на голове у него лишь фетровая шляпа, а руки и грудь не прикрыты ничем. Фонтен – один из самых опытных водителей, которых я когда-либо встречал: никто другой не смог бы управлять машиной в условиях такого бездорожья.

Приезжаем в деревню Куми. Здесь тоже всё в красных тонах; стены скошены, трапециевидной формы, террасы раскрошены солнечными лучами и размыты дождём. Жители встречают нас тепло и с достоинством. Палочки из слоновой кости, которые они языком перемещают туда-сюда сквозь прокол под нижней губой, довольно длинные. У многих женщин видны язвы от венерических болезней, их не могут скрыть свежие зелёные листья между ног; много прокажённых.

Посреди села – своего рода площадь, окружённая красными кулисами стен и земляных построек. Ветви больших сырных деревьев и баобабов усижены орлами. На площади возвышается уродливая фигура из краснозёма, представляющая собой фаллос, оплетённый сетью сосудов. Это главный идол племени бобо. Несколько жителей – мужчины, парни и девушки, собравшиеся вокруг него или к нему прислонившиеся, – ведут отрывистый разговор.

Другим племенным тотемом является земляная рыба, «тонгуавана», которую повсюду в этих краях, где саванна большую часть года орошается дождями и изобилует влагой, находят живой и под пластами совершенно сухой земли. Феномен этой рыбы заключается в том, что она двоякодышащая, то есть может получать кислород и из воздуха, и из воды, которая задержалась в почве; должно быть, это поразило воображение людей бобо. Для них это символ воскрешения и место обитания духов умерших предков. Эта рыба является прародителем племени и его мощи. Убийство «тонгуаваны» – величайший грех, какой только можно вообразить. Если выяснится, что кто-нибудь из какого угодно соседнего племени случайно убил такую рыбу, племя бобо объявляет ему войну, считая своим кровным врагом. Язычники относятся особенно благоговейно к этому созданию – увлажняют ему землю и кормят просом с руки, словно некую сказочную птицу.

Как же всё странно в этой архаичной стране! В пото-пото, болотах, поросших густой травой и мощными деревьями, которые походят на наши ивы и тянут свои корни поверх ила и воды как щупальца, обитают рыбы, при лунном свете выныривающие на поверхность. С помощью плавников они взбираются на корни, склонившиеся стволы и ветки, чтобы пощипать зелёные листья. Как и у многих растений и животных в пото-пото, их тела фосфоресцируют, так что эти их восхождения в кроны деревьев выглядят весьма необычно. В реках Нигер и Вольта есть рыбы, которые в пору созревания проса или маниоки средь бела дня выпрыгивают на берег и, преодолевая скачками десятки метров, добираются до плантаций, на которых затем кормятся. Эта рыба называется «карнас». Чтобы отпугнуть животных и насекомых, которые могут быть поблизости, она, лишь оказавшись на берегу, при помощи особого органа, расположенного между жабрами и ртом, начинает издавать резкие, устрашающие звуки.

Обычаи жителей деревни Куми и её окрестностей, вплоть до самого Судана, также уходят корнями в глубокую древность. Они принципиально отличаются от обычаев других африканских негров и полностью соответствуют обычаям древних египтян. Так, овдовевшая женщина обязана выйти замуж за своего же сына, рождённого от умершего: юноша бобо наследует собственную мать так же, как и всё прочее имущество отца. Точно таким же образом бобо обязан жениться на жёнах своего брата, если тот умрёт; а рабу под страхом смертной казни придётся принять жён своего господина, каковы бы они ни были и сколько бы их ни было.

На обратном пути встречаем вереницы рослых, стройных женщин, идущих голышом, с воздетыми руками, груди у некоторых упруги, у других висят, на головах настоящие пирамиды из калабасов, высокие корзины, наполненные листьями – материалом и для снадобий, и для изготовления набедренных пучков. Многие одной рукой, унизанной браслетами, придерживают короб на голове, другой опираются на очень длинный посох. Точёные подбородки и широкие плечи делают их похожими на бога Аполлона, которые греки наследовали от египтян, – того самого, что был одновременно и небо, и земля, и мужчина, и женщина.

Беседа после ужина затянулась до поздней ночи, потом я поднимаюсь к себе, намереваясь записать всё, что увидел за день. Моя комната расположена по другую сторону двора, во флигеле, который некогда представлял собой туземную хижину, сделанную из пурпура здешней земли, Фонтен лишь защитил её от воздействия солнца и дождя. Из комнаты, где бой уже разобрал мою постель, поставил стол и расставил стулья, можно попасть на большую террасу – такую же, какие устроены на крышах других хижин местных жителей. С террасы открывается панорама Бобо-Диуласо: город совершенно тёмный, безлюдный, а за ним расстилается бескрайняя холмистая саванна, освещённая полумесяцем.

В комнате, завернувшись в «пань», – лоскут, которым прибрежные туземцы днём оборачивают бёдра, а ночью укутывают всё тело с головой, – некто спит на полу рядом с моей кроватью. Сначала мне приходит на ум, что это бой ждёт указания заварить чай, и вдруг из складок пестрой ткани показывается женщина – стройная, нагая, спросонья поёживающаяся от холода. Я видел её во дворе сегодня не раз: Фонтен выкупил девушку у её родителей. Он говорил с ней с большей нежностью и сердечностью, чем обычно белые говорят со своими «мус». Быть может, он её по-настоящему любит, подумалось мне.

Спрашиваю, сама ли она сюда пришла или кто-то её послал. – «Се мусье мон мали моа дил тоа!» (Этот месье мой муз мне сказась тебе). – «Тон мари блан?» (Твой белый муж?) – «Моа селуман мали блан!» (Мне толеко белый муз!) – «Тоа Бобо?» (Ты бобо?) – «Моа селуман бауле, моа нон клеве бус, моа нон полте фелиас» (мне толеко бауле, мне не дылявись лот, мне не носись лиссья). – «Фам бобо нон бел, фам бауле тре бел» (женщина бобо не красивая, женщина бауле очень красивая). – «Моа тле бел!» (Мне оцень красивая!)

Утром над Бобо-Диуласо поднимается лёгкий туман. На моей террасе, как и на всех остальных, просыпаются стервятники и, шумно взмахивая тяжёлыми, массивными крыльями, взмывают в небо. Оно кишит чёрными птицами, которые время от времени влетают в мою комнату, – ещё вчера они считали её своей, они хлопают крыльями, задевая стены, и снова вылетают навстречу голубизне.

Сегодня я мог бы съездить в Сикасо и Бамако^59, но вчерашняя поездка, должно быть, слишком меня утомила. Я не противлюсь уговорам Фонтена остаться ещё на денёк, чтобы послезавтра мы вместе поехали в Сикасо. Вопрос лишь в том, смогу ли я после Сикасо съездить ещё и в Бамако. Тем не менее я полагаюсь на удачу, которая сопутствовала мне до сих пор, кроме того, сегодня слишком жарко, и я ленюсь прямо сейчас покинуть эту прекрасную веранду, где такой богатый выбор аперитивов, книг и подушек.

Мури, маленький бой Фонтена, приносит мне Бубу, потерявшегося, как только мы прибыли в город. Бубу – детёныш мартышки, родом из джунглей, несколько дней назад мне его подарила девушка-негритянка неподалёку от Феркеседугу. Не то чтобы это было какое-то сокровище, но я к обезьянке привык: пока мы совершали переход, Бубу сидел на спине Самбы, и это выглядело очень забавно; я подкармливал его бананами и сахаром, а когда он пропал, очень расстроился. Мартышонок был ужасно пуглив, и я сначала хотел назвать его Джара, что на местном наречии означает «лев»; однако более удобным оказалось простое «бубу» («обезьяна»). Должно быть, малыш всё это время просидел в кроне сырного дерева во дворе, потому что сегодня утром, когда чернокожие рабочие ели под деревом кускус, вдруг спустился к ним поглядеть, что же они такое едят.

Пока мы с Фонтеном беседуем на веранде, к нам в гости заглядывает Батуре, сын императора Самори, вождя племени малинке^60. Царство Самори некогда было поистине огромным, оно простиралось на пятьсот с лишним километров. На старинной карте Африки, которую Дероко дополнил забавными рисунками и прислал мне на память, вся эта часть Африки, почти на несколько сотен километров удалённая от океана и охватывающая добрую часть Судана вплоть до Нигера, осталась белым пятном с одной лишь пометой: «Государство Самори». Самори, простой странник из Бисандугу, ведя священную войну против язычников, создал централизованное государство Уасулу. Из тридцати семи лет доблестного правления этого негритянского предводителя пятнадцать были ознаменованы кровавыми войнами с Францией. Он был беспощаден: замуровал родного сына, а когда через пять дней обнаружил, что тот ещё жив, собственноручно утопил его; зарыл живьём в землю собственную дочь за то, что она поздоровалась с неким пленником. Спустя два-три года после того как его сослали в Габон, он загадочным образом погиб. Его сыновья развеяли славу и богатство отца и вернулись к обычной жизни в племени.

Один из них, Батуре, мусульманин и марабут, живёт так, как начинал его отец и как живёт всё племя дьюла: на нём синяя накидка, он торгует слоновой костью, каучуком и карите. На лице его ироничная улыбка, он, ничуть не кичась своими предками, кочует между Конго и Нигером. Долговязый, с козлиной бородкой под мясистой губой, всегда сутулый и усталый, лоб вечно в пыли от поклонов. Фонтен его подначивает, называет Орлёнком, заключает с ним скоропалительные сделки и лишь потом предлагает ему присесть. «Его отец был настоящим гением – как политик, организатор и воин. Для негров он всё равно что для нас Наполеон. А его сын Орлёнок не менее гениален в торговле».

– Мон пел повл’ом инфолтине; моа зениал селуман пул малсе е манзе! (Мой отес бедьний несцастний человек; мне гениальний толеко дла ходись и есь!), – смеётся Батуре.

На шее у него болтается несколько связок гри-гри – амулетов негров-мусульман.

Вечером на том же «Рено» едем в деревню, которая носит живописное название, в переводе – «Сырное дерево на лугу». И в самом деле, перед деревней растут два гигантских вековых дерева. Деревня почти неотличима от Куми, которую мы видели накануне. Такие же красные террасы, потрескавшиеся стены, тотемы, куры и козы. На земле сидит негритянка богатырского вида, она похожа на Милоша Обилича, изваянного Мештровичем^61, только рядом с ней трое совершенно неотличимых друг от друга близнецов. Пока двое стремятся к её груди, враскачку её атакуя, как маленькие воины, третий дожидается своей очереди, неистово рыдая.

Напротив матери, возле входа в хижину, под потемневшей от солнца глинобитной стеной на трёхногом табурете сидит старуха. Рядом набросаны жерди – довольно невзрачные, но это драгоценное красное дерево лучших пород; иссохшее донельзя тело старухи тоже отливает багрянцем – оно испещрено волнами татуировок, похожих на прожилки твёрдого африканского дерева. Тут впору заподозрить, что всё это – и жерди, и стена, и старуха – сотворено из одного и того же дивного, прочного, многовекового материала. Её голова, вернее, крупный тёмный череп на тонкой шее, заставляет вспомнить изысканные египетские портреты. В ногах у неё возлежит африканская собака, выгрызающая из шерсти насекомых; на негнущихся коленях старухи дрыгается ребёнок, заходясь от плача.

У этой женщины, очевидно, последняя стадия сонной болезни (столь распространённой в Африке), носителем которой является муха цеце: больной, уже превратившийся в окоченевший скелет, не может приподняться или встать без посторонней помощи. Нет ничего печальнее, чем видеть в этой деревне малышей, которые, казалось бы, ещё пышут здоровьем, но уже снедаемы нарастающим недугом. Они тщетно пытаются прогнать сон.

Чуть дальше торговец, сидя в пыли на улице, продаёт горку священных наркотических фруктов – это всё та же горькая, отвратительная на вкус кола. Он отгоняет метёлкой мух от своей покрытой язвами руки. Одного уха у него уже нет, и теперь он теряет пальцы. У него проказа, которая рано или поздно поразит его сердце. Такое вот страшное горе постигло это селение: среди красных земляных хижин почти не найдёшь такой, чтобы на телах её обитателей не было симптомов либо проказы, либо сифилиса, либо других тропических болезней – будь то прекрасно сложённая девушка, стройная, как воин, или юноша-силач, кожа которого блестит от пальмового масла. Зараза разрушает и унижает их неповторимую красоту и молодость, которые, если не считать всего этого, так гармонично сочетаются с природой.

На обратном пути, при въезде в Бобо, на широкой площадке раздаётся гром тамтамов – здесь танцуют девушки. Они дружно поют и хлопают в ладоши, радостно кружась и попарно подпрыгивая. По случаю торжества они одеты в широкие голубые балахоны, которые, взвиваясь и опадая, кажутся большими цветами в быстро спускающемся сумраке.

Ночь в обществе белых Бобо. Весёлые, милые, приветливые люди, но у каждого за душой какая-то тайна, намёк на которую можно уловить из разговоров. Большой выбор аперитивов со льдом. Остаток ночи, прекрасной и звёздной, небывало хрустальной и прозрачной, провожу на террасе, порой сквозь сон слыша хохот гиен у реки – в самом центре города.

Ни свет ни заря просыпаюсь от того, что в мою комнату врываются птицы. Охваченный утренним ознобом, выскакиваю под открытое небо, представляя собой, должно быть, зрелище странное и забавное – я сильно волнуюсь. Нам предстоит отправиться в путь, на этот раз не грузовиком, а на «Рено» Фонтена, который всего за несколько часов доставит нас в Сикасо, это в двухстах пятидесяти километрах от Бобо. Машина столь мала, что я едва втискиваю в неё свои пожитки; перед отъездом прощаюсь с чернокожими слугами.

Некоторые из них, как, например, Самба, сопровождают меня от самого побережья океана. С Самбой, петляя то влево, то вправо, я преодолел более двух тысяч километров. Расплачиваясь с ним, не могу, впрочем, сказать, что сильно удручён расставанием. За время поездки он обленился и избаловался, строил козни другим неграм, тиранил носильщиков, которых я брал по пути, и даже воровал кое-что по мелочам. Случись мне снова нанимать на длительное время чернокожих слуг, я бы отбирал их прежде всего по племенной принадлежности. Любой представитель племени бауле или аполлоновцев, например, бой Фонтена Мури, или племён, обитающих в джунглях на побережье, дал бы сто очков вперёд людям бобо, дьюла или малинке. Всегда предпочтительнее племена, куда не смог внедриться ислам: слуга-язычник наделён многими достоинствами, совсем не присущими чернокожим мусульманам.

Тем не менее к чести Самбы следует заметить: трудно представить себе белого человека, в той же мере обладающего такими качествами, как предупредительность, послушание, сноровка и точность в исполнении распоряжений, которые демонстрировал в том числе и Самба. Достаточно было лишь раз показать ему, что и как надо делать, и назавтра Самба делал это сам. Он никогда прежде не видел фотоаппарата, но сразу понял, как с ним обращаться; в его ведении были краски, аптечка, консервы. Он получил от меня гораздо более ценный подарок, чем мог бы ожидать, но, чувствуя, что не заслужил моей симпатии, расстался со мной без обид.

Другие слуги порывались целовать мне руки, и, провожая меня, даже прослезились. Они рассчитывали сопровождать меня до самого Нигера, а может быть, и дальше. Современная же техника столь беспощадна в своём совершенстве, что прежде изолирует человека, а потом показывает ему, что в этом одиночестве нет ничего, что его бы питало. «Рено» даже саванну преодолевает со скоростью пятьдесят километров в час, но ради этого мне пришлось покинуть друзей-негров. Поэтому как только я окажусь в Сикасо, встанет вопрос, с кем и как я продолжу свой путь.

Всего час как рассвело. Бубу, единственный мой старый товарищ, пристёгнутый поводком к железному буфету с кухонными принадлежностями, верещит, ошарашенный скоростью. Особенно его страшат обезьяны, которых он видит из окна, их породы ему неизвестны. Сначала мы едем по ровной местности. Трава не слишком высокая – там, где её дотла не спалили негры, она выжжена солнцем, но кое-где на ровном месте ещё торчат кусты – пучки прутьев и цветов, прорастающие прямо из земли. Мелькают хлопковые плантации и рощи пальм, плоды которых используются для производства искусственного перламутра, шёлка, верёвок, масел, дурманных зелий и многого другого.

Переезжаем через реку – это Чёрная Вольта; её исток расположен в двадцати-тридцати километрах отсюда. Слившись с Белой и Красной Вольтой в районе Золотого Побережья, она становится частью крупнейшей артерии, прорезающей джунгли. В этих местах водятся кайманы – крокодилы. Кучка голых юношей переправляется через реку, перебегая по связанным ветвям, перекинутым над водой. Сразу за рекой дорога поднимается вверх, порой весьма круто. Здесь обитает крупный зверь. Чуть погодя, на границе Верхней Вольты и Судана, где необитаемые заросли не демаркированы, Фонтен, указывая мне на двух серых зверей, которые тут же скрываются в траве, говорит, что это львы. Наверное, он просто хотел меня развлечь, но, скорее, это были крупные собакоголовые бабуины, которых здесь не счесть. Чуть вдали – животные цвета прелого сена, головастые, с длинными туловищами, высокая трава мешает их распознать. Вдалеке виднеются стада буйволов, слонов, других крупных животных; их пропорции размыты испарениями земли, контуры колеблются.

Немногочисленные деревушки, мимо которых мы проезжаем, – всё те же округлые хижины с коническими соломенными крышами, со стенами, составленными так, чтобы было можно защититься от ночных вторжений хищников. Собственно говоря, поначалу мы видим лишь крыши, остальное заслоняет пышная растительность саванны. Что касается чернокожего населения, то люди здесь выглядят свежее и бодрее – очевидно, ведут более здоровый образ жизни, чем негры, населяющие окрестности Бобо.

В Сикасо прибываем к обеду. Сперва мне кажется, что эта большая деревня, первый суданский населённый пункт, в который я попал, и который обозначен на всех картах жирным шрифтом, совершенно безлюдна. Ни души. Во дворе домика, который Фонтен намерен превратить в филиал своей фирмы, застаём молодого негра, управляющего; он тоже не местный, и первое, что мы от него слышим, это сетования на то, что ему уже невмоготу жить в этой глуши.

Фонтен заходит в помещение, где сложен кое-какой товар, потом заглядывает в кухню и наконец в комнату, где буду жить я, пока мне не представится оказия добраться до реки Нигер. Вдруг я слышу его ор и вижу, как паратройка голых женщин выскакивает оттуда и улепётывает со двора; в дверном проёме мелькает нога моего приятеля – пнуть ему уже некого. Оказывается, это негр-управляющий устроил себе гарем, чтобы не скучать.

В сумерках. Сикасо. 7.I.1929

Едим быстро, молча: Фонтен должен вернуться в Бобо засветло. Впервые я остаюсь совсем один, лишённый даже слуг; ощущение одиночества усугубляется тем, что деревню Сикасо окружает тоскливый пейзаж: лишь равнина и небо – ни приветливой рощицы, ни ласковой речки. Мне предстоит томиться в постройке, которая задумывалась как магазин, да только неоткуда ждать покупателей, а улицы деревни заполняет лишь раскалённый воздух; моим единственным компаньоном будет негр, который и сам чувствует себя чужим и неприкаянным. А кто же принесёт воды, заварит чай, разберёт постель? – робко вопрошаю я. Фонтен оценивает ситуацию и понимает, что единственное, что он может сделать, это как-то меня подбодрить.

Прежде чем сесть в машину, он вызывает к себе негра по прозвищу Конюх: пусть служит мне, пока я не покину Сикасо. Управляющему учиняется разнос – на всякий случай, чтобы не вздумал относиться ко мне с пренебрежением. Наконец прощаемся. Как же грустно расставаться с новым другом, понимая, что это истинный друг! Чтобы провести со мной ещё день, он взялся отвезти меня в Сикасо, а это пятьсот километров туда и обратно, одиннадцать часов езды по пересечённой местности, крайне изнурительной и для него, и для его автомобиля.

Разглядываю, с кем мне предстоит жить бок о бок. Мой новый бой, Конюх, похож на святого с византийской иконы; боев такого возраста при мне ещё не было. Старый, аскетически худой, необычайно высокий, с длинной бородкой, некогда он был конюхом при дворе какого-то негритянского короля, а больше никому и не служил. Он понимает максимум десяток французских слов и полагает, что сможет готовить мне еду, если я удовольствуюсь негритянской кухней.

Не успел Фонтен уехать, как его управляющий тут же преобразился. Нацепил на нос тёмные очки и опять собрал своих изгнанниц, поселив их уже не в той комнате, что была отведена мне, а в кухне. По отношению ко мне он весьма любезен, но я сразу понял, что, улыбаясь и заигрывая со мной, он просто старается подать себя заправским европейцем, кого негры называют «сивилизэ» и «креол» (для меня это худшее, чем может стать представитель чёрной расы, поэтому никакой любезности по отношению к нему я не выказываю).

Остаётся представить и третью персону, на которую до сей поры никто не обращал внимания и которой предстоит превратить в кошмар всё моё пребывание в Сикасо. Во дворе, метрах в двух-трёх от моего обеденного стола, на циновке лежит прокажённый, его ноги изъедены язвами – на них нет живого места. В то время я уже успел избавиться от страха заразиться проказой, но отвращения, которое человек питает к любой болезни, разрушающей организм, не преодолел. О том, чтобы потребовать переместить этого бедолагу куда-нибудь ещё, не могло быть и речи. Рядом с его циновкой были набросаны тесёмки, валялось кое-какое тряпьё, стоял калабас с водой – всё указывало на то, что он здесь старожил. И кто знает с каких пор! А кроме этого, я слишком устал, слишком пал духом, слишком отупел для того, чтобы искать способы улучшить своё положение в Сикасо. Довольно с меня того, что надо искать способ, как отсюда выбраться.

Конюх-повар был большим другом страдальца. Проходя мимо, он всегда его подкармливал. Я и сам, примирившись с таким соседством, старался сделать его более сносным: мне принесли ананас, и я, съев половину, вторую отдал ему, а он смешал фруктовый сок с землёй и размазал всё это по плечу. Теперь я готов отдать ему и другой ананас, равно как и все последующие, ибо вряд ли мне когда-нибудь ещё захочется ананасов.

Перед домом есть широкий пустырь, на котором находится приподнятый на столбах и крытый толстым слоем сена базар. Сегодня базар совсем безлюден. Я то и дело выскакиваю из дома – вдруг увижу нечто такое, что означает: можно двигаться дальше. В отдалении, на противоположной стороне этой деревенской площади, там, где растут могучие сырные деревья и баобабы, стоит огромный старый грузовик, гружёный карите. Негры, которые должны его сопровождать, уже четыре дня ждут товарища из Бобо, и кто знает, сколько ещё прождут. Другого транспорта, который мог бы вывезти меня из Сикасо, за все эти дни замечено не было. Жара невыносимая, и я время от времени сбегаю домой и бросаюсь на кровать. Но дольше получаса лежать не могу: то почудится гул приближающегося автомобиля, то подумаю – а вдруг этот негр из Бобо уже здесь, и я снова выбегаю на площадь.

Как только жара чуть спадает, иду в деревню – она действительно огромна; круглые красные хижины пламенеют в закатных лучах. Пылают от закатного неба травяные крыши. Хижины последовательно соединены дугообразными ограждениями, переулки извилисты, и мне кажется, что я угодил в настоящий лабиринт, из которого трудно выбраться. Местами деревенская застройка обтекает какой-нибудь пригорок, на вершине которого красуется мощный баобаб, в его ветвях теснятся тёмные птицы. Иногда пригорок пересекает голый туземец с копьём в руке или женщина в набедренной повязке, называемой пань. Женщины и девушки, которые, как в раю, одеты в листву, мне на пути больше не попадаются.

Пробираясь таким образом мимо хижин, натыкаюсь на целое собрание стариков, сидящих на циновках в узком дворе. Они почти не обращают на меня внимания. Пройдя сквозь хижину, перед которой они сидят (это единственный способ продвинуться по лабиринту дальше), попадаю во двор, где собрались только юноши. Молодые атлетические тела воинов – и вместе с тем гибкие, почти девичьи тела. Длинные, стройные руки и ноги унизаны браслетами из ракушек. На пальцах тоже множество украшений. Бёдра и грудь стянуты тонкими тёмными ремешками. Кожа, испещрённая причудливыми татуировками, почти медного цвета. Лица приплюснутые, узкие раскосые глаза удлинённого разреза блестят, как если бы в них стояли слёзы; носы широкие, на пухлых мягких губах словно застыла улыбка, приоткрыв белейшие зубы. Головы выбриты от лба до темени, лобные кости очень выпуклые. Это юноши, чьё счастливое детство ещё не избыло себя, но уже готово раствориться в благороднейшем геройстве, а пока – и То из Банзаны, и его односельчанин Дьяндуба, парнишки из племени пел, стоящие возле хижин, что-то говорят, в то время как другие сидят и слушают их гортанные голоса.

Через следующую хижину можно попасть в третий двор – там тоже старики, сидящие на циновках в своих белых накидках. У них короткие седые бороды. Подойдя поближе, замечаю, что сбоку есть навес, под которым на бамбуковом ложе лежит старик в белом головном уборе, закутанный до подбородка, его трясёт. Лихорадочные глаза, осунувшееся лицо, седая борода. Восьмидесятилетний Дьянколо Дьоло – король племени туклор; старики, сидящие перед ним, – его придворные и старшины. Это уже третий негритянский король, с которым мне довелось встретиться за время путешествия.

Дьянколо Дьоло приносит мне свои извинения: он так болен, что не может встать, чтобы встретить меня как подобает. Мне предлагают табурет, я сажусь. Король обращается ко мне, при этом его зубы – скорее, их пеньки – клацают друг о друга. Говорит он не только со мной – он отдаёт распоряжения, правит своим королевством. Я узнаю, что юноши, которых я только что видел, – новобранцы, их предстоит отправить в распоряжение французских военных властей, а здесь обсуждается, как это сделать. Скоро этим мальчикам будет не до веселья; многие из них никогда не вернутся в своё племя.

Позади королевского ложа из бамбука, совсем неподалёку пасётся рыжий конь короля. Хоть освещение и не очень позволяет, я намереваюсь сделать фото. Один из старцев – придворный, способный связать пару слов по-французски, – берёт на себя роль переводчика. Оказывается, король «недоволен» тем, что я его фотографирую. Но тут же, встав с ложа, он проявляет недюжинное усердие, самолично выстраивая своих подчинённых, чтобы я мог сфотографировать хотя бы их. Услышав от меня, что он «самый красивый воин» из всех присутствующих, король не может преодолеть искушения и в самый последний момент встаёт напротив объектива, а потом замирает на своём ложе, глядя на меня маленькими злыми глазками, и лязгает зубами. Дарю ему пять франков.

Ужинаю в одиночестве, ощущаемом сильнее, чем когда-либо; во тьме передо мной лежит прокажённый, светит шторм-фонарь, на его свет устремляются мухи цеце. Конюх подаёт целый набор местных блюд: кускус из маниоки, рисовое футу с курицей и маленькие куличики из плодов хлебного дерева с просяной подливкой; всё это так сильно приправлено, что я захожусь в приступе кашля. Пиво обжигает гортань, бананы щедро сдобрены перцем, от ананасов немеет язык. Сносен лишь чай, и только он утоляет жажду. Уже собираюсь ложиться спать, и тут управляющий Фонтена, всё ещё в тёмных очках, сообщает мне, что в деревне намечается тамтам.

С зажжённым фонарём шагаю сквозь кромешный мрак; встречных, которые громко со мной здороваются, не разглядеть. С трудом нахожу место, где должен быть тамтам: возле одного из баобабов разведён небольшой костёр. Темно. С восьми до десяти часов – ожидание танцовщиц, прогрев барабанов над огнём для лучшего звука, споры о том, какое место выбрать для танца. Ощущение такое, будто они устраивают всё это впервые.

Сажусь на скамейку и, прислонившись к чьей-то хижине, засыпаю. Будит меня первый же удар в барабан. Для плясок оставлено большое пространство, освещённое лишь взошедшей луной и моим фонарём. Участвовать может кто угодно и как ему заблагорассудится, а между тем до сих пор я не видел более красивого действа: хореография здесь совсем не связана с мистикой – люди просто танцуют. Вот две маленькие танцовщицы, жрицы-идолопоклонницы: одеяния с широкими атласными рукавами скрывают кисти рук, тёмные ноги стройны и по-мальчишески крепки. Брови вздёрнуты, губы выпячены. Каждый раз при их появлении в центре круга все остальные, нагие, расступаются, освобождая им место. Девушки бегают друг за другом, извиваются, машут руками, словно крыльями; при этом их шаг идеально совпадает с музыкальным ритмом. Выбившись из сил, они спешат затеряться в толпе зрителей, будто скрываются за кулисами.

Вечер в Сикасо

Если танцор мужчина, он танцует в одиночестве. На нём какое-то свободное одеяние, которое развевается вокруг него, когда он высоко подпрыгивает, взмахивая руками. Он крутится так быстро, как только может, подпрыгивает так высоко, насколько хватает сил. Танцоры, и мужчины, и женщины, особенно внимательны к впечатлению, какое производит развевающаяся по воздуху одежда. Этот мир, в обычной жизни нагой, наряжается, чтобы танцевать. В танце применяются специальные движения, помогающие сделать тело ещё длиннее, – одежда как бы продолжает прыжок или взмах, когда тело уже не может это сделать. Потом все снова танцуют в том же ритме, каждый крутится сам по себе; дети тоже погружены в общий восторг, но не ошибаются и не сбиваются с ритма. Женщина, которой я случайно коснулся плечом, в свою очередь как бы ненароком, но плотно прижимается ко мне. Исходящий от неё запах пальмового масла и амбры, который я когда-то не воспринимал, теперь мне нравится. Ныне всё, что у меня есть, пахнет именно так и доставляет мне радость.

В час ночи я покидаю пляски и возвращаюсь домой – пора ложиться спать. Прямо над головой прокажённого висит Южный Крест. Наблюдая за танцами, я подметил кое-какие детали, которые заставили меня задуматься о странностях чувственной жизни негров. Влюблённой пары, какую можно встретить среди белых даже в деревнях, у чёрных я не наблюдал ни разу. Более того, я не только не видел любви между мужчиной и женщиной, но также не видел привязанности чёрного к чему бы то ни было. Чувство собственности у них почти отсутствует; стремление к роскоши и элегантности, носящее у негров весьма импульсивный характер, быстро угасает – так же, как и гнев. Сегодня негр покупает туфли, а завтра необходимость помнить о них его уже утомляет, и он их кому-нибудь дарит. Заработанные деньги он проигрывает в карты или, навестив свою деревню, оставляет семье и друзьям. Те, в свою очередь, их тоже проигрывают, пропивают или, в крайнем случае, делают какие-то пожертвования.

Что касается отношений между мужчиной и женщиной, естественных отношений, то у негров они выглядят странно уже на первый взгляд. Я останавливаюсь на этом моменте только потому, что не знаю ни одного писателя, который рассмотрел бы его подробно (как будто это не одна из важнейших сторон человеческой жизни). Я далёк от того, чтобы настаивать на абсолютной точности своего изложения. Явления такого рода требуют долгого и тщательного изучения. Да и рассказы белых, живущих среди туземцев, довольно противоречивы. Поэтому я рассуждаю обо всём этом лишь в той мере, насколько это позволительно путешественнику, обращающему внимание на детали, которые интересны сами по себе.

Обитая среди белых людей, мы не задаёмся вопросом, сколько мужчин и женщин образуют союзы – как пары, как любовники, как семья и как общество. У негров мужчины и женщины существуют абсолютно отдельно друг от друга. Есть сообщество мужчин и есть сообщество женщин. Эти два сообщества, совершенно разные, в силу необходимости сосуществуют, – как, например, живущие в разных стаях птицы, которые помогают друг другу и взаимодействуют для поддержания своих сил. Мужчина отделён от женщины собственной магией, собственными идолами, татуировками, тайной пола, образом жизни и даже собственным языком. Мужчину отделяет от женщины всё, а связывает с ней лишь встреча половых органов. Мужчине ближе друг, с которым он состоит в тайном союзе и говорит на языке, понятном только мужчинам, но никак не женщина, которая рожает от него детей, и которую он не любит, но и не презирает, просто она ему чужда и непонятна.

Доказано, что негру трудно вообразить себя индивидом. Он видит себя в кругу своих друзей, видит единое духовное существо, служащее одному и тому же идолу. Этот идол приказывает ему совокупиться с женщиной, чтобы она родила от него детей, которые привнесут новую силу в общий дух. Аналогично приказу к совокуплению, этот идол предписывает и акт людоедства, в результате которого поглощается дух жертвы и таким образом укрепляется общий дух. Новорождённый член племени, тот или иной член другого племени имеют одинаковое значение для укрепления родового духа. Но и соитие с женщиной, и акт людоедства – это то, что практикуется мужчинами лишь во имя идолов, в то время как отношения между людьми-мужчинами суть истинные племенные отношения, от которых зависит и сам идол. То же самое происходит и в женском сообществе, которое ведёт свою отдельную племенную жизнь.

Как я уже упоминал, негр, пожалуй, женщину не презирает, но и не любит. Он женится, чтобы иметь детей. Дети, если это мальчики, являют собой дух племени, они с раннего детства самостоятельно работают в поле, а если это девочки, то их можно продать, и они принесут прибыль. Женщина работает на мужчину и бывает нужна мужчине только тогда, когда ему в очередной раз захочется сделать её беременной; она беременна почти всегда, в это время соитие с ней недопустимо. Мужчина также соединяется с женщиной в ходе обряда, когда устраивается тамтам, таинство или ритуал. И тогда уже совершенно неважно, которая из женщин досталась какому мужчине, ревновать женщин тут вообще не принято.

Женщинам, чтобы они не домогались мужчин, делают обрезание, как только они вступают в пору девичества. Тогда же им делают первые татуировки. Поэтому жриц, обладающих полной чувственностью, выбирают среди девочек, которые ещё не созрели, на которых ещё нет татуировок. Женщина носит тяжести, работает, толчёт просо, стирает и рожает; она пребывает в мире женщин. Мужчина пребывает в мире мужчин, его удовольствия начинаются в этом мире и в нём же заканчиваются. Друг для негра – единственное существо, достойное нежности; по нему негр скучает, находясь в разлуке, ему он посвящает лучшие свои мысли, когда они вместе, но и здесь никогда не проскальзывает даже тень ревности или зависти.

В остальном чувственная жизнь негра, несмотря на уйму сжёванных плодов колы, обладающих сильнейшим возбуждающим действием, во многом остаётся сокрытой от стороннего наблюдателя. Тропический климат даже самых крепких мужчин лишает пыла и рьяности. Случается, однако, что после ночи танцев чувственные желания негра выходят наружу. Тогда он так же крепок, как и белый человек, только ритм соития у него намного медленнее.

На следующий день я снова посещаю короля. Мне кажется, Дьянколо Дьоло тоже страдает сонной болезнью, хотя я его об этом не спрашивал. Затем иду взглянуть на кузницы Сикасо, они на краю деревни, рядом с крутыми холмами, где в ямах кузнецы плавят металл чудесно примитивным способом. Низкие крыши на небольших сваях, покрытые тяжёлой соломой. Здесь парни дуют в меха, растягивая их как тесто и направляя на угли, находящиеся в середине. Крупные, крепкие юноши с детскими чертами лица и стройными телами, совершенно голые, куют под открытым небом.

Они куют, стоя на коленях и раскачиваясь всем телом, размахивая железякой, у которой даже нет рукоятки. Куют, расставив ноги, замахиваясь до самых небес, чёрные гении-Вулканы. Их головы тщательно выбриты. Их тела неописуемой красоты – таких я до сих пор не видел и вряд ли когда-либо увижу. Они производят такое же впечатление огромности, соперничающей с необъятностью пространства и пейзажа, как Давид Микеланджело. Мне не нравится, как изваян Давид, но я не могу назвать ни одной статуи, которая выражала бы собой такое слияние человека с огромностью Вселенной, – ведь обычно человек выглядит крошечным на фоне пейзажа. Фигура Давида действует на нас, наверное, и своими размерами; но эти чернокожие юноши обычного роста превосходят все мыслимые человеческие пропорции формами и движениями своих молодых тел.

Они куют иглы, мечи, копья из железа и меди, которые сами выплавляют из руды в расположенных неподалёку ямах. Известно, что они принадлежат к отдельной племенной касте, будучи одновременно и кузнецами, и жрецами, и хранителями племенных верований, поскольку они изготавливают оружие и покоряют огонь.

Сикасо. 8.I.1929

Только они вправе обрезать девушек, делать татуировки, и сколько при этом скромности в этих темнокожих юношах!

Так и проходит вся вторая половина дня – то в компании прокажённого соседа, то возле грузовика с товаром, который пока никуда не едет, то в гостях у кузнецов, с которыми я очень подружился. Их всего восемь, они выходцы из разных семей, хотя и выглядят как братья. Садясь обедать, они предлагают и мне горячий кускус, кокосовый сок и пальмовое вино, я с радостью принимаю их приглашение, тем более что мне совсем не хочется восвояси – к прокажённому и к моему Конюху. Кое-кто из кузнецов даже способен поддержать беседу по-французски, так что мы довольно долго и весело обсуждаем какую-то ерунду.

Потом один из них, Зана, любитель поохотиться на гиппопотамов, говорит, что его брат болен и хотел бы со мной повидаться. На циновке возле хижины лежит почти мальчик, но телосложения богатырского; болезнь совершенно изнурила его, он весь пылает. Грудь и живот ходят ходуном – он задыхается. Моего появления он сначала пугается, потом приникает щекой к моей руке и что-то лопочет.

– Что он говорит? – спрашиваю я его брата, присевшего в изголовье и легонько поглаживающего больного по плечу. Зана оборачивается ко мне – поначалу мне кажется, что он не расслышал вопроса, но потом он отвечает, не скрывая слёз:

– Луи ил ди не па мулил, луи мон флел авал боку флус, мусје! (Его он говолит не умилать, его мой блат много глипп, месье!)

Иду за хинином, обещаю, что парень непременно выздоровеет. Теперь и кузнец уверен в благоприятном исходе (кто, впрочем, знает, чем всё закончилось!) и шутит при моём возвращении:

– Луи семпле флус, семпле флус, мусје! (Его плостой глипп, плостой глипп, месье!)

Я горд тем, что кузнец, идолопоклонник и жрец так верит в белых людей и их лекарства. «Вот где белые могут прослыть великими: пусть даже они и разграбили эти края, но теперь они хотя бы защитят и спасут то, что осталось!» – думаю я.

Вечером заявляется при полном параде управляющий Фонтена: не окажу ли я ему большую услугу («юн гланд селвис, мусье!») – не одолжу ли я ему на этот вечер фонарь. «Да чёрт с тобой!» – думаю я и отдаю фонарь. Я даже рад тому, что в этот вечер мне придётся бродить по деревне в кромешной темноте. Не буду человеком, распространяющим вокруг себя сияние, которого все видят и все приветствуют. Иду на ужин к своим друзьям-неграм и опять оставляю ужин Конюха нетронутым (пусть он поделится им с другом).

После ужина иду прогуляться в полном одиночестве: то и дело сбиваюсь с пути, потом нахожу дорогу, меня это даже развлекает. На пустыре сажусь отдохнуть под огромным сырным деревом и прислушиваюсь к жизни деревни. Как хорошо, что солнце наконец зашло. Мимо проходят группами мужчины и женщины, ведут разговор. Я блаженствую. И вдруг ко мне подходят старики, я не могу разглядеть их в темноте; с ними дряхлый гриот (песенник), по их словам, слепец. Вокруг собирается кучка деревенских жителей. Гриот мерно ударяет в крохотный бубен, сделанный из калабаса. Поёт тонюсеньким голоском, который вот-вот порвётся, как непрочная нить.

Все восхищённо слушают, а потом вдруг закатываются от смеха. Спрашиваю, в чем дело. Какой-то юноша поясняет, о чём тот поёт: «Ты мужчина, ты белый, ты хороший, ты смелый; ты знаешь, что тебе нужно, что не нужно, вся страна твоя, главный идол – твой. Ты столь высок, что выше всех нас!» Вот почему они пришли в такой восторг. Они знают, что гриот слеп и, может, случайно угадал то, что соответствует реальности. Воодушевлённый, гриот теперь поёт лишь об этом: «Ты высокий, ты выше всех, ты выше хижины…» Дарю ему подарок, чтобы отделаться, и он теряется в ночи.

Глава седьмая

Африка героев, тайн и эпосов. Куропатки-убийцы. Ночь на Нигере, охотники на бегемотов и голубые обезьяны у могилы Сумангуру.

Я вновь предоставлен сам себе. Возвращаясь в потёмках, пытаюсь прибиться то к компании юношей, то к стайке девушек, заговариваю с ними, но лиц собеседников не разглядеть. Вдруг вижу: навстречу шагает белый человек с фонарём. Поймав меня в пятно света, он подступает, его лицо выражает радушие и вместе с тем омрачено грустью.

– Добрый вечер!

– Добрый вечер, вы давно тут?

– Я местный, живу тут на окраине, занимаюсь торговлей. Когда я узнал, что вы приехали на грузовике Фонтена, надеялся, что он пошлёт за мной. Потом подумал – наверное, это вам не захотелось со мной встретиться.

– Такого и быть не могло! Я тоже ничего не понимаю! И вот уже два дня ломаю голову, как добраться до реки Нигер, у меня рушатся все планы.

– Очень даже вас понимаю! Вот я и решил вас найти. Дело в том, что у меня есть партия товара, несколько мешков местного перца, которую я должен отвезти в Бамако, да хоть завтра.

– И вы можете взять меня с собой?

– Могу.

Смотрю на этого человека – единственный, кто освещён в этой ночи, он выглядит довольно странно. Невысокого роста, полный, он чуть не плачет от радости, что сможет сделать мне одолжение. Узнав, что я оказался в непростой ситуации, он решил прийти мне на помощь. Он готов совершить свою поездку на несколько дней раньше, чем собирался, и преодолеет вместе со мной пятьсот километров – это всё равно что от Белграда до Гевгелии^62; настолько у белых в этих краях силён закон гостеприимства.

Впрочем, мой новый знакомый не европеец, а ливанец, именно ливанец, а не еврей: белые считают ливанцев наполовину темнокожими, негры – наполовину белыми. Может быть, потому у этого левантинца^63 столь унылый вид: здесь все его считают чужаком – даже Фонтен, принимая меня, о нём не вспомнил, а и никто из негров, с которыми мне случалось говорить, о нём не упомянул. Да, ему удалось каким-то загадочным способом, незаметно для окружающих, что характеризует его как скрытного восточного человека, сколотить некий капитал. Он сетует на тяжёлую жизнь, на свои болячки. Поговорив немного о Ливане, мы любуемся звёздами. Южные созвездия для моего собеседника дело привычное, и он показывает мне те, что прежде не были мне известны, рассказывая об их движении по небесному пути.

Выезжать решили на рассвете. Мои чернокожие друзья Зана, То, Дьяндуба и другие, подрагивая от холода, вышли меня проводить. Их кожа, блестящая и гладкая днём, теперь покрыта мурашками и кажется посыпанной пеплом. Мне вдруг становится очень жаль расставаться с ними. Вот бы остаться с ними навсегда – в той части мира, где жизнь столь проста и тиха!

Светло-зелёный грузовик ливанца впервые выезжает из гаража, крытого пальмовыми листьями. Шофёр, негр, выписанный из Буаке, почему-то совсем не внушает доверия. Ливанец наблюдает за погрузкой мешков, заполненных мелкими перчиками, от запаха которых першит в горле. Увидев, сколько у меня багажа, он, несмотря на то что я согласен половину вещей бросить, снимает по меньшей мере треть своего груза, а затем усаживается между мной и шофёром и, несколько раз перекрестившись, велит заводить мотор. Едем по бескрайней саванне, она, как всегда, довольно монотонна, хотя местами и живописна. Рыжие муравейники встречаются всё реже и становятся всё меньшего размера, зато – чаще вдалеке, у болот, где земля не сохраняет следов, – можно видеть процессии животных. Это целые стада, но издали не различить, то ли это буйволы, то ли слоны.

В тот день мы проехали триста километров с небольшим, по дороге нам попались всего две деревни. В первой останавливаемся на обед. Маленькая, скромная деревушка на берегу речки Багоэ, которая позже должна протекать через опасные болота вокруг Сана. Жители деревни – представители очень красивого племени, но грязные, трусоватые и нищие. Сначала при виде нас они бросаются врассыпную, как обезьяны. На головах женщин необычайно красивые расписные сосуды. Просим их принести нам воды. Берег речушки утопает в зелени, поэтому здесь много птиц – они кружат над деревней. Выше по течению – водопой, к реке безбоязненно приходят животные саванны, антилопы и ещё какие-то копытные, виды которых мне незнакомы. На деревьях вокруг хижины, возле которой мы едим, оказывается множество голой ребятни: дети поедают фрукты, скрываясь от палящего солнца.

Сегодня у меня именины. В этот день в Белграде и Палилуле, в моём саду и на Старом кладбище, наверное, лежит снег. А у меня такая сухость во рту и в гортани, что я едва могу говорить. Всё здесь раскалённое. Здесь солнце – враг, вода – враг, фрукты – враги. Следуя примеру ливанца, который считает, что проточная вода не несёт в себе заразы, я окунаю голову в каждый ручей, который мы пересекаем, и пью много и часто. В хорватских Фужинах, где мы с Дероко однажды проводили лето, ручьи были холодными; теперь они наверняка покрыты льдом. Чего бы я не отдал за малый кусочек того льда! Едем через вторую деревню – Бугуни^64; от местных жителей узнаём, что в семидесяти километрах отсюда есть отличный лагерь, надо продолжить путь, чтобы в нём заночевать. А ночь уже совсем скоро.

Однако незадолго до наступления темноты с нами случается авария. Ливанец, привыкший, как и многие белые, совмещать передвижение по саванне с охотой, постоянно держит ружьё наготове: вдруг на расстоянии выстрела появится какая-нибудь дичь. Осердясь, что ничего крупного ему не попадается, он палит по птицам. После Бугуни мы уже проехали километров тридцать, и тут перед нами вспархивает куропатка. Поначалу она летит в том же направлении, куда движется наш грузовик, затем неосмотрительно сворачивает в сторону и оказывается не так далеко от нас. Ливанец целится и ждёт, когда добыча приблизится. К сожалению, чёрный шофёр не только следит за ней любопытным взглядом, но и неосознанно поворачивает руль в её сторону. В последний момент я замечаю, что грузовик едет прямо в глубокую яму-ловушку, вырытую неграми. Сосед успевает выстрелить, и тут нас всех заваливают мешки с перцем, посуда, тряпьё и прочий мой скарб.

Когда мы выбираемся – к счастью, никто не пострадал – ливанец всё ещё сжимает ружьё и дрожит от волнения. Мы оба смотрим на почти перевёрнутый грузовик: ливанец вложил в него пятьдесят тысяч франков, а я теперь вкладываю все свои надежды на то, что мне удастся проехать ещё полтораста километров, отделяющие меня от Нигера. Вопрос в том, сможем ли мы вытащить его из ямы, а если и сможем, захочет ли он везти нас дальше. Я ругаю шофёра, ливанец молчит, опасаясь, что тот обидится и бросит нас тут, а сам отправится дальше пешком – негра дальней прогулкой не напугать! Сообща выгружаем мешки, давимся, чихаем и кашляем от перца.

До десяти вечера пытаемся достать грузовик из ямы. Наконец он гордо стоит на её краю; фары разбиты, но моя лампа освещает его ярко-зелёную кабину. Отказывает переключение передач. Приходится вскрыть коробку, подтянуть винты, немного подправить погнутые детали; всё работает, но как только коробка закрыта и прикручена, рукоятка опять тугая. И так повторяется несколько раз.

Спустя время мимо нас проходят какие-то негры: они идут пешком в Бугуни, один из них работает шофёром в Бамако и решил проведать семью. Он разбирает чуть ли не всю машину; после целого часа работы, довольный, говорит, что всё починил, и начинает её собирать. Однако не хватает двух винтов – их нет ни под машиной, ни вокруг неё, нигде! Если они провалились куда-нибудь в механизм, мы все можем погибнуть. Опять разбираем машину, ищем. Тщетно!

В полночь приходим к выводу, что всё это просто безумие, которое ни к чему не ведёт. Мы всё больше раздражаемся, а сделать что-либо при столь тусклом освещении не можем. Вот рассветёт, тогда и решим, как быть.

Негры, держащие путь из Бамако в Бугуни, уходят. Через пару минут возвращаются с мёртвой куропаткой, которую нашли на дороге. Ливанец только что не бьётся в отчаянии.

А ночь бесподобна. Шофёр и другие негры ливанца отправляются в саванну и вскоре приносят целое сухое дерево и охапку сена. У костра они чувствуют себя привольно, жарят наловленную с утра дичь, болтают промеж собой. Ливанец ничего не ест, постель расстилать не хочет – устраивается спать на узком сиденье кабины грузовика, под рулём. Я разворачиваю свою постель прямо посреди саванны, возле грузовика, негры укладываются в кузове на мешках.

Поскольку звери боятся света и огня, оставляем зажжённую лампу и тлеющий костёр.

Ближайшее населённое место находится в тридцати километрах. Лежу, закутавшись в одеяло, надо мной бескрайнее южное небо, усыпанное звёздами. Отчётливо слышу, как в саванне лают и завывают звери. Согласно моему атласу, я по-прежнему нахожусь в районе, который считается охотничьими угодьями и стоит на четвёртом месте в мире по численности крупной дичи. Мне известно, что зверь не нападёт на человека без повода, но сейчас, когда сгустилась ночь и все уже спят, мне приходит в голову: «Да как же ему не упустить такой удобный случай!» – и если бы не стыд, я бы тоже с удовольствием залез на мешки с перцем, хоть он и вызывает кашель.

Вечер моей Славы!65 Грустный вечер без выпивки; от пересоленного жареного мяса першит в горле! Но при этом вокруг дивная звёздная саванна! Живи я тысячу лет, столько лет и любил бы всё это!

Ночь небывало студёная, и я с грустью думаю о бедном Бубу, не привыкшем к таким перепадам дневных и ночных температур. В какой-то момент просыпаюсь, явственно ощущая, что надо мной нависает и суёт мне в лицо свою морду огромный зверь. Приоткрываю глаза и вижу: чья-то продолговатая голова касается моей щеки и уха. Я вроде бы даже чувствую тёплое дыхание и прихожу в ужас. На самом деле над моим лицом навис всего-навсего край одеяла, а животное было воображаемым, но ужас-то был реальным! Тем не менее он тут же притупляется, а вскоре и бесследно исчезает, как затихает рябь на воде. Сон, подобно необъятной ночи, окутывает всё вокруг.

Пробуждаюсь, утро прекрасно. Оно несёт в себе приятное удивление, с каким просыпаешься в новой для себя местности или в комнате, которую не успел как следует рассмотреть накануне. Пейзаж величественный, наша машина смотрится на его фоне как сломанная игрушка. Шофёр в окружении негров колдует над разобранным грузовиком. Ливанец, бледный от холода и тоски, держит руки в карманах, голова втянута в плечи. И только я лежу посреди дороги на своём ложе, возле которого стоит небольшой столик, и представляю собой забавное зрелище: уж не ураган ли унёс стены и потолок моей комнаты. Выбравшись из-под одеяла, с удивлением обнаруживаю, что поверх моего дорожного платья надет ещё и шерстяной купальный костюм: ночью, дрожа от холода, я открыл свой походный шкаф и наугад вытащил из него первую попавшуюся тёплую одежду.

Иду к протекающему неподалёку ручью, тщательно умываюсь, спугнув стаю чёрно-белых птиц, которые теперь кружат надо мной, с любопытством наблюдая, как я бреюсь. Коробка передач заработала, винты найдены; шофёр заявляет: «Педли иси боку пети фетис; нон вуле сасе ну, вуле асасине!» (Кулопаток здесь много маленький фетис, не хотеть охотисься мы, хотеть убить!) Он лукавит: прекрасно понимая, что виноват, он тем не менее разыгрывает комедию, тормозя всякий раз, как только перед машиной оказывается куропатка. Что же касается ливанца, то страсть к охоте, очевидно, покинула его навсегда.

Пересекаем широкие реки, берега которых населены птицами и обезьянами – их гомон разносится далеко вокруг. Встречаем по пути негров-охотников, складывающих в свои пироги всё, что нужно для охоты на гиппопотама. Они дарят мне трофейные зубы – впечатляющие, но с явными следами повреждений: скорее всего, от неудачно брошенного копья. Проезжаем густые джунгли, сплошь оплетённые лианами. Очень тёмная и вместе с тем прозрачная зелень листвы на фоне желтизны саванны выглядит как россыпь драгоценных камней. Кое-где на необъятных просторах виднеется нежное капоковое деревце, усыпанное красными цветами^66. Куда-то направляется группа негров. Вот в этом вся Африка!

До самых холмов, высящихся на подходе к Нигеру, пейзаж саванны не меняется. Вдалеке, за зелёной растительностью, виднеется река, вторая по величине в Африке, протяжённость которой всего на треть меньше длины самой большой реки в мире^67. Мне открывается зелёная ширь, спокойная, словно озеро, и обрамляющие её голубовато-зелёные холмы. Здесь, в этой местности, река ещё не достигла всего своего величия, и, как мне кажется, ненамного шире вод, омывающих Белград^68. Но красота её под стать красоте всего африканского пейзажа: это свет, тишина и простор, это великолепие без прикрас. Любая река Европы, запечатлённая на фото, красива, но фотосъёмка Нигера, хотя и более правдивая, всё же красоты его в полной мере не передаст.

Прибываем на пристань около полудня. Ждём лодку, которая перевезёт нас на другой берег. С нашей стороны берег ещё совсем дикий, несколько хижин и пирог; за рекой сквозь буйную растительность проглядывают очертания Бамако – «Реки крокодилов», наиважнейшего центра этой части Африки. Нас окружают негры, которые пришли издалека и тоже ждут лодку.

В ожидании переправы женщины стирают платки и спасаются от зноя, окунаясь в воду и омывая бока, а вокруг снуют косяки рыб, плещутся дети. На берегу много красивых юношей и девушек с кольцами в носу. Взяв за руки одну пару, увожу чуть подальше, в кусты, чтобы сфотографировать. При этом мы нарушаем покой крокодильчиков, которые тут нашли прибежище, и они, довольно жалкие и уродливые, медленно погружаются в воду, из которой торчат и большие головы бегемотов, но там, где река не заросла водорослями, люди купаются, и никто не помышляет о крокодилах и бегемотах.

Ждать во всём этом шуме и гаме приходится довольно долго, но вот появляется лодка и перевозит нас на другой берег. Нам открывается ослепительная, великолепная картина негритянского мира. Туда-сюда снуют нагие рабочие, подставляя черноту своих сильных тел жаркому африканскому свету. Женщины, закутанные в атласные платки огненного цвета, унизанные ожерельями и золотом, подняв алую материю над чёрными ногами до самого живота, входят в воду. Прелестные девичьи ножки, отражения которых преломляются и разбиваются волнами, крепкие груди, склонившиеся над озёрной зеленью реки, упруго изгибающиеся гладкие спины, тела, сверкающие скатывающимися с них каплями. Женщины и мужчины – кто-то моется, кто-то черпает воду огромными сосудами. Множество пирог, на которых не счесть людей в атласных накидках и голых детей; а вот и дети, которые уже набегались и теперь плавают, вздымая тучи брызг, радуясь воде, свету и собственному бытию. Это всё Судан: очарование роскоши и Востока, который простирается от самого Бенареса, через Персию и Нил до Томбукту и завершается здесь.

Чуть дальше, стоит лишь миновать рыбацкую деревню и рощу у реки, начинается Бамако – город, основанный пару веков назад двумя беглыми неграми-язычниками, которые и назвали его Рекой крокодилов, Бамако: буфет, лёд, цирюльня, большой базар, где на продажу в изобилии выставлены негритянские ковры, слоновая кость, янтарь, кожа и зелёные африканские апельсины; Бамако, город чёрных и белых, столь же большой и важный, как Дакар.

Я мог бы и остаться здесь, пить ледяные аперитивы, есть блюда французской кухни и спать в «буфете». Но сколь бы я ни был уставшим и даже обессиленным, мне не терпится поскорее отправиться далее, в Куликоро – город на реке Нигер, о котором Вюйе мне так много рассказывал^69. Он провёл в Африке тридцать лет, лучшие из них – в Куликоро. Рассказами о нём он завершал все свои истории.

Оставив в Бамако вещи и моего Бубу, я угощаю ливанца, благодарю его за всё, что он для меня сделал, и с единственной сумкой возвращаюсь в рыбацкую деревню. Рыбаки относятся ко мне с несказанной любезностью и тотчас же находят пирогу и гребцов, юношей, которые доставят меня в Куликоро. Я мог бы преодолеть эти шестьдесят километров, отделявших меня от заветного поселения, и другим способом, но было бы непростительным грехом, если бы я отказался проделать весь путь по волнам Нигера – реки, о которой я грезил с детства. Мои недавние впечатления о сплавлении на пирогах через пороги Комоэ, через джунгли, встают в памяти, и я словно слышу взволнованные возгласы: «На пироге! Конечно же, на пироге!»

Здешняя пирога длиннее, чем та, на которой я плыл по Комоэ, и вытесана грубее, зато она устойчивее: пока не стемнело, мне удаётся даже рисовать. Гребцов у меня теперь только двое. Сначала пирогой управляет юноша-силач, сидя на носу, – широкими взмахами вонзая в воду длинный шест, он застит собой всё пространство, чёрный, распростёртый на фоне бескрайнего неба, словно фантасмагорический Святой Георгий на потемневшей иконе. После выхода на глубоководье он пересаживается на вёсла. Огромная стая крупных птиц кружит над нами в вечернем воздухе.

Над рекой постепенно сгущаются сумерки. У берегов уже не видно ни крокодилов, ни птиц, ни обезьян на ветвях; не видно и хижин, заслонённых густой древесной порослью, и лишь над холмами пожар саванны напоминает рассвет. Это зарево сопровождает меня всю ночь. Окутываемый нарастающей пеленой тумана, вглядываюсь в воду за бортом, наблюдаю за движениями гребцов и любуюсь тёмным небом, распростёршимся надо мной.

Нигер, восемь часов вечера. 10.I.1929

Юноши подают мне знаки, показывая на живот: они голодны. По-французски они не знают ни слова. Я киваю, соглашаясь с тем, что их желание оправданно, хотя и не знаю, как им помочь. Пирога пристаёт к берегу возле хижины, перед которой горит костёр. Добрые нагие женщины готовят нам кускус из проса. Пока варится еда, я наблюдаю за их суетой вокруг костра и замечаю у них на шее какие-то странные украшения. Спрашиваю, что это такое, но, не дождавшись ответа, засыпаю.

Я так устал от этого путешествия, что усталость меня просто одурманивает: достаточно лишь присесть, как одолевает сон. Заставив себя проснуться, понимаю, что лучше поспать в шалаше часа два-три и лишь потом продолжить путь. Сплю на белых суданских коврах, но меня то и дело будит разговор гребцов с чёрными крестьянами. Сразу за хижиной простирается рощица, слышно журчание ручья. И я, измождённый, сонный, радуюсь тому, что обрёл приют. Уже в полусне говорю себе: «Это замечательно, что ты сейчас здесь!»

В полночь решаем плыть дальше. Туман рассеялся, небо освещено звёздами и убывающей луной. Вода черна. Спрашиваю гребцов, любят ли они петь. Смеются. Юноша, присоединившийся к нам некоторое время назад и немного знающий французский, говорит, что гребцы и рады бы спеть, но ещё не выбрали песню. В Бамако (он же – Река крокодилов) им сказали, что белый человек (я) – гриот (поэт). Если гриот подскажет им слова, они с удовольствием их споют.

Такая игра мне нравится. И точно так же, как негры сначала воображают какое-то событие, а потом представляют его публике в виде песни, я говорю им, что в моих стихах речь идёт о девушке по имени Мэ. Её жених долго странствовал, а когда вернулся, узнал, что она умирает. Юноша пересказывает гребцам этот сюжет. Работая вёслами, они внимательно слушают, потом поют:

I

В эту ночь

Пришёл он спросить:

– Мэ, ты будешь моей?

– Была бы – до этого года,

До этого дня, быть может,

До этого часа.

– Мэ, Мэ, ты слышишь, зову я тебя?

Я говорю: приди!

– До этого часа хотела я прийти в твою хижину;

Теперь позволь мне тихо уйти в свою:

В земле моя хижина.

Юноши поют:

«Фабе, фаба, Мэ, моа

Мэ фефе, Хити Мэтафа

Амфлембе гу, анем батове, вуали

Нанага Мэ, Никеренана Мэ!..»

Это была выдуманная мною история, которую пели чернокожие юноши в ночи; она казалась мне странной, страшной и чужой. Никогда прежде я не испытывал ничего такого. Им же всё это понравилось, они захотели узнать, что было дальше:

II

Смотри, моё тело почти мертво,

Но всё ещё чёрное!

– Ты бы могла стать мне радостью!

– О, я пойду в тот дом, где нет никого;

Оставь меня умирать, унести мою боль в землю,

В могилу! Я буду всегда думать лишь о тебе, в земле,

В своём доме.

«На фала ну ига бе а аха катасфи.

Йиха нима не па рию нои йе

Са хаива маю лаила танаке леба

Бадира са хаи уайе мани нию си

Реяйе!..»

Я записывал на коленке, в ночи, тёмные тени слов песен, которые будто бы старались понравиться им, а вдруг взволновали меня. Вот так нас подчиняет исключительность мгновения.

III

Когда Мэ умерла

И птицы с неё улетели,

Когда сошла она в могилу,

Повела его за собой;

Не могла ни пошевелиться,

Не с кем было ей говорить.

Тот, о ком она тосковала больше всего,

Ступал неуверенным шагом.

«Моама Мэ, моама бленфело моро ани Мэ,

Нарана ану блима

Алума фара кама Мэ, нсега Мэ не харера харера.

Акарели тири мабади мани фарежу н’сегамене

Харера!»

IV

Облачённые в свою магию словно в тень,

Они выглядят чёрными.

Идут друг за другом сквозь высокие заросли,

Пробиваются сквозь лианы.

Лишь в этом их связь с раскидистыми ветвями,

Возносящими шелест к небу.

И следы её тоже уже не помнят ни о земле,

Ни о папоротниках.

Они умирают, опутанные лианами.

Потом такими же печальными голосами, продолжая грести, юноши запели:

«Ауде са на Мэ Ауиде, о’и Ауиде, о наребле,

иха блама, ма икел макуйя Мэ!»

– О чём они поют? – спрашиваю своего нового спутника. Ответ его лишён какой бы то ни было издёвки, равно как и их песня: «Они поют о том, что когда девушка Мэ умерла, жених, увидев, как её уносят в ночь, со слезами вскричал: “Да, да, Ауида, Ауида (невеста!), ты уходишь, и мне уж не увидеть, как прежде, твоей задницы – даже издалека!”»

Я смеюсь от всей души, в том числе над тем, как одна и та же поэтическая мысль по-разному воспринимается белым человеком и негром; и конечно же мне жаль, что я вряд ли узнаю точное значение слов, которые я записал. Кто знает, скольким и каким изменениям подвергся текст, который я незадолго до этого предложил им спеть.

«Ауде, са на Мэ Ауиде, о наребле, иха блама, ма…»

Перед рассветом я сильно замёрз, а опустившийся туман очень затруднял дыхание.

На рассвете прибываю на великолепный золотистый просторный пляж под Куликоро. Трудно найти место более романтичное и примитивное, чем эта деревушка, расположенная между жёлтыми пляжами, тянущимися вдоль Нигера, и горами, представляющими собой фиолетовые базальтовые массивы, увенчанные зелёными рощицами. Велев гребцам подождать, направляюсь в гости к Жуву, знаменитому охотнику на бегемотов^70. Мы хорошо знаем его по документальным фильмам и иллюстрированным изданиям. Его небольшой бунгало, в котором собрана настоящая коллекция аперитивов, кож и слоновой кости, находится в четырёх километрах от деревни.

Без Вюйе я никогда бы не узнал о великой исторической значимости Куликоро. Я бы, как и все, просто посетил место, которое для негров – то же самое, что для нас Косово. Здесь Вюйе услышал длинный эпос о Сумангуру и записал его. Предание гласит, что в этой деревне, название которой означает «под горой», произошла решающая битва между Сундиатой, мусульманским вождём, возглавлявшим племя малинке, и Сумангуру, предводителем бамбара – племени язычников. Сражение произошло то ли в двенадцатом, то ли в тринадцатом веке^71. В Куликоро Сумангуру был убит, и его войско, согласно версии малинке, потерпело поражение, а по версии бамбара осталось непобеждённым. Могила Сумангуру находится в Куликоро, и особые жрецы приносят на ней жертвоприношения от имени паломников, преодолевающих тысячи километров.

Согласно верованиям, две огромные скалы из кровавого базальта, поросшие кустарником и небольшими деревцами, – это и есть Сумангуру и его жена. Они превратились в идолов. Представители клана Кейта, к которому принадлежал Сундиата, не смеют проходить между ними. Даже рабы, сбежавшие от хозяина-Кейта и спрятавшиеся в горных рощицах, больше не преследуются. Здесь живёт большое поголовье голубых обезьян, и то возвышение, которое олицетворяет собой Сумангуру, называется также Обезьяньей горой. Считается, что обезьяны хотя и принадлежат к одному биологическому виду, не переходят с холма Сумангуру на холм жены Сумангуру, называемый Ньяма. Обезьян тоже никто не преследует – они здесь считаются священными животными.

Песенники-гриоты, которых ещё называют дьяле, подпевают туземным скрипкам, бьют в них как в бубны, славят Сумангуру, язычника-героя. Эпос состоит примерно из десяти тысяч стихов, написан на древнем языке и в семьях гриотов передаётся от отца к сыну. Окрестные племена тоже знают весь эпос наизусть, хотя и не понимают ни единого слова. Я говорю это для того, чтобы подчеркнуть, насколько негритянские племена объединены духовно – таинством кумиров. Куликоро – это слава и страдания их кумира, в котором воплощено всё, что характерно для чёрной части человечества. Куликоро больше, чем наше Косово, вошедшее в память народа, Куликоро – это и негритянское Евангелие, и великий идол, которому поклоняются все.

Деревня, как и все здешние туземные деревни, довольно бедна; хижины разбросаны под огромными фламбо^72, сырными деревьями и баобабами. Я по-настоящему разволновался, когда мне сказали, что главным здешним идолопоклонником по-прежнему является Ньямкоро Краоло – тот же самый Ньямкоро, про которого Вюйе писал мне: «При мне (тридцать лет назад) главным идолопоклонником был так называемый Ньямкоро. Ему служили три жрицы, которые за несколько плодов кола (священный фрукт, галлюциноген, как, например, сома в Индии) предсказывали судьбу».

Ньямкору мы находим сидящим на толстом корне огромного фламбо. Дряхлый, тощий, в грязной одежде из белого льна, он сохранил ясность и осмысленность взгляда. На макушке у него красуется тонко закрученная прядь волос. Жув объясняет ему, что я верю в его идолов и в силу Сумангуру, а поэтому прошу его принести от моего имени жертву. Как человек, который занимается этим весь день напролёт, бесстрастный и исполнительный, он обещает это сделать. Мы посылаем купить белую курицу. Говорим о Вюйе; Ньямкоро, услышав это имя (по-французски он не знает ни слова), начинает что-то лопотать, Жув переводит: Ньямкоро очень хорошо помнит коменданта Вюйе, который носил бороду и с ним дружил. Он знает и его жену, которая всё ещё здесь, в деревне. Он имеет в виду негритянку, о которой мне рассказывал Вюйе. Жув предлагает мне на неё взглянуть, но, вспомнив рассказы Вюйе о юной девушке из племени пела, которая никогда ему не изменяла и выполняла любой его каприз, я предпочитаю отказаться от этой встречи. Даже не спрашиваю, есть ли у неё от него дети, ведь об этом он в беседах со мной никогда не упоминал.

Над могилой Сумангуру тоже нависают гигантские ветви. Два камня, тысячу раз окроплённые кровью, несколько растрескавшихся калабасов, в которых, наверное, когда-то хранилось доло (священное пиво), круглый камень, похожий на страусиное яйцо, облепленный перьями. Ньямкоро обнажает меч и, присев на корточки перед таким алтарём, перышко за перышком ощипывает куриную шею, прикидывая, где лучше рубануть. Всё это время он говорит – громко, уверенно, как наши священники. Отрубив курице голову, льёт кровь на камень, а обезглавленная курица летит в нашу сторону, дёргается, бьётся о землю. Ньямкоро смеётся и что-то нам кричит, другие негры заводят меж собой спор. Жув объясняет, что Ньямкоро спросил курицу: «Вот идут белые издалека, они спрашивают, как доберутся до места, будет ли им удача?» То, что курица перевернулась на спину и трепыхалась в таком положении, Ньямкоро истолковал как большое везение. За такое благоприятное предсказание он получает пять франков. А жрицы, о которых писал Вюйе, уже успели умереть.

Жув давно живёт здесь, занимаясь охотой, но о Сумангуру он ничего не знал. Он замечал, что вокруг то и дело устраиваются празднества, но его не интересовало, в честь чего всё это делается. К тому же он говорит на языке бамбара. Пока мы спускаемся к пляжу, золотящемуся под солнцем, нас сопровождают дьяле, гриоты – они славят своего идола. Жаль было бы прерывать их пение вопросами. Спасибо Жуву, – он переводит мне то один, то другой пассаж: «Он был лев, он был великий лев». Чуть позже подходим к группе рыбаков, чтобы позаимствовать пирогу, и пока дожидаемся старшего из них, Жув решает сделать мне приятное – на клочке бумаги, от которого исходит запах негритянской кожи и масел, он пишет слова – но не те, которыми гриоты величали Сумангуру, а их хвалы в свой собственный и в наш адрес. И тут же переводит.

Песня первая. Я мару. О. Дьяра. Бе Дьяра лема Кириа

мару Дьяра Са го. Я мару О. Дали мина дьятигу ла.

Ен бе Дьяра лема. Куриа мару.

Песня вторая. Йе ве Дьело Лу беТулона. Келетиге

фамалетиге фама. Ило Дьа ало лубе Толона йе, дигтиге

мада мусо ден сема, Дьело лубе Толона.

Песня третья. Йе ве мандали Дьяна. Кубе ни моро лему,

манс бе ни Тилилему мандоли Дьяна. Самболо Сандио

Дьюго Самболо, Дьюга Дембо Самболо, Ниюгутон Було

Сакилибо. Садио Конолагаре мандали Дьяна. Дьели

Кеуле на Кана Бе Тулона Корманди Кана ната.

Фелефенг Ве Тулона.

Песня четвёртая. Амару Туломте Келе Са Дияндио

Ба Со Кади Кадоло уло Мандила. Ке не ме дьяндор да.

И бота манса Корнор манса Канда. Ун фака Дьядьер.

Дьянто мунтани Дияндио О Дон.

Песня первая. О, Мар, ты Лев. Льву, который в тебе,

говорю я, Мару из Кирина. Ты тот, у кого львиная воля.

О, лев Мар. Ты возносишь гриотов из рук господина.

Я льву говорю. Мару из Кирина.

Песня вторая. О, гриоты веселятся. Глава округа,

глава кантона, король. Гриоты ради тебя веселятся,

владыка морей, сын владыки, ты, который слон.

Твои гриоты веселятся.

Песня третья. О, я не привык. Кто-то есть в доме

вождя. У каждого короля есть своё время. Я не привык

здесь. Самбола Садио? Дьюго Самбола? Дьюга Димбо

Самбола? Ньюгулу Була Сакилибо? (Мать Садио

Самболы.) Садио? Любимчик, последний ребёнок.

Я не отсюда. На Кана, дочь Дьели Киулы. Я веселюсь.

На Кана, ты пришла, та, кому удача. Ты, которая

прекрасна, чтобы на тебя смотрели; я веселюсь.

Песня четвёртая. О, Амару, о! Веселье

не останавливает битву при Дияндио. Это большой

хоровод. Некоторые сильны веселиться в деревне,

но не остаются, когда нужно нести оружие далеко.

Не все мужчины танцуют в Дьяндио. Ты вошёл в танец

к королю Куру, королю Канде. Мой отец танцевал

Дьяндио. Лев зарычал. Танцуй Дьяндио.

На белом коне к нам приближается начальник «сомонов» – рыбаков на Нигере: синего цвета бубу развевается на ветру, голову украшает огромная синяя чалма, ноги в золотистых сапогах. На лошади тоже множество позолоченных колец и другого убранства. Предводитель сомонов считается крайне важной и могущественной фигурой среди туземцев, он ведёт жизнь средневекового рыцаря. Он стар, у него всего два зуба, которыми закушена его нижняя губа и которые вот-вот выпадут. Однако в седле он держится уверенно и с достоинством, конь под ним гарцует. Имя этого человека – Бансумана Тофана. Он тут же распоряжается приготовить для нас самую лучшую пирогу, на которой мы сможем переправиться на другой берег. Моя лодчонка была бы слишком узка для такого числа пассажиров и недостаточно устойчива. Жув не видит, что я рисую Бансуману, и подходит к нему, чтобы что-то сказать. Тот в нерешительности: он и хотел бы пригнуться, чтобы услышать, что ему говорят, но боится тем самым испортить картину. Украдкой, как бы невзначай он достаёт из-за пазухи григри, чтобы выглядеть ещё импозантнее. Амулет восхитителен. Вскоре Бансумана уже скачет назад по жёлтому песку и скрывается в зелени.

Переплываем на другой берег Нигера. Наша пирога не выдолблена в стволе, а сбита из досок драгоценного красного дерева. Рыбака словно изваял Донателло. Я стараюсь поймать его в кадр между двумя горами – Сумангуру и его жены. Проходим через деревню, жители дарят нам зубы бегемотов, затем через жёлтую сверкающую саванну направляемся в Священный лес Комоэ-Ту, это небольшая, но необыкновенно зелёная рощица, удивительно густая. На полпути нас догоняют четверо жрецов – старики в белых облачениях, местные кузнецы. С ними их старший, Ньямакани, главный жрец и главный кузнец. Как я уже упоминал, кузнечное дело у негров считается ремеслом мистическим, кузнецы обычно являются хранителями главных святынь. У всех редкие бороды с проседью, ни на каких языках, кроме родного, они не говорят, и к нам относятся весьма недоверчиво: кто знает, зачем нам понадобилось попасть в Комоэ-Ту.

Подходим к роще, старейшина раздвигает передо мной ветки, и нам открывается незаметный доселе проход сквозь заросли; остальным сюда войти не разрешается, они обогнут рощу и войдут с другой стороны. Если бы я оказался здесь один, вряд ли заметил бы что-либо заслуживающее внимания. Несколько камней, испачканных потёками доло и крови и покоящихся на слегка утоптанной полянке под сенью ветвей, и большие глиняные кувшины ни о чём бы мне не рассказали, как и растрескавшиеся калабасы, в которых, видимо, хранилось доло. Всё это похоже, скорее, на свалку – никогда бы не подумал, что именно здесь таится крупнейшее негритянское капище, куда стекаются паломники с территорий площадью в несколько тысяч километров.

Фото Р. Петровича

Глиняный горшок полон деревянных и железных свирелей – ржавых, грязных, трухлявых. Они разной формы, и у каждой был свой владелец. Ветви деревьев тоже увешаны бесчисленными проржавевшими свистульками, их трудно заметить с первого взгляда. В кустах валяются старые циновки, в которые завёрнуты старинные одеяния и деревянные маски для танцев. Все эти вещи нельзя выносить из леса, иначе племя постигнут страшные несчастья. Выложенные в ряд камни обозначают границу, которую танцор, пока хоть какой-нибудь культовый предмет находится при нём, не должен переступать. Перед тем как прикоснуться к свирелям, следует прогнать всех женщин с окрестных полей: если они услышат даже самый слабый отголосок свирели Сумангуру, умрут, не сходя с места. Поэтому приходится долго ждать, пока жрецы наконец смогут надеть свои одеяния из перьев и маски в виде краснобелых птичьих голов.

Они танцуют, не соблюдая ритма, раскачиваются, дуют в свирели, приседают, распластавшись по земле. Принесение в жертву курицы на камне. Новый танец, новые возлияния. Рисовать их, говорят, нельзя: это приносит несчастье; фотографировать невозможно – плохое освещение. Свирель не заполучить: стоит ей покинуть пределы рощи, на племя нападёт мор. Тем не менее мне удаётся выманить Ньямакани туда, где посветлее, и его сфотографировать.

На обратном пути Жув показывает мне забавный культовый предмет. Это висячий замок марки “Yale”, обтянутый крокодиловой кожей. Достаточно, запирая замок, пожелать кому-нибудь зла, и этот человек тут же умрёт. К замку прикреплён стержень, на который надо наматывать нить в тот момент, когда мысли сосредоточены на недобрых пожеланиях. Сотни обезьян скачут по саванне – их много на полянах и среди деревьев. Я их фотографирую. Цветущие красным цветом капоковые деревья – это настоящая поэзия. Нигер, несущий свои воды вдоль пологих каменных берегов, изрезанных базальтовыми отмелями, огромными и пустынными, великолепен: на отмелях нежатся крокодилы, и это не кайманы, у которых два нижних боковых зуба прикрыты верхней челюстью, а настоящие крокодилы, чьи зубы хорошо видны. И реку, и нас накрывает собой огромное голубое небо.

Дорога из Бамако в Бадумбе^73 очень красива. Высокая жёлтая трава саванны, золотая, как наша спелая пшеница, но гораздо выше и крупнее, колышется среди гигантских узловатых сырных деревьев, на которых вот-вот распустятся кроваво-красные цветы. Всюду выходят на поверхность величественные нагромождения красного базальта, почти горы, сияющие под небом как рубины. Разбросанные на них обширные пятна зелёного с рыжиной мха будоражат взор.

Одна из бесчисленных гигантских степей в саванне Судана в окрестностях Бадумбе

Кто-то из авторов путевых заметок обмолвился, что Африка способна повергнуть художника в отчаяние. Красновато-рыжие африканские почвы, зелень лесов, синева дымки, тёплая тусклая медь нагого тела превосходят любые фантазии живописца. Конечно, внутренняя часть Африки не может явить всего того разнообразия цветов и форм, которым богаты архипелаги, где все эти хитросплетения легко обманут зрение художника. Насколько с бо́льшим удовольствием я делал свои пастельные наброски (без претензий, без амбиций, только чтобы всё это запечатлеть) в деревнях и в саванне, чем на фоне островов и пляжей, где смешиваются самые невероятные цвета!

Красота и неистовый свет, проливающийся на земли, простёртые до самого побережья Сенегала, у которого неизменно толпятся гружёные солью мавританские барки из Нара, постепенно растворяют некую общую загадочность африканской жизни. Я много об этом думал! Места, через которые я сейчас проезжаю, не уступают по красоте окрестностям Мана или Верхней Вольты, а то и суданских земель, прорезаемых Нигером. Но всё же эти туземные деревни, стада обезьян и антилоп, нежные капоковые деревья с красными цветами пробуждают во мне гораздо меньше переживаний. Пейзаж, расстилающийся у меня перед глазами, пейзаж, которым я восхищаюсь и наслаждаюсь, окрашен в те цвета, которыми его одарили его черты и освещение. Но те пейзажи, что я видел до вчерашнего дня, обладали ещё одним, «психологическим» цветом – осознанием того, что в этих местах творится непостижимая моему духу мистерия жизни и племён. Они были как бы окрашены пламенем нашего волнения, любопытства и стремления как можно больше увидеть и узнать. Все они были озарены не только солнцем и небом, но и нашими эмоциями. И потому они были такими прозрачно-яркими, простирающимися между нами и вечностью. Вот почему Комоэ, Вольта, Зазандра и Нигер несли свои воды с той же прозрачностью, с которой дождь проливается сквозь лазурь: рыбы, кайманы, пироги – их движение словно отражалось в стекле. А река Сенегал – всего лишь прекрасная река, протекающая по дивному и реальному ландшафту земель Судана, по монотонным и засушливым, почти пустынным саваннам, добираясь до мест, носящих её имя.

Прежде чем покинуть Судан, она омывает Каес^74. Здесь находятся руины священного города Гоундиоур, бывшего центра золототорговли, где вершился суд над негритянскими правителями, но почти полностью сохранились его капища. В одиннадцатом веке сюда приходили караваны, шёл обмен вещей и кораллов на золото, слоновую кость, чёрное дерево, капок и мирру. В восемнадцатом веке французы заключали соглашения с местными вождями, покупая рабов. В 1880 году французы уничтожили Гоундиоур за то, что туземцы взбунтовались и больше не хотели продавать золото. Сейчас это место отмечено лишь несколькими камнями и чёрной плитой, на которой до сих пор горит огонь. Если огонь погаснет, наступит конец света, поэтому негры, убегая оттуда, оставили там одно бедное семейство, которое поддерживает пламя. Гоундиоур – роковое место. Это имя нельзя называть вслух. Даже под страхом смерти ни один негр не скажет, как назывался город. Они говорят: тот город, тот огонь, те развалины; они называют его Дугуба, что означает большой город, но только белый человек осмеливается под широким небом побережья Сенегала произнести его настоящее имя: Гоундиоур!

Южнее, на берегах Сенегала, живут чёрные народы, гораздо менее интересные, чем другие, по своим духовным и физическим свойствам. Непропорциональные, неразвитые тела, тонкие кривые ноги и уродливые головы. Это племена волоф и церера, а также выродившиеся потомки племён туклор, пела, бамбара. Более столетия христиане и мусульмане бездумно прилагали все усилия к тому, чтобы их полностью развратить и погубить. Ныне сенегальский негр представляет собой образчик избалованности, невежества и самоуверенности. Следуя какому-то заблуждению, в котором они сейчас, возможно, раскаиваются, французы таким жителям Дакара и Сен-Луи дали французское гражданство. Это надо видеть – как негры восприняли это право и как оно уничтожило в них всё, что было сутью их племени. Они одеты в широкие голубые бубу, которые мне так понравились, когда я впервые проезжал через Дакар, и которые действительно хорошо сочетаются с цветом их кожи. Кроме них, там есть и другие чёрные народы, замечательные чёрные народы, которые надо сохранять, защищать и лечить – и как можно скорее.

Глава восьмая

Остров Горе; его темницы для чёрных рабов опустели. Безумцы-кандальники в Рабате и весёлые женщины Сале. Возвращение.

Океан!

Обратно в Дакар меня доставил прямо-таки фантастический поезд, который в течение двух дней и двух ночей, набитый до отказа неграми в самых пёстрых одеяниях, миновал голые ландшафты Бафулабе^75 и двигался дальше – через Тамбакунду, Кафрин и Тиес^76. Среди негров можно было заметить настоящих мавров, узконосых, темногубых, с волосами, ниспадающими на плечи, и бородами, обрамляющими лики пустынников. Их тела обёрнуты синими накидками – по нашим представлениям, так же выглядели и апостолы: сандалии на босу ногу, тонкие бескровные руки. Они не отрывают горячих тёмных очей от земли. Кажется невероятным, что такие люди, как эти Абдуллы из Нара, едущие из пустынь, расстилающихся севернее Томбукту, не братья великим отшельникам Сирии и Палестины. На самом деле они марабуты, потомки тех самых мавров, чьими великолепными творениями являются Севилья и Гранада.

Поезд ходит до океана лишь раз в неделю. Паровоз тянет за собой то, что лишь с натяжкой можно назвать спальным вагоном, а также некое подобие вагона-ресторана, украшенного, как и деревенские харчевни, картинами, изображающими Христофора Колумба и графа Монте-Кристо. Столы на колёсиках, покрытые квадратными скатертями, катаются туда-сюда, а посетители, заказавшие курицу, слышат её вопли, когда повар режет её, выставив в окно. Позже на платформе можно увидеть подручного повара в облаке перьев. Ужин длится часами и проходит очень весело. После этого пассажиры ложатся спать, разделённые лишь занавеской; я вижу чётко прочерченный абрис пышных форм моей соседки.

За два дня пути все пассажиры перезнакомились между собой, начиная со спального вагона, в которым путешествую я и мои белые соседи, и заканчивая последним, где едет Бубу в компании чёрных первосвященников и их жён, которые на каждой станции запираются на замок. На стоянках нас ожидают африканские плоды, негритянская музыка и долгие прогулки вдоль вагонов. В шутку можно сказать: эти стоянки настолько длительные, что, тронувшись, поезд едва выпутывается из травы, проросшей вокруг.

И снова я вижу бескрайние океанские воды, словно качающие на себе остров Горе – лодочку, украшенную зеленью. Вижу огромных рыб – красные, пёстрые, они по своей длине превосходят рост женщин, несущих свой улов на головах. И вижу, увы, отель, который не составил бы чести даже Охриду^77, и где мне придётся остановиться. Мне вспоминаются минувшие дни, когда я мог в любом месте раскатать свою узкую, но чистую и удобную постель, а утром поплескаться, стоя в калабасе.

Наблюдаю за неграми, проходящими мимо отеля. На каждом из них по несколько килограммов амулетов, подвешенных на чёрных плетёных тесёмках из кожи. Сотни амулетов. Это различные камешки, свитки, рога, обшитые кожей, купленные у марабутов. Как только негр становится мусульманином, он надевает на себя в десять раз больше амулетов, чем любой язычник. Большинство амулетов предохраняют от ножа и копья, от пуль, от ведьм и призраков, а также от всякой заразы, особенно венерических заболеваний. Вера в амулеты совершенно слепа. Негр может настойчиво просить белого человека, не верящего в амулет, чтобы тот сделал попытку навредить ему, например, порезать руку. Но даже если порез будет нанесён, ничто не разубедит негра в силе его амулета, ибо он будет думать, что белый просто обладал гораздо более сильным амулетом либо что он сам согрешил против своего собственного.

Надо видеть, сколько заботы требует амулет. Одни следует держать подальше от нечистых мест, другие – от воды, третьи – от взгляда различных животных. Прежде чем куда-то пойти и что-либо принести, сенегалец должен вернуться домой, оставить там амулеты, которые нельзя брать с собой туда, куда он идёт, и взять другие, предназначенные специально для этого случая. Негр неотделим от амулета, в силу которого он верит. Кто-то готов заплатить за него и сто франков – свой заработок за долгую рабочую неделю. Есть и такие, кто не успел накопить достаточно денег, чтобы обзавестись таким-то и таким-то амулетом. Они живут в постоянной панике.

Бой, с которым я поселился в отеле в Дакаре, Мамаду Бинта, уроженец Сора, из племени туклор, увидев, что я купил медальон, из которого до этого был вынут гри-гри, посчитал, что я подвергаюсь серьёзной опасности. Он вошёл в мой номер и попросил бумагу и карандаш. Затем потёр руками лицо и грудь, зажал в зубах чёрные чётки и несколько раз поклонился. Потом стал время от времени что-то записывать, отсчитывая бусины. Сын некоего известного марабута, он проделывал всё это так истово, таинственно и в таком испуге, что даже не заметил, как я заснял всю эту сцену на свой фотоаппарат. Собственно говоря, он испещрил листок бумаги лишь двумя повторяющимися знаками, но кончилось всё тем, что он начал дрожать, всхлипывать, и я, потеряв терпение, выгнал его вон.

Это был обычный истеричный тип, увлечённый чёрной магией. Каждую мою вещь, которая ему попадалась под руку, он метил особым знаком, и каждую складывал по-своему. Пришлось потребовать другого боя. Через полчаса я увидел, что он делает то же самое, что и его предшественник.

В жизни мне не доводилось видеть более изукрашенных и в то же время более несносных и отвратительных женщин, чем сенегалки племени волоф. Огромную голову сенегалки венчает уродливый шиньон из курчавых волос, делая её ещё крупнее. Поверх всего этого – атласная косынка; ушные раковины по всему краю утыканы филигранными серьгами. Как и у всех негров, глаза и губы подведены синей краской, ею же выкрашены и щёки. Она непрестанно гложет палочку для затачивания зубов. Она может делать что угодно, может даже говорить, но палочку грызть не перестанет. На ней длинная широкая блуза, которую в то время, когда я был ещё ребёнком, называли «матинé». Упитанный живот обвит шелками, ноги в атласе. Всюду поблёскивают золотые украшения, янтарные бусы и чёрные амулеты – на поясе, на руках, на ногах. Пальцы унизаны гигантскими серебряными перстнями весом в кило, а то и два. Обута она в так называемые бабуши, расшитые золотом, поверх одежды – бубу из тюля и кружева, у нас из такой материи шьют занавески. В довершение всего эти разряженные женщины племени волоф сбиваются в стаи и так проводят весь свой день.

Молодая дама из Дакара в повседневном платье и украшениях. Хочет, чтобы её рисовали с книгой в руке. 17.I.1929

Смотреть на них, притрагиваться к ним или хотя бы пытаться их фотографировать не стоит: они сразу же начнут вопить, квохтать, заводить глаза. И тогда единственный способ их успокоить – попросить первого попавшегося негра, знающего два-три слова по-французски, чтобы он сказал им, что они дикие и тупые уродины. Три слова, которые повергнут их в отчаяние. На базаре фотографирую молодую женщину, очень красивую; другие накрывают её платком и требуют с меня пятьдесят франков. Тщетно уверяю их, что снимок уже сделан, и ничего они не получат; они ещё полчаса не снимают платок с задыхающейся под ним женщины. Тут же ко мне подходит старик и требует, чтобы я дал ему десять франков. – «За что?» – «А чтобы меня сфотографировать!» – «Да, но почему я должен дать тебе за это десять франков?» – «Чтобы я был доволен!..» Приходится сказать и ему, что он балбес и урод. Единственный способ общения с племенем волоф – не сдерживать свой гнев. Сапожник, которого я прошу зашить порванный ремешок, – всего-то пара стежков! – запрашивает пятнадцать франков. Рыбак Гор, когда я обращаюсь к нему с просьбой свозить меня на островок, который он проплывает каждый день, хочет двести франков, отказываясь от двадцати, хотя для него и это большие деньги. Всё это – следствие развращённости. Сразу вспоминается, что услуги четырнадцати носильщиков и сами носилки обошлись мне всего в шесть франков, а переход длился всю ночь, что я раздавал по пять франков вождям племён, и что в других местах негры скромны и бывают счастливы получить хоть что-нибудь!

В Дакаре, пункте перевалки самых различных товаров, перевозимых морским путём из Южной Америки в Европу и обратно, а также всего, что идёт на Дальний Восток не через Суэцкий канал, есть даже нечто вроде таверны с весьма необычной программой – об этом я узнаю в отеле. Иду к парикмахеру – вид у него довольно затрапезный, он смешон в своей претенциозности, но всё же это какой-никакой, но парикмахер. Ночью, по дороге в лагерь, я обнаруживаю несколько трактирчиков, где танцуют негры: чернокожие дакарцы, чернокожие солдаты и чернокожие матросы со всего мира. Они танцуют с негритянками племени волоф, а также с темнокожими женщинами из Португальской Гвинеи, которых здесь довольно много, – их называют «португалками». Как и в Марселе, мужчины в большинстве своём танцуют с мужчинами, женщины – с женщинами. Их танец своим ритмом напоминает уанстеп, здесь он называется «гумбе»: два шага в одну сторону, два шага в другую. Танец, популярный у негров, устроивших «бал». Танец, который я уже наблюдал в Буаке, и который проник в Европу благодаря афроамериканцам. Широкая амплитуда движений рук и ног, расставленные колени, тряска ягодиц; танцоры выглядят пьяными вдрызг. Однако наблюдать за танцем этих людей – одно удовольствие: ритм его стремителен, и сколько же темперамента, изобретательности и чувственности вкладывают в него танцоры!

Танец проходит в сопровождении старой гармоники и продолговатой погремушки вроде бубна. Музыканты – два младших офицера с Мартиники, неутомимые и страстные в своей самоотдаче. Тот, что трясёт бубном, постоянно подносит его к голове и, прикрыв глаза, прислушивается к издаваемым звукам, как если бы его инструмент не производил ничего иного, кроме оглушительного шума. Когда всё закончилось, он подходит ко мне – поговорить. Речь его витиевата – так обычно изъясняются негры, считающие себя чего-либо добившимися в жизни: «Мы самая западная французская земля, и как же мне жаль, что Франция так далеко, ведь мы любим её как истинные сыны. Уверяю вас, дражайший месье: Мартиника не просто красивая, она очень красивая. Как же вам было бы хорошо там, среди молодых людей, которые несказанно красивы и всё время поют!» И он при этом плачет! «Представьте себе: я закурил в восемнадцать лет, и от меня несло табаком, это унюхала моя бедная мама, и тогда, – можете смело мне верить, – она меня побила, но дело даже не в этом. Я плакал, и моя невеста плакала вместе со мной. А сегодня, как мне пишут, курит весь мир, даже семилетние дети!»

Мой собеседник и далее нахваливал бы Мартинику, используя поэтические фигуры речи и оправдывая себя за то, что вынужден общаться с жителями Дакара и, играя на своём бубне, зарабатывать деньги на табак, некогда ставший причиной его слёз, но тут ввалились пьяные негритянские солдаты с «португалками». Начались жаркие споры и танцы, длящиеся по получасу, в ходе которых тот, кто ведёт партнёра – девушку или парня, – пристраивает свою руку на его теле в месте, по моим понятиям, неподобающем. Это, собственно говоря, только для стиля, но танец продолжается со всей серьёзностью. Если обогнуть угол-другой, найдётся новый бар для негров, почти такой же, как предыдущий. Его хозяин – сапожник, по вечерам превращающий свою мастерскую в питейное заведение. Третий бар расположен чуть дальше, ещё за одним углом. Пью пальмовое вино, очень крепкое, и вдруг, на втором стакане, чувствую отвращение к этому напитку – он явно не для белых. Поскольку идти в таверну уже поздно, возвращаюсь домой.

Утром – выезд на остров Горе, заброшенное поселение в открытом море, в трёх километрах от Дакара. Горе – это островок, который на протяжении столетий был единственным местом в Западной Африке, где французская администрация могла чувствовать себя в безопасности. Все вылазки вглубь континента, торговля, переговоры с чёрными королями и завоевания завершались отступлением на Горе, куда не досягали ни чума, ни резня, ни бунты, ни жёлтая лихорадка. Горе с его дворцами, базарами, казематами, где томились негритянские рабы, купленные у чёрных королей-завоевателей и затем перепродаваемые по всему миру, с его скромными балами для офицеров и губернаторских жён, жил такой жизнью два века: это была Европа, расположенная впритык к Африке. Европа – полчища авантюристов, жаждущих приключений, поэтов, ведомых грёзами, исследователей, торговцев в погоне за наживой, воителей, стремящихся к славе, и просто неудачников, желающих наверстать упущенное. Нашествие миссионеров, офицеров, охотников, торгашей и евреев на землю, из лесов которой поднимался дым людоедских костров; землю, под первым же слоем которой сверкало золото, а в саваннах водилась слоновая кость; землю, где бились насмерть тысячи вождей, племён, фантастических языков и обычаев.

Затем отважные французы, у которых не было ни хинина, ни шлемов, малыми отрядами продирались сквозь материк, что ни день защищаясь от тысяч туземцев, словно от термитов, с помощью хитроумных интриг, используя разногласия между королями и племенами, и, завоевав, наконец, всё, что можно было завоевать от Океана до Либерии, осели на континенте. Администрация, покинув Горе, сначала перебралась в Сен-Луи, а затем в Дакар. Остров постепенно приходил в упадок. Сегодня здесь проживает лишь горстка рыбаков, есть школа, больница и крепость. Заброшенные дома, покинутые дворцы, покрытые патиной времени и растрескавшиеся от засухи. Деревянные перекрытия прогнили. Большие подвалы-темницы, зарешёченные окна которых обращены в сторону открытого моря, полны пыли и паутины. Нынешний Горе – это запустение и ржавчина на прекрасном лазурном фоне, уникальный памятник чёрнобелой Африки. Исторический памятник и места упокоения белых, сложивших здесь головы, в которых роились безумные мечты, а также могилы негров-кандальников, умерших тут от болезней и жажды волей недоброй судьбы.

Былого острова больше нет. Камеры Негриери на острове Горе пустуют, но негры продолжают умирать под властью белой цивилизации, хотя и по другим причинам. Горе не существует!

«Это земля белых!» Как же горько это звучит в устах белого человека, которому около полудня приходится принимать хинин, которому нельзя купаться в море или в реке, гулять на солнце, пить обычную воду, у которого сдают нервы, который не смеет жить в колонии более двух лет кряду, переутомляться, передвигаться пешком, поскольку в противном случае ему грозят лихорадка и сумасшествие.

Настолько странна и загадочна природа человека и его расы. И мне нужно было отправиться в Африку хотя бы для того, чтобы многое понять в эволюции человеческого духа. Принято считать, что крайняя дикость – там, где царит крайний примитивизм. Есть места, где человек абсолютно гол, живёт на деревьях и только-только научился добывать огонь. Естественно, что здесь процветает людоедство, племена эти дики и непокорны, их верования находятся на самом низком уровне. Казалось бы, соприкоснувшись с цивилизацией, они должны были бы несколько облагородиться. Но какое же это заблуждение! Да я и сам повидал одно из таких мест, между Берегом Слоновой Кости и Верхней Вольтой, где женщины прикрывают свою наготу листьями, а мужчины и вовсе не знают одежды. Годами они видят белых людей, через их земли ведёт одна из важных дорог. Ежедневно по ней проходят негры других племён, на которых, может, и мало одежды, но она изготовлена из ткани. Тем не менее неграм, населяющим пространства вокруг Банфоры, и в голову не приходит, что они тоже могли бы ткать или покупать ткани.

Таким образом, они находятся на крайне низком уровне, на самой первой ступени развития, какую только можно вообразить, и поскольку известно, что в этой части Африки каннибализм ещё не искоренён, предположение о том, что именно эти негры, обитающие неподалёку от Банфоры, и есть людоеды, представляется вполне логичным. Но нет! Негры Банфоры не людоеды и никогда людоедами не были. Люди племени бобо тоже не людоеды, хотя и ходят голышом. Они спокойные, тихие, музыкальные и чувственные. Не людоеды и их соседи лоби, тоже не знающие одежды, дикие до крайности, – их местность белыми ещё не освоена. Они ведут с белыми постоянную войну и от отравленных стрел отказываться не намерены.

Ниже на берегу океана, почти у самой железной дороги живёт племя бауле. Мужчины бауле очень красивы, мягки, обходительны. Среднего роста, мускулистые, но настолько утончённые, что почти хрупкие, как изваяния Праксителя. Я упоминаю скульптуру ещё и потому, что бауле – создатели знаменитых масок. Бауле ведут комфортную жизнь, со вкусом одеты, они тактичнее и приятнее в обращении, чем любой европеец. Женщины элегантны, владеют искусством флирта. Можно было бы сказать: племя бауле к европейцам ближе всего. Нет, племя бауле находится на уровне, который ниже, чем у негров Банфоры. Да, у бауле бывают вспышки чувственности, художественный порыв. Но гений расы тем и ограничивается. Человеку бауле требуется больше времени, чтобы чему-то научиться, он в меньшей степени наделён изобретательностью, любознательностью, менее активен. Это почти сонное, осоловевшее племя, – может быть, оно даже переживает пору упадка. И вот ведь какой казус: негры, живущие на территории между бауле и Либерией, вполне одетые, уверенно идущие своей дорогой, соприкасающиеся с белыми, – они-то как раз и являются каннибалами. Людоедство для них отнюдь не способ прокормиться, и нет прилавков с человечиной, как это бывало кое-где в прошлом. Оно представляет собой вполне обыденные, публичные культовые действия, несмотря на все попытки французских властей их пресечь.

Ранее я упоминал о том, насколько негры пугливы и скрытны. Они за вами следят, но вы этого не чувствуете. Так, когда я купался в море, омывающем золотой пляж острова Горе, без купального костюма, но в шлеме, стараясь держаться ближе к причалу, чтобы его тень хоть как-то защищала от солнца, туземцы, носившие за мной фотоаппарат и акварели, ждали меня вместе с чернокожим комиссаром полиции, разговаривая меж собой и делая вид, что совершенно не смотрят в мою сторону. Да ещё и разгоняли негритят, прибежавших поглазеть. Здесь много прекрасных безлюдных бухт, где можно окунуться, но хватает и полипов, и акул, и острых камней. На причале напротив пляжа есть спасительная тень от мостков, поддерживаемых сваями. Два негра, плескавшиеся под мостками, испугавшись моего фотоаппарата, убегают, вздымая облако брызг. Так вышло, что я захватил с собой вышедшую недавно книгу Раде Драинаца «Сердце на базаре»78, в которой обнаружил множество волшебной неправды о тропиках. Чтобы порадовать поэта по возвращении, подхожу к одному из негров, вкладываю ему в руки распахнутую книгу, как если бы он её читал, и фотографирую его прямо в воде, голого, на фоне океанской шири. Так завершилось моё первое купание в море – в середине января.

Остров Горе. Негр с книгой Р. Драинаца. Фото Р. Петровича

Последний обед с неграми. Рыба с рисом под перечным соусом. Никто и не сказал бы, что это местное рыбацкое блюдо не является творением европейского маэстро кулинарных дел. Я говорю себе: «Завтра в это же время я буду уже на корабле!», и мысль о том, что я в последний раз общаюсь тут с неграми, в последний раз делю с ними их трапезу, печалит меня неимоверно. Стоило лишь переправиться из Дакара на остров, чтобы снова повстречать людей сердечных, радушных и деликатных.

Теперь, повидав остров Горе, я могу сказать, что увидел пять ликов Африки: это Африка, отмеченная изысканной красотой природы – Комоэ; Африка, целомудренная и чистая, нагая – в окрестностях Банфоры; Африка, дикая и безумная – возле Мана; Африка таинств – в Куликоро и Африка времён рабства – на острове Горе. Море глубокого синего цвета напоминает мне море, омывающее Неаполь.

За ужином вместе с друзьями с Мартиники подсчитываем, какое расстояние я преодолел. Только в континентальной части Африки я оставил позади себя четыре тысячи километров, из них тысячу семьсот проехал на поезде, а остальное – на машине, на носилках, пешком, на пироге и в лодке. Когда знаешь, что такое африканская местность, и что значит под жарким солнцем, без достаточного питья, ночуя под открытым небом, пробираться через тропический лес и саванну, сплавляться по речным порогам, то становится очевидным, что эти четыре тысячи километров требуют от человека несравнимо больших усилий, чем то же расстояние в Европе. К тому же только на корабле я проплыл более десяти тысяч километров, а на поезде до Марселя и обратно проехал ещё две тысячи. То есть весь мой путь составил более шестнадцати тысяч километров, а это всё равно что объехать почти полмира.

Вечером усердно пакуем вещи, затем – таверна.

Мне нравится, как негры изъясняются по-французски. «Ле пен е фути; лото не па фути! Зе луй е ди, кил доа фисе ле кан» (хлеб плопал, машина не плопала! Я нему говолил что он должен пловаливать). И без остановки: «О мон виё, ти ва воал ке не па посибл» (о мой старик, ты увидись, что невозможно). Фонтен во время ужина спрашивает своего боя, где другой бой. Тот со всей серьёзностью отвечает: «Ил е палти сие» (он усёл срать). А ещё бой время от времени спрашивает: «Мусье, пе але писе?» (Месье, можно идти писать?) Они говорят не «парле», а «козе» (з коз авек ву, з коз банбара мусье! – я зе болтаю с вами, я зе болтаю банбара месье!) Любят слово «парадоксаль»: «с смен е парадоксаль» (этот неделя парадоксальная) вместо «парфе» (прекрасная). И ещё: «мусье, ле Сиса манз ди мерд, ну не манзон к де ла клеве» (месье, сиса едясь дерьмо, мы едим толеко дохлых клыс). Они говорят не «лесе» (оставлять), а «позе» (класть): «Нон з не па при, мусье, зе виен селман де ле позе» (нет, я зе не взял, месье, я толеко положил), – говорит бой, попытавшись что-то украсть, а вы дали ему понять, что заметили. Тогда он быстро кладёт вещь на место и утверждает, что он её вообще не трогал. И опять же: «Зе суи парти сие, мусье» (я зе ушёл срать, месье) – самым вежливым тоном.

Ему неведомы сравнительные характеристики одной и той же вещи. Если есть два стакана разной величины, то это не один маленький, а другой большой, нет: это один большой, а другой только начинает становиться большим. «Бой, принеси мне стакан, не очень большой, тот, который только начинает становиться большим; бой, принеси мне стакан, который ещё раньше начинал становиться большим!» Бой уходит, а поскольку он не имеет привычки слушать, что ему говорят, замирает перед ящиком с посудой и думает: «Что же он такое просил принести?» Однако всё это его не смущает: он хватает первое, что подвернётся под руку, например, шлем от солнца, даже если на дворе ночь. Он знает, что когда его обругают, ему тут же станет понятно, что от него требовалось. Он с трудом различает цвета. Для него всё либо белое, либо чёрное: «Мусье зе пли волт клават ки команс а етл ноал» (месье, я блал вас гальстук, котолый начинает быть чёлным) – на самом деле он красный! «Мусье, зе серсе во сосир, ки не сон па тутафе ноал» (месье, искал васи босинки, которые не совсем чёлные) – а между тем они жёлтые! А затем: «Мусье, ментнан, зе ве але буфе; зе ве те препаре а буфе, мусье; Сет фам ди к си ти ве кусе авек ел, мусье!» (Месье, счас я буду идти зрать, я буду тебе приготовить зрать, месье; эта женщина говорит сто если ти хоцесь спать с ней, месье). Нет выражения, которое негру показалось бы неприличным, он всё и всегда произносит с одним и тем же наивно-серьёзным лицом. А вот они говорят друг с другом по-французски, чтобы показать свою утончённость: «Е мон виё, ти манбет времан! Зе ве тангеле палск ти е соваз, ти не па сивилизе!» (Эх, мой старик, ты мне правда надоел! Я буду тебя лугать, потомусто ти дикий, ни не цивилизованный!) Вся эта брань, сказанная спокойным голосом, как бы в шутку, собеседником – тем, что «коз ан флансе» (болтает по-фланцузски), воспринимаются с серьёзным лицом, после чего обиженный переходит в наступление: «А, ти е влеман соваз» (ах, ти плавда дикий). «А, мон виё, – то и дело говорят они белому человеку, – а, мон виё ти се, з суи фути!» (Эх, мой старик, эх, мой старик, ти знаесь, я плопал!)

Посадка и отъезд. Та же каюта, в которой я плыл сюда, большая и удобная, и опять я в ней совершенно один. Матросы радостно приветствуют меня как старого знакомого. Бретонец Робер приносит книги, которые я дал ему почитать в прошлый раз. На палубе, кроме Бубу, ещё несколько мартышек размером с кулачок и совсем ещё дикие попугаи. На следующий день Бубу вырывается из клетки и прячется на крыше кают-компании. Организуется большая охота – развлечение для всех как минимум на полчаса. Увидев, что её окружили, обезьянка бежит прямо ко мне и прячется у меня под мышкой. По соседству с обезьянами живут семь попугаев, и это соседство сильно влияет и на тех, и на других. Обезьяны теперь подражают движениям попугаев – делают вид, что чистят перья или клюют корм, а попугаи кричат обезьяньими голосами. Теперь их компания являет собой адскую смесь взаимного передразнивания, насмешек и козней. Свары и побоища не стихают. Бубу верещит весь день напролёт.

Через несколько дней, когда я после завтрака вышел на палубу, мы были уже в Касабланке. С прошлого раза меня сильно мучила совесть, что я не поехал в Рабат, город, расположенный в восьмидесяти километрах, хотя у меня был целый день. Теперь же, едва высадившись из моторной лодки на берег, я поставил себе цель найти туристический автобус, чтобы поехать в Рабат. В девять часов я уже был в дороге. Автобус был полон, отсутствовал лишь один пассажир, и я с волнением до последнего момента ждал, удастся ли мне занять его место. Наконец трогаемся. За тёмными штрихами марокканских почв и ярко-жёлтыми линиями песчаных пляжей шёлковым полотном расстилается океан, играя нежными оттенками резеды. По обе стороны дороги мелькают палатки из тёмного брезента, кое-где брезент заменяют ковры. Через семь километров пути на обочине возникает человек, место которого досталось мне. Он отчаянно жестикулирует, чтобы его подобрали, но автобус безжалостно проносится мимо.

Пейзаж довольно живописный, а то и величественный: каменистые речные берега, поросшие деревьями. То тут, то там можно увидеть пахаря: плуг тянут за собой лошадь и верблюд в одной упряжке. Пастухи гонят отары африканских овец. Финиковые пальмы, кактусы. Шоссе великолепное, асфальтированное. Машины едут со скоростью более пятидесяти километров в час, и это настоящее удовольствие после езды по экваториальной Африке. За двадцать километров до Рабата лопается камера колеса. Четверть часа приходится потратить на ремонт, и я иду к расположенной неподалёку водяной мельнице, чтобы сфотографировать верблюда, на которого будут грузить муку.

Старые мавританские ворота на въезде в Рабат. Нынешний Рабат мало чем отличается от Касабланки. Мне говорят, что город Сале, расположенный на другом берегу реки, гораздо интереснее негритянского Рабата, это всё равно что Земун^79 по отношению к Белграду. Как бы то ни было, приходится доехать до реки, пересечь её на лодке, а затем добираться до Сале на другом автобусе. Сама река очень красочная и пёстрая – множество лодок, всюду резвятся дети, а одежды жителей заставляют вспомнить о живых картинах, столь популярных в русских театрах^80.

На одном берегу реки, освещённый ярким солнцем, рыжий, пышущий жаром, весь в зелени красуется Рабат – его башни, укрепления и стены спускаются прямо в светло-голубые воды реки, по-весеннему открытой небесам. На другом берегу, чуть выше широкого, залитого солнцем пляжа, на холмах раскинулся белый город Сале. Террасы домов искрятся как кристаллы сахара – ни одного тёмного пятнышка на шелковисто-голубом фоне неба. За рекой с одной стороны – бледные контуры океана, с другой – знаменитая высокая рыжего цвета башня, покрытая выцветшими арабесками^81. Разноцветные лодки с арабскими надписями плывут по реке, олицетворяющей весь Восток. Стараясь сохранить для себя это истинное живописное чудо, я делаю несколько снимков, осторожно поворачиваясь в качающейся лодке.

В Сале мне выделяют двух довольно забавных парнишек, которые должны показать мне город. Отделаться от них невозможно, остаётся лишь пользоваться их пронырливостью. Я вынужден наблюдать, как взрослые и дети на примитивных станках ткут красочные циновки, как в подвале, на соломе, словно в конюшне, месят тесто, и как мальчишки растягивают чуть ли не до середины улицы нитки, которыми портные простёгивают безрукавки и жилеты, и как бабушки стряпают еду. Далее – захоронение некоего марабута, седьмой век бог знает какой эры, очень красивый портал и, как утверждают мои проводники, уникальная роспись внутри. Огромная мечеть, доступ в которую возможен через любой из семи порталов, минарет из выцветшего красного обожжённого кирпича. Минарет такой же древний, как Хиральда в Севилье^82. Ни в мечеть, ни в склеп марабута войти нельзя, но в этом, собственно, и нет особой нужды, так как всё примерно ясно и при взгляде снаружи; иду по улицам – то вверх, то вниз. Они ослепительно-белые, и таково же их архитектурное окружение.

Мимо идут прохожие – ни красоты, ни элегантности, просто грязные оборванцы, никакого сравнения с тем, что я видел в Триполи^83. Выходим на пустырь, разделяющий кварталы, откуда видно линию прибоя и огромный белый Сидибенашер, монастырь марабутов на берегу. Провожатые заявляют, что в монастыре содержат умалишённых, а европейцам вход в него запрещён. Перед монастырём сидят нищие, все в пыли, и старухи с жёлтыми и синими татуировками. Лица у них лимонно-жёлтые, вид препотешный: разряжены донельзя, укутаны в сотни прозрачных слоёв одежды. Араб, сидящий на корточках возле входа, изумлён уже тем, что мои парнишки посмели спросить, могу ли я войти, и самым решительным образом отказывает: нет, нет и ещё раз нет! Подходит согбенная старуха – узнать, в чём дело, и тут же, обращаясь к моим паренькам, тараторит что-то по-арабски сладким умоляющим голосом. Она то плачет, то с материнской нежностью шлёт им воздушные поцелуи – стараясь поскорее убедить их в том, что они взяли на душу большой грех, и что меня нужно немедленно отсюда увести.

Делая вид, что не понимаю смысла происходящего, прошу ребят перевести старухе, что она напомнила мне мою покойную тётушку, которую я очень любил и которая меня баловала, поэтому я умоляю её взять от меня подарок и помолиться за упокой тётиной души. Старуха явно смягчается, плачет, шлёт мне поцелуи и наконец, согнувшись ещё сильнее, идёт на поиски сына настоятеля и приводит его к нам. Шестнадцатилетний парень, он одет донельзя вычурно и спесив. Приходится пообещать, что я его сфотографирую, и тогда его, может быть, покажут в кино, – именно этого ему и хочется больше всего. Тут же даю ему десять франков на кино.

Похоже, больше никто не собирается чинить мне препятствия. Юноша идёт за ключами в покои отца, и вот я, пройдя через храм, иду по тесному тёмному коридору мимо запертых дверей. Сворачиваем направо и тут же оказываемся в другом коридоре, через зарешёченные окна которого видна пьянящая синева неба и океана. С одной стороны коридора – гладкая стена, с другой – три распахнутые камеры без окон и с низкими потолками, не дающими возможности выпрямиться.

То, что открывается моему взору, превосходит всё, что я видел в романтических фильмах или на картинах либо читал в романах о Востоке или Средневековье. В первой камере на соломе полулежит молодая женщина в очень пёстром арабском костюме, можно сказать, театральном – здесь и многослойные шелка, и золотое шитьё, и шаровары, и деревянные сандалии, и украшения. Лицо у неё продолговатое, бледно-жёлтого цвета, под губой татуировка, волосы заправлены под вуаль. Ни дать ни взять картина Делакруа или Диаса^84: только что пленённая рабыня Шахерезада… А чтобы картина была ещё более романтичной, добавлю: вместо ожерелья или мониста на шею узницы надет массивный железный ошейник, чёрный со ржавчиной, от которого тянется цепь в руку толщиной – её противоположный конец намертво прикреплён к стене.

Увидев меня, женщина оживляется и начинает что-то лопотать. Разобрать можно немногое: «Мусье, мусье, арджан, моа контан, мусье, мусье!» (Денги, моя платить!) Во второй камере к стене прикован сам Прометей. Мужчина огромного роста лежит на куче тряпья и соломы, кинутой прямо на каменный пол; у него космы и борода, длиннющие ногти, устрашающий вид и сверкающие в ухмылке зубы. Прометей. Он поднимается, совершенно голый, огромный, выпрямиться ему не хватает места. Опустив руки, он делает два шага ко мне – ровно настолько, насколько позволяет цепь, к которой пристёгнут его ошейник. Нет, скорее, это человек-горилла, нежели Прометей. Он невероятно любезен, насколько может быть любезен безумец, и я почти без страха подошёл бы к проёму, если бы провожатые не закричали: «Берегись, он может ударить!» – «Моа фрапе жаме, моа фрапе жаме!» (Мне никогда не бить, мне никогда не бить!), – твердит он, мотая головой и пошатываясь, затем что-то бормочет по-арабски и, снова осклабившись, смиренно просит: «Мусье, мусье, сигарет; мусье, ен франк мусье!»

Вынимаю фотоаппарат – узник смотрит удивлённо, готовый впасть в ярость. Спутники испуганно тянут меня прочь. Только я навёл резкость, как человек-горилла бросает на меня злобный взгляд и садится на свои лохмотья спиной ко мне. Начинается жаркий спор. Он разрешит себя сфотографировать, если я дам ему франк. Монету он ловит на лету, прижимает её к себе, целует. Снято!

Третью камеру осматриваю лишь мельком. Тот, кто в ней сидит, схватил нечто вроде ковша и готов запустить его в меня, он хрипит, в ярости захлёбываясь слюнями: «Ва т`ан, ва т`ан!» (Убирайся, убирайся!) Он тоже лохмат и бородат. Невысок, во что-то одет, но при всём этом он вдвое страшнее и бледнее прежнего узника. Теперь я боюсь их всех – они уже не кажутся смирными, и я стремительно покидаю коридор. Юноши и старухи ретировались гораздо раньше.

Теперь мы устремляемся в ещё один коридор, слева. В фотоаппарате кончилась плёнка. Пытаюсь зарядить, но так переволновался, получив возможность снимать подобные вещи, что всё валится из рук – блокнот, карандаш, ластик, а бумага рвётся.

Вот ещё три камеры в ряд, четвёртая – напротив. Тяжёлые железные двери зарешёчены. Сами камеры просторнее и даже чуть светлее, потолки выше – здесь можно и встать в полный рост. В углу каждой устроено соломенное ложе, узники не сидят на цепи – у них скованы только руки. Видно, что это более важные персоны, о них заботятся больше. За первой решёткой – молодой марабут, священник, с длинными распущенными волосами, мертвенно-бледным желтоватым лицом и прекрасными огромными глазами, его одежда некогда могла свидетельствовать о достатке. Он не говорит, а с извиняющейся улыбкой жестами показывает мне, как бы ему хотелось покурить. Посылаю одного из парнишек за папиросами.

В соседней камере голый, покрытый лохмотьями, зарывшись лицом в солому, раскинув руки и сдвинув ноги, спит как убитый мускулистый богатырь-юноша и даже не просыпается от нашего разговора. В третьей камере – опять бесноватый; услышав нас издалека, он подбегает к решётке и плюётся, так что мы отшатываемся и, пройдя пару шагов, за решёткой четвёртой камеры замечаем сумасшедшую старуху: она что-то говорит мне ласковым тоном, улыбается, подмигивает, плюётся и свистит; затем всё это повторяется в той же последовательности. Я её фотографирую, она плюёт в объектив.

Полный решимости запечатлеть третьего, страшного узника, возвращаюсь в предыдущий коридор. Готовлю всё заранее и, к отчаянию моих спутников, иду прямо к проёму, готовый пригнуться, если в меня швырнут ковшом. Однако он неистовствует лишь на словах. Угрожает, подскакивает, пытаясь нащупать вокруг себя что-нибудь тяжёлое. Пора было уже и щёлкнуть, но не могу поймать его в объектив. Наверное, в камере слишком темно. Но всё же темно не настолько – просто я в волнении плохо справляюсь с техникой. И вот он наконец попадает в кадр – в видоискателе я вижу его кулак, сжимающий ручку ковша; щёлкаю и тут же отскакиваю в сторону. Ковш ударяется о стену.

Выйдя из монастыря, не могу отделаться от ощущения, что все эти нищие в уличной пыли, все встречные оборванцы – такие же сумасшедшие. Средневековые кандальники в монастыре, расположенном, как в грошовом романе, рядом с величественным синим океаном, по которому во все стороны света плывут корабли – дорогами золота, счастья и богатства.

Возвращаемся в город, туда, где вдоль аккуратных улочек стоят белые дома с верандами, расстилаются виноградники, журчат фонтаны. Там и сям встречаются колодцы, из которых водоносы черпают воду бурдюками из козлиной кожи, не очищенными от шерсти. Это крепкие, мускулистые мужчины в коротких дырявых тёмных туниках. Проходим постоялые дворы для любителей горных походов, где стоят верблюды, уже навьюченные или только ожидающие погрузки, много мулов и бритоголовых детей – лишь на макушке оставлена длинная прядь волос.

Парни, мои проводники, указывают на распахнутые ворота и предлагают зайти: «Бордель!»

Сначала вижу зал, где на полках стоит множество бутылок, лежат бубны, обтянутые кожей. Это своего рода кофейня, за столиками сидят марокканцы – только мужчины, как и во всех прочих кафе. За ней двор, окаймлённый каморками для женщин. Посреди двора стоят ещё какие-то постройки, есть колодец. Женщина в возрасте с выбеленным лицом, разряженная, варит в калабасах просяной кускус; другие женщины набирают воду, заваривают арабский чай в своих каморках или прихорашиваются. Все они старые, уродливые, татуированные, разукрашенные и выбеленные. Накидки, пояса, шаровары, мониста, тяжёлые серебряные браслеты, кораллы; на ногах расшитые золотом бабуши, кольца унизывают пальцы до самых ногтей, тяжёлый дух помад.

Есть тут и мужчины: молодые люди в шерстяных накидках и капюшонах – они, видимо, с давних пор обретаются на этом дворе: женщины, занятые своими делами, уже не обращают на них внимания, разве что мимоходом заденут плечом, а так – весьма дружелюбно реагируют на их поддразнивания.

Поняв, что я хочу их сфотографировать, они приходят в большое волнение: побросав кувшины, с визгом и смехом разбегаются по каморкам, накрываются платками. Юноши радостно гоняются за ними, ловят и выносят на руках, верещащих и отбивающихся, с развевающимися поясами: настоящие сабинянки. Такими я их и фотографирую – смешные и милые, растрёпанные, в крепких объятиях разгорячённых парней, они в общем-то и не сердятся, а просто притворяются, а после подходят, чтобы легонько меня толкнуть, и снова возвращаются к своим делам. Интересно, что все женщины в Африке, даже если они заняты такого рода ремеслом, никогда не покажут, что мужчина им интересен, они будут делать вид, что его нет рядом. Вот одна из женщин несёт на голове калабас, у неё на пути оказывается молодой человек, и она сердито толкает его, чтобы пройти. Он что-то ей говорит, она с презрением глядит на него через плечо. Спрашиваю парня, что он ей сказал. «Что она делает слишком много ши-ши!» (дерьма) – отвечает молодой человек, сбрасывая с головы капюшон. Удивительно благородной формы тёмная голова, соединяющая в себе негритянские и арабские черты. Зовут юношу Негро.

Он вместе с другом спустился с гор и зашёл сюда разузнать, что тут творится. У них нет денег, чтобы заплатить. Какова цена? Два с половиной франка. Я предлагаю им на двоих пять франков, они поначалу стесняются, а потом быстро смелеют: «Тогда не здесь, а по соседству. Там лучше! Там, правда, дорого, четыре франка, но там я совсем недавно видел ту, что мне нравится. Там лучше! Там есть одна очень красивая! Уж если платить деньги, то лучше там!» Отправляемся в соседний бордель.

Негро чувствует себя неловко и чуть отстаёт. Смотрит искоса, как животное. Его крепкая шея пламенеет на солнце. Меня же всё это очень даже развлекает: надо было приехать на самый край света, чтобы исполнить желание юношей с марокканских гор. За своими плечами я ощущаю огромные ангельские крылья.

Сворачиваем в переулок, затем входим в дом, от ворот которого лестница сразу ведёт на второй этаж. На самом деле это длинный балкон, которым окружён двор. Целый ряд комнатушек для девушек и женщин. Поскольку любви здесь никто не стыдится, двери во двор распахнуты. В комнатках на полу постелены циновки, кое-где есть даже кровати. На стенах открытки, фотографии зуавов^85, морских пехотинцев, легионеров. В одной из таких комнат рядом с девушкой сидит араб, он закинул ногу ей на колени. Держит её за руку и молчит. Он может просидеть так и час, не двигаясь.

Женщина, которая особенно понравилась Негро, сидит на циновке, а древняя старуха накладывает ей на руки и ноги – на тыльную сторону ладоней, на пальцы, ногти и на подошвы – комки влажной глины. Под глиной – свежая хна. Вокруг раскалённых жаровен – множество глиняных флакончиков с красками и палочками. Обе женщины одеты в фантастические одеяния из вуали и атласа и так заняты, что наше появление отвлекает их всего на мгновение. Молодая женщина совсем не уродина. У неё довольно бледная кожа, уже чуть увядшая от белил, удлинённых пропорций голова, раскосые влажные глаза и сильно подпорченные зубы.

Нет, сейчас она не может; сейчас она занята, не смывать же глину с рук. Она отвергает юношу с улыбкой и глядит не на него, а на свои руки, которые обрастают всё новыми глиняными комками. Сначала я смотрел на неё как на картину Делакруа^86, но вдруг увидел в ней рембрандтовскую Вирсавию, которую чуть ли не каждый день навещал в Париже^87. Та же грустная улыбка отцветающей женщины, та же поза старухи, готовящей её к свадьбе.

Юноша заговаривает с ней, это тихие уговоры, без понуканий, без нетерпения, будто он случайный посетитель, не движимый непреодолимой страстью. Он не видел Вирсавию, он полюбил эту женщину по наитию, что ставит его намного выше меня. Он крайне удручён, и я заступаюсь за него как за близкого мне человека. Его друг, которому всё равно, которая из женщин ему достанется, красивый, весёлый юноша, тоже просит за друга.

Женщина мягко, но решительно отказывает, подставляя старухе руки, и на нас больше не глядит. Приходит хозяин дома, араб, спрашивает, что происходит, и тоже включается в переговоры. Безрезультатно! Наверху, в комнатках на балконе, и внизу, во дворе, ещё два десятка девиц взирают на нас снизу вверх, выгибая шеи, увешанные кораллами и дукатами. Искренне сочувствуя Негро, я предлагаю ему выбрать любую другую. Но он даже не поднимает головы, чтобы посмотреть по сторонам, словно пристыжённое животное. Нет, нет здесь ни одной женщины, которую бы он пожелал! Тот самый араб, которого мы заметили вначале, подходит к нам и, уверенный в том, что ему досталась самая красивая женщина, готов ею поделиться – к тому же он надеется, что мы его отблагодарим. Юноша молча окидывает её с ног до головы безразличным взором и отворачивается. Нет, никто ему тут не понравится.

Его товарищ молча даёт понять, что и он готов отказаться от удовольствий, раз уж они недоступны его другу. В этот вечер они оба вернутся в горы, не вкусив великих радостей города, о которых так мечтали. Как же часто и мне случалось отказываться от всего, чего я жаждал, лишь потому, что не мог получить то, к чему стремился в первую очередь. Одно-единственное неудовлетворённое желание ожесточает, изматывает и подрывает силу духа, и все прочие стремления сразу обесцениваются.

Вот я и снова меж двумя монументальными стенами Сале. Одна из них – гигантская скала, ограничивающая океан, другая состоит из мощных укреплений, бастионов, башен, обожжённых солнцем и временем. Приятно ступать по мягкому, упругому пляжу. Этим же путём идут и пожилые рыбаки, волоча за собой сети.

И тут я понимаю, что могу опоздать на автобус, который должен отвезти меня обратно из Рабата в Касабланку. Я почти бегу по бесконечному пляжу к устью реки, а потом вдоль неё. Напротив меня вырисовывается профиль Рабата – один из самых красивых морских фасадов, которые я когда-либо видел; вдали – знаменитая башня^88. Наконец добираемся до перевоза, я рассчитываюсь с моими проводниками, прыгаю в лодку и перебираюсь на другой берег. Ещё раз оглядываю Сале – ослепительно-яркий, прямоугольный и недоступный. Подъехать не на чем, а до отправления автобуса десять минут. Мне говорят: можно сократить путь до стоянки, если я пройду через базар и буду держаться ближе к холму, где теснятся лавки и всякие мастерские, – тогда это не два километра, а всего лишь один.

Миную обувные развалы, потом лавки, где продают текстиль, циновки, украшения, мясо, кожу и т. п. Бегу через базар, украшенный снопами зелени, вдоль подножия холма, по улицам, запруженным людьми, повозками, велосипедистами и детьми. И нет всему этому ни конца ни края. Исхожу по́том, задыхаюсь, то и дело гляжу на часы и чуть не плачу: не дай бог опоздаю, и как тогда попасть в Касабланку и на корабль, что в восьмидесяти километрах отсюда. Вдруг вижу коридор, ведущий к рынку европейских товаров под открытым небом; дальше должны быть отели, банки, кафе – а там, смотрю, мой автобус, уже полный. Подбегаю к нему и, как только усаживаюсь на своё место, он трогается. Очень хочется пить, я никак не могу отдышаться, мне жарко даже после того, как мы проехали двадцать километров. Стада верблюдов, палатки марокканских кочевников, холмы, леса, пригорки и скалы выглядят странно в сумеречном освещении спускающегося вечера. Того самого экваториального вечера, который наступает ровно в шесть и длится лишь несколько минут, не более. Вот и он, лёгкий, волшебный алый закат.

В Касабланку прибываем в семь часов. Я счастлив, что могу выпить кружку холодного пива, купить свежую французскую газету, прибывшую аэропланом; тут всё совсем не так, как на юге, где до самого моего отъезда самыми свежими новостями были те, которые я привёз сам. Прогулка по арабскому району Касабланки в ночное время: даже толпа марокканцев выглядит совершенно волшебно. Уже не видишь, как раньше, убожества кварталов, грязи и нищих прохожих.

Вспомнив о том, что среди моих африканских трофеев есть тамбýр^89, я загораюсь желанием найти для него подходящий медиатор. Для этого придётся обойти все марокканские кафе, где звучит музыка. Здесь полно арабов, которые играют на музыкальных инструментах или слушают музыку, попивая кофе. Они сидят на диванах и на возвышениях, покрытых циновками. Перед циновками – множество пар обуви, совершенно одинаковой с виду. Молодёжь и старики потихоньку беседуют, свет на них падает по диагонали. На соломенных матрасах растянулись юноши – поразительно красивые, неподвижные, задумчивые. Медиатора для моего тамбура ни у кого не оказалось, и я останавливаюсь перед небольшим кафе, слушая, как патефон наигрывает дикую марокканскую песню.

Узкими переулками, окольными путями пробираюсь в порт. Интересно, довезёт ли меня моторная лодка до корабля – уже давно наступила ночь. На палубе торговцы из Касабланки развернули настоящую выставку кожаных подушек, кофейных принадлежностей, кошельков, биноклей и часов.

С утра вокруг корабля резвятся дельфины – настоящий балет; вечером проплываем Танжер, странный город на скале, среди живописного горного ландшафта, высоко над морем. Затем минуем огромную Гибралтарскую скалу: Геркулесовы столбы с наклонной песчаной отмелью; невероятной красоты массивы с другой стороны, где раскинулся белый город Сеута – последний из городов, приникших к африканским пляжам. Последний привет Африки.

Теперь мы плывём по Средиземному морю вдоль испанского побережья: оно на удивление спокойно синеет в лунном свете, а ведь недавно все газеты ужасались его неистовству: здесь затонуло несколько пассажирских кораблей. На полпути между Гибралтаром и Марселем, на исходе января, я всё ещё одет так же, как при посадке в Дакаре. Даже ночью прогуливаюсь по палубе без пальто. Радио же сообщает, что в Париже пятнадцать градусов ниже нуля.

Над нами летают аэропланы, вокруг теснятся корабли; особенно огромны военные суда, палубы которых могут принять аэроплан. На воду пикируют чайки, и точно так же, под тем же углом пикируют спускающиеся аэропланы.

Тем временем погода быстро меняется. Дождит сутки напролёт. Задувает ветер. На палубу не высунешь носа – сразу продрогнешь. Вспоминая студёную ночь, проведённую неподалёку от Бугуни посреди саванны, когда мне пришлось облачиться в шерстяной купальный костюм, я и сейчас пододеваю его – ничего более тёплого у меня нет. Корабль колышется на волнах, его винт часто выныривает и тарахтит на холостом ходу, а мы – те, кого не подкосила морская болезнь, собираемся в небольшой кают-компании. У попутчиков лица бледные, беспокойные: кто-то, забившись в угол, читает книгу, кто-то играет в шахматы. Из развлечений – лишь видавший виды граммофон, можно ещё смотреть в иллюминатор на волны или играть в каюте с Бубу. Обеды и ужины встречаем восторженными возгласами.

Мы героически держимся, рассчитывая через день-два пришвартоваться в Марселе. Но капитан корабля объявляет, что в порт корабль не войдёт, пока не утихнет шторм, а это может растянуться и на несколько дней, и даже самые стойкие падают духом. Наконец, вечером видим город: перед ним выстроилась вереница больших кораблей, которые, как и мы, не решаются зайти в порт. Поэтому Марсель выглядит так, словно он в осаде. Утром мои товарищи чуть не плачут. Многих ждут семьи, не видевшие их годами, и теперь их разделяют всего два-три километра. Капитан говорит, что провиант придётся экономить, так как запасы истощаются, но никто особенно не переживает. Наоборот, урезанный паёк, напоминая о войне, окрашивает наш быт в авантюрные тона. Четыре дня стоим напротив берега, качаясь на волнах.

В последний день, впервые в жизни, то ли устав от дороги, то ли простудившись, присоединяюсь к общей массе бедолаг, мучимых морской болезнью. По счастью, к обеду мне становится лучше. Мистраль не ослабевает, но, по всем прогнозам, этой ночью должен стихнуть.

Так моё путешествие из Дакара в Марсель, которое должно было длиться всего восемь дней, заняло двенадцать. У меня возникло ощущение, будто нечто, позвавшее меня в дорогу, в Африку, теперь не хочет отпускать. Это стремление – и моё, и всего моего поколения, насквозь европейского, – отринуть всё то, что составляет Европу. А Европа тем временем находится совсем рядом, передо мной, но пристать к ней нельзя.

Я устал, продрог, посинел от холода и даже, может быть, заболел, но в то же время я счастлив, что это путешествие, которое, как оказалось, не было ни невероятным, ни неосуществимым, но которое значило для меня так много, продлилось ещё на какое-то время. Есть музыкальные произведения, которые заканчиваются сильными аккордами; так завершается и моё путешествие.

Утром корабли устремляются в порт, море гораздо спокойнее, но холод по-прежнему лютый. Вокруг расстилается Марсель – его склады, балки, краны; снуют полицейские и гражданские. Небо непроглядно серое, дождливое. Я чувствую, как на меня нападает насморк и накатывает грусть.

Но уже глядя из автомобиля на витрины, замечаю большую цветную рекламу: на фоне какого-то архипелага грузятся суда. Картина, безумно далёкая от реальности; и всё же, не задаваясь вопросом, почему так со мной происходит, я ощущаю наполненность новой жизнью. И это не отблески счастья минувших дней, а, как и всегда, вера в бесконечную красоту того, что нас ждёт впереди: оно грядёт вместе с большими радостями и с множеством страданий.

Примечания

1. Жан Вюйе (1877–1961) – фр. учёный, инженер-агроном, ботаник, руководитель научных экспедиций в Западную Африку. В 1905 г. стал главой сельскохозяйственного департамента Верхнего Сенегала и Нигера, в 1908 г. собирал и описывал флору Верхней Вольты. С 1921 г. занимался изучением хлопка и созданием орошаемой хлопководческой станции. С 1922 г. – член-корреспондент Академии наук Заморских территорий и кавалер Ордена почётного легиона. В 1926 г. вышел на пенсию, но продолжал работать в качестве администратора-директора фр. колониальных компаний в Кот-д’Ивуаре.

2. Автор имеет в виду историческую область Западный Судан (сегодняшние территории Буркина-Фасо, центрального и южного Мали, части Нигера, Гвинеи, Ганы, Кот-д’Ивуара и Мавритании). Её частью являлся так наз. Французский Судан – местности в верхнем и среднем течении рек Нигер и Сенегал, ныне занимаемые Республикой Мали.

3. Андре Вюйе (1883–1914), парижский приятель Р. Петровича, был учёным-энтомологом. Погиб в Первую мировую войну.

4. Дакар – столица и главный порт Республики Сенегал, самый западный город Африки. В те годы был одним из крупнейших фр. колониальных городов.

5. Остров Горе находится в Атлантическом океане рядом с Дакаром.

6. Приштина – столица серб. автономного края Косово и Метохия, который является предметом территориального спора между Сербией и самопровозглашённой Республикой Косово. В те годы город относился к Королевству сербов, хорватов и словенцев (далее – КСХС).

7. Густав Эрнст Штреземан (1878–1929) – нем. политик, в 1920-е гг. рейхсканцлер и министр иностранных дел Германии, лауреат Нобелевской премии мира 1926 г. за заключение Локарнских договоров, гарантировавших послевоенные границы в Западной Европе.

8. Палилула – жилой район в центре Белграда.

9. Спалато – итал. назв. хорв. г. Сплит, в то время относившегося к КСХС.

10. Марабуты (фр. marabout, от араб. «мурабит») – мусульманские дервиши в Северной Африке.

11. Сумангуру Кваннте (Канте) – в 1200–1235 гг. правитель государства Каниаги (территория современного Мали), пытавшийся создать новую империю в Западной Африке.

12. Сундиата Кейта (также Соголон Джара, Мари Диата, ок. 1217 – ок. 1255) – основатель средневековой империи Мали, главный герой «Эпоса о Сундиате».

13. Адольф Жозеф Тома Монтичелли (1824–1886) – фр. художник, предшественник импрессионизма.

14. Конакри – столица и главный порт Гвинейской республики, в те годы был административной столицей колонии Французская Гвинея.

15. «Сырным» называют высокое тропическое дерево Alstonia boonei, растущее в Западной Африке. Оно может достигать 45 м в высоту и 3 м в обхвате. Но у него не красные, а желтовато-белые цветы.

16. Фритаун – столица и главный порт Республики Сьерра-Леоне, в те годы был столицей одноимённого брит. протектората.

17. Табу – город на крайнем юго-западе нынешней Республики Кот-д’Ивуар, неподалёку от границы с Либерией.

18. Гран-Басам – город в Кот-д’Ивуаре, расположенный к востоку от Абиджана, теперешней столицы страны. В 1890-е гг. был столицей фр. колонии Кот-д’Ивуар.

19. Банфора – город на юго-западе нынешнего государства Буркина-Фасо, в те годы относился к фр. колонии Верхняя Вольта.

20. Бенжервиль – город на юго-востоке Кот-д’Ивуара, в те годы был столицей фр. колонии Кот-д’Ивуар.

21. Знаменитая фр. актриса Сара Бернар (1844–1923) впервые побывала на гастролях в Рио-де-Жанейро в мае – июле 1886 г. Вторично она посетила город в 1905 г. и во время одного из выступлений так повредила правую ногу, что спустя десять лет её пришлось ампутировать.

22. Сикасо – город в южной части нынешней Республики Мали.

23. Отсылка к строкам ст-ния В. Гюго «Спящий Вооз» (1859): «Земля, ещё храня // Следы каких-то ног чудовищных, со дня, // Как миновал потоп, была совсем сырая» (пер. с фр. Н.Я. Рыковой).

24. Бобо-Диуласо – город на юго-западе Буркина-Фасо.

25. Йован Стерия-Попович (1806–1856) – серб. драматург, популярный комедиограф, прозаик, поэт и переводчик, основатель серб. драматургии и зачинатель национального репертуара серб. театра.

26. Алепе – город на юго-востоке Кот-д’Ивуара на берегу р. Комоэ.

27. Студеница – местность в Сербии у р. Студеница, где расположен один из самых знаменитых серб. средневековых монастырей (XII в.). Фужине – община в Хорватии, входящая в Приморско-Горанскую жупанию, находится неподалёку от приморского г. Риека.

28. Речь идёт об отступлении серб. армии зимой 1915–1916 гг. через территории Албании и Черногории к побережью Адриатического моря (так наз. Албанская Голгофа), откуда соединения были эвакуированы союзниками на греч. о. Корфу. От ран, болезней и голода в этой трагической эпопее погибло более 100 000 человек.

29. Андриевица – община на северо-востоке Черногории. Ксения Петрович-Негош, принцесса Черногорская (1881–1960) – дочь короля Черногории Николы, коронованного в 1910 г.

30. Ритуальная маска афр. народа бауле вырезана из дерева; танцор в маске считается посредником между миром живых и мёртвых.

31. Имеется в виду первая строка ст-ния Ш. Бодлера «Соответствия» (1855) из цикла «Цветы зла», в пер. К.Д. Бальмонта она звучит так: «Природа – дивный храм, где ряд живых колонн…»

32. Роман Р. Киплинга «Ким» (1901), события которого происходят в Индии, относится к жанру приключенческой литературы для подростков.

33. Александар Дероко (1894–1988) – известный серб. архитектор, художник и писатель, автор проекта храма Св. Савы в Белграде (вместе с Б. Несторовичем, 1926), академик Сербской академии наук и искусств (1956). В 1920-е гг. выполнил графические портреты Р. Петровича. См. фронтиспис наст. изд., где помещена нарисованная им карта путешествия Р. Петровича по Западной Африке.

34. Буаке – город в центральной части Кот-д’Ивуара.

35. Манкёно – город в центральной части Кот-д’Ивуара.

36. Жан Франсис-Бёф (1873–1933) – фр. журналист, поэт и прозаик, автор романов и рассказов о колониальной Африке. Работал чиновником во Французском Судане.

37. Джозеф Конрад (1857–1924) – брит. писатель пол. происхождения, автор приключенческих романов, в т. ч. на морскую и колониальную тематику, для которых характерны сильные герои, романтика подвига, экзотическая обстановка.

38. Ман – город на западе Кот-д’Ивуара.

39. Сегела – город на западе Кот-д’Ивуара.

40. Люсьен Леви-Брюль (1857–1939) – фр. философ, этнолог и антрополог, автор кн. «Первобытное мышление» (1922), «Сверхъестественное в первобытном мышлении» (1931), «Первобытная мифология» (1935) и мн. др. работ.

41. Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) – брит. антрополог, этнолог, историк религии, автор 12-томного исследования магии и религии «Золотая ветвь» (1906–1915).

42. Жорж Дитерлен был протестантским священником и миссионером в Африке. Рассказ, приводимый Петровичем, содержится в «Письме господина миссионера Ж. Дитерлена» от 9 февраля 1926 г., опубл. в: Journal des missions évangéliques. Paris. 1926. No. 1. P. 217–218.

43. Диауала – город на крайнем севере Кот-д’Ивуара.

44. Имеется в виду Луи Николя Даву (1770–1823), маршал Французской империи, имевший прозвище «железный маршал». Воевал в России, был ранен в битве при Бородино. Известна работа В.В. Верещагина «Маршал Даву в Чудовом монастыре» (1900).

45. Феркеседугу – город на севере Кот-д’Ивуара.

46. В годы Первой мировой войны Петрович служил в действующей армии и был участником Албанской Голгофы, см. примеч. 28.

47. Тафире – город на севере Кот-д’Ивуара.

48. Вацлав Леопольдович Серошевский (1858–1945) – пол. писатель, публицист, этнограф. Двенадцать лет провёл в ссылке в Якутии, там начал писать рассказы о местных жителях и собирать этнографические материалы. Автор повести «Предел скорби» (изд. 1904), посвящённой обитателям якут. лепрозория.

49. Ненюфары – кувшинки, водяные лилии.

50. Отсылка к возникшей в Средние века и отражённой в европейском искусстве интерпретации библейской легенды о Каине и Авеле: Бог не принял жертву Каина, потому что дым от его жертвенного костра стелился по земле, тогда как дым от костра Авеля поднялся вверх.

51. Битва на Косовом поле – историческое сражение 15 июня 1389 г. между объединённой серб.-босн. армией и войском Османской империи, состоявшееся неподалёку от современной Приштины. Битва послужила основой множества серб. народных преданий и песен.

52. Речь идёт о картине Тинторетто «Кузница Вулкана» (1576–1577, Дворец Дожей, Венеция).

53. Карите (ши) – назв. растительного масла, по вкусу похожего на сливочное. Оно добывается из семян растущего в саванне дерева ши, или Вителларии удивительной (Butyrospermum parkii).

54. Лука Синьорелли (1450–1523) – итал. живописец, представитель позднего Возрождения, считавшийся в своё время мастером изображения нагих тел.

55. Изначальное назв. этой бельг. компании, основанной в 1887 г. в Конго, – “Compagnie du Congo pour le Commerce et l’Industrie” («Торговая и Промышленная Компания Конго», фр.). В 1899 г. она была преобразована в “Compagnie internationale pour le commerce et l’industrie” («Международная торгово-промышленная компания», фр.).

56. Джузеппе Унгаретти (1888–1970) – итал. поэт и переводчик, входил в группу итал. футуристов, участвовал во фр. дадаистском движении, стал одним из основателей итал. герметизма.

57. Найти сведения об этом человеке нам не удалось. Известен некий Фредерик де Лафонтен Вервей (1856–1940), который служил в Африке (в Бельгийском Конго) и происходил из семьи фр. протестантов, перебравшейся в XVI в. в Голландию, но был гораздо старше этого персонажа. Возможно, в кн. упоминается один из его родственников.

58. Имеется в виду здание мечети Джингеребер в Томбукту (Мали), построенное в 1327 г.

59. Бамако – город, расположенный на берегах р. Нигер, с 1889 г. был столицей колонии Французский Судан, ныне столица Республики Мали.

60. Самори Туре (ок. 1840–1900) – африк. гос. деятель, полководец, основатель Уасулу, государства народа малинке в бассейне Верхнего Нигера, существовавшего в 1870–1890-е гг. Пытался объединить народы Западной Африки в борьбе против европейских колонизаторов, малинке под его предводительством долгое время оказывали упорное сопротивление фр. войскам. В 1898 г. был взят в плен.

61. Милош Обилич (Кобилич,? – 1389) – легендарный средневековый серб. витязь, погибший в битве на Косовом поле, одна из центральных фигур в серб. эпической поэзии. Иван Мéштрович (1883–1962) – югосл. (хорв.) скульптор и архитектор. Статуя Милоша Обилича работы Мештровича (1908) находится в Белграде.

62. Гевгелия – город в Северной Македонии, в те годы относился к КСХС.

63. Левантинцы – потомки средневекового католического населения государств Ближнего Востока, в широком смысле – жители исторической области Левант, объединяющей ряд стран восточной части Средиземного моря.

64. Бугуни – город в южной части Мали, в области Сикасо.

65. Слава (Крёстная слава) – серб. народно-церковный обычай, главный праздник сербов, посвящённый святому – покровителю семьи.

66. Здесь и далее автор, вероятно, путает капоковое (хлопковое) дерево (Ceiba pentandra), которое достигает высоты более 70 м и имеет крупные белые цветы, со сравнительно небольшим огненным деревом, имеющим алые или оранжево-красные цветы (см. примеч. 72).

67. Нигер считается третьей по длине и по площади бассейна рекой Африки после Нила и Конго.

68. Белград расположен в месте слияния двух рек, Савы и Дуная.

69. Куликоро – город на юго-западе Мали, неподалёку от Бамако.

70. Найти сведения об этом человеке нам не удалось.

71. Битву при Кирине (около Куликоро), в которой Сумангуру погиб, принято датировать 1235 г.

72. Схожее назв. имеет фламбоян, или огненное дерево (Delonix regia), которое хотя и имеет раскидистую крону, в высоту достигает не более 10 м. Может быть, автор так называет какую-то другую породу деревьев.

73. Бадумбе – город на юго-западе Мали.

74. Каес – город на крайнем западе Мали, на р. Сенегал. В 1890-е гг., до Бамако, был главным городом колонии Французский Судан.

75. Бафулабе – округ в провинции Каес в Мали. Железная дорога пересекает территорию провинции, но не проходит в границах округа.

76. Тамбакунда, Кафрин, Тиес – города в центре и на западе Сенегала.

77. Охрид – город в Северной Македонии на Охридском озере, в те годы входивший в состав КСХС. Ныне популярное туристическое место.

78. Раде Драинац (1899–1943) – серб. поэт-модернист и прозаик. Его сб. прозы «Сердце на базаре» помечен 1929 г., однако, как можно понять из текста, в свет он вышел в кон. 1928 г.

79. Земун – район Белграда, находящийся на противоположном от его центральной (старой) части берегу Савы, в те годы отдельный город в КСХС. До этого Земун относился к Австро-Венгерской империи, между городами проходила государственная граница.

80. Живые картины (фр. tableaux vivants) – статические сцены, представляемые одним или несколькими позирующими актёрами в костюмах и среди декораций, своеобразное сочетание театра и изобразительного искусства.

81. Имеется в виду Великая мечеть Сале – третья по высоте мечеть в Марокко, возведённая в 1028–1029 гг. Достраивалась в кон. XII в.

82. Хиральда – четырёхугольная башня (ок. 98 м), поднимающаяся над Севильским кафедральным собором. Построена в XII в., в период расцвета мавританского искусства в Андалусии, её прототипом послужил 69-метровый минарет мечети Аль-Кутубия в Марракеше. Достроена в XVI в. в стиле исп. Ренессанса.

83. Незадолго до своего путешествия в Западную Африку Петрович побывал в Ливии. Его путевые записи с авторскими рисунками опубл. под назв. «Дни в Ливии» в белградской газ. «Време» (июнь 1928 г.).

84. Нарсис Виргилио Диас де ла Пенья (1807–1876) – фр. художник, представитель романтического направления в живописи. Как и Э. Делакруа, писал картины на восточные мотивы.

85. Зуавы – военнослужащие частей лёгкой пехоты фр. колониальных войск.

86. Скорее всего, автор имеет в виду картину Э. Делакруа «Алжирские женщины в своих покоях» (1834), хранящуюся в Лувре. Как высказался о ней Ш. Бодлер, на этом источающем меланхолию холсте изображены красивые женщины, которые, однако, прежде всего несчастливы и «скрывают в своих глазах болезненную тайну».

87. Картина Рембрандта «Вирсавия» («Вирсавия в купальне», «Вирсавия с письмом царя Давида», 1654) также хранится в Лувре.

88. Речь, по всей видимости, идёт о так наз. Башне Хасана (XII в.), минарете в Рабате, высота которого должна была достигнуть 86 м (не достроен). Его прототипом также послужил минарет мечети Аль-Кутубия.

89. Тамбýр (танбýр) – струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни, распространённый в странах Ближнего и Среднего Востока.

Список иллюстраций

С. 10. Первое издание «Африки» (Белград: Геца Кон, 1930).

С. 18. Р. Петрович. Фритаун. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 41. Р. Петрович. Туманная погода. Плывём к экватору. 20.12.1928. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 58. Р. Петрович. На реке Комоэ. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 79. Растко Петрович с жителями деревни. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 86. Африканская ритуальная маска из коллекции Р. Петровича. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 100. Р. Петрович. Жрица в Мане. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 124. Р. Петрович. У горной хижины ведьмы Ламы в деревне Сегела близ Мана. Ведьма в гневе удалилась в дом. 30.12.1928. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 125. Р. Петрович. Больной Блонде, человек-пантера. 30.12.1928. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 146. Р. Петрович. Баобаб в селе Небинге посреди саванны. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 183. Р. Петрович. Деревенские хижины. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 186. Р. Петрович. Король Пебеньяни из племени уаттаров в домашней одежде. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 194. Фото Р. Петровича. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 204. Растко Петрович на носилках. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 234. Р. Петрович. Зана, охотник на гиппопотамов из Верхней Вольты. Племя бобо. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 255. Р. Петрович. В сумерках. Сикасо. 7.I.1929. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 262. Р. Петрович. Вечер в Сикасо. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 269. Р. Петрович. Сикасо. 8.I.1929. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 274. Р. Петрович. Бобо-Диуласо на реке Бобо. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 287. Р. Петрович. Нигер, восемь часов вечера. 10.I.1929. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 300. Фото Р. Петровича. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 303. Р. Петрович. Одна из бесчисленных гигантских степей в саванне Судана в окрестностях Бадумбе. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 308. Р. Петрович. Рабат, вид на Сале. 1930. Частная коллекция, Сербия.

С. 313. Р. Петрович. Молодая дама из Дакара в повседневном платье и украшениях. Хочет, чтобы её рисовали с книгой в руке. 17.I.1929. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 323. Остров Горе. Негр с книгой Р. Драинаца. Фото Р. Петровича. Национальный музей Сербии, Белград.

С. 346. Рисунок Р. Петровича. 1930. Частная коллекция, Сербия.

Примечания

1

«Нехорошо, здесь это нехорошо, другое!» (фр.).

2

От фр. marmiton – поварёнок.

3

От фр. le porteur – носильщик.

Content

Растко Петрович
Африка

Между детством и каторгой человечества

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания

Примечания