Юлия Алейникова

Медальон с пламенем Прометея

© Алейникова Ю., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Пролог

Володик доказал мне, какой это чудовищный эгоизм – застрелиться. Для себя-то это, конечно, проще всего…

ЛИЛЯ БРИК

Сентябрь 1917 г. Санкт-Петербург

– Ирина, кого ты привела? Что это за тип? Что за нелепое знакомство, он похож на ломового извозчика, к тому же наверняка большевик! – взволнованно шептал Владимир Карлович на ухо своей легкомысленной дочери, удерживая ее за локоток в прихожей.

– Ну, разумеется, большевик! – фыркнула та, окидывая родителя полным независимого превосходства взглядом. – А вы кого бы желали видеть, члена императорской фамилии?

– Ирина! – захлебываясь возмущением, шепотом воскликнул Владимир Карлович.

– Успокойся, папа, он не большевик. Он художник, футурист, к тому же поэт, а форма – это так, временное. Он служит в автомобильной школе, по-моему, очень современно. И вообще, он очень интересный человек, сильный, открытый, смелый, он как глоток свежего ветра, не то что твои крысоподобные знакомые, шушукаются по углам, трясутся, так что из них пыль веков сыплется.

– Ирина, мои знакомые достойные люди, заслуженные, из приличных фамилий, а то, что сейчас честным людям жить стало страшно, так то не их вина! А впрочем, – тут же потухая, вяло проговорил Владимир Карлович, – пойдем в гостиную, а то твой гость наверняка заскучал. Да и мама, наверное, растеряна.

Громоздкий молодой человек с мощной челюстью и громким голосом плохо вписывался в обставленную фамильным кленовым гарнитуром столовую. Не гармонировал он с тонкой вязью золотых ирисов на темно-зеленых обоях, с изящной сервировкой стола и хозяевами квартиры, старомодно чопорными, тихими и невыразительными супругами, бароном Владимиром Карловичем Гоггерном и его женой Натальей Романовной.

Обед проходил в натянутой обстановке, вызывая у хозяев чувство неловкости. Впрочем, неловко себя чувствовало исключительно старшее поколение, дочь хозяев Ирина Владимировна, бойкая короткостриженая девица, с вытянутым, как у отца, лицом и светлыми прозрачно-голубыми глазами, ее кузина Эльза Оттовна и гость вели себя исключительно раскованно и свободно.

Молодой человек с аппетитом закусывал, презрительно поглядывая по сторонам, говорил громко, уверенно, не стесняясь собственных оригинальных, а скорее, даже вызывающих суждений.

Девицы его во всем поддерживали и так же высокомерно и снисходительно реагировали на редкие реплики и замечания Владимира Карловича и его супруги.

– Вы совершенно правы, Владимир Владимирович, – громко восклицала Ирина Владимировна, косясь на отца. – Пушкин и Лермонтов – это все уже устарело, нужны новые формы, яркие, выразительные, созвучные времени, и мне кажется, сейчас появляется очень много талантливых молодых людей. Веет какой-то свежестью, новизной. А как вам нравится Ахматова? Цветаева? Гумилев, Волошин? А Блок? Разве не прелесть? Хотя и они уже не так новы, а вот Сергей Есенин? Что вы думаете о Есенине?

– Этот имажинист в лаптях и рубахе? Да видали вы когда-нибудь что-то более нелепое? Это же шут гороховый! – фыркнул очередной раз, взмахнув огромной ручищей, гость. – А впрочем, парень талантливый, если из этих карикатурных «мужичков» кто и оставит свой след в искусстве, то уж он. Хотя, конечно, все эти березки-елочки… не про революцию все это, не про то, что за окном грохочет. Вяло, сладко, аж до приторности.

Громоздкий молодой человек был не глуп, образован, но при этом как-то неприлично громок, неуклюж и резок. Суждения его были вызывающе независимы, насмешливо оскорбительны, а его солдатская форма и грубоватые манеры неуместны в степенной респектабельной столовой барона. Супруга Владимира Карловича, тихая, кроткая Наталья Романовна, с немым ужасом смотрела то на дочь, то на гостя. Он виделся ей кем-то вроде людоеда с далеких тропических островов.

Она то и дело испуганно вздрагивала, когда гость взмахивал зажатым в могучем кулачище ножом, словно боялась, что он того и гляди кинется на них. Жестикулировал гость размашисто и, казалось, заполнял собой всю комнату.

А вот Ирина Владимировна смотрела на гостя с восторгом, впрочем, и в ее восторге было что-то неприличное, смотрела она на него как на заморского зверя или циркового уродца, чем вызывала брезгливое неодобрение отца.

Увлечение дочери всяким сбродом не сулило ничего хорошего. А впрочем, чего хорошего можно теперь ожидать в этом обезумевшем мире?

Барон тяжело вздохнул и неодобрительно взглянул на гостя, хвастливо обещавшего вырубить свое имя на скрижалях истории, и в этот момент в нем вдруг загорелась мстительная идея, а не помочь ли?

Барон нехорошо улыбнулся и внимательнее всмотрелся в молодого человека. А может, не стоит? Что ни говори, а все же из приличной семьи, гимназию окончил… семью имеет… мать, сестер…

В этот момент молодой человек весьма уместно и безапелляционно заявил, что всю труху, всех этих капиталовладельцев, всех буржуйско-купеческих кровососов и родовитых маразматиков с потомством революционные массы сметут с лица земли, вырастив на их месте нового свободного человека, гиганта мысли и духа.

Барон почувствовал некий зуд в руках и желание придушить этого нелепого, недалекого, безоглядного вершителя судеб. Да уж, куда там!

«Придется все же помочь… со скрижалями», – злорадно усмехнулся про себя барон.

– Что ж, – поднимаясь из-за стола, решительно перебил гостя Владимир Карлович, – я думаю, чаю можно будет выпить чуть позже. А пока я бы хотел показать нашему гостю кое-что из наследия той самой трухи, о которой скоро никто и не вспомнит, – суетливо потирая руки, с мягкой любезностью произнес хозяин дома. – Ирина, помоги маме накрыть на стол. А мы с вами, сударь, ненадолго отлучимся. – И крепко ухватив молодого человека за локоть, повлек его за собой.

Молодой человек состроил скучливую мину, но подчинился.

– Сюда, в мой кабинет, – любезно распахивая перед гостем двери, проговорил барон, и Владимир шагнул в плотно заставленную мебелью, заваленную бумагами, раскрытыми книгами и какими-то чертежами комнату. – Простите за беспорядок, это следствие моей увлеченности, знаете, как бывает, начнешь читать книгу, придет в голову какая-то идея. Спешишь ее проверить, хватаешься за новый том, старый откладываешь тут же в сторону, в надежде дочитать начатое через несколько минут, забываешь, потом в голову приходит новая идея или рождается вопрос, спешишь их проверить, и вот ты уже окружен, – барон обвел рукой кабинет, – целыми Гималаями фолиантов. И что ужасно? Рука не поднимается поставить их обратно на полки, ведь тогда забудешь, что хотел прочитать, и уже никогда не вспомнишь, и мысль потеряешь, и идею. Вот так и живу. – Он смущенно улыбнулся: – А вы проходите, присаживайтесь, вот хоть сюда, в это кресло. Эти чертежи как раз можно уже выкинуть. Хлам.

И барон без церемоний сгреб на пол целую кипу бумаг.

– Садитесь. Сейчас я достану наше фамильное сокровище. – И взгляд его впервые со времени их знакомства оживился, осветив лицо барона и придав ему выражение некоего остроумного лукавства.

Барон, повернувшись к гостю спиной, поколдовал возле старинного бюро, пузатого, покрытого затейливой инкрустацией, с бронзовыми финтифлюшками, затем, щелкнув несколькими ящичками, повозившись минуты две, заботливо прикрывая бюро спиной, повернулся к гостю, держа в руке небольшую шкатулочку.

Молча подошел к столу, достал из жилетного кармашка ключик на цепочке, отпер шкатулку и извлек оттуда другую коробочку, обтянутую потертым бархатом, с потемневшим от времени серебряным вензелем на крышке.

– Взгляните, молодой человек, – протягивая гостю футляр, таинственно понизив голос, предложил барон и откинул крышечку.

Внутри коробочка была металлической, вероятно, серебряной, и на зеркальной полированной поверхности сиял невероятным живым теплым светом язычок пламени. Нет, нет. Не пламени, так показалось Владимиру вначале. Это был камень. Да, камень. А ощущение живого пламени, очевидно, создавалось игрой света на полированной поверхности шкатулки.

– Что это? – без особого любопытства спросил Володя, глядя на непонятную вещь. – Какой-то рубин?

– Эта вещица хранится в нашем семействе столетия, – глядя пристально на молодого человека, пояснил барон. – Еще со времен Каролингов, а может, и раньше.

Камень как-то особенно ярко полыхнул, словно вспыхнул. Владимир невольно прищурился, подозрительно нахмурил брови.

– И что это за фокус? В днище шкатулки керосин налит?

– Ну что вы! За кого вы меня принимаете, – вскинул голову барон. – Это священное пламя.

– Небесный огонь? – вновь теряя интерес, с насмешкой спросил Владимир. – Должно быть, ваши предки были католическими шарлатанами, что дурили простой люд дешевыми чудесами? Может, еще и палец в шкатулку совали, чтобы доказать, что огонь настоящий? – небрежно спросил Володя, тщеславие этих замшелых аристократов его бесило. – В наш век такими балаганными фокусами уже никого не впечатлишь. – От его неприкрытого пренебрежения и откровенной прямолинейной грубости барона передернуло, но он стерпел.

– Ни в коем случае! Это пламя не касалось никого из представителей нашего рода. И это не просто огонек. Это пламя Прометея! – тихим торжествующим голосом сообщил барон, и темные, обычно неживые его глаза неожиданно сверкнули. – Вы же знакомы с греческой мифологией?

– Разумеется, – сухо ответил Володя, теряя всякий интерес к древности.

Пламя Прометея! Пф!

– Прометей подарил людям божественный огонь, огонь, который вывел их из животного состояния и помог стать подобным богам. Этот огонь пробудил в них жажду знаний, стремление к совершенству, понимание красоты и способность к творчеству. Этот огонь – божественное вдохновение, превращающее обычного человека в великого творца. Вспыхивая внутри человека, он освещает все его существо и помогает видеть мир ярче, отчетливее, дарит такой прилив творческих сил и энергии, какой позволяет создать бессмертные творения, сияющие в веках! И не важно, что это, музыка, танец, живопись или поэзия. Правда, у всего в этом мире есть цена, тем более у вдохновения.

Владимир прикрыл ладошкой зевок.

– Я уже говорил, что никто из нашего рода не был истинным обладателем этой святыни, но время от времени, очень редко, мы делимся им, одалживаем его, – продолжал барон, проигнорировав поведение молодого гостя. – Например, последним истинным обладателем пламени был некий молодой человек, наш с вами соотечественник. Его звезда засияла чуть меньше ста лет назад. Это был пылкий талантливый юноша, весьма одаренный. Мой прадед был очарован им и, поддавшись душевному порыву, подарил юноше, а точнее, одолжил сию реликвию. Увы, юноша быстро сгорел, ибо огонь такой силы не может долго пылать в груди смертного.

– Может, озвучите имя этого дарования? – скептически попросил Владимир.

– Пожалуйте. Михаил Юрьевич…

– На Лермонтова намекаете?

– Ну что вы, никаких намеков. Сей пламень мой прадед, по случаю находившийся в Пятигорске, снял с остывшей груди молодого человека. После смерти своего, скажем так, носителя огонь словно проступает на коже, выходит наружу, и его можно забрать, главное, не касаться его. Впрочем, это ненужные детали.

Владимир внимательно вгляделся в лицо барона. Оно было лишено какого-либо намека на шутейность. Напротив, барон рассматривал заключенное в камень маленькое пламя с выражением глубокой задумчивости, словно полностью забыв о госте.

– А раньше, много раньше, – бормотал барон, – был другой юноша, тоже невероятно одаренный. Практически отрок… Ах, что это было за чудо! Солнечный талант, яркий, ослепительный… – И барон едва слышно напел несколько музыкальных фраз.

– На Моцарта намекаете?

– Я же сказал, молодой человек, что эта реликвия принадлежит нам со времен Каролингов. Но за все время владения этой вещью лишь несколько раз она передавалась в руки посторонних и каждый раз возвращалась назад, к законным владельцам. А кстати, не желаете ли взглянуть поближе? – внезапно оживившись, предложил барон, протягивая гостю футляр. И лицо его вновь озарилось мгновенной вспышкой, высветив глубокие морщины и снова заставив вздрогнуть Владимира.

Барону все же удалось разбудить его любопытство, и Владимир, низко наклонившись над футляром, вгляделся в сверкающее холодными лунными бликами серебро шкатулки и яркий слепящий свет единственного язычка пламени, трепыхавшегося в центре, теперь оно казалось свободным, не скованным гранями камня. Владимир протянул руку, чтобы ощутить его тепло и реальность, и оно вдруг потянулось к нему, словно живое.

– Не бойтесь, оно не обжигает руки, можете дотронуться до края шкатулки, не стесняйтесь, – ободрил его барон, заметив, как дрогнула рука гостя, и на худом лице его словно тень промелькнуло выражение неприятной глумливой угодливости.

Владимир дернул независимо плечом и опустил кончики пальцев в шкатулку, ухватив сияющий камень, и тут же пламя скользнуло к нему на ладонь, словно живое, оно ластилось к коже, согревая ее, и словно таяло.

К удивлению и испугу Владимира, теплое сияние живого огня буквально впиталось в его ладонь, освещая теперь ее изнутри, делая прозрачной, освещая желто-оранжевым светом мельчайшие складки кожи и кровеносные сосуды, он даже остановился на вздохе, затаив дыхание. А камень, напротив, погас. Он стал скучным, прохладным, чуть больше пятака… обыкновенный турмалин, очень бледный.

– Я… я не понимаю, я… еще один фокус?.. – разглядывая ладонь, спросил Владимир.

– Поздравляю вас, молодой человек, теперь в вас пылает великий огонь Прометея, скоро он доберется до вашего сердца, и тогда мы будем вправе ожидать от вас поистине великих творений! – восторженно воскликнул барон, но восторженность эта была с привкусом какого-то иезуитского вероломства.

Впрочем, когда Владимир смог оторвать взгляд от своей ладони, в облике барона уже не было заметно ничего пугающего, он был обыденно уныл и скучен, а глаза его были мертвы и невыразительны.

– Возьмите этот камень на память об уходящем мире и обо мне. Вот, цепочка, советую носить камень на шее, не снимая, – опуская в руку Владимира простую, потемневшую от времени цепочку, посоветовал барон.

Владимир взглянул на камень и только сейчас заметил, что он оправлен тонкой золотой линией, наподобие подвески.

– А теперь идемте, нас заждались, – нетерпеливо подтолкнул его к дверям барон.

И еще долго потом в последующие дни и недели Владимир вспоминал это происшествие, разглядывая камень, и все меньше верил в реальность случившегося, виня во всем глупую чувствительность и буйную фантазию, которые сделали его легкой добычей старого злобного шутника, пожелавшего превратить его во всеобщее посмешище.

14 апреля 1930 г. Москва

Владимир оторвал взгляд от женщины, так беспомощно сложившей в мольбе руки, лепетавшей бессвязные уверения, и взглянул в окно, там за прозрачной гладью стекла синело глубокое апрельское небо, там орали как полоумные воробьи и хорошенькие принаряженные гражданки постукивали каблучками по тротуару, неслись, громыхая железом, авто, неспешно тащилась вдоль тротуара сонная кляча с телегой, клубилась вдоль тротуаров прозрачная дымка пыли.

Он потер сердце и, обернувшись к своей гостье, вцепился ей в руки.

Она была его спасением, ее молодость, свежесть были для него как прохлада ручья для утомленного зноем и жаждой путника. Как глоток живительной свежей влаги, который поможет утолить тот пламень, что сжигал его изнутри. Он не мог с ним больше справляться, он боялся остаться один, боялся, что не удержит его и пламя вырвется наружу, сметая все на пути, превратится в огненный смерч, чей вихрь сметет этот дом, улицу, город.

Владимир больше не мог удерживать его. Он устал, у него нет больше сил. Пламя уже не дарило вдохновения, не делало жизнь ярче, острее, оно просто пожирало его.

– Норкочка! Я умоляю, я требую, немедленно бросайте театр! Я ненавижу его, он вам не нужен! – со страстью отчаяния восклицал Владимир у ног этой хорошенькой потерянной девочки. – Вы остаетесь со мной сейчас, немедленно! Я больше не отпущу вас, вы останетесь здесь со мной, и точка! Я немедленно еду в театр, я скажу им, что вы не вернетесь, я куплю вам все необходимое, я поговорю с вашим мужем!

– Боже мой, как вы не понимаете? Так нельзя, он хороший человек, я не могу так, я должна сама… И театр… разве я могу его бросить? Я буду вашей сегодня же, но театр? Нет, так нельзя… – снова горячо говорила она, сжимая его ладони своими маленькими слабыми пальчиками.

Эти разговоры, эти пустые слова… Они говорили так уже долго, часы, дни, и каждый раз она уходила, они ссорились, мирились, он терял силы, надежду…

Ах, что может сделать, что может поправить эта девочка? Это обман, обман отчаявшегося человека.

Он снова потер грудь и с горечью воскликнул:

– Ах, так! Ну, тогда уходи, уходи немедленно, сию же минуту.

– Мне еще рано, я могу остаться ненадолго.

– Нет, нет, уходи сейчас же. – Ему надо остаться одному, так будет лучше, легче. Пора с этим покончить.

– Но я увижу тебя сегодня? – пытаясь поймать его взгляд, дрожащим голосом спрашивала женщина.

– Не знаю. – Нестерпимо больно!

– Но ты хотя бы позвонишь мне сегодня в пять?

– Да, да, да.

– Что же, ты не проводишь меня даже?

Наконец он смог взять себя в руки, ему удалось унять жар, ненадолго, на мгновения, минуты.

Он подошел к ней, поцеловал и сказал совершенно спокойно и очень ласково:

– Нет, девочка, иди одна… Будь за меня спокойна…

Улыбнулся и добавил:

– Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?

– Нет.

Достал кошелек, дал двадцать рублей.

– Так ты позвонишь?

– Да, да.

Хлопнула дверь, раздался стук легких каблучков за дверью.

Холодная тяжесть металла скользнула в ладонь. Все чаще в последние дни он брался за «маузер», его успокаивала тяжелая неподвижность и холод оружия. Как бы ему хотелось слиться с этой прохладой, стать таким же холодным и равнодушным, обрести покой и недвижимость стали.

Владимир представил, как холодный металл врывается в его сердце, гася нестерпимый, пожирающий его пламень, освобождает, дарит покой, долгожданный, страстно желаемый.

Палец дрогнул, грохот выстрела разорвал перепонки, острая мгновенная боль…

Где же избавление… Где?

– Что вы наделали? Что вы наделали?

Норкочка… он уходит… гаснет… хорошо…

– Что вы стоите? Бегите, встречайте карету «Скорой помощи»! – тормошил Веронику худой незнакомый мужчина, она бессмысленно смотрела на него невидящими глазами, потом сообразила, поднялась с колен и поспешила вниз на улицу встречать доктора.

Зачем? Ведь Володя умер. Умер! Или еще не поздно, еще можно спасти?

Барон скользким, вороватым взглядом окинул комнату и незаметным движением вынул из кармана маленькую серебряную коробочку, торопливо расстегнул несколько пуговиц на рубашке распластанного на полу Маяковского и поднес к груди умирающего шкатулку. Едва заметная теплая вспышка плеснула по полированным бокам шкатулочки.

Барон резким, уверенным движением сдернул с шеи умирающего золотую цепочку, торопливо опустил ее вместе с алым, налившимся пламенем камнем в шкатулочку и, подняв глаза, встретился с угасающим взглядом поэта.

– Вот так, – беззвучно прошептал барон, кривя губы, – проходит слава мира. Прощайте. Вы велики, как и мечтали.

Он встал, протолкался к двери, в комнату уже набились какие-то людишки, и, не оборачиваясь, поспешил вниз по лестнице.

Он успел, он все рассчитал вовремя. Как и было предсказано его предками, момент агонии всегда можно предугадать заранее. Конечно, этот мальчик оказался на редкость силен, но и его силы были небесконечны, теперь его уделом стала вечность.

В сутолоке, плаче, возгласах, суете никто не обратил внимания на исчезновение худого высокого человека в пальто. Никто его даже толком не рассмотрел и не запомнил, рассуждал барон, упруго шагая по тротуару, и теперь, теперь можно покинуть эту обезумевшую страну с ее громкими лозунгами, безумными идеями, нелепыми планами и трагическими перспективами. Да, да. Именно трагическими. Невозможно даже вообразить, что этот кровавый шабаш приведет ко всеобщему благоденствию. Нет, нет. Пора уезжать!

Барон свернул с проспекта в переулок, на всякий случай свернул во двор, небольшой, застроенный неряшливыми дровяными сараями, шмыгнул в незаметную щелочку между стеной и забором и выбрался в другой двор, отряхнул пальто и внезапно налетел на стену дома, с силой ударившись лбом об оголившиеся кирпичи.

– Что происх… – попытался сообразить барон, с трудом удержавшись на ногах, но получил сильнейший удар по голове и, уже падая, увидел лицо нападавшего. – Вы? Как же так? Почему? – Барон получил еще один удар по голове, и последнее слово, которое он хотел сказать, так и не слетело с его уст. – Сволочь.

А чужая, крепкая рука скользнула барону в карман и извлекла оттуда небольшую бархатную коробочку.

Часть I

Глава 1

19 апреля 1958 г. Ленинград

– Зиночка? Зинуля? – стонал Афанасий Петрович, лежа в кабинете на диване и потирая рукой пылающую грудь. – Зиночка! Плохо!

– Ну что выть-то? – заглядывая в кабинет, грубо поинтересовалась Анфиса, то ли приживалка, то ли домработница. Беспардонная, нагловатая, совершенно отбившаяся от рук, но почему-то до сих пор не уволенная.

– Анфиса, где Зинаида Дмитриевна? Позови.

– Нету ее, ушедши, – сухо сообщила Анфиса, без всякой жалости взирая на страдающего Афанасия Петровича.

– Как нет? А где же она? – забеспокоился страдалец, забыв на минуту о сердце.

– Ушла.

– А куда?

– Она передо мной не отчитывается. Платье красное жоржетовое надела, цветок белый, такой большой, на плечо приколола, шляпку новую надела, и «пишите письма». Полчаса уж, как ушла.

– А что же она мне ничего не сказала? Куда же она, поздно ведь уже, скоро ужин… – еще больше заволновался Афанасий Петрович.

– А вот так тебе и надо! Нечего было на молодой жениться! – злорадно заметила Анфиса, приваливаясь к дверному косяку. – А то выдумал, седина в голову – бес в ребро! Ему бы о душе подумать, а он вертихвостку молодую в дом привел!

– Анфиса!

– Ну ничего, она тебе даст прикурить, старому греховоднику!

– Я не старый!

– Это тебе не Ниночка, святая душа! Ушла из собственного дома с одним чемоданчиком, да если бы я ей шубу да пальто и ботики не отвезла, так ведь к зиме бы голой осталась.

– Ладно прибедняться-то! Ты ей еще и одеяло атласное отвезла, и подушки, и еще бог знает что!

– Да, отвезла, потому как порядочный человек квартиру бы жене отдал, а не ее на улицу выгонял! – тут же вцепилась в него Анфиса.

– Никто ее не выгонял, сама ушла! – приподнимаясь на подушках, отчаянно защищался Афанасий Петрович.

– Ушла, потому что любила тебя, старого ирода! Как любила! – укоризненно качала головой Анфиса. – Ну ничего, Боженька, он все видит, Зинка тебе еще устроит. Кара Божия! – прогрохотала она пророчески, но взглянула на бледное, страдальчески искривленное лицо Афанасия Петровича и чуть подобрела: – Сейчас пузырь со льдом принесу.

Афанасия Анфиса недолюбливала, хотя и приходился он ей двоюродным братом. А за что любить-то?

За то, что приютил ее, когда она, оставшись совсем одна, потеряв родителей, приехала из деревни в город? Тогда она хотела сразу на завод поступать или на фабрику, а он уговорил ее по дому им помочь. Любовь Сергеевна до войны работала в райкоме, уважаемым человеком была, Петенька, сынок их, еще совсем маленький был, такой шустрый, глаз да глаз за ним, вот она у них и за няньку, и за домработницу, зря чужой кусок хлеба не ела. А потом война, эвакуация. Анфиса в госпиталь нянечкой устроилась, потом Люба умерла, потом война закончилась. Вернулись в Ленинград, живи да радуйся. Но Афанасий Петрович как с цепи сорвался.

Бабы, гулянки, что ни вечер – гости, да все один другого противнее. Как еще не спился? Петенька так расстраивался, даже плакал однажды у нее на коленях, за что папа так с маминой памятью? Анфиса его очень жалела, любила как родного, своих-то Бог не дал. А потом Петенька с Афанасием Петровичем ругаться начали. Единственный сынок, наследник, кровиночка родненькая, а отцу словно вовсе не нужен. Воспитывали его школа, комсомол, да вот она, Анфиса. А отец родной в дневник ни разу не заглянул!

Очень Анфиса на Афанасия тогда сердилась, а чем все кончилось?

Переругался с сыном вконец. Потому как не простил Петя отцу, что тот после смерти матери стал по бабам гулять, оскорблением памяти счел. Ругались, ругались, а потом Петя собрал вещички и в общежитие переехал, он тогда как раз школу окончил и в Кораблестроительный институт поступил на инженера-конструктора. Анфиса столько слез пролила, чуть не каждый день к нему в общежитие ездила, покушать возила. Да вещички кое-какие, денег пыталась дать, не взял, гордый. Устроился по ночам вагоны разгружать. Хорошо, парень здоровый, спортсмен. А с Афанасия Петровича все как с гуся вода! Родная кровь! Единственный сын! Даже сердце не дрогнуло, сколько его Анфиса ни пилила.

А потом появилась Ниночка. В сорок девятом они расписались, под Новый год.

Какая женщина! Тихая, добрая, умница, красивая, хозяйка хорошая. А как она паразита этого любила, Афанасия Петровича? Души в нем не чаяла! Петю разыскала, хотела с отцом помирить. И ведь почти помирила, хоть раз в год по праздникам стали встречаться. Петя к Ниночке всегда относился хорошо, уважительно.

Да только и ей Афанасий крови попортил! Пил, скандалил, погуливал, хорошо, не бил, а она хоть бы слово упрека! Болел – лечила, капризы его терпела, лучший кусок за столом – ему, хвалила, рукописи перепечатывала, а ведь у нее самой образование, ведь не последний человек была, доцент! Ангельский характер был у Ниночки. И ведь моложе его была на десять лет! Жил бы старый пень да радовался, нет, старый козел! Нашел себе эту попрыгунью Зинку! А что в ней хорошего? Губки бантиком? Ноги? Задница, которой она вертит направо и налево? Грудь колесом? Ну да. А больше-то ничего. На Афанасия она плевала, ей только и дела, что до себя. Вот когда деньги нужны, тут, конечно, подольстится. И в лысину поцелует, и на коленки заберется, а у него артрит, кряхтит старый дурень, а морда масляная. Тьфу. Ну а как денежки выманит, только ее и видели, уже по магазинам поскакала да по гостям и театрам, и все без мужа.

Бог его покарал!

Анфиса напихала в грелку лед и пошаркала обратно в кабинет.

Уйти бы, бросить этого паразита, думала Анфиса, а вот что-то не уходит. Может, жалеет? А может, привыкла. Его квартира вроде как и ей дом, другого у нее нет. А уйти в никуда, как Ниночка, увольте. Да и болеет он все больше. А на Зинку какая надежда? Пигалица бесстыжая. Она его точно в могилу раньше времени сгонит, старого дурня.

– Ну что? Не легче? – входя в кабинет, ворчливо спросила Анфиса. – На-кася, вот. Приложи грелку со льдом. Я сегодня на ужин голубцы приготовила, твои любимые. Скоро на стол буду накрывать. – Голос ее звучал добрее, ласковее, а натруженные руки мягко, по-матерински нежно поправляли воротник рубашки. – Ну, не куксись, придет твоя Зинка, куда денется, к подружке поскакала небось, к этой, как ее? Ну, муж у нее еще в продмаге работает? К Дуське, точно.

– А может, она записку оставила, а?

– Ну да, как же, – хмыкнула Анфиса, выходя из комнаты.

«И вот как так выходит, что мужики нами, бабами, командуют и всем миром тоже? – размышляла Анфиса, накрывая на стол. – Вот взять хотя бы Афанасия, лауреат Государственной премии, заведующий литературным отделом, член партии, в президиумах заседает, а дурак дураком. Да его любая бабенка вокруг пальца обведет. Да и все они такие, кобели, прости господи. В хозяйстве ничего не смыслят, деньги тратить не умеют, да брось такого одного, что с ним будет? Помрет, одно слово. А все туда же. Щеки надувать да командовать. Охо-хонюшки-хо-хо». И чего она, Анфиса, в начальники не вышла? Образования, видно, не хватило, а так бы она им всем показала!

Анфиса так часто думала, представляла себя в платье из панбархата, с медалями на груди, во главе какого-нибудь важного совещания, вот, как сидит она и всем указы раздает да головомойки устраивает. А что, у нее бы получилось.

– Анфиса, ты ужинала?

– Нет еще, – накладывая Афанасию Петровичу голубцы, сухо ответила Анфиса.

– Присядь, поешь со мной.

– Чего это? С прислугой поужинать решил? – уколола его Анфиса.

– Ну какая ты мне прислуга? Единственный родной человек, сколько лет в одном доме живем? Любы уже нет, Нина ушла, Петя вырос, а мы с тобой все вместе. Сядь, поешь.

Анфиса подозрительно посмотрела на Афанасия Петровича, но голубцов себе положила и села напротив за стол.

– Мы, Анфиса, с тобой ровесники?

– Да вроде как.

– Ну да. Лет нам с тобой уже немало, и кто знает, сколько кому отмерено, – вздыхая печально, проговорил Афанасий Петрович. – Скажи, ты смерти не боишься?

– Чего? Никак помирать собрался? – озадаченно нахмурилась Анфиса. – Ты чего, захворал, что ли? У врача был? Обследование делал?

– Да нет. Не в том дело. Человек может и без хвори в одночасье преставиться, если ему так Господь отмерил.

– А чего это ты вдруг про Бога вспомнил?

– Да при чем тут Бог, – начал сердиться Афанасий Петрович. – И помирать я не собираюсь, а так вот, отвлеченно.

– А что отвлеченно думать? Вот помру, тогда и думать буду, а пока еще поживем, глядишь. Рано нам еще.

– Да, поживем. А за мной вроде как смерть ходит, – тихо проговорил Афанасий Петрович, жалобно глядя на Анфису.

– Это еще что за глупости? – Анфиса была женщиной простой, грубоватой и лишенной всякой фантазии. А потому страшно раздражалась, когда Афанасий Петрович начинал заводить философские беседы о смысле жизни, о величии духа и прочей ерундовине. Теперь вот смерть какую-то приплел.

– Да я серьезно. Вот, послушай. Это недели полторы назад началось. В тот день я из редакции журнала «Нева» вышел, день был больно погожий, до дома рукой подать, вот я Корнея с машиной и отпустил. Иду по набережной Мойки, солнышку жмурюсь, настроение прекрасное, и вдруг начинаю чувствовать что-то недоброе. Вот тяжело на сердце ни с того ни с сего стало. Словно камень положили. Даже поежился, а потом стало мерещиться, что кто-то в спину смотрит, недобро так. Ну я и обернулся. А за мной метрах в десяти, а то и поболее женщина идет. Высокая, худощавая, вся в черном, и шляпка такая с вуалеткой, лица совсем не разберешь, и взглядом меня сверлит. Я тут как раз до Желябова дошел, там народу побольше, и быстренько, быстренько на другую сторону улицы и дворами к нам, на улицу Софьи Перовской, и уже когда к дому сворачивал, снова оглянулся, а она так за мной и идет.

– Эка невидаль, может, живет недалеко.

– Может. А только потом я ее еще видел. На следующий день дождь шел, я на машине ездил, а вот в среду я с утра в Дом книги решил пешком пройтись, посмотреть, как мой последний сборник стихов продается, а Корнею велел меня на Невском ждать. Иду у нас тут вдоль канала, и снова спине неуютно стало. Обернулся, опять она!

– Ну точно, живет рядом.

– А в четверг я ее видел возле Райсовета, а в субботу мы с Зиной в театр ходили в Кировский, это тебе не возле дома, – с нажимом, начиная сердиться, рассказывал Афанасий Петрович. – Так я ее после спектакля на улице видел, она нам навстречу шла, а еще в воскресенье на Петроградской, когда из гостей шли. Тоже совпадение? – все больше волновался Афанасий Петрович.

– Может, у вас воспаление мозга или еще что с головой? – насмешливо спросила Анфиса. – Мало у нас старух по городу в черном ходит? Цвет немаркий, да и вообще. Лица вы ее не видели, так что может, это разные женщины.

– А шляпа и перчатки, все одно и то же.

– Фантазия это ваша небось. И вообще, член партии, атеист, а в какие-то глупости верит! Смерть! Тоже выдумал…

– К Моцарту тоже, между прочим, смерть приходила, реквием заказывать, – не пойми к чему сообщил Афанасий Петрович.

– Сказки это все. Глупости, – решительно заявила Анфиса.

– Ну, может, и так, – заметно повеселел Афанасий Петрович. – А вот скажи, Анфиса, стихи тебе мои нравятся? Ты же их читала?

– А то.

– Ну и как?

– Неплохие.

– Неплохие? Анфиса! Стихи не бывают неплохими, они бывают или плохими, или хорошими.

– Ерунда.

– Ну хорошо, ты же читала других поэтов, другие стихи ты же читала?

– Ну да.

– Какие? – допытывался Афанасий Петрович.

– Ну, «Василия Теркина».

– И как? – теряя терпение, подчеркнуто вежливо спросил Афанасий Петрович.

– Хорошо. Прям вот до самого нутра пробрало, – погладила себя по завявшей груди Анфиса.

– А еще что читала?

– Маяковского читала, сильно писал, вот прямо как рубанет, так вот… ну, все сразу ясно! Мощный был мужчина и видный такой! А вот еще Есенина читала, Петя давал. Вот человек, читаешь стихи, а словно песню слушаешь, я его иногда пою: «не жалею, не зову-у, не плач-у»…

– Анфиса!

– Уж и напеть нельзя.

– Значит, у Маяковского и Есенина стихи хорошие, даже, судя по этому вою, замечательные, а у меня неплохие. Жалкий итог жизни. – На удивление Афанасий Петрович не стал ругаться, скандалить, а только как-то весь поник, его рыхлое розовое лицо приобрело желтоватый оттенок, морщины стали глубже, а взгляд тоскливым, как у побитой собаки. – Достань-ка водочки и две рюмки, выпьем.

– Еще чего!

– Достань, говорю.

Анфиса неодобрительно покачала головой, но водку достала, по рюмкам разлила.

– Выпьем, Анфиса, не чокаясь, за мою бездарно прожитую жизнь! – Он залпом опрокинул рюмку и, поморщившись, продолжил: – Неплохие стихи! Это у меня после всего неплохие стихи! Господи, на что я потратил жизнь? А ведь был и у меня наверняка какой-то талант, может, я бы врачом мог стать или профессором философии, а может, полководцем или столяром? Делал бы замечательную мебель, не «неплохую», а замечательную, шифоньеры там или кресла. А что вышло? Пузырь мыльный! Дурак я, глупый, жадный дурак!

Анфиса неодобрительно посмотрела на него и молча убрала водку в буфет. Не хватало, чтобы еще напился и буянить начал, с него станется. Смела крошки со стола, прихватила рюмки и тарелки и, бормоча что-то про Ниночку, ушла на кухню, оставив Афанасия Петровича стенать и охать в одиночестве.

Зинаида вернулась поздно, и Анфиса, караулившая ее у окна столовой, стоя за занавеской, видела, как вышла та из машины и вышел вместе с нею какой-то кавалер авантажный, сперва ручку поцеловал, а потом и вовсе сгреб в охапку, а Зинка только смеялась да повизгивала. В форточку слышно было. Вот бесстыжая!

Афанасию Петровичу Анфиса ничего не сказала, да супруги и без того поругались.

Афанасий Петрович кричал, что не потерпит такого отношения, требовал ответить, где жена до ночи болталась, та лила крокодиловы слезы и клялась, что была у подруги. Афанасий Петрович не верил. Орали до тех пор, пока соседи в стенку стучать не начали.

Вот тогда Афанасий Петрович, выдохнув, без сил упал на кровать и пригрозил подать на развод, а Зинку выгнать из дому в чем мать родила.

Ночью они, конечно, помирились.

– Анфиса Тихоновна! Анфиса Тихоновна! Беда-то какая! Афанасия Петровича убили! – бросилась к Анфисе соседка, едва она вошла во двор.

– Что еще за ерунда? – отмахнулась Анфиса, бестактно отпихнув глупую бабу тяжелой сеткой.

– Да не ерунда! Не ерунда! Милиция у вас сейчас, а тело еще не выносили! А сейчас, наверное, Зинаиду вашу Дмитриевну выводить будут.

– Зинаиду? А ее куда? – Поняв, что соседка не шутит, Анфиса уронила сетки и теперь с ужасом смотрела на красную от возбуждения Анну Сергеевну, мать прозаика Волохницкого.

– Как куда? В тюрьму, это же она его!

– Господи, что за чушь?! Не могла она… Да я утром на рынок шла, все тихо было… – растерянно бормотала Анфиса.

– Да ты беги скорее домой, пока милиция не ушла! А то ведь уйдут и квартиру опечатают, и куда ты?

На лестнице толпились зеваки, в дверях стоял рослый милиционер, Анфиса с трудом протолкалась к своей квартире.

– Вы куда, гражданочка? – преградил ей дорогу милиционер, здоровенный, а на лицо мальчишка совсем.

– Живу я тут, Зыкова Анфиса Тихоновна. На рынок ходила, – коротко, почти по-военному отрапортовала Анфиса Тихоновна.

– Синицын, тут домработница пришла, прими! – крикнул куда-то в глубь квартиры рослый милиционер, подталкивая через порог Анфису.

– Фамилия, имя, отчество, где проживаете? – сурово приступил к допросу кряжистый, похожий на старого бобра милиционер с маленькими въедливыми глазками.

– Зыкова Анфиса Тихоновна, одна тысяча девятьсот второго года рождения. Проживаю здесь же, в этой квартире, только не домработница я, а двоюродная сестра Афанасия Петровича, просто по хозяйству помогаю, – сложив руки на коленях и выпрямив спину, чинно отвечала Анфиса, стараясь скрыть зябкий испуг и волнение. Зинаиду она еще не видела, а была сразу препровождена на кухню.

– Вам это знакомо? – Милиционер выложил на стол перед Анфисой большой нож с широким лезвием.

– Да откуда же у нас такое? С ним же на медведя ходить.

– Откуда вы взяли, что на медведя? – недобро сверкнул малюсенькими глазками милиционер.

– Ну как, я же в глухой деревне росла, леса кругом, так у нас мужики завсегда такой в лес брали, таким и медведя убить можно, если что, – осторожно пожала плечами Анфиса.

– А у вас, значит, такого не было?

– Нет.

– Во сколько вы ушли сегодня из дома?

– В начале восьмого. Мне сегодня на рынок надо было, потом еще в аптеку зашла, вот только вернулась.

– Хозяева ваши уже встали к тому времени?

– Нет, что вы. Афанасий Петрович по средам поздно вставал, у него сегодня заседание в Союзе писателей, так он в эти дни дома с утра работал. А Зинаида Дмитриевна всегда встает не раньше восьми, а то и в девять.

– Значит, когда вы уходили, супруги Зыковы еще спали?

– Ну да.

– Так. Тогда расскажите, за что Зинаида Зыкова убила своего мужа?

– Да не могла она этого сделать, – честно ответила Анфиса. При всей своей нелюбви к Зинке не могла она человека оболгать.

– Не могла, но сделала? – усмехнулся невесело милиционер.

– И не делала.

– А вот соседи утверждают, что сегодня утром Зинаида Зыкова полуодетая выскочила на лестничную клетку с криками «Убили! Убили!», и когда соседи сбежались на ее крики, в квартире посторонних не было, что подтверждает и сама Зыкова, а в кровати лежал Зыков Афанасий Петрович с ножом в груди.

– Батюшки! – воскликнула Анфиса, хватаясь одной рукой за сердце, а другой прикрывая рот. – С ножом в груди? Нет, – покачала она головой. – Зинаида такое точно не могла.

– А вот по словам соседей, супруги жили плохо, все время ругались, скандалили, а некоторые даже считают, что Зыкова мужу изменяла.

– Эх, батюшка, да где же вы видели, чтоб бабы, что мужьям рога наставляют, их бы резали? – Она махнула рукой. – Тут уж скорее муж за женой с ножом гоняться должен. А Афанасий Петрович был не из таких. Он у нас только на словах герой.

– А вот тут бывает по-разному, – не согласился с ней милиционер. – Так, значит, с тем, что Зыковы жили плохо, вы согласны?

– Ну, ругались, было дело. А потом мирились, да еще как! А потом… вон взять хоть поэта Колотушина из двадцать первой квартиры, слышали бы вы, как он по пьяни жену свою гоняет с ребятишками! По-трезвому, милейший человек, мухи не обидит, ходит всем кланяется, ножкой шаркает, а как напьется, только держись. У участкового спросите. Диву даюсь, как они еще друг друга не поубивали. А у нас? Ну, поорет Афанасий Петрович на жену, обзовет ее куртизанкой или еще кем, так же интеллигентно, ну, даст пощечину, ну, она ему разок по физиономии съездит, поревет для виду, а потом уж, глядишь, дверь в спальню закрыта, пыхтят за дверью. Все, скандал закончен.

– А кто же тогда Зыкова убил, если посторонних в квартире не было?

– Вот уж этого я не знаю. А может, был кто? Может, в шкафу прятался? Или на кухне? У нас ведь черный ход есть.

– Может, да только его мы сразу проверили, и он был изнутри закрыт на здоровенный такой крюк.

– Ну, я уж и не знаю.

Когда Зинаиду выводили из квартиры, Анфиса даже прослезилась. От молодой цветущей женщины, обычно аккуратно причесанной, нарядной, кокетливой, не осталось и следа. Простое коричневое платье, вязаная кофта, Анфиса таких у Зинаиды и не видала, волосы, кое-как собранные гребенкой, и глаза, как у затравленного зверька, глубокие, испуганные. Беда.

Вот ведь жизнь какие кренделя закладывает! Вчера еще пела, хохотала, шляпки примеряла. А сегодня? В тюрьму!

«Вот уж, не приведи, Господи», – тихонько перекрестилась Анфиса.

Глава 2

19 апреля 1958 г. Ленинград

Анфиса, нарядная, в белой блузке с кружевным воротничком, с любимой эмалевой брошью, подаренной Афанасием Петровичем на ее пятидесятый юбилей, сидела в столовой во главе пустого стола, на хозяйском месте, и пила чай с эклерами, любимыми пирожными Афанасия Петровича. Что ей взбрело в голову, она и сама не знала.

Утром, когда милиция наконец покинула их квартиру, Анфиса, преодолевая несвойственное ей отвращение и робость, прошла в спальню. Во время войны она видела много крови, смертей и страданий, но тут было что-то другое, особенно ужасное, может, потому, что произошло в мирное время, когда казалось, что все самое страшное уже навсегда закончилось, а может, потому, что случилось это с близким человеком? Может. А может, еще почему, но Анфиса долго стояла в дверях, глядя на окровавленную простыню, на сбитое к ногам одеяло, на измятые подушки. Потом незаметно в голову стали приходить простые, понятные хозяйственные мысли, и она ожила.

Матрас придется выбросить, простыню, наверное, тоже. Белье надо прямо сейчас замочить и выстирать. И комнату проветрить. В спальне стоял резкий чужой запах, и Анфиса первым делом распахнула окна. Потом сняла постельное белье, свернула матрас, намыла полы во всей квартире, выстирала белье, занавески, вытерла пыль, а вечером позвонила Петеньке, рассказала о смерти отца. Обещал завтра приехать.

И только переделав все дела, Анфиса задумалась о том, что впервые в жизни осталась полноправной хозяйкой дома. Одна в квартире, никого не надо ждать, обслуживать, угождать. Одна не на неделю, не на месяц, а вообще.

Анфиса сидела в своей комнатке за кухней и пыталась понять, как ей теперь жить, что делать, как быть дальше. А потом вдруг нарядилась, взяла чашку из парадного сервиза, достала купленные сегодня утром пирожные и устроила себе торжественное чаепитие.

Вот до чего же странно все случилось, прихлебывая чай из блюдечка, думала Анфиса, только вчера они с Афанасием сидели за этим самым столом, ужинали, разговаривали, первый раз в жизни, как родные люди. Он еще вдруг о смерти заговорил, о даме в черном… Она тогда посмеялась, а он и правда смерть чуял, горемычный, про стихи спрашивал, а она тоже глупая баба, нет, чтоб похвалить.

– Прости, Афанасий Петрович, глупую дуру. Прости, – обратилась она к висящему над диваном портрету покойного.

Этот портрет года три назад написал с Афанасия Петровича его приятель, художник Тунцов. Портрет Анфисе не слишком нравился. Уж больно на нем Афанасий выглядел красиво. И осанка, и взгляд орлиный, в жизни-то он порыхлее был, попроще. Не было в нем никакого величия, спортом он отродясь не занимался, сидел в кабинете за столом. Горб на загривке нарастил, живот с годами появился, осанка вялая, плечи покатые, за что его только Ниночка полюбила? Говорила, за талант и за душу. Ну да, ей виднее. Да.

А умер Афанасий Петрович страшно. Ножом в сердце, да еще таким, и глаза у него открыты были, и лицо испуганное. Анфиса ухитрилась взглянуть, когда тело выносили, простынка съехала, она и увидала.

А вот что ни говори, а не могла Зинаида такое сотворить. Нет, не могла. Вот, может, полюбовник ее? Да только почему вдруг утром? Да при Зинаиде, и на нее все свалил? Странно. Если бы они втроем ругались и в драке убил, еще понятно. А так? Ерунда какая-то. Да и Зинаида, эта уж скорее бы отравила, да и то вряд ли, вот до сердечного приступа довести – это вернее. Да и нужен ей был Афанасий, кто же ее будет содержать, тряпки-шляпки оплачивать? Где же она такого другого дурака найдет, кто бы ее выходки терпел? Да и вообще, она же не дурочка, за убийство расстрел положен.

Нет, что-то здесь не так! Ой не так!

Анфиса взглянула на часы, еще только восемь пробило, не поздно. Она накинула на плечи черную шелковую шаль с кистями и, прихватив ключ, пошла к соседке.

– Ой, Анфиса Тихоновна, случилось что? – переполошилась соседка Анна Сергеевна, едва открыв дверь.

– Да что еще у нас может теперь случиться? – отмахнулась Анфиса. – Ты вот что… твои-то дома?

– Да нет. Олежка в командировке, еще в понедельник уехал на Магнитку, на месяц, будет очерк писать про комбинат. А Варя сегодня в ночь, мы вот с Павликом вдвоем. Да ты проходи, тоскливо небось дома-то одной да страшно! Афанасия-то Петровича в собственной постели зарезали, тут кто хочешь испугается. Проходи, – суетилась соседка, втягивая Анфису в квартиру. – Сейчас мы с тобой чайку попьем.

– Анна Сергеевна, ты мне расскажи, что тут хоть было, пока я с рынка не пришла? Мне же милиция ничего не рассказала, и Зинаиду я видела, только когда ее выводили, словом не дали перемолвиться, – спросила Анфиса, дождавшись, пока соседка накроет на стол и усядется чай пить.

– Ой, а ведь и правда. Сейчас, погоди. – Анна Сергеевна, полная, добродушная, с пучком седых волос на макушке и уютными лучистыми морщинками вокруг глаз, больше всего на свете любила сплетни, ну, после внука, конечно. И сейчас, прикрыв дверь в комнату Павлика, сладко вздохнув, приступила к рассказу:

– Утром я Павлика в школу провожала, без четверти девять как раз было, я с ним обычно до угла нашего переулка дохожу, а дальше уж он сам. Вот я Павлика проводила, иду домой, без четверти, значит, еще подняться на этаж не успела, распахивается ваша дверь, и Зинаида Дмитриевна на лестницу выскакивает в чем мать родила, прости господи! Лохматая, в халатике нараспашку, а под халатиком, считай, и нет ничего!

Я сперва, грешным делом, подумала, уж не напилась ли? А она меня увидела, бросилась как безумная, глаза вот такие! «Убили! – кричит. – Убили!» – «Кого?» – говорю, а сама думаю, может, не пьяная, а с ума сошла? А она все кричит и меня за собой в квартиру тащит. Ну, я пошла, дошли мы до спальни, а там! Батюшки! Прямо на кровати лежит Афанасий Петрович, царствие ему небесное, а из груди нож торчит, как в кино или в романе каком. Тут уж и я заголосила! На наши крики прибежал Иван Константинович из восемнадцатой. Он с портфелем и в плаще был, на службу, видно, шел. Вот он милицию и вызвал, а Зинаиде воды дал, а меня из квартиры вытурил, Зинаиде велел накинуть что-нибудь, а сам все расспрашивал, как, мол, все было. Он меня хоть и вытурил, да я далеко не ушла, в прихожей возле вешалки встала и все слышала, – возбужденно рассказывала Анна Сергеевна, наклонившись над столом и неотрывно заглядывая в глаза Анфисе. – Зинаида Дмитриевна сказала, что она встала раньше мужа и пошла в ванную, у нее сегодня репетиция в театре, надо было себя в порядок привести, а Афанасий Петрович еще в кровати лежал, вот. Она душ приняла, выходит из ванной в одном халатике, входит в спальню, а там… – Что «там», Анна Сергеевна не договорила, а только молча выразительно таращила глаза.

– Так, а может, пока она в ванной была, кто-то в квартиру вошел, да и того? – предположила Анфиса.

– Ну да. Мы тоже так подумали. А потом я вспомнила, что когда мы с Павликом в половине девятого из дома выходили, то никаких посторонних в парадной или во дворе не видели, и когда я домой шла, тоже, – многозначительно сообщила Анна Сергеевна. – Я и милиции потом рассказала, и кого из соседей утром на лестнице встретила, тоже всех перечислила.

– Ну, так ты же на лестнице не караулила, мог и мимо тебя прошмыгнуть. Ты из двора вышла, а он туда вошел.

Анна Сергеевна молча с выражением крайнего недовольства на лице пожала плечами, а потом буркнула:

– И вошел, и вышел, да еще и убить успел?

Анфиса посидела, молча двигая челюстями, пока ей в голову не пришла одна идея. Но делиться ею с Анной Сергеевной она не стала, а вежливо попрощалась и отбыла к себе.

– А что там у нас с убийством в «писательском недоскребе» на канале Грибоедова? Разобрались? – перекладывая бумажки на столе, поинтересовался полковник Курочкин.

– Да вроде все ясно, да только вот… – замялся похожий на старого бобра майор Долгушин.

– Что «только»? Ты же докладывал, что там все ясно, жена убила мужа…

– Да вроде так оно и есть, а только…

– Что «только»? Ну выкладывай, коли начал! – хмуро разрешил полковник.

– Да в общем, вроде все ясно. Супруги были дома одни, следов присутствия посторонних не обнаружено, соседи ни на лестнице, ни в квартире чужих не видели, жили супруги Зыковы плохо…

– Ну и что у тебя здесь не сходится?

– Да вот как-то глупо все, бессмысленно, – потирая покатый лоб, пожаловался майор. – Зыкова женщина интересная, избалованная, привыкла к красивой жизни, за счет, разумеется, мужа. А нет мужа, нет и денег. В чем смысл убийства?

– А может, у нее любовник, может, у нее страсть? – пожал плечами полковник.

– Ну, так иди да разведись.

– А может, муж не соглашался?

– Соглашался. Даже грозил ей разводом. Это мне и соседи рассказали, у них там слышимость между квартирами, и родственница убитого Зыкова, проживавшая с Зыковыми в одной квартире навроде домработницы.

– Тогда она, наоборот, не хотела разводиться, – пожал плечами полковник.

– Зыков грозил, но разводиться не собирался, жена им вертела как хотела, – пояснил майор.

– Ну, может, она его просто ненавидела! Взяла да и убила в припадке. Больше-то некому?

– В том-то и дело. А только не выглядит она такой кровожадной дурой, чтобы убить мужа в припадке, потом самой же побежать, позвать соседей и, можно сказать, добровольно сдаться в руки правосудия. Что, она не понимала, что ей за это будет? Могла бы и похитрее все обставить. Убить мужа, потом потихоньку уйти на работу, а дверь в квартиру оставить открытой, да еще какое-нибудь барахло прихватить. Вот тебе, пожалуйста, убит при ограблении. Докажи иное.

– Да-а. Так оно, конечно, логичнее, – задумчиво протянул полковник. – Ну а если она просто спятила?

– Могла, конечно, но тогда почему на рукоятке ножа нет отпечатков пальцев? Отпечатки стерла, а до остального не додумалась?

– Значит, дело по горячим следам закрыть не получится? – разочарованно уточнил полковник.

– Нет.

Утром Анфиса встала рано и первым делом принялась за стряпню. Правил тюремных она не знала, но на всякий случай решила нажарить Зинаиде котлет, наварила картошечки, яичек и поставила тесто на пироги. Потом собрала ей две смены белья попроще, у Зинаиды-то все больше шелковое с кружавчиками, куда такое в тюрьму? Отберут еще. Мыло, зубной порошок, щетку, расческу, чулки свои новые нитяные положила, носки шерстяные и платок. Хватит пока.

Пока пироги стыли на столе, прикрытые чистым полотенцем, переобулась, накинула теплую кофту и вышла во двор.

Соседи проходили мимо, раскланивались, некоторые выражали сочувствие, некоторые, наоборот, старались прошмыгнуть побыстрее. Анна Сергеевна с внуком Павликом вышла из парадной ровно в половине девятого. Анфиса все запоминала и даже делала незаметно пометочки, без десяти девять из парадной неторопливо вышел сосед из восемнадцатой квартиры Иван Константинович.

– Здравствуйте, Анфиса Тихоновна, – поздоровался он солидно, приподнимая шляпу. – Ожидаете кого-то?

– Да вот телеграмму жду, с почты обещали принести, – не моргнув глазом соврала Анфиса. Ишь, какой любопытный!

В девять часов Анфиса покинула свой пост и вернулась домой. Народу мимо нее прошло много, то и дело хлопали двери подъездов, и во двор выходили жильцы. Детишки выскакивали во двор по одному и стайками, размахивая портфелями, малышей вели в детский сад, домохозяйки спешили на рынок, служащие на работу, поэт Колотушин, бледный и небритый, на поиски опохмелки. Изольда Кузьминична из пятой вела на прогулку своего Фуфика, а критикесса Сырникова, масштабная дама с низким грудным голосом и ярко накрашенными губами, несла под мышкой маленькую лохматую, похожую на обувную щетку Тяпку, обладательницу мерзкого визгливого лая и пакостливого характера.

В общем, народу через двор прошла прорва. Кто-нибудь из них непременно должен был бы заметить постороннего, если не в подъезде, то во дворе непременно.

А может, и видел кто? Вчера милиция не смогла опросить всех жильцов дома, может, сегодня найдется свидетель, а если нет, так надо их надоумить среди жильцов убийцу поискать.

Додумавшись до такой умной мысли, Анфиса почувствовала себя гениальным сыщиком. Этим, как его?.. Петенька любил читать… Ах да, Шерлоком Холмсом.

Петенька эту книжку обожал, то и дело пересказывал Анфисе рассказы о том, как ловко этот сыщик распутывал всякие запутанные истории. Анфиса даже удивилась, когда он в кораблестроительный решил поступать, думала, в сыщики пойдет. Наверное, перерос это увлечение, но, когда из дома уходил, книжку с собой взял.

– Здравствуйте, я Зыкова, вы вчера меня допрашивали, – несмело входя в кабинет, с порога принялась объяснять Анфиса Тихоновна.

– Помню, помню, – на удивление приветливо проговорил вчерашний милиционер, а может, и следователь, Анфиса не разбиралась, в общем, тот, который показался ей похожим на бобра. – Да вы проходите, садитесь.

Кабинет у следователя был большой, но неприветливый, стены противного сине-зеленого цвета, казенная мебель и запах какой-то специфический, запах несчастья. Таким похоронки пахли, размышляла Анфиса, стараясь бесшумно ступать по потемневшему от времени неухоженному паркету.

– Ну, рассказывайте, что вас привело? – стараясь изобразить на лице приятную мягкость, предложил майор.

– А я, товарищ майор, вот…

– Михаил Николаевич, – перебил ее майор.

– Гм… Михаил Николаевич, – послушно повторила Анфиса, пристраивая на коленях сетку с передачей. – Я вот, значит, зачем. Я вот подумала, то есть хотела вот рассказать… спросить то есть… – Мысли в Анфисиной голове предательски разбегались от страха, утром дома и всю дорогу она придумывала, как бы поскладнее и подоходчивее объяснить в розыске все обстоятельства по поводу соседей и Зинаиды, и все у нее выходило гладко и правильно, а сейчас все, что она дорогой придумала, куда-то из головы вылетело.

– Да вы не волнуйтесь, вот водички выпейте, – глядя на запинающуюся гражданку, предложил майор, придвигая к ней графин с пугающе мутным стаканом. – И не спеша все объясните.

Водичка помогла. Анфиса собралась с мыслями и наконец заговорила.

– Я с главного, – выдохнула она. – Не виновата Зинаида! Не виновата!

– А кто ж тогда? – изобразил на лице безграничное простодушие майор.

– А вот этого я не знаю. Это вы выясняйте. А только в доме у нас жильцов много, и кто его знает, кто что видел и почему промолчал, – многозначительно заметила Анфиса. – А еще народец у нас хоть и культурный, а только тоже люди, и если уж на то пошло, так у некоторых из соседей побольше поводов для убийства, чем у Зинаиды. Она-то без Афанасия голой сиротой останется. Какая у нее зарплата в театре? Копейки, а жить она привыкла на широкую ногу, да и лестно женой писателя известного быть.

– Вот вы говорите – соседи, а у кого из них повод был убить Афанасия Петровича? Неужто у него такие страшные враги были?

– Ой, а то вы не знаете, что убить и за коробок спичек могут? – окончательно освоившись, отмахнулась Анфиса Тихоновна. – А тут искусство! Зависть, ревность, обиды, да мало ли! Вот, к примеру, Афанасий Петрович во многих комиссиях заседал, там и путевки давали, и публикации обсуждали, и кого куда послать, и кому чего дать. А сколько у них в Союзе интриг? Это ж чисто как пауки в банке! Это они только так при встрече ножкой шаркают, доброго вам здоровья да какая у вас новая книга чудесная, а отвернешься, и тут же обхают. Дескать, бездарь и графоман. Уж этого я сколько хочешь наслушалась! А ведь у литераторов еще и жены имеются, а это такие гангрены, не приведи господи!

– Так, и где же мне узнать, кто был особенно зол на покойного?

– А вот у нас в парадной живет Ираида Викторовна, она секретарем в Союзе работает, так она все про всех знает. Уж такой это человек. Вы к ней обратитесь, – посоветовала Анфиса Тихоновна. – А про то, кто в дом входил вчера и особо выходил, вы все же построже жильцов опросите. А мне бы вот Зинаиде посылочку передать, тут белье и поесть кое-что, разрешите, а?

Глава 3

Апрель 1958 г. Ленинград

– Горе! Горе-то какое! Доченька! – уткнувшись в искореженные артритом ладони, плакала Мария Даниловна. – Как же так? За что? Да не могла она! Господи, как же нам теперь жить? Помрем же без Зины, помрем с голоду.

Анфиса Тихоновна с сочувствием поглядывала на женщину, а сама с любопытством осматривала комнату. У Зинаидиных родных она была впервые.

Жили Туровы бедно. Ни слоников, ни кружевных салфеточек, чашки все вон с отбитыми краями, а на железной кровати сидели две девочки-подростки и мальчик лет восьми. Все худенькие, кареглазые, как Зинаида, с тревожными испуганными лицами. О них Анфиса раньше слыхала. Да только видела впервые, на свадьбе у Зинаиды только мать была, да и в гости к ним никто из Зинкиных родных не ходил.

Анфиса всегда думала, что Зинаида их не любит и стыдится и с семьей знаться не желает. Но, видно, ошибалась.

– Я инвалид, трое детей на шее, как жить? Как жить?

– Мамочка, не плачь! – кинулась к ней со слезами старшая девочка. – С Зиной все хорошо будет, и я работать пойду, полы буду в школе мыть или еще где-нибудь.

– Мамочка, я тоже. Тоже буду помогать!

– И я! – бросился вслед за сестрами к матери мальчик.

– Мамочка, мы не пропадем! Главное, чтобы с Зиночкой все хорошо было, – обнимая мать за плечи, приговаривала старшая девочка.

– Это все из-за нас. Все я виновата, – отрывая ладони от лица, проговорила Мария Даниловна. – Я еще с войны инвалидность имею, но муж с фронта пришел хоть и раненый, а все ж живой, – глядя на висящую на стене фотографию усатого мужчины, обрамленную в простую деревянную рамку, рассказывала женщина. – На завод пошел работать, зажили как люди, Оленька с Галинкой родились, а потом и Витенька. Тяжело жили, как все. Но справлялись. А потом мужа машина задавила насмерть! Осиротели мы, – целуя макушку сына, рассказывала, всхлипывая, Мария Даниловна. – Я с каждым годом все хуже себя чувствовала, работать почти не могла, все Зиночка на себе тянула, как старшая, все хозяйство на себя взяла. И школу окончила хорошо, и в институт поступила, золотая девочка. А тут у нее любовь случилась, с соседом нашим Сашей Хлебниковым, он в соседнем подъезде живет. Со школы еще дружили, а тут любовь. Он-то в военное училище пошел, подводником стать хотел. Все у них хорошо было, только он старше Зиночки был. Она еще на втором курсе училась да подрабатывала, чтобы нам помогать, а он уже оканчивал учебу. Стал говорить, что им расписаться надо, чтобы она с ним к месту назначения поехала, а она нас бросить не может. Ты, говорит, подожди немного, я институт окончу, Оля с Галей подрастут, матери помогать будут, вот тогда и поженимся. А он так рассердился, или сейчас, говорит, или никогда. Поссорились, в общем. А я ее уж и упрашивала. Брось ты нас, устраивай свою жизнь, а Зина ни в какую, если любит – дождется. А он взял да и на другой женился, вот подлец какой! И с ней на Север укатил.

– От подлец! – от души поддержала Анфиса. А у Зинки-то тоже жизнь, оказывается, не сахар.

– Зиночка, конечно, пережила. Только вот больше не влюблялась ни в кого. Стали у нее кавалеры богатые появляться, даже на машинах приезжали, она же у меня красавица. Платья ей стали дарить, духи и прочее. Мне это все страшно не нравилось, а только кто меня слушать будет? А потом она и вовсе за Афанасия Петровича замуж собралась. Я, как узнала, всю ночь проплакала. Зачем, говорю, ты жизнь свою губишь? Ты же его не любишь совсем, он же старый, противный, не ходи, дочка. А она мне и говорит: «Любовь – это подлость, и больше ничего, а за Афанасием я всегда сытой буду, да и вы тоже». Уж как я на свадьбе плакала… – Мария Даниловна высморкалась в старенький фартук и тихо плаксиво продолжила: – Когда Зиночка замуж вышла, чуть не каждый день к нам прибегала, плохо ей, видно, было дома. Уроки с Витенькой делала, ужинала с нами. Денег, правда, давала много, я даже отложила чуть-чуть. Да разве деньгами счастье заменишь?

От Туровых Анфиса уходила в глубокой задумчивости. Вот, оказывается, какой Зинаида была, а она ее стервой капризной считала. Жалко девку.

Хоть бы милиция настоящего убийцу нашла.

– Здравствуйте, вы будете Ираида Викторовна? – заходя в небольшой, пропахший табаком, заставленный полными бумаг шкафами и креслами кабинет, спросил майор Долгушин.

– А что вам, товарищ? – деловито поинтересовалась, отрываясь от бумаг, средних лет женщина с мужскими чертами лица, в строгом синем костюме и с большой красивой брошкой у воротника.

– Майор Долгушин, Ленинградский уголовный розыск, – отрывисто представился майор, проходя в кабинет, не дожидаясь приглашения.

– Слушаю, – чуть робея, сказала Ираида Викторовна.

– Я расследую убийство Афанасия Зыкова. Что вы можете сообщить в этой связи? – строго глядя на секретаря Союза писателей, спросил майор.

– А что я могу знать? Его же жена зарезала, а я о личной жизни наших членов ничего не знаю, – категорически заявила Ираида Викторовна.

– Во‐первых, обстоятельства убийства все еще расследуются и Зинаида Зыкова задержана только по подозрению. А во‐вторых, с кем из коллег у покойного были плохие отношения? Возможно, он был с кем-то в ссоре, может, кого-то обидел? Припомните, пожалуйста, этим вы окажете неоценимую услугу следствию.

– Понимаю, – недобрым огоньком сверкнули глаза секретаря. – Ну что ж. Недоброжелатели у Зыкова, конечно, были, у успешных людей всегда они есть, а Афанасий Петрович, как бы это сказать? В общем, есть у нас писатели и талантливее, и умнее, но вот такого успеха, как Зыков, добиться не могут, а он у нас и во всех комиссиях заседает, и на собраниях в президиуме, и тиражи у него, и награды, и переиздания произведений, и критики к нему не сильно придираются. В общем, баловень судьбы. Хотя человек, конечно, трудолюбивый, настойчивый, политически активный, и все мы его любили и уважали, но вот только как творческая единица… Умрет он, и никто уже имени его не вспомнит, – закуривая папиросу, откровенно призналась Ираида Викторовна.

– Значит, недоброжелатели у него были? А можно поточнее?

– Можно, конечно. Пишите. Год назад был неприятный случай. У нас в Союзе появился очень талантливый молодой человек, о нем много говорили, от него много ждали. Зыков взял его под свое крыло. Спустя какое-то время у Афанасия Петровича вышел новый сборник, в числе прочих произведений в нем была весьма талантливо написанная поэма, что-то очень лирическое и в то же время индустриальное, – откинувшись на спинку стула, рассказывала Ираида Викторовна, пуская в потолок густые вонючие клубы дыма.

Сам майор не так давно по настоянию врачей бросил курить, мучительно боролся с многолетней привычкой и тяжело переносил табачный дым, но приходилось терпеть.

– Я бы сказала, что эта поэма была вершиной его творчества. Его хвалили, им восхищались, но тут явился тот самый талантливый молодой человек и публично обвинил Зыкова в плагиате. Причем не только устно, но и письменно. Собралась комиссия, произведение изучали, опрашивали обоих авторов, писательское сообщество бурно обсуждало происходящее, шепотом признавая возможность плагиата, вслух же категорически отметая такие предположения. Короче, комиссия единогласно признала авторство за Афанасием Петровичем, а молодого человека изгнали навеки из Союза. Что характерно, после вынесения окончательного вердикта Зыков заступался за молодого человека, призывал быть к нему снисходительнее, чем вызвал всеобщее восхищение. Такое великодушие, такое благородство. Естественно, на решение комиссии его призывы никак не повлияли, молодого человека исключили с позором.

– Интересно. И где он теперь?

– Представления не имею. Говорят, он уехал из Ленинграда.

– А как его звали, вы помните?

– У него было такое простое имя… Сейчас, минуточку… Ах да. Воробьев. Александр Воробьев. И кстати говоря, но это строго между нами, я полагаю, что Зыков вполне мог украсть у молодого человека его творение, уж больно талантливо было написано.

– Да, некрасивая история. Как вы думаете, можно как-то разыскать адрес этого Воробьева?

– Думаю, да.

– Хорошо. Ну а кто еще недолюбливал покойного?

– О, недолюбливали многие, но вот из серьезного… Вот! Ходят настойчивые слухи, что в ближайшее время нынешний председатель Ленинградского Союза писателей будет отправлен на заслуженный отдых, и уже сейчас за его место идет нешуточная борьба. Одним из претендентов был как раз Афанасий Петрович, он член партии, у него множество наград, званий, изданий и прочего, основным его конкурентом на должность числится некий Василий Ильич Томилин. Возможно, вы его читали? Нет? Но, в общем, оба они находятся в одной весовой категории, с той лишь разницей, что Томилин прозаик. Но у Зыкова много военной лирики. В общем, закулисная борьба между ними велась нешуточная, у каждого была своя команда сторонников.

– И вы считаете, что Томилин мог убить конкурента? – недоверчиво спросил майор.

– Вспомните Моцарта и Сальери, – многозначительно заметила Ираида Викторовна. – А тут почет, деньги, звания, власть. К тому же не так давно у них вышла серьезная ссора. Они столкнулись в буфете и едва не дошло до рукопашной.

– Ничего себе.

– Ну а если из области быта, то вот вам другой кандидат! – оживилась Ираида Викторовна. – Есть у нас такой писатель Семен Морозов. Некоторое время назад он легкомысленно и довольно нелицеприятно высказался о новой книге Зыкова и вообще о его творчестве. Не на собрании и не на торжественном заседании, а так, в кулуарах. Но многие слышали и, очевидно, донесли. А вскоре этот самый Морозов женился и пришел в Союз просить улучшить его жилищные условия, предоставив ему с молодой женой отдельную комнату. Он проживал в коммунальной квартире с родителями, жена вообще площади не имела. На его несчастье, жилищную комиссию возглавлял, как вы думаете, кто?

– Зыков?

– Именно. Разумеется, заявление Морозова было отклонено, так как нашлись более достойные кандидаты, нуждавшиеся в улучшении. Сейчас бедняга живет с женой, маленьким ребенком и родителями в крошечной комнатушке, обстановка у них в семье нездоровая, насколько мне известно, он стал выпивать, а когда выпьет, винит в своих бедах покойного. Вот так. Были и более мелкие случаи недоброжелательства. Филькина недавно не пустили в творческую командировку в Гагры. Рогозину сократили тираж новой книги. Пудова выкинули из плана на первое полугодие. Сыромятниковой вынесли выговор за аморалку. А Гаврилова вместо Риги отправили в Среднюю Азию в какой-то аул писать о хлопководах.

Интересно живут писатели, думал майор, шагая по набережной. Средняя Азия, Гагры, Сибирь, сколько путешествий. А он, кроме Ленинграда и ближайших пригородов, и не видел ничего. На фронте не был, не пустили, всю блокаду в Ленинграде прослужил, тоже, конечно, не сахар, и награды имеет, а все-таки не довелось ему фрицев в прямом бою побить. Не довелось.

Из перечисленных Ираидой Викторовной недоброжелателей покойного Зыкова в одном доме с ним проживали прозаик Томилин и детская писательница Сыромятникова, обвиненная в аморалке.

«Эх, жаль, я не поинтересовался, что же именно учудила детская писательница, а было бы любопытно», – крякнул, усмехаясь, майор и направился вдоль Невы к Марсову полю.

– По поводу Зыкова? Конечно, конечно, проходите, – радушно раскидывая руки, добродушно гудел прозаик Томилин. – Прошу, проходите, сюда, пожалуйста. Какой был человек! Талант, титан, можно сказать, величина! Мы же с ним старые товарищи, – усаживаясь за рабочий стол, качал прочувствованно головой Василий Ильич. – Да, столько лет, такая дружба… Знаете, такие люди, как Зыков, нынче редкость, уходящая натура, так сказать. Искренний, честный, горячий борец за коммунистические идеи, принципиальный. Бескорыстный. Надежный товарищ, с таким хоть в разведку, хоть на плаху, ничего не страшно! Да. Я вот некролог пишу по поручению Союза для литературной газеты. Поверите? Не могу писать, жену попросил помочь. Строчек от слез не вижу. – И он промокнул влажные большие глаза, до краев наполненные печалью и скорбью.

Майор, глядя на прозаика, с трудом верил в услышанную от секретаря историю о давней вражде и соперничестве, а потому стоило уточнить:

– А я вот слыхал, что вы с покойным не были такими уж друзьями, а скорее даже наоборот. Что между вами шла борьба за место председателя Союза, что вы в методах не гнушались?

– Чушь! Чушь и сплетни! – решительно рубанул рукой Василий Ильич. – Выдумки мелких людишек. Ни я, ни Афанасий Петрович никогда не гнались за чинами. Да, ходили слухи, что рассматриваются наши кандидатуры, но, уверяю вас, в нашем возрасте все эти «желаю славы я» уже в прошлом. Мы оба добились в этой жизни многого, и признаться откровенно, гораздо ценнее всех этих регалий и должностей возможность творить, работать, а не заседать в президиумах. И Афанасий Петрович, уверяю вас, думал так же. Сколько нам осталось? Вот Афанасий сгорел в одночасье, а ведь мог еще жить, творить, сколько хорошего, умного, доброго и полезного мог написать, а теперь? Могильная плита, и тишина, и память, – сокрушенно рассуждал Томилин. – Нет, голубчик, это все клевета мелких людишек. Все, о чем мечтаю, это работа. Вот, этот кабинет, стопка бумаги и перо. Большего мне не нужно, о большем не мечтаю.

«Ай да прозаик, ай да, Василий Ильич. Быть ему председателем. Как заливается, какой слог, хоть сейчас на трибуну, и как складно и красиво. Дал же Бог талант», – с восхищением глядя на хозяина кабинета, размышлял майор, борясь с искушением поверить этому доброму, мудрому, бескорыстному человеку.

– И все же. Где вы были в утро убийства Зыкова с семи тридцати утра и до девяти?

– Спал, голубчик, в своей собственной кровати спал. Жена вот может подтвердить. У меня зимой предынфарктное состояние было, врач настаивает на спокойном образе жизни, встаю теперь не раньше восьми, не торопясь, завтракаю, потом небольшая зарядка – и за работу. А в полдень выхожу на моцион. Это если, конечно, у меня нет заседаний, или совещаний, или выездов на встречу с читателями. Но вчера не было.

– А кроме жены может кто-то подтвердить?

– Разумеется. Домработница Даша, она сейчас дома, и дети, конечно. У меня взрослая дочь, она уже в институте учится. И сын в этом году оканчивает школу. Так вот, они еще были дома, когда я встал.

– Базиль! Я ушла! – заглядывая в комнату, сообщила нарядная женщина с темными, красиво уложенными волосами, в бордовом шелковом платье. – Мы с Таточкой идем в Пассаж.

– Лидуся! Познакомься, это товарищ из уголовного розыска, – поспешил перебить ее Томилин, – по поводу несчастного Афанасия Петровича.

Женщина мгновенно уловила посыл.

– Ужасно, такая трагедия. Надо купить черный креп, скоро похороны. Мы все потрясены. – В ее умело подкрашенных глазах сверкнули слезинки.

«Просто в Большой театр попал», – решил про себя майор, глядя вслед упорхнувшей в Пассаж Лидусе.

Аморальная гражданка Сыромятникова проживала в соседнем подъезде, в небольшой квартирке под самой крышей. Кстати сказать, вход на чердак был открыт.

– Вы кто?

Писательница Сыромятникова выглядела потрясающе. Точеная фигура, светлые, пышно уложенные кудри, яркие пухлые губы, и платье, так плотно облегающее фигуру, что того и гляди лопнет по швам. На вид дамочке было лет тридцать или около того.

– Вы Сыромятникова? – на всякий случай уточнил майор.

– Ну. – Из квартиры в распахнутую дверь неслись звуки музыки, джаз. И слышались голоса. – Вы не могли бы побыстрее, у меня гости, – поторопила замершего на пороге майора детская писательница.

– Да, да. Конечно. Майор Долгушин, уголовный розыск.

– Да? И что вам от меня надо? – В глазах блондинки не промелькнуло ничего, кроме нетерпения.

– Я по поводу убийства Зыкова.

– А? Ну а я при чем? Мы едва знакомы, и живет он в соседнем подъезде.

– Говорят, у вас недавно был конфликт, и кстати, я могу войти или мы так и будем на лестнице разговаривать?

– Вообще-то у меня гости, – без всякого энтузиазма протянула Сыромятникова. – Ладно, проходите на кухню.

Кухня была маленькая, тесная, заставленная бутылками, грязной посудой, какими-то банками.

– Садитесь на подоконник, – оглядев помещение, предложила хозяйка. – Так что вы от меня хотели?

– Простите, а вы точно пишете для детей? – не удержался майор.

– А что, не похоже? – усмехнулась Сыромятникова. – Пишу. Рассказы для школьников. «Веселое звено», «Петька вожатый», «Дружный отряд» и так далее, и тому подобное. Любопытствуете? Можете дойти до Дома книги, в отделе детской литературы имеются мои опусы. Только пишу я под псевдонимом Елена Ермолаева.

– А, слышал что-то такое, племянник, по-моему, читал, – почесал макушку майор. – А как же вам удается для детей писать?

– Слушайте, я занята, если вас интересует мой творческий путь, приходите на встречу с читателями и все узнаете.

Майор на такую отповедь обиделся, нахохлился и сердито спросил:

– Что за конфликт у вас был с покойным?

– Не было никакого конфликта. Просто этот старый козел Зыков любил лапищи свои тянуть куда не надо, вот и получил по морде, а потом сам же мне аморалку припаял и на общем собрании чихвостил, сволочь, – без всякого стеснения сообщила Сыромятникова.

– Зыков к вам приставал? – с сомнением спросил майор. – У него есть молодая красивая жена.

– Есть, вот за это она его, видно, и того, – нахально усмехнулась Сыромятникова.

– Где вы были вчера утром с восьми до девяти часов?

– Я женщина одинокая, мирно спала в своей постели и свидетелей могла бы и не иметь, но, к счастью, имею. У меня знакомые ночевали, они сейчас здесь и можете их опросить, уж коли явились. Мы с вечера хорошо погуляли и в девять утра дрыхли без задних ног.

Свидетелей майор опросил, а заодно решил и с соседями побеседовать, уточнить, где была Сыромятникова в момент убийства, а то больно ее знакомые выглядели неблагонадежно.

– Анька-то? Оторва бесстыжая, – презрительно буркнула Раиса Савишна, соседка Сыромятниковой, майор встретил ее на лестнице и решил ковать железо, пока горячо. – Да вы проходите в квартиру, разувайтесь.

В квартире у Раисы Савишны царили чистота и порядок, почти армейские.

– Наглая она девка, а вот дал Бог талант. Книжки детские пишет, ни в жизнь не поверишь, что она. Внук мой их обожает. Добрые, правильные, интересные. Мы покупаем, только не рассказываем, что она их написала. Слава тебе господи, под псевдонимом пишет. А вы почему ею интересуетесь?

– В связи с убийством Зыкова, вы его знали?

– А то, личность известная. Я, правда, думала, что его жена убила.

– Это пока не установлено, – сдержанно ответил майор. – А я вот слышал, у Сыромятниковой с покойным были плохие отношения?

– Да у нее со всеми плохие отношения. Человек такой.

– А недавно ей выговор за аморальное поведение вынесли, – не отставал майор.

– Давно пора.

– И сделали это с подачи Зыкова.

– Ну, так правильно, должность у него такая. А только ей все как с гуся вода, – отмахнулась Раиса Савишна. – Не те нынче времена, что прежде. Вот раньше бы ее быстро в чувство привели. А так… Вы чаю хотите?

– Не откажусь, – с радостью согласился майор. День клонился к вечеру, во рту у него с самого утра маковой росинки не было.

– Идемте на кухню. Мне сестра с деревни сала прислала, угощу. Не там вы ищете, – наливая чай, заметила Раиса Савишна. – Вы бы пригляделись к Анфисе, родственнице покойного, или к сыну его.

– А разве у них был мотив?

– Хм… Анфиса у Зыкова вроде приживалки была, хоть и сестра двоюродная. И с Афанасием Петровичем они вечно ругались, не одобряла она его. Особенно жену его Зинаиду, и из-за сына на него злилась. С сыном он еще после смерти первой жены ругаться начал, парень, едва школу окончил, из дома ушел. Анфиса всегда Петину сторону держала. В общем, чужие дела потемки, а только я бы присмотрелась.

– Так ведь Анфисы Тихоновны и дома не было, когда все случилось, – заметил майор.

– А это уж я не знаю. А еще у жены его Зинаиды хахаль имеется. Кто такой, не знаю, а только любит шикануть. На такси прокатится, одевается дорого. Может, и жулик какой, кто его знает.

– А еще кто?

– А еще, – задумалась Раиса Савишна. – Еще Ивана Пастухова расспросите. Хороший он мужик, а только вот с головой у него после контузии не очень. Жаль беднягу. Так вот, у него с Зыковым вражда не на жизнь, а на смерть. Пастухов, когда на фронт ушел добровольцем, у него в городе жена с ребенком остались, так вот, Зыков тогда в Союзе эвакуацией занимался и их из города не вывез, а жена Ивану, видно, отписала, что им бумаги не оформляют или еще что, а потом они умерли от голода, а Иван, как пришел с фронта, сразу к Афанасию Петровичу побежал. Такой скандал был! Он на весь дом орал, что Афанасий его семью убил, обзывал словами разными, хорошо, не пристрелил, соседи их растащили.

– Ничего себе, – покачал головой майор.

– Ну. Сейчас Пастухов в нашем доме не живет, квартиру его другим жильцам отдали, но в Союзе он состоит и печатается регулярно. У него наград полна грудь, он дважды Герой, до Берлина дошел, да и знакомства у него наверху имеются, в Главном штабе. Зыков, может, и рад был бы его куда задвинуть, да руки были коротки, вот и терпел. Пастухов на праздничных заседаниях всегда в президиуме при полном параде, вся грудь в орденах. А у Зыкова две медальки болтаются.

– Так кто кого из них больше не любил?

– Обои. Пастухов никогда не упускал случая про Зыкова гадость сказать, даже рассказ написал «Предатель», где под другими именами про себя и Зыкова написал. У нас все читали, а потом шушукались по углам. Зыков, конечно, виду не подал, что читал или что понял, о ком написано, а только вряд ли ему эта пилюля понравилась.

– Тогда выходит, что это Зыков должен был Пастухова убить.

– Не, у того кишка тонка, а вот Иван ему смерть жены с ребенком не простил. И никогда не простит.

«Недоброжелателей у Зыкова обнаруживается все больше и больше, а вот стоящих подозреваемых нет», – потирая лоб, размышлял майор Долгушин, шагая через двор писательского дома.

– Анфиса Тихоновна! – буквально налетел он на родственницу убитого, входящую во двор.

– Товарищ майор. Вы ко мне? – как-то неуверенно спросила Зыкова, и майор тут же ответил, что к ней.

– Вы извините, я устала очень, целый день дома не была, да и есть хочу, – входя в квартиру, проговорила Анфиса Тихоновна. – Пойдемте на кухню, у меня щи сварены, поедим.

Глава 4

20 апреля 1958 г. Ленинград

Анфиса долго сидела у Зинаидиных родных, обед им сварила, мать-то еле живая от горя, а детей кормить надо. Девчонки у нее, конечно, помощницы, а все ж дети, им самим забота нужна. Денег им подсунула потихоньку, мало ли что, а Зинаида известно где.

У самой Анфисы книжки на предъявителя имелись, туда Афанасий достаточно положил, чтобы вся семья не бедствовала в случае чего. Потом бельишко кое-какое простирнула, мать Зинина чуть ли руки не целовала, бедная. Жалко ее до слез. И Зинку жалко, несчастная она девица.

Анфиса из трамвая вышла на Манежной площади и не спеша пошла вдоль канала, бездумно глядя на воду, на решетку сада за Русским музеем, на яркую синеву небес над головой.

Она редко смотрела на мир вокруг, некогда было, дела, хозяйство, заботы, хлопоты, а смерть Афанасия словно глаза ей открыла. Вот придется завтра умирать, о чем она вспомнит, о чем подумает? О вчерашнем борще, о том, что в пятницу полы натирать надо? О соленьях на зиму, о носках заштопанных? О чем?

И стало ей до слез себя жаль, куда жизнь ушла? На что потрачена? Сколько лет она в Ленинграде живет, а что она хорошего видела? Рынок, дома за окном трамвая, два раза на концерте была. И один раз в музей ее Петя водил. Ну, Михайловский сад, Марсово поле, Летний сад, конечно, она там была, но вот видела она их? Нет. То за Петенькой следила. То вязала на лавочке, в спицы уткнувшись, а если по сторонам и смотрела, то думала все о своем, что сварить да что постирать. Что это за жизнь?

– Ой, простите, пожалуйста, – наткнулась Анфиса на даму, застывшую возле парапета.

– Ничего. Не страшно, – торопливо ответила та, и Анфиса вдруг поняла, что дама одета во все черное. Шляпка с вуалью, перчатки из черного кружева, жакет, юбка, чулки, все было черное, а волосы белые. Седые.

– Ой, – тут же пришла в себя Анфиса, забывая о всякой ерунде. – А я вас, кажется, уже видела, вы тут поблизости живете?

– Нет. Просто приезжаю сюда гулять, красиво здесь очень, собор в воде отражается, с куполами, мозаикой, решетка Михайловского сада, а дальше площадь Искусств и Михайловский замок, удивительное место. Я до Невского не дохожу, суетно там, шумно, – поделилась дружески дама.

А Анфиса цепко впилась взглядом в ее лицо, пытаясь рассмотреть и запомнить черты, да вот беда, вуаль густая мешала, только и видно было, что губы узкие да подбородок.

– А сами вы где живете?

– Я… – замялась немного дама, назвать ее гражданкой или там женщиной язык не поворачивался. – Я на Петроградской стороне живу.

– А что же, вам там гулять негде?

– Ну почему же, есть. Но мне здесь нравится. А вы здесь неподалеку живете?

– Вон в этом доме, – кивнула Анфиса.

– А я на днях возле вашего дома милицию видела, случилось что-то? – полюбопытствовала дама.

– Брата моего убили, – вдруг поделилась Анфиса. – Двоюродного, но все равно что родного, под одной крышей жили.

– Ужас какой, – покачала головой сочувственно дама.

– Да. А самое плохое, жену его арестовали, думают, она это.

– А что же, против нее улики есть? – весьма грамотно осведомилась дама, никакой мистики в ее словах и манерах не было, только вот одежда.

– Да не знаю. А только дома они с Афанасием вдвоем были, больше никого, да и соседи никого из посторонних в подъезде не видели, – продолжала простодушно рассказывать о наболевшем Анфиса. – Я‐то Зинаиду недолюбливала всегда, думала, вертихвостка избалованная, а у нее, оказывается, мать-инвалид, две сестренки, братик маленький, и она их всех тащила, а без нее как им прожить? Горе.

– Да может, еще разберутся, найдут настоящего убийцу?

– Кто знает, – безнадежно проговорила Анфиса и, почувствовав вдруг страшную усталость, едва кивнув незнакомке, пошаркала к дому.

А дама осталась стоять возле парапета, прямая, с гордой осанкой, едва касаясь рукой перил, глядя вслед Анфисе неподвижным взглядом.

«Как странно, может, эту самую даму видел Афанасий незадолго до смерти?» – думала Анфиса, тяжело шагая по переулку.

«А с другой стороны, ну, видел он эту старуху, ну, принял за Смерть, так она-то в этом не виновата, не она ж его убила. И потом, может, и не она это вовсе была, а кто другой. Вон еще ковыляет бабка, тоже в черном, только чулки нитяные и перчаток нет, ну и платок вместо шляпы, – взглянула она на другую сторону переулка. – Фантазии это все, вымысел поэтический».

С майором тем, у которого утром была, она во дворе столкнулась, он на нее налетел буквально. Так ей хотелось отдохнуть, поужинать спокойно, подумать обо всем, да и Петя зайти собирался. Ан нет. Милиционер этот в гости навязался. Потолковать ему надо.

«Ладно, все лучше, чем к нему идти. Да и ужинать в компании веселее, вон щеки у него какие худые, да и лицо землистое, ест небось одну сухомятку», – входя в квартиру, размышляла Анфиса.

– Садитесь, руки вот только помойте, полотенце чистое на крючке висит у раковины, – ворчливо распорядилась она, нарезая хлеб.

– Вот это щи, ай да щи. У нас в столовой таких не варят, – старался задобрить хозяйку майор, уж больно она показалась ему ершистой, а для разговора это было не на руку.

– Да в какой же столовой такое сварят, такое жена должна дома варить, – все так же ворчливо проговорила Анфиса, берясь за ложку.

– Нет у меня жены. Не случилось, – наворачивая щи, пояснил майор.

– А чего ж так? Вроде не косой, не кривой, а может, пьющий?

– Да нет. Просто служба такая, некогда о личной жизни подумать.

– Вот уж это глупости. Чай, среди вашего брата женатых не меньше, чем среди прочих мужиков. Да и как же ты без жены справляешься, а постирать, а приготовить?

– Справляюсь. Привык. Да и сестра у меня есть, и племянник.

– Они с тобой живут? – Анфиса как-то незаметно перешла с майором на «ты», пожалев его по-бабьи и перестав бояться.

– Нет, они у Нарвской заставы живут, зять у меня на «Красном треугольнике» работает.

– А ты где живешь?

– А я на Выборгской стороне. Да я привык.

– На вот, у меня пирожки остались, с утра Зинаиде пекла. Ешь, – расщедрилась Анфиса Тихоновна, доставая из буфета блюдо с пирожками. – Небось на сухомятке сидишь. Чаю вот тебе подолью.

– А вы, Анфиса Тихоновна, замужем были?

– Нет. Не нашлось в деревне жениха, а в город приехала, не до того было. Петеньку растила, да хозяйство. А уж после войны и мужиков‐то не осталось, – невесело усмехнулась Анфиса. – Так что тоже холостячкой живу.

Майор смотрел на хозяйку и удивлялся. Как это такая домовитая, хозяйственная женщина и собой приятная, а без мужа прожила. Ей бы детей семеро по лавкам, мужа работящего, она бы их пирогами кормила, щами-борщами, и перед глазами у него поплыли тихие уютные картины, и борщами кормили почему-то его, и подушки ему взбивали, и кровать была с медными шариками и кружевным подзором, и ходики у них на стене бы тикали…

– Э, голубчик, как тебя разморило, – услыхал он голос Анфисы Тихоновны. – Сидя спишь. Устал небось, набегался за день? А ты иди, приляг на диван в комнате, а я пока посуду помою.

– Ой, да что это я? – с силой потирая лицо, спохватился майор Долгушин, совершенно неприлично раскисший от вкусной еды и тихого разговора. – Вы извиняйте, гражданка Зыкова, это я чего-то… Пойду я, пора. А поговорим в другой раз, – краснея, бормотал он, со смущением вспоминая недавнее видение.

Но уйти он не успел, в дверь позвонили.

– Ой, Петя наш пришел, – обрадовалась Анфиса Тихоновна и поспешила в прихожую.

А майор опустился обратно на стул. Уходить сейчас было глупо, не профессионально. А он, старый служака, и так уж сегодня маху дал. Второй раз повторять не стоит.

– Вот, Петенька, знакомься, это Михаил Николаевич, из уголовного розыска. – Совсем не солидно, как-то по-свойски представила майора Анфиса входящему в кухню невысокому плотному мужчине со светлыми волосами и курносым носом.

– Зыков Петр Афанасьевич, – протягивая руку, представился сын убитого.

На отца он, кстати, вовсе был не похож. Ну, может, только уши да подбородок.

– Майор Долгушин, – вставая, представился майор.

– Ты, Петенька, садись, с работы ведь только? Сейчас я тебя покормлю, – суетилась радостно Анфиса. – Ой, а что это мы на кухне? Пошли в комнату, я еще чайку нам с майором погрею, мы-то уж поужинали, не дождались. Ну как Тонечка, как Оля? Вы бы в выходной все вместе приехали, а? Ты хлебушка-то бери, сметанка свежая, кушай. – В глазах Анфисы светились безграничная любовь и ласка, и майору даже стало завидно, что обращено это все не на него, а на какого-то постороннего парня.

– Спасибо, тетя Анфиса, очень вкусно, Тоня такие щи варить не умеет, не получается почему-то, – улыбался ей Зыков‐младший, и лицо у него было доброе, открытое. Лицо честного человека, такой отца убить не мог.

– А вы где работаете, Петр Афанасьевич? – приступил издалека к делу майор.

– На Балтийском заводе, инженером, сразу после института распределился и работаю. Сперва хотел куда-нибудь на Дальний Восток или еще подальше, страну посмотреть, себя испытать, но научный руководитель уговорил, что у нас самые мощные верфи и корабли самые современные строятся, да и в аспирантуру он меня метил, да, видно, ошибся. Мне на производстве интереснее.

– А о гибели отца вы как узнали?

– Тетя Анфиса вечером вчера позвонила. Я сперва никак поверить не мог, – откладывая ложку, под неодобрительным взглядом Анфисы проговорил Зыков‐младший. – Прямо потрясение.

– А как думаете, кто мог убить вашего отца? – не спеша расспрашивал майор, стараясь не встречаться с гневным взглядом Анфисы Тихоновны.

– Так вроде же Зинаиду арестовали? – удивленно обернулся он к Анфисе.

– Арестовали по подозрению, и следствие еще не закончено, – наставительным тоном пояснил майор.

– Ну, если не она, тогда не знаю, – снова берясь за ложку, ответил Петр Афанасьевич. – Мы с отцом в последние годы мало общались.

– А где вы были вчера утром с половины восьмого и до девяти?

– Мне к восьми на завод, так что в десять минут восьмого вышел из дома, а без пяти восемь уже на проходной был, можете проверить, у нас с этим строго. И до конца рабочего дня с завода не выходил, – ничуть не обидевшись, объяснил Петр Афанасьевич.

– Ну что ж, приятного аппетита, спасибо за ужин, пойду я, – чуть смущенно попрощался майор, поднимаясь из-за стола.

– На здоровье, – торопливо ответила Анфиса Тихоновна, и майор за эту невнимательную поспешность снова слегка обиделся как последний дурак. – Вы там Зинаиду долго не держите, найдите преступника, а она не виноватая. Это я вам точно говорю, – напутствовала его Анфиса и захлопнула дверь.

А чего он хотел, старый дурень? Чтобы его каждый день на пироги звали? Не-ет. Не те у него годы.

– Итак, ребята, что у нас есть, – положив перед собой исписанный крупным неразборчивым почерком лист бумаги, проговорил майор. – Прозаик Томилин. Сосед убитого, тип скользкий, такого за рупь за двадцать не ухватишь. Но мотив у него был и возможность, считаю, тоже. Алиби подтверждают жена, домработница и сын-школьник, но там такая семейка, соврут на голубом глазу.

– Жена! Да такой свидетель что хочешь подтвердит, – усмехнулся Саня Ломакин, смешливый, веснушчатый парнишка, недавно пришедший к ним в отдел по комсомольскому набору. – А еще сын, станет он папашу подставлять!

– Вот ты и займись его алиби, – тут же поспешил распорядиться майор. – Заодно проверь, во сколько Петр Зыков в день убийства на службу явился и во сколько ушел. В общем, алиби проверь. Далее, Анна Сыромятникова. Тут у меня есть сомнения. Девица очень распущенная, бойкая, нагловатая, с покойным была в плохих отношениях и этого не скрывает. Талантливая писательница. Убить теоретически могла, алиби сомнительное. В общем, надо проработать внимательно, и лучше, если Сыромятниковой займется Леша Докучаев.

Леша молча кивнул. Был он парнем высоким, видным и очень каким-то правильным, как плакатный милиционер. И ведь был он таким по жизни, умным, красивым, честным, добрым, воспитанным, а еще смелым и сильным, потому что занимался спортом и всегда их отдел во всех соревнованиях на первое место вытягивал.

Против такого молодца ни одна дамочка не устоит, даже такая, как Сыромятникова, в этом майор не сомневался.

– Дальше Семен Морозов, этого Зыков с квартирой прокатил, у него сложная семейная обстановка, думаю, лучше тебе заняться, Павел Семенович.

– Есть заняться, – кивнул невысокий, худощавый, лысоватый, одним словом, совершенно невзрачный, но зато очень душевный капитан Понуров.

– И еще, Иван Пастухов тоже на тебе, жена у него с ребенком в блокаду умерла, он в их смерти Зыкова обвинял. Николай Ефимович, тебе – разыскать поэта Воробьева, скандал у них был с Зыковым на весь город, а потом он куда-то уехал, ты к секретарю Союза обратись, Ираиде Викторовне, она тебе подскажет, с чего начать. А я с приятелями Зинаиды Зыковой встречусь. – Про Анфису Тихоновну майор промолчал.

Лучшая подруга Зинаиды Зыковой, Дуська, как ее неуважительно называла Анфиса Тихоновна, проживала на улице Салтыкова-Щедрина в красивом большом доме с огромной пышной аркой посреди фасада, почти не пострадавшем от бомбежек.

– А вы к кому? – весьма развязно встретила майора хозяйка квартиры.

Евдокии Мальцевой на глаз было лет тридцать пять, выглядела она на все тридцать восемь, а по паспорту значилось тридцать три. Усталые глаза, несвежая кожа, пестрый платок поверх бигуди и длинный потрепанный халат, из-под которого нескромно выглядывала сорочка.

– Евдокия Сидоровна?

– Ну, я.

– Майор Долгушин, Ленинградский уголовный розыск, – вытаскивая из кармана корочку, представился майор.

– Из-за Зинки, что ли? Ну, проходите.

В комнате было сумрачно из-за задернутых штор и душно. Пахло табаком, немытой посудой и грязным бельем, такой специфический запах, который витает в квартире после бурной гулянки. Но ни грязной посуды, ни неприбранной кровати в комнате не наблюдалось. Стол был пуст, стулья стояли на своих местах, буфет заперт, рояль закрыт. Хм…

– Садитесь, – кивнула на диван хозяйка, устраиваясь за столом. – Не могла Зинаида этого сделать, не могла, – закуривая, решительно проговорила Евдокия Сидоровна. – Афанасия она, конечно, не любила, да и кто такого полюбит? Но жила за его счет и дальше собиралась, а любовей у нее и на стороне хватало. И потом. У нее мать на инвалидности, так Зинка всю семью на себе волокла, со школы подрабатывала, а когда за Афанасия вышла, сперва девчонок с матерью приодела, а потом уж сама, – с охотой рассказывала хозяйка. – Нет, у нее, конечно, и до Афанасия были мужчины, подарки делали, в рестораны водили, но замуж никто не брал. Я уж и то ей говорила, чтобы заканчивала скакать как стрекоза. Так и жизнь вся пройдет, а на старости лет кому ты нужна будешь? – покачивая носком домашней туфли, рассуждала Евдокия Сидоровна. – А тут как раз и Афанасий нарисовался. Я ей сразу сказала, иди, не думай. Я вот со своим Яковом Абрамовичем уже шесть лет живу, он у меня в ювелирной мастерской работает. Да, не Аполлон и в годах уже, но зато сыта, одета, обута и даже сын растет, Юрка. Не от мужа, конечно, но он-то этого не знает, – криво усмехнулась Евдокия Сидоровна. – Так что Зинаиде мужа убивать смысла не было. Из-за денег? Так он ей ни в чем не отказывал. Из ревности? Не смешите меня! К кому этого старого борова ревновать. Из любви? Так Зинаида не любила никого, с тех пор как ее жених бросил. У нее словно сердце умерло, так изменилась. Я ведь ее давно знаю, только раньше мы не дружили совсем, а теперь вот… Так что не там ищете, дорогой товарищ майор.

– Ну а любовник у Зинаиды Зыковой был?

– Был. Майор один, только помоложе вашего. Он сюда в командировку приехал, да в Зинаиду и влюбился. Ему уезжать скоро, стал ее замуж звать, только она ни в какую. И правильно, нашел дуру, богатого мужа, Ленинград, отдельную квартиру, театр менять на комнатушку где-то в тайге в гарнизоне.

– А он что же?

– Не знаю. Спросите у него. Его Вадим зовут, фамилия Снегирев, он, кажется, артиллерист. А может, нет? Я что-то не помню, а вы у Зинаиды спросите, она же у вас сидит, вот и поинтересуйтесь, – язвительно усмехнулась Евдокия Сидоровна. – А вообще, любите вы, мужики, бескорыстных дур, чтобы ради вас в ссылку, в Сибирь, на рудники, а сами, чуть что, хвост поджали – и в кусты. Мерзость, – совсем другим, горьким тоном заметила Евдокия Сидоровна.

– Ну, не стоит всех под одну гребенку ровнять. И потом, что касается рудников, вам уж это точно не грозит, – отбрил ее в ответ майор.

– Не ваша в том заслуга, – резко бросила в ответ Евдокия Сидоровна. – Меня тоже, как и Зинку, жизнь научила. Тоже попался такой вот бравый вояка. Букеты, конфеты, я тебе подарю луну и звезды, навеки вместе, весь мир к твоим ногам. А когда я забеременела, только его и видели, смылся-испарился. А я, дура малолетняя, осталась в восемнадцать лет с ребенком на руках.

– Но не погибли же.

– Нет. Ребенок умер. – Голос женщины словно дал трещину, будто сквозь зачерствелую корку просочилась капелька боли. – Жили в бараке, впроголодь, мальчик мой болел сильно, витамины нужны были, полноценное питание, а где его взять? Зато теперь у Юрки все есть. И витамины, и музыкальная школа, и велосипед, и коньки, и ботинки зимние. Так что лучше уж за Афанасием замужем быть, в тепле и под защитой, чем в глухой тайге в любовь играть.

Глава 5

21 апреля 1958 г. Ленинград

Саня Ломакин был парень простой, незамысловатый. В школе учился хорошо, общественной работой занимался, амбиций особых не имел, в детстве, конечно, хотел стать то танкистом, то летчиком, то моряком-подводником, но в военное училище его по состоянию здоровью не взяли, и пришлось после школы идти в ремесленное. Скучно, никакого героизма, а тут набор в милицию. Засады, перестрелки… И Саня пошел и служил уже третий год, и бывали уже и засады, и даже перестрелка однажды, и работа Сане очень нравилась, и он даже на заочный поступил, на юридический. Михаил Николаевич очень его в этом поддерживал, да и вообще, хороший мужик их майор, как отец родной. Когда надо, похвалит, а когда надо, так всыплет, что аж в глазах искры.

Дело об убийстве поэта Зыкова представлялось Сане делом скучным, понятным, убила поэта жена. Потому что больше некому, и наверняка из ревности. И чего тут еще расследовать, Саня не понимал, но раз начальство задание дало, выполнить его надо добросовестно.

А потому к прозаику Томилину он не пошел, а решил прогуляться до школы, где учился Томилин-младший, и посетил сперва директора, затем председателя комсомольской организации, побеседовал с классным руководителем, а затем, получив полную характеристику на свидетеля, отправился в школьный двор, дожидаться окончания уроков.

Мальчишка, выходит, непростой. С виду примерный, положительный, ни в чем плохом не замеченный, но какой-то уж больно тихий и правильный. С ребятами в классе поддерживал хорошие отношения, но в близкой дружбе ни с кем не состоял, разве что с Михаилом Постниковым, да и то постольку-поскольку. Общественной работой занимался добросовестно, но как-то механически, даже прагматично, по выражению классной руководительницы. Учился хорошо, на «четыре» и «пять», но любимых предметов у него не было. В общем, получался человек без полета, без страсти, а так, себе на уме.

Сложный тип. От такого добиться правды будет непросто. А может, с его приятелем попробовать поболтать? Миша Постников показался Сане объектом более перспективным.

– А вы кто? – подозрительно взглянул на Саню высокий, ладно сложенный парнишка в ученической куртке.

– Я из уголовного розыска, – доставая документ, заговорщицки сообщил Саня. – Нужна твоя помощь.

– Гм… – качнув головой, хмыкнул Миша. – А что надо?

– Ты с Володей Томилиным дружишь?

– Ну вроде.

– Что значит «вроде»?

– А у него все в жизни «вроде». Вроде дружит, вроде комсомолец, вроде нравится, вроде хочет, и так далее, – очень метко заметил Миша. – Так что надо?

– А надо, Михаил, помочь следствию, – максимально серьезно и веско сказал Саня. – Надо как-то выяснить, был ли дома отец Володи Томилина девятнадцатого апреля с восьми утра и до девяти. Выяснить это надо как-то по-хитрому, но наверняка. Сможешь?

– А зачем это надо? И почему вы сами его не спросите?

– Потому что он именно что «вроде». Не могу я быть уверен в его ответе. Это раз, а во‐вторых, дело очень важное. Речь идет об убийстве.

– А, это из-за писателя того, что в их доме зарезали? – сообразил Михаил.

– А ты откуда знаешь?

– Да у нас полшколы в этом доме живет, в тот же день только и разговоров было, – пожал плечами Михаил. – Вы извините. Мне в булочную надо, – остановился у дверей магазина Миша.

– Да, конечно. Так что, мы договорились, сможешь выяснить?

– А нечего тут выяснять. Не было его отца дома.

– Откуда ты знаешь? – схватил его за руку Саня.

– Знаю. В то утро даже Володька ожил, – усмехнулся Михаил. – Танька Рогозина первой в класс прибежала и с порога заорала, что в писательском доме человека зарезали. Потом как раз Володька пришел, у нас все уже гудели, ну и рассказал мне, что его отец в то утро как раз домой от Володькиной тетки возвращался, она у них в Парголово живет, курей разводит и корову держит, так они раз в неделю к ней за яйцами ездят и за молоком. Вот отец с вечера поехал и заночевал там, а утром вернулся и слышал, как жена убитого голосила на весь двор «Убили! Убили!».

– Вот оно что, – задумчиво потер подбородок Саня. – Точно помнишь, что Томилин слышал, как соседка кричала «Убили!»?

– Еще бы. У нас только об этом и разговоров было, – уверенно отвечал Михаил. – А что, его в убийстве подозревают?

– Да нет. Просто свидетелей проверяем.

– Ну да. Конечно, – не поверил ему Михаил. – А только Володькин папаша резать бы никого не стал, не тот человек. Он, как и Володька, резких движений не любит.

– А ты откуда знаешь?

– Да так, бывал у них пару раз, да и должен же Володька быть на родителей похож. А они у него такие. Сверху гладкие да сладкие, а что внутри, поди догадайся.

Да, Миша оказался парнишкой неглупым, а главное – ценным свидетелем. Не ошибся Саня в своей стратегии, будет о чем майору доложить.

Если в Парголово живет тетка Владимира Томилина, то можно предположить, что Томилину-старшему она приходится сестрой, а значит, фамилия у них может быть одинаковая. И Саня, развернувшись, направился в ближайшее отделение милиции, звонить в Парголово, участковому.

Слышно было плохо, в трубке трещало, да и парголовский участковый, кажется, был туг на ухо, Саня едва голос не сорвал, пока объяснял ему, что к чему. Но нужного человека участковый разыскал. Глуховатый Кузьма Терентьевич людей на своем участке знал хорошо, так что тетку томилинскую вычислил быстро и адрес Сане сообщил. И даже пообещал сам навестить гражданку Томилину, по мужу Игнатьеву, и завтра же Сане доложить, как там дела обстоят. Так что Сане даже в Парголово ехать не пришлось.

– Александр Егорович? Это Кузьма Терентьевич из Парголово.

– Слушаю! – громко кричал в трубку Саня, прикрывая ее для верности согнутой ладонью.

Он уже два часа как сидел в местном отделении милиции, перезнакомился со всеми ребятами, чайку попил и жутко маялся от скуки и бездействия.

– Был Томилин у сестры! – отчитывался участковый. – Ночевал там, а утром электричкой на семь десять уехал в город. Соседи Игнатьевой подтвердили. Видели его на платформе.

– Спасибо! Большое! – прокричал Саня, заканчивая разговор. – Ну все, ребята. Спасибо за гостеприимство, побежал! – радостно попрощался он с приютившими его коллегами и поспешил в писательский «недоскреб». Правда, пришлось вернуться, позвонить на Финляндский вокзал, уточнить расписание электричек.

– Добрый день. Вы к кому? – строго спросили Саню из-за чуть приоткрытой двери.

– Я к товарищу Томилину. Из уголовного розыска, – на всякий случай добавил Саня.

– Гм… – недовольно хмыкнули за дверью, но все же впустили.

Холеная, чуть полноватая женщина впустила Саню в прихожую, неодобрительно окинув взглядом его мальчишеское лицо и худощавую фигуру.

– Проходите, Василий Ильич сейчас выйдет к вам.

Саня присел на краешек дивана с высокой спинкой и с интересом огляделся.

Комната была небольшой, но уютной и даже шикарной. Мебель с резными завитушками, шторы из бархата, огромный абажур над столом, буфет со всякими безделушками, у них дома таких вещей не водилось.

– Добрый день, молодой человек, чем обязан? – раздался над ухом у Сани строгий, холодный голос.

– Добрый день, – подпрыгнул он от неожиданности. – Лейтенант Ломакин, уголовный розыск, – пытаясь придать голосу возможную солидность, представился Саня.

Василий Ильич Томилин был мужчина видный, высокий, с седым пышным чубом, прямым крупным носом и несколько оплывшей фигурой, властными манерами и высокомерным взглядом.

– Томилин, – усаживаясь возле стола, коротко, деловито представился хозяин. – Так чем могу быть полезен? Ко мне уже приходили ваши коллеги, и я все, что мог, им сообщил.

«Все, да не все», – усмехнулся про себя Саня, обретая обычную уверенность.

– Я здесь потому, что вы скрыли от следствия один важный факт, – не стал он ходить вокруг да около.

– Какой же? – возмущенно вскинулся Василий Ильич. – Я все чистосердечно рассказал вашему начальнику.

– Неправда. Вы утаили, что в день убийства Зыкова не ночевали дома. И вернулись домой как раз около девяти утра и даже, будучи во дворе дома, слышали, как жена покойного Зинаида Зыкова, выйдя из квартиры, звала на помощь, – не сводя глаз с прозаика, скупо изложил Саня.

Надо отдать должное, владел Василий Ильич собой хорошо, и если бы не Кузьма Терентьевич с его свидетелями, Саня усомнился бы в собственных обвинениях.

– Меня не было дома? Что за гнусная клевета и ложь? Где вы набрались этих сплетен?! Я, молодой человек, заслуженный деятель искусств, человек уважаемый, я веду пристойный образ жизни и не имею привычки ночевать где попало! Я, молодой человек, ночевал дома с женой! – Казалось, возмущению Томилина нет границ, на его лице появилось выражение оскорбленной невинности, а голос звенел от обиды и боли.

– А вот жители поселка Парголово, в лице семи человек, видели, как вы девятнадцатого апреля, выйдя из дома вашей сестры, гражданки Игнатьевой, проживающей в этом самом поселке на улице Ломоносова, прошли на загородную платформу и в семь часов десять минут утра садились на электричку, идущую в город. Что вы на это скажете?

– Ах, Ниночка! Ну, конечно, я ночевал у нее, раз в месяц, иногда чаще, я езжу к ней за яйцами и молоком! – обрадованно всплеснул руками Василий Ильич. – Но разве это было девятнадцатого? Нет, нет. Вы определенно что-то путаете. Это было накануне, восемнадцатого, – почти радостно сообщил Томилин.

«До чего скользкий тип», – поразился изворотливости и сообразительности писателя Саня.

Но свою линию гнуть не перестал. Слава богу, у него хватило ума не сразу ломануться к Томилину, а побеседовать с соседями.

– Боюсь, вы ошибаетесь. Василий Ильич, дворник Никонов, который мел улицу недалеко от вашего переулка, видел в то утро, как вы свернули с набережной канала Грибоедова в переулок и вошли в собственный двор, и было это в день убийства. К тому же вас видела из окна гражданка Сомова Галина Яковлевна, в общем, к чему запираться, Василий Ильич, рассказывайте все как было, – с ноткой усталости предложил Саня.

Писатель на минуту задумался, но, вероятно, придя к выводу о неоспоримости улик, все же решил сознаться.

– Ах, действительно, сейчас начинаю припоминать, действительно девятнадцатого, – изображая внезапное просветление, проговорил Томилин. – Знаете, после известия о смерти Афанасия Петровича все как-то смешалось, ушло на второй план, осталась только эта трагедия. – Он задумчиво качал головой, глядя куда-то вдаль, словно забыв о Сане.

– Гм… гм… – демонстративно громко покашлял Саня.

Прозаик его начал раздражать, и хотя он был воспитан в уважении к старшим и вообще отличался с детства тактичностью и скромностью, но служба в уголовном розыске приучила его к мысли о том, что и старшие, и даже приличные с виду люди могут совершать преступления, и, чтобы поймать их, надо проявить твердость, забыв иногда о хорошем воспитании. Мама бы его такой подход к делу не одобрила, но зато майор, безусловно, да.

– Василий Ильич, – холодно одернул он Томилина.

– Ах да, да. Простите, задумался о бренности бытия, так сказать. Так что вы хотели сказать?

– Это вы хотели сказать, точнее, рассказать, как провели утро девятнадцатого апреля, начиная с выхода из электрички на Финляндском вокзале, в семь сорок три, и по минутам до девяти часов утра.

По лицу писателя мелькнула тень неудовольствия, впрочем, едва заметная.

– Вася, извини, что я вас прерываю, но молодой человек, наверное, уже с утра на ногах, – вплыла в комнату с подносом в руках хозяйка дома, на этот раз с ласковой, гостеприимной улыбкой на красивом, ухоженном лице. – Я вот вам чай приготовила, садитесь, за чаем и беседа лучше идет. Не стесняйтесь, молодой человек, присаживайтесь к столу, – расставляя чашки, приговаривала Томилина. – Вот тут пирожки домашние, а это настоящая краковская колбаса. Василий Ильич недавно был с шефским визитом на мясном комбинате, им с коллегами преподнесли в знак благодарности. Не стесняйтесь, угощайтесь на здоровье. Вася, угощай гостя.

– Да, да, разумеется, – оживился Василий Ильич, благодарно взглянув на супругу, та ответила ему тревожным вопросительным взглядом. Взаимопонимание между Томилиными царило полнейшее.

– Спасибо, граждане, но я обедал, а потому перейдем наконец к делу, – сухо и решительно отказался от угощения Саня, чувствуя при этом, как сжался от голода его желудок, а от запаха колбасы закружилась голова.

– Ну что вы… – принялись было уговаривать его хозяева, но Саня оказался непреклонен, а потому отвечать Василию Ильичу на неудобные вопросы все же пришлось.

– По секундам, молодой человек, я ответить не смогу, но приблизительно дело было так. Я вышел из вокзала, трамвай пришел довольно быстро, я доехал до Конюшенной площади, было, я думаю, около половины девятого, по набережной канала дошел до дома, никого из знакомых по дороге не встретив, вошел во двор, кто-то из жильцов попался мне навстречу. Но вот так сразу не вспомню, кто именно. Несколько школьников вроде бы прошли мимо… Не помню. Проходя по двору, я действительно услышал какие-то крики, но что кричали, не разобрал, голоса кричавшего я, разумеется, не узнал, а просто прошел в свой подъезд. О смерти Афанасия Петровича я узнал от сотрудника милиции, обходившего квартиры. Это все как на духу, – приложив руку к груди, заверил Саню писатель, и глаза его на этот раз смотрели прямо, открыто и ясно. – А теперь, сделайте одолжение, выпейте чаю, я же вижу по глазам, что вы голодный, – попросту, по-человечески пригласил Томилин, и Саня на этот раз согласился, хотя и не без сомнений.

Лешу Докучаева Саня встретил в подворотне.

– О, а ты тут какими судьбами? – обрадовался Саня.

– Так меня майор к Сыромятниковой отправил, – понуро сообщил Леша. – Вот, ловлю ее целый день. Дома утром не застал, поехал в Союз, там сказали, что она в издательстве, поехал туда, не успел, сперва говорили, еще не приходила. Потом сказали, уже ушла. Что за народ? Буду теперь ее дома караулить.

– Да, писатели народ скользкий, с ними держи ухо востро, – посочувствовал коллеге Саня.

– Ну а у тебя как?

– Нормально. Дожал Томилина. Тоже не сразу, – сдержанно похвастался Саня. – Ну ладно, бывай, удачи тебе.

И они разошлись, каждый своей дорогой.

На этот раз Леше Докучаеву повезло, дверь квартиры открылась почти мгновенно, а на пороге стояла довольно хорошенькая девушка, точнее, молодая женщина, в очень модном узком платье, с пышно взбитыми волосами и яркими украшениями.

– А вы кто?

– Добрый день, мне бы Анну Сыромятникову, – вежливо попросил Леша, разглядывая с интересом девушку.

– Я Сыромятникова, а вы кто? – все так же беспардонно поинтересовалась девица.

– Докучаев Леша, – глупо ответил Леша, глазея на детскую писательницу, майор забыл предупредить молодого сотрудника о том, как выглядят в действительности детские писатели. И Леша, прочитавший накануне книжку Сыромятниковой-Ермолаевой «Отряд идет в поход», которую позаимствовал у младшего брата, был несколько обескуражен.

В книжке дружный пионерский отряд шел в поход, спасал товарища, когда он завяз в болоте, вместе с колхозниками спасал от града урожай на поле, дружно, задорно, героически, то есть вел себя так, как и полагается советским пионерам. И писательница, написавшая такую интересную, хорошую историю, представлялась Леше… ну… в общем, другой. Похожей на его школьную учительницу или на маму. А не на это вот чудо с начесом.

– Извините, – встряхнулся, приходя в себя, Леша. – Уголовный розыск, старший лейтенант Докучаев. Я могу войти?

– Снова здорово! – закатила подведенные тушью глаза Сыромятникова. – Проходили уже, еще что?

– Вы предпочитаете беседовать на лестнице или пригласите войти, а может, лучше вызвать вас повесткой к нам в отдел? – строго спросил Леша, окончательно пришедший в себя.

– Нет. Входите.

На удивление Лешина эффектная внешность на гражданку Сыромятникову впечатления не произвела. Никакого!

Леша, будучи человеком скромным и не тщеславным, большого значения собственной неотразимой персоне не придавал, но с недостойным для честного человека постоянством использовал свою приятную внешность для служебных нужд, давно поняв и приняв как данность, что неотразимо действует на женский пол. И тут такой конфуз, даже обидно стало.

– На кухню давайте, в комнате бардак, – коротко сообщила Сыромятникова, ведя его на кухню.

В кухне порядка тоже не было, скорее наоборот, в ней царил вопиющий беспорядок. Леше даже захотелось взять ведро, тряпку и прибраться на скорую руку.

– На подоконник можете сесть, – нисколько не смущаясь, предложила Сыромятникова, сама усаживаясь на сомнительной чистоты и крепости табуретку. – Слушаю.

– Я хочу знать, куда и зачем вы выходили утром девятнадцатого апреля и где конкретно находились с восьми до девяти часов. И не надо говорить, что вы спали. У меня есть свидетели, которые видели, как вы возвращаетесь домой около десяти утра.

– И что? Вышла за хлебом в половине десятого, в десять вернулась. Ваш Зыков к этому времени был давно мертв.

– Вы снова говорите неправду. После девяти утра, когда весть об убийстве Зыкова облетела весь дом, во дворе все время толпился народ, и вас там никто не видел. А по свидетельству вашей соседки из квартиры за стеной, она слышала ваш голос в то утро не позднее восьми часов десяти минут, стенки у вас в доме тонкие, слышимость прекрасная. Так где вы были? – настойчиво и ловко припирал к стенке писательницу Алексей.

– Ладно, – неожиданно смутившись, проговорила Сыромятникова. – Я на Марсово поле ходила.

Ничего более неожиданного Леша услышать просто не мог.

– Куда?

– На Марсово поле! – раздраженно повторила Сыромятникова, поправляя пышную прическу.

– Зачем и почему утром?

– Потому что утром там народу нет. Слушайте, я сейчас пишу книгу о пионерах-героях, мне нужно было подумать, получить нужный настрой, вдохновение, если хотите. Вечный огонь – он… В общем, это то, что нужно. И если вы мне не верите, можете опросить постовых, которые дежурили в то утро, наверняка меня там видели и запомнили.

– Почему вы так решили?

– Много вы видели людей, которые в простой будний день в восемь утра возлагают цветы к Вечному огню? Они так на меня таращились, чуть все не испортили.

– Что не испортили? – не понял Леша.

– Атмосферу. Мне хотелось погрузиться в атмосферу высокого подвига, горения за идею, за счастье людей, – все так же с легким раздражением пояснила Сыромятникова. – И вот еще что. Когда я возвращалась домой, было около девяти, может, начало десятого, точно не знаю, я на углу переулка встретила соседку из первой парадной, как зовут, не знаю, мелкая такая, в платочке, вот только не уверена, заметила она меня или нет. Но постовые видели точно. В любом случае причин для убийства Зыкова у меня не было. То, что он ко всем ручонки свои похотливые тянул, так это еще не повод, да и выговор мне до лампочки. Меня читатели любят, и к тому же сколько бы выговоров мне ни выносили, из Союза меня не исключат и печатать не перестанут, – с усмешкой заявила писательница, кривя тонкие, изогнутые луком губы.

«Кстати, очень соблазнительные», – отчего-то пришла в голову Леше неожиданная мысль.

– А почему вы так уверены, что вас не исключат?

– У меня отчим большая шишка, недавно в Москву перевелся на повышение, они с мамочкой меня в обиду не дадут. Просто фамилии у нас разные, вот никто и не догадывается, с кем имеет дело. А если бы Зыков об отчиме знал, он бы меня за три версты обходил, и в ноги кланялся, и двери перед моей персоной распахивал. Так-то вот, – закуривая, проговорила Сыромятникова.

– А почему же вы в Москву не уехали?

– Зачем? Ленинград – мой родной город. У меня здесь друзья, здесь отец похоронен, бабушка, дедушка, братишка. Это мой город, – произнесла Сыромятникова так просто – и так много было за этой фразой, что Леша взглянул на нее совсем другими глазами.

– Они в блокаду погибли?

– Да. Отец был летчиком, до войны гражданским, защищал город. У него даже могилы нет. Сгорел вместе с машиной.

– А у меня в танке сгорел, – зачем-то сказал Леша, после чего на кухне повисла неловкая пауза.

– Знаете, что я вам скажу, – первой прервала молчание Сыромятникова. – Зинаида Зыкова не убивала своего мужа.

– Почему вы так думаете?

– Наш литературный мирок – то еще зловонное болото. Ко мне не только Зыков интерес проявлял, но прочие старые кобели. Так вот, их жены на меня волком смотрят, как будто это я на их сокровища покушаюсь. А Зинаида, она лишь посмеивалась, и вообще человеком была, она, как и я тут, белая ворона. Мужа она своего не любила, но жила при нем как хотела, а надоело бы, бросила, и все. И вообще, человек, который любит собак, на убийство не способен.

– А это что за странные заявления? – нахмурился Леша, пытаясь вспомнить, кто из классиков, скорее всего зарубежных, выдал сию сомнительную мудрость.

– Не странное. Однажды я видела, как Зинаида на Невском под машину кинулась, тут, недалеко от улицы Софьи Перовской. Ну, думаю, совсем с катушек слетела. А она, оказывается, щенка спасала. Этот дуралей на проезжую часть выскочил, а там машины несутся, он, дурачок, мечется, его едва грузовик не задавил. А Зина спасла. Такой человек на преступление не способен. Она бы в крайней ситуации на себя руки наложила. А тут мужа убила, за что? Да и зачем? Нет, это не она, – решительно гася в пепельнице окурок, заявила Сыромятникова.

А Леша смотрел на нее и думал, что за вызывающим внешним видом скрывается в общем-то хороший, добрый человек, только почему-то заблудившийся немного или заигравшийся, сразу и не поймешь. Поэтому и книги у нее хорошие, потому что любое произведение искусства – это отражение души его автора. Интересно, а что за книги писал покойный? Надо бы ознакомиться для полноты картины.

Книги у Зыкова оказались пустые. Написано вроде бы гладко, правильно, красиво, а чувств глубоких, оригинальных мыслей, личности автора за ними не видно, пару раз даже показалось что-то такое, вот-вот, но нет. Пустота. Леша это с первых страниц понял и даже книжку потом выбросил, не стал себе оставлять, незачем.

Глава 6

22 апреля 1958 г. Ленинград

В день рождения Ленина их отдел, как и положено, вышел на субботник разбирать завалы во дворе управления. Кто-то из сотрудников принес гармошку, работа пошла веселее, слышался громкий молодой смех, кто-то затянул наигранно-глубоким голосом песню про дубинушку, но его сразу перебили, запели «не кочегары мы, не плотники», но и эту песню не дали допеть, а звонкий девичий голос завел «а ну-ка, девушки, а ну, красавицы…», и ее поддержали мужские голоса.

Михаил Николаевич, слушая их, улыбался, но мысли его все время крутились вокруг убийства Зыкова.

Картина получалась скверная. Все подозреваемые, которых они с ребятами проработали, в итоге имели алиби, пусть эти алиби были не стопроцентно надежными и нуждались в дополнительной проверке, но, по мнению его сотрудников, а их мнению он доверял, эти люди не были преступниками в силу различных обстоятельств. Как и любовник Зинаиды Зыковой, капитан артиллерии Снегирев, с которым беседовал сам Михаил Николаевич.

Капитан, едва услышав об убийстве Зыкова и аресте его жены, не колеблясь ни секунды, заявил о собственной виновности. Что было невероятно глупо, поскольку он совершенно не представлял, как именно был убит Зыков. Но порыв его был искренним и заслуживал уважения.

Капитан Снегирев действительно глубоко и искренне любил Зинаиду Зыкову, звал ее замуж, готов был ради нее на все. Но Зинаида категорически отказывалась уходить от мужа, хотя и не скрывала, что не любит его. Капитан страдал, бесился, грозился убить то его, то ее, предлагал забрать с собой всю Зинину семью, но та была непреклонна.

Накануне убийства Зыкова они крупно поссорились, у капитана заканчивалась командировка. Надо было что-то решать. И Зинаида сказала, что окончательно с ним расстается. Он с горя напился, утром дал себе слово забыть бессердечную интриганку и с тех пор страшно мучился, но держался. Потому и не знал о постигшем возлюбленную несчастье. Алиби на время убийства Зыкова у капитана имелось, тоже с некоторыми оговорками, но, вероятно, поработав над ним подольше, Михаил Николаевич смог бы восстановить недостающие детали, но тратить на это время пока не был готов. Может, стоит Сане Ломакину поручить?

Но дело не в этом. Что-то они упускают, какую-то важную мелочь, какую-то деталь…

И Михаил Николаевич стал перебирать в памяти весь ход следствия, начиная с осмотра места происшествия, он даже отложил лопату, которой грузил мусор на носилки, и, сев на обломок старой ограды в углу двора, глубоко задумался, глядя невидящими глазами в облупившуюся стену дома перед собой.

Во дворе управления было людно, шумно и весело, и в этой праздничной деловитой суете никто не обращал на него внимания.

Место происшествия. Когда они вошли в квартиру, хозяйка сидела в большой комнате на диване, зареванная. В халате, лохматая, неубранная, с нею был сосед, который и вызвал милицию, еще одна соседка топталась в прихожей. Ничего подозрительного в поведении всех троих не было, и у обоих соседей имелось алиби. Хотя… Нет, дело не в них.

Дальше комната. Неубранная постель, в ней убитый Зыков. Подушки высоко взбиты, он почти сидел, значит, к моменту своей смерти уже проснулся, руки вцепились в пододеяльник. Значит, испугался в последний момент. Кто-то вошел в комнату, он продолжал лежать, к нему подошли, он все еще не ожидал нападения. Потому что не сделал попытки увернуться. Значит, не боялся. А испугался в последний момент, когда убийца достал нож. Вроде бы все логично.

Стал бы он вести себя так, если бы в комнату вошел человек враждебный, недоброжелатель, любой из списка ими проверенных лиц? Вряд ли. В любом случае он бы сел на постели, позвал жену или же вскочил с кровати.

Если только это была не Сыромятникова. Впрочем, нет. Не стал бы он лежать в постели, войди в спальню посторонняя женщина, особенно если за стенкой в ванной плескалась его жена.

Что же это получается, все снова упирается в жену и домработницу? У его сына железное алиби. Значит, все снова упирается в жену.

А может, бывшая жена? Ее они не проверяли, и хотя Анфиса Тихоновна утверждала, что расстались они мирно, без взаимных претензий, на деле это могло быть иначе.

Нет, что-то не то.

Михаил Николаевич принялся вспоминать детали комнаты, комод с женскими мелочами, стул в углу у окна со сложенными вещами покойного, закрытый шкаф, кресло…

Нет, снова не то…

Михаил Николаевич сидел, мучительно перебирая в голове все разговоры, впечатления, версии, и не находил ответа.

– Николаич, ну ты что? Уснул, что ли? – тормошил его за плечо Павел Семенович. – Пойдем, субботник уже закончился, надо бы себя в порядок привести, а то ведь таких красивых и в трамвай не пустят.

– Да, да, иду.

Управление опустело, а Михаил Николаевич все сидел у себя в кабинете, перебирая материалы дела. Он снова и снова рассматривал фотографии и заключения экспертов.

– Вот, кстати… – Михаил Николаевич устало потер кулаком лоб.

Раньше он этого не заметил. Мелочь, конечно, но что в их деле значат мелочи? Иногда все. Самую суть. Итак: «на шее в районе пятого, шестого шейных позвонков имеется натертость, характеризующаяся небольшим потемнением кожи…»

Натертость от чего? От воротника?

А ведь воротник нижней рубашки Зыкова во время осмотра тела был глубоко расстегнут. В этом есть связь? Может, он носил крест, старинный, золотой, или, например, медальон с портретом матери? Тогда куда он делся? А может, ему было жарко?

«Надо бы уточнить», – тер задумчиво переносицу Михаил Николаевич.

Можно было бы вызвать на допрос Зинаиду Зыкову и спросить у нее, но Михаил Николаевич малодушно убедил себя, что будет проще и надежнее побеседовать с Анфисой Тихоновной, хотя в душе и полагал, что натертость эта никакого отношения к убийству не имеет, а просто покойный носил жесткие воротнички.

Времени на часах было еще только половина седьмого, а потому Михаил Николаевич запер в сейф папку с делом и, надев пальто и прихватив планшет, поспешил покинуть кабинет.

И вот он снова сидит на знакомой кухне, снова его поят чаем и кормят кислыми щами, наваристыми, с краюшкой свежайшего хлеба, и смотрят на него спокойными ласковыми глазами. И от этого на душе светло и спокойно и не хочется думать про убийства, допросы и чужие воротнички, но совесть заставляет его вспомнить о долге, и он, отложив в сторону ложку и печально вздохнув, приступает к делу:

– Анфиса Тихоновна, а я к вам вот с каким вопросом, собственно. Не носил ли ваш брат при жизни какой-нибудь цепочки на шее, может, там, с медальоном или еще с чем? – без особого интереса спросил Михаил Николаевич, соображая, как бы задержаться подольше в гостях и удобно ли будет спросить еще стакан чаю.

– Ну как же, носил, конечно, и не снимал никогда. А что, разве на нем цепочки той не было, когда его из дому выносили? – удивленно спросила Анфиса Тихоновна, и с майора в один миг слетела сытая благодушная сонливость, приправленная неуместными мечтаниями личного характера.

Вот ведь они идиоты, даже не дали Анфисе Тихоновне на тело убитого взглянуть, когда выносили, а ведь сколько бы времени сэкономили!

– Нет, не было, – сердито буркнул майор, костеря себя на все рогатки. – А что именно за цепочка была, откуда взялась и так далее?

– Ох ты ж, это, выходит, его из-за этого камня убили? Выходит, Зинаида-то и впрямь ни при чем! – не слушала майора Анфиса Тихоновна, радуясь такому повороту.

– А вот это еще не доказано, – поспешил разочаровать ее майор и вернуть к разговору. – Так что это был за медальон?

– Старинный, сразу видно. Цепочка толстая, от времени потемнела. Длинная, вот до середины груди, – показала на себе Анфиса Тихоновна. – А на ней камень в оправе, оправа тонкая, а камень большой, красный. Я в них не разбираюсь, но слыхала, что вроде рубин это, а может, и ошибаюсь.

– А откуда он у Зыкова?

– Не знаю. Когда я у них поселилась, медальон уже был. Афанасий его никогда не снимал, старался никому не показывать и говорить о нем не любил. Он даже когда в баню ходил, то перед тем его в какую-то тряпицу заворачивал, чтоб люди не видели, но не снимал. Ни-ни. Как-то, помню, еще вначале, сразу после свадьбы, Зинаида к нему с этим камнем пристала, мол, дай поносить. Он ей тогда вообще ни в чем отказу не давал, а тут встал намертво, как она ни скандалила, каких слез ни лила, нет, и все. И в войну, как бы тяжело ни было, про продажу камня и слышать не хотел, всегда говорил только одно: «Погодите, снимете с меня мертвого». Вот!

«Вот это да, – почесал макушку Михаил Николаевич, – вот это опростоволосились».

– А какого размера был камень?

– Да вот, пожалуй, с половину куриного яйца будет. Только он не круглый, а такой… как сказать? – хмурилась Анфиса Тихоновна, перебирая руками старенький фартук. – И не плоский, а вот как пельмень или вареник, чуть приплюснутый. Да и размеру похожего. Точнее и не скажу. Он же его прятал, я и видела-то его по пальцам пересчитать, и так это, мельком. Сперва мне даже казалось, что он бледный такой был, не очень заметный. А вот недели за две до смерти у Афанасия сердечный приступ был, я ему лекарства давала, воротник расстегивала и камень как раз увидала. Так он, оказывается, яркий такой. Густого цвета. Афанасий, правда, заметил, куда я таращусь, и поглубже за ворот его запихал.

– Так что, Зыкову будем отпускать? – разочарованно спросил Саня Ломакин.

– Да, но не сразу, – медленно проговорил майор. – Пока она сидит, убийца спокоен, значит, расслаблен, и взять его так будет легче.

– А вдруг это был случайный человек, вдруг у Зыковых в то утро дверь была неплотно закрыта, зашел, увидел, что хозяин дремлет в кровати, на шее такой булыга висит, вот и того? – ерзал на стуле Саня.

– Помолчи, Сань, – одернул его Павел Семенович. – Случайный человек стырит кошелек из сумочки в прихожей или в карманах пороется, ну, может, еще что стащит, что на виду лежит. А тут? Да и потом, Зыков явно уже не спал, шаги бы услышал, увидел вора и поднял крик. Нет, это свой. Знакомый.

– Вот-вот. А потому украденный камень сразу в скупку не потащит, затаится. Потому что дураков в окружении Зыкова не было, все люди образованные. И поймать такого будет непросто.

– А Томилин мог бы такое провернуть, – задумчиво вставил Саня. – Шел домой, увидел – у соседа и недруга дверь приоткрыта, заглянул гадость сказать, а тут камешек, дорогой, красивый, он Зыкова и того. А в результате и конкурента убрал, и дорогую вещь спер.

– А ножик тот он с собой просто так прихватил, он им в электричке колбасу резал? – многозначительно глядя на Саню, спросил майор.

– Да. С ножиком не выходит, – загрустил тот.

– Вот именно. Ну что, еще версии будут?

– Сыромятникова точно на такое бы не пошла, – вставил Леша Докучаев.

– А вот Морозов, это тот, у которого с жильем беда, он бы мог. Во всяком случае, деньги бы ему не помешали, – вставил Павел Семенович. – Мог бы комнату снять или домик родителям купить, вот только прийти в чужую квартиру с таким ножом… хладнокровно убить, сорвать с шеи убитого цепочку и уйти… Вряд ли. Жидковат, да и к бутылке приложиться любит. И вот ведь еще вопрос. Откуда убийца узнал о медальоне? Домработница же сказала, он его ото всех прятал?

– Не домработница, она сестра покойного, двоюродная, – неизвестно зачем поправил Павла Семеновича майор. – Хороший вопрос. Медальон этот у Зыкова давно. Когда Анфиса Зыкова приехала к брату, еще до войны, он уже был. Откуда – неизвестно…

– Значит, убийцей может быть человек из прошлого, тот, кто был его прежним владельцем. Ведь откуда он взялся у Зыкова, никто не знает, – предположил Леша Докучав.

– Точно, – согласился майор.

– Да где же мы его искать будем? – не удержался Саня.

– Надо бы встретиться с сыном Зыкова, может, он знает про отцовский медальон, может, это семейная реликвия? – предложил Павел Семенович.

– Встретиться надо, но вот насчет реликвии… – возразил майор. – Вряд ли, Анфиса Тихоновна говорила, что они с братом из простой крестьянской семьи, что отец Афанасия Зыкова в революцию на заработки в город подался и семью с собой взял, так что по наследству такая вещь ему достаться точно не могла.

– Надо бы у сына убитого всю историю их семьи узнать, где, чего, как. Может, отец Афанасия Зыкова в городе к какому-нибудь барину служить устроился, а потом его ограбил или тот, когда за границу бежал, подарил ему этот медальон за верную службу, а?

– Надо узнать, только лучше не у него, парень молодой, стариной вряд ли интересовался, а вот сестра убитого, может, что и знает. С ней я сам поговорю, – решил майор. – А Петра Зыкова надо к нам вызвать, хватит по городу бегать, да и обстановка тут посерьезнее. И надо еще раз опросить свидетелей. Кто-то должен был видеть убийцу в то утро.

– Простите, боюсь, что ничем не смогу вам помочь, – пожал плечами Петр Зыков. – Я не знаю, откуда у отца этот медальон. Когда я был маленький, я, разумеется, очень им интересовался, пытался взять в руки, рассмотреть, отец злился и прогонял меня. Став постарше, я спрашивал у матери, откуда этот медальон, но она категорически запретила мне говорить о нем и особенно приставать с этим вопросом к отцу.

– А в более старшем возрасте неужели у вас не было с отцом доверительных отношений? – попробовал зайти с другой стороны Михаил Николаевич.

– Нет. Я вам уже говорил, что после смерти мамы наши отношения испортились. Да и, по правде говоря, мы никогда не были близки. Отец жил своей жизнью, я был ему неинтересен, – с трудом скрывая горечь, проговорил Петр Афанасьевич.

– Ну а что вам известно об истории семьи?

– Если по линии отца, то лишь то, что слышал от тети Анфисы. Мои дед с бабкой были крестьянами, да и отец родился в деревне. Потом дед отправился на заработки в город, сперва вроде в Екатеринбург, потом переехал в Москву, устроился на какой-то завод, потом семью выписал. Потом была революция, дед так и работал на заводе, пока не умер, бабушка прожила дольше. Она умерла перед самой войной, но я ее не видел, она жила у младшего сына в Москве.

– У вашего отца есть родной брат?

– Был, но он погиб на войне. И жена его с ребенком тоже погибли, их поезд разбомбили, когда они в эвакуацию ехали. В общем, по той линии в живых никого не осталось. А вообще, вам лучше с Анфисой поговорить, пока я маленький был, мне это было неинтересно, а когда вырос… да и потом, честно говоря, тоже.

– Значит, унаследовать этот медальон вашему отцу было не у кого?

– Думаю, что нет. Дворян или буржуев в нашей семье никогда не было.

– Михаил Николаевич, вот слово даю, все дело в этом медальоне! – выпалил Саня Ломакин, едва за Зыковым-младшим закрылась дверь кабинета.

– Ну, ты у нас просто гений сыска, – усмехнулся майор. – Может, и убийцу уже вычислил?

– Нет, – чуть скис Саня, но упрямо добавил: – Но дело все равно в медальоне.

– Ну, это уж теперь и курице понятно, – махнул на него рукой майор. – Раскопки семейной истории Зыковых дело долгое, а времени у нас нет. А потому надо выяснить, когда Зыков уехал из Москвы, где и когда работал или учился в Москве, где жил, разыскать бывших коллег, соседей, приятелей и так далее. Павел Семенович, пошли запрос в Московское УГРО.

– Есть. Только шансов у нас немного, дело до войны было, архивы могли пропасть, люди умереть или разъехаться, может, и не найдем ничего, – без излишнего оптимизма проговорил Павел Семенович.

– Может, но искать будем. Леша, вам с Ломакиным еще раз перетрясти весь дом, от грудных младенцев до глухих старух, и составить подробный график, кто, во сколько появлялся во дворе писательского дома, в парадной Зыкова, в переулке возле дома и так далее. Не верю я, что убийца сумел проскочить незамеченным.

– Ясно.

– Приступать немедленно. А я еще раз встречусь с Анфисой Зыковой, она наш главный источник информации.

– А может, это все же она? – осторожно спросил Павел Семенович, внимательно глядя на майора. – У нее и возможность, и мотив, и алиби не очень надежное.

– Сомневаюсь, – нехотя ответил майор. – Но прорабатывать будем и ее.

Павел Семенович был прав. Анфиса Зыкова действительно была идеальным кандидатом в подозреваемые. У нее мог быть мотив, за столько лет жизни в одном доме наверняка немало обид накопилось. Она знала о медальоне, она знала распорядок жизни в их семье и нож могла достать без труда. Да и управиться с ним наверняка смогла бы. И духу бы у нее хватило.

Да, у Анфисы Тихоновны было алиби, но алиби не столь твердое, как, допустим, у Петра Зыкова, при желании она могла бы исхитриться и, вернувшись домой в нужный момент, убить брата, затем незамеченной выйти из квартиры и вернуться уже после приезда милиции, у всех на глазах.

Гм, теоретически да, а практически? Пересечь двор, войти незамеченной в парадную, затем так же выйти, а соседи?

Но если не могла она, то, значит, не мог и убийца, а он все же смог. Нужен график движения соседей по двору, нужно найти промежуток, когда там никого не было. А пока все же стоит расспросить Анфису Тихоновну о семье.

Но вот удивительно, ехать к ней ему почему-то расхотелось, может, Павла Семеновича послать, пусть уж он свежим глазом…

– Вот что мне удалось узнать от Зыковой, – положил на стол майора письменный отчет Павел Семенович на следующее утро. – О жизни семейства в Москве она ничего толком не знает, помнит, где работали Зыков и его жена, родственников первой жены Зыкова в живых не осталось, кто еще до войны помер, кто после. Но что вспомнила, все записала. Можно попробовать разыскать бывших коллег супругов Зыковых. И вот еще что… – после заминки проговорил Павел Семенович, – я после разговора с Зыковой по дому побродил, по двору, мы все опрашиваем народ на предмет, кто кого во дворе видел, а ведь у них чердак открыт, и по нему можно на крышу выбраться без особого труда, а по ней на соседнюю и на другой чердак нырнуть, а там уж другой двор…

– И это, не считая того, что убийцей мог быть любой из соседей, убил и шасть в свою квартиру, – кивнул майор.

– Вот, вот.

– Намекаешь, что дело нам не раскрыть?

– Да не то чтобы… Но если это был человек чужой, он должен был еще до убийства присмотреться к местности, разузнать о режиме дня Зыкова, так ведь просто в чужую квартиру не войдешь? Да и как он вошел? Дверь взломана не была, Зыков ему не открывал. А мы так обрадовались, что убийцу схватили, когда Зыкову арестовывали, что дверь и не осматривали.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Михаил Николаевич. – Вот идиоты, это сколько же мы недоработали? И что же теперь делать?

Павел Семенович только молча руками развел.

График движения по двору ребята составили, выходило, что с восьми утра и до девяти во дворе все время кто-то был, да и что удивляться, будний день. Так что следствию это никак не помогло. Значит, надо отрабатывать версию чердака и соседей. Причем всех соседей из всех подъездов. Хотя, по словам Анфисы Тихоновны, медальон никто из них случайно увидеть не мог. Значит, соседей исключать?

Михаил Николаевич чувствовал, как его мозг закипает.

– Что делать будем? – стараясь не выдать собственного безнадежного отчаяния, спросил он у подчиненных.

– А может, самим в Москву съездить, на месте разобраться с этим медальоном? – предложил Леша Докучаев. – Ведь ясно же, что дело все в нем. Ничего больше не тронули, а раз убили из-за него, значит, вещь была не просто дорогая, а очень важная для убийцы. А то ведь мог бы и кирпичом по голове дать в подворотне и медальон снять, в смысле, камень, но, видимо, рисковать не захотел.

– А что, по-моему, Леша прав. Выясним, как медальон попал к Зыкову, найдем убийцу, – поддержал идею Саня.

– А если не найдем? – мрачно спросил майор. – Ладно, идея неплохая, вот пусть Леша и едет. Оформляй командировку. А мы тут придумаем, чем заняться.

Глава 7

24 апреля 1958 г. Ленинград

Леша Докучаев отбыл в Москву, ребята составляли график передвижений соседей Зыкова в утро убийства.

А майор… майор работал над версией, самой неприятной из всех возможных.

Пребывание в тюрьме печально сказалось на внешности Зинаиды Зыковой. Все, кто знал Зинаиду, отзывались о ней как о красивой, бойкой женщине, шумной, нагловатой, любившей пофрантить и повеселиться, а сейчас перед майором сидела поникшая, посеревшая, словно полинявшая от невзгод женщина неопределенного возраста в темном бесформенном платье, в толстых нитяных чулках, с кое-как собранными на затылке волосами.

– Зинаида Дмитриевна, я вызвал вас, чтобы расспросить о принадлежавшем вашему мужу медальоне.

– А при чем тут он? – вяло поинтересовалась Зыкова.

– Опишите мне этот медальон, – попросил майор.

– Круглый, красный, – не глядя на майора, коротко описала Зыкова, но тут же оживилась и, вскинув на майора вспыхнувшие догадкой глаза, спросила: – А что, он пропал?

– Да.

– Его украли! Это из-за него убили Афанасия! – затараторила она, оживая.

– Пока это неизвестно. Скажите, в утро убийства медальон был на вашем муже?

– Конечно. Он никогда с ним не расставался. Никогда! – наклоняясь к столу следователя, объясняла Зинаида Дмитриевна. – Значит, из-за него убили Афанасия! Значит, я не виновата, вы понимаете?

– А кто это мог сделать, как вы думаете?

– Да кто угодно! Какой-то бандит, вор, кто угодно! Такой большой камень и толстая золотая цепочка! – возбужденно восклицала Зинаида Дмитриевна, и лицо ее обретало тень прежней привлекательности.

– А разве Афанасий Петрович часто показывал посторонним свой медальон? Многие знали о его существовании?

– Нет, что вы! Никто! Он его всегда прятал. Даже когда к врачу ходил, надевал на медальон специальный мешочек из черного бархата и подвязывал его вместе с цепочкой шелковым шарфом, и никогда никому не позволял трогать медальон, и даже когда мы с ним после свадьбы ездили на море, в Ялту, Афанасию путевку дали от Союза писателей, так вот, он сперва даже на пляж не хотел идти, и все из-за медальона. И только когда пригрозила, что пойду одна… не могла же я в номере все время сидеть? Это же море! – пояснила Зинаида Дмитриевна. – Он только тогда согласился пойти, и то замотал медальон с цепочкой в мою косынку, а потом сверху завязал шелковый шарф и таким пижоном ходил по пляжу.

– Ну вот, а вы говорите, кто угодно, – мягко пожурил ее майор. – Выходит, украсть его мог только тот, кто о нем знал, а кто это мог быть?

– Не знаю, – заметно сникая, пробормотала Зинаида Дмитриевна. – Может, кто-то и знал. Например, точно знала Анфиса или Петя тоже знал, а может, кто-то из приятелей. Афанасий иногда напивался, при мне, правда, не часто, но при прежней жене, говорят, пил много. А спьяну чего не сделаешь? Да и по бабам он любил гулять, даже мне пытался изменять, да, видно, возраст уже не тот, сил не хватало, – с презрительной неприязнью пояснила Зинаида Дмитриевна.

– А разве у Петра Зыкова был резон красть медальон? Он бы, наверное, и так ему достался как продолжателю рода? – пересиливая себя, продолжал допрос майор.

– Не знаю. Может быть, – пожала плечами Зыкова. – У них с отцом были плохие отношения. Я никогда в это не лезла, но виделись они редко, даже не созванивались. По-моему, Афанасию было наплевать на сына. Там больше Анфиса беспокоилась.

– Ну а Анфиса Тихоновна могла убить вашего мужа из-за медальона? – через силу спросил майор, глядя на Зыкову исподлобья.

– Анфиса могла все! Она терпеть меня не могла, я сколько раз говорила Афанасию, давай ее выгоним, найдем другую домработницу, а он ни в какую. Это родня, я ей доверяю, мы ее семья, ей идти некуда, и прочая чушь, – жаловалась Зинаида Дмитриевна. – А вы представляете, каково это – жить в одном доме с чужим человеком, который тебя не выносит, осуждает каждый шаг и в спину плюет при встрече, и так каждый день!

– Ну, это не повод для убийства вашего мужа.

– Нет. Но Анфиса с Афанасием все время ругались. Она и его изводила, ходила, бубнила себе под нос, припоминала его прежнюю жену Нинку. Спрашивается, ей какое дело, на ком Афанасий женат. А уж как она Петеньку обожала. Ради него на все была готова, – с горечью рассказывала Зинаида Зыкова, видно, обид на Анфису Тихоновну у нее накопилось немало. – А однажды она с рынка курицу живую принесла. Я еще подумала, спятила, кур в квартире разводить! А она говорит, это на суп. Принесла на кухню, положила на табуретку, топор взяла, которым дрова для печки колет, и тяп курице по шее. Кровь так и брызнула! А она подняла куриную голову с пола рукой и в ведро бросила! Ни один мускул не дрогнул! Я с кухни убежала, испугалась, стошнит. Так что она и Афанасия могла так же. С нее станется. И вообще, она сильная, жилистая, видели бы, как она дрова колет, только щепки летят!

– А вы дрова колоть умеете?

– Приходилось, но так ловко я не могу.

– А вы знали прежнюю жену Афанасия Петровича, Нину?

– Нет. Откуда? Но, по словам Анфисы, это был сущий ангел, только что без крыльев, – зло усмехнулась Зинаида Дмитриевна. – А по словам Афанасия, скучная зануда. Он при ней и пил больше, и гулял, и компанию от скуки завел не совсем подходящую. Если бы не страх из партии и Союза вылететь, неизвестно, чем он вообще закончил бы. А Анфиса ее чуть не каждый день поминала, ах, Ниночка, ах, Ниночка, умница-красавица, чистая душа. Чем больше я ее слушала, тем меня больше на всякие фортели подмывало. Хотелось что-нибудь этакое выкинуть, чтобы у нее волосы дыбом встали, и что смешно, Афанасий меня понимал и даже, кажется, был доволен, что я Анфису дразню.

– Вот как?

– Да, звучит ужасно, но так вот мы жили, – сникая, проговорила Зинаида Дмитриевна.

– А откуда у вашего мужа этот медальон?

– Понятия не имею. Он никогда не рассказывал, и вообще у него на почве этой вещи было легкое помешательство. Ни трогать его было нельзя, ни говорить про него. Я всегда думала, что с медальоном связана какая-то неприятная история, может, смерть, или убийство, или еще что-то. Или страшное, или стыдное.

Зинаида Зыкова была не глупа. Майор думал так же.

– А вообще, вы про медальон лучше Анфису расспросите, она много чего про Афанасия знает и про семью их. Я такими вещами не интересовалась. А меня теперь отпустят, да? Ведь ясно же, что это не я мужа убила? – с отчаянной надеждой спросила Зинаида Дмитриевна.

– Возможно, но пока вас проводят в камеру.

Никогда в жизни майора личные чувства не мешали исполнению служебного долга. Может, потому, что никаких особенных чувств у майора и не было. У него была обычная семья: мать, отец, сестра. Люди честные. Потом появился муж сестры, и он был парень добрый, хороший, а своей семьи у майора никогда не было, и страстей любовных, и прочей чепухи тоже. Почему, неизвестно. Может, характер такой, может, натура суровая, а может, просто времени на глупости не было. Пойди пойми. Но о таких вещах он только сейчас задумываться начал, на старости лет, можно сказать, поздновато.

И ведь надо так случиться, что задумываться он стал не просто так, а в связи с делом, да еще и об убийстве. А только сворачивать ему никак нельзя, что бы он ни узнал, как бы дело ни обернулось, потому что честь он свою офицерскую ни на что не променяет.

И шагал майор по Кузнечному рынку, между рядов с молоком и картошкой, и прикидывал, сколько времени Анфиса Тихоновна могла потратить на покупки, поскольку в квартиру в день убийства она явилась не с пустыми руками, значит, на рынке все же была. Лучше всего просто пройти рынок насквозь, и все, решил для себя майор, когда услышал удивленный окрик:

– Товарищ майор? Михаил Николаевич?

– А? – Перед ним с корзинкой яиц в руках стояла Анфиса Тихоновна.

– Вот так встреча, – обрадовалась она. – А я как раз к вам собиралась. Здрасте.

– Здравствуйте. А по какому вопросу вы хотели меня видеть? – строго поинтересовался майор.

– Ну, как же, по Зинаидиному. Теперь же ясно, что медальон украли, значит, Зинаида не виновата. А вы ее все не отпускаете. А у нее мать больная, места себе не находит, я к ним чуть не каждый день мотаюсь, да еще Зине передачи ношу. А? Когда же ее выпустят?

– Пока не могу сказать, в деле еще не все ясно, – чуть мягче ответил майор.

– Вы уж поторопитесь там, живой человек все же. А что вы на рынке делаете?

– Да вот… служба. Дело было.

– Вот оно что, а то я смотрю, давно вас не видно. Последний раз ко мне ваш сотрудник приходил, я уж думала, может, вы приболели или еще что, – глядя на майора простым открытым взглядом, проговорила Анфиса Тихоновна, и майор дал слабину.

– А вы сейчас домой?

– Да, вот еще в аптеку зайду по пути, у соседки семья в отпуск уехала, а ей с сердцем нехорошо, просила в аптеку зайти.

– Вы всегда в одну и ту же ходите? – порадовался своему вопросу Михаил Николаевич.

– Ну да, у нас на Невском. Удобно.

– А позвольте, я вас провожу, мне все равно в ваши края надо, заодно и кошелку донесу?

– Ой, да бросьте, неудобно, в самом деле, что я, немощная какая? – зарумянилась Анфиса Тихоновна, но майор уже перехватил ее корзину и сумку и двинулся на выход.

– Ну вот и пришли, может, зайдете, чайку попьем? Жара какая сегодня, – снимая с головы платок и вешая на вешалку плотный темный жакет, жаловалась Анфиса Тихоновна. – А еще апрель не закончился, что в мае будет?

Майор снова сидел на знакомой кухне, на плите попыхивал паром чайник, Анфиса Тихоновна сидела напротив и дула на чай в блюдечке. И было это так уютно и мило, что у майора даже слеза умиления на глаза навернулась.

– Ну что, узнали вы, откуда у Афанасия этот медальон взялся? – намазывая маслом свежую краюшку хлеба, поинтересовалась Анфиса Тихоновна.

– Нет пока.

– Вот и я все думаю, откуда, а самое главное, почему он его так прятал ото всех? Ну, что дорогой и чтобы не украли, это ясно. Но ведь и от своих же тоже, не любил, когда на него пялились. Сразу ругаться начинал. Помню, еще Люба-покойница говорила мне как-то, чтоб этот медальон совсем пропал. Это после очередного скандала было. То ли она ему горчичники ставила и камень этот хотела в сторону отодвинуть, то ли компресс ставила, а он как заорет!

– А не мог этот медальон к вашему брату попасть… как бы это сказать? Не совсем честным путем?

– А почему же не мог? Афанасий только для посторонних этакий благообразный отец семейства был, а так!.. Он всю жизнь стремился к успеху и деньгам. К славе! И ради них, мне кажется, ни перед чем бы не остановился. Сколько я его знаю, он никого по-настоящему не любил, никем не дорожил, коротко говоря, был эгоистом. Но была же у него какая-то цель? Не может человек на этом свете жить без цели, без смысла? У каждого она есть, пусть маленькая, мелкая, но есть. Любовь, семья, дети, счастье всего человечества, это, конечно, у людей великих, таких как Ленин или Сталин. А у простых людей цели в жизни проще, и если это не любовь, то скорее деньги или слава. А то и первое, и второе, – рассуждала, задумчиво глядя куда-то мимо майора, Анфиса Тихоновна. – Так вот, Афанасий никого особенно не любил, даже родного сына. Даже жену свою первую Любу, а славы и денег жаждал. Так что, может, и камень этот спер у кого по случаю, в молодости, конечно, когда гол был как сокол и только еще начинал на ноги вставать. К тому же тогда в стране такая неразбериха была, сами понимаете. Что он в те годы делал, я не знаю, а он мне не рассказывал. А вы знаете что? – оживилась внезапно Анфиса Тихоновна. – Давайте я вам покажу старые фотокарточки, их немного, но вдруг пригодятся?

– А что, давайте посмотрим, – согласился Михаил Николаевич, ни на что особо не надеясь, а просто желая продлить свое пребывание в этой уютной чистенькой квартире, с дурманящим запахом пирогов, борща и свежего хлеба, с геранью на окошке и белыми кружевными занавесочками на кухонном окне.

Анфиса Тихоновна провела его в комнату, усадила на диван, а сама принесла из кабинета большой тяжелый альбом в красном бархатном переплете.

– Вот. Тут все фотографии, больше, конечно, послевоенных, но есть и старые, – раскрывая альбом, поясняла Анфиса Тихоновна. – Вот, – указывая на потемневшую от времени небольшую карточку, сказала Анфиса Николаевна. – Это дядя Петр, отец Афанасия, с Агафьей Антиповной.

На фотографии стоял степенный молодой мужчина в косоворотке и пиджаке, а рядом сидела миловидная молодая женщина в скромной блузке, с убранными назад волосами. Под снимком вязью было выведено: «Москва, 1898 год».

– А вот Петя с отцом, ему здесь, наверное, семнадцать, – вынимая из альбома карточку, посмотрела на обороте дату Анфиса Тихоновна. – А вот это он уже в ремесленном. Он сперва на токаря при заводе учился. А вот это я уже не знаю где, – с интересом вертела в руках фото Анфиса, где Афанасий Петрович был запечатлен в компании молодых людей. – Это тоже не знаю. Вот это, похоже, за городом, может, на даче у кого-то? – рассматривала Анфиса Тихоновна снимок, на котором группа людей была запечатлена на фоне мелко застекленных окон веранды, под раскидистой березой. Подписи нет. – Странно, вот эта девочка чем-то на Ниночку похожа, – ткнула она пальцем в худенькую девочку лет тринадцати в светлом летнем платьице, с двумя косичками, стоявшую рядом с пожилым худощавым стариком в светлом летнем костюме.

– А на какую Ниночку она похожа?

– Ну как же, на прежнюю жену Афанасия. Я же вам говорила, что до Зинаиды он был женат на Ниночке и развелся около года назад.

– Ах да, – покраснел майор.

Общество Анфисы Тихоновны действовало на него разлагающе.

«Встряхнись, старый дурень, – приказал сам себе майор, – ты здесь, в конце концов, по делу, а не на вечере семейных воспоминаний».

– На кого она, говорите, похожа?

– Да вот на эту девочку, – повторила Анфиса Тихоновна, продолжая рассматривать фотокарточку.

– А кто эти люди? – рассматривая запечатленную на снимке компанию, уточнил майор.

– Я же говорю, не знаю, это еще до меня было, и, кажется, даже до Любы. Вон Афанасий какой молодой. Странно, как он попал в такое общество. Мне кажется, это какое-то семейство, и не из простых, – присматриваясь к снимку, поделилась соображениями Анфиса Тихоновна. – Одеты хорошо, а судя по снимку, это еще двадцатые годы. Платья у женщин нарядные, а эта вот старушка, смотрите, какие у нее руки и как держится.

– Да, пожалуй, вы правы. Может, это семья какого-то писателя? Ваш брат когда литературой увлекся?

– А сейчас и проверим, – вскочила с дивана Анфиса Тихоновна. – У нас хранится журнал с его первым стихотворением, в папочке сложен. Он любил им перед гостями или семьей прихвастнуть. Сейчас. Вот, смотрите, сейчас, – развязывая тесемочки, приговаривала Анфиса Тихоновна. – Журнал «Красная Нива», май тысяча девятьсот тридцатого года. Сейчас и стихотворение найдем. Он, конечно, и раньше стишки пописывал, а только, по рассказам Любы, их в печать не брали, а тут вот, извольте радоваться. Да еще и в такой журнал. Афанасий говорил, один из лучших. Я‐то вот не разбираюсь, – осторожно листала страницы Анфиса Тихоновна. – О! Вот оно.

Пылают зори ясные

Над нашею Москвой,

Вздымая знамя красное…

Ну и так далее. Смотрите. «А. Зыков».

– Он уже был женат к тому времени?

– Нет. Но за Любой уже ухаживал, а предложение сделал как раз, когда его стихотворение напечатали. Она, видите ли, девушка была видная, из хорошей семьи, отец у нее должность какую-то занимал в Наркомате просвещения, если не ошибаюсь. Не очень большую, но все же, для Афанасия с его сермяжным происхождением и это было много. Так что расписались они как раз после этой публикации. В мае месяце и расписались. А после свадьбы Афанасий решил уже в Ленинград перебраться.

– А почему? Все же в столице жил, печатать начали, тесть должность занимал, семья тут же, да и вообще родной город.

– Не знаю, – пожала плечами Анфиса Тихоновна. – Мне говорили, что Афанасий не захотел в Москве оставаться, чтобы самому пробиться. Чтобы никто не подумал, что это тесть ему помог. Но по мне, так это глупость. Да и Люба уезжать не хотела, у нее там и работа, и семья, и друзья, но Афанасий уперся рогом: или переезжаем, или развод, а Люба уже беременная была. Куда деваться? Петенька уже тут родился, в Снегиревке.

– Интересно, – заерзал на диване майор. – А вот медальон на тот момент у Афанасия Петровича уже был?

– Люба говорила, что был. Она говорила Пете, что отец с ним никогда не расставался, никогда о нем не говорил, и откуда он у него, не рассказывал.

– Очень интересно, – едва удержался от того, чтобы потереть руки, майор. – А где работал ваш брат до переезда в Ленинград, он вам не рассказывал?

– Говорили, и он, и Люба, да вот только… дай бог памяти… Он сперва на заводе работал, потом в какой-то институт поступил, какой, не помню, не спрашивайте, а окончил его незадолго до переезда, и работал то ли по телеграфной части, то ли по телефонной. А еще помню, что печатался он все время в местной стенгазете, активно общественной деятельностью занимался. А вот где точно? Не помню. Да и не особо они это при мне обсуждали.

– Ясненько. А этих вот людей, что на фото, вы не знаете? Вот эту, что на бывшую жену Зыкова похожа?

– Похожа. Да только вряд ли это Ниночка, она бы сказала, если бы они с Афанасием прежде знакомы были.

– Конечно, конечно, – согласно покивал майор. – А можно мне и журнал, и фотокарточку взять? На время, конечно.

– Берите, раз надо.

– И еще, а где проживает Нина Зыкова, мы ведь так с ней и не разговаривали? Вы, кстати, с нею давно виделись?

– Давно. Это вот и странно, – спохватилась Анфиса Тихоновна. – Я тут так закрутилась, что подумать о Ниночке некогда было. А ведь вот что странно, на похоронах она не была!

– Ну что ж тут странного. С Зыковым они были в разводе, он же ее ради другой бросил, вы же сами говорили, так чего же ей на похороны идти? – пожал плечами майор.

– Не-ет. Тут что-то не то. Ниночка так его любила, все ему простила, не могла она на похороны не прийти. Я ей телеграмму дала, что похороны тогда-то, панихида в зале Союза, потом на кладбище, потом поминки, а про смерть Афанасия в газетах написано было, не могла она о ней не знать, – озадаченно хмурила брови Анфиса Тихоновна. – Я так боялась, что с поминками не справлюсь, все-таки, что ни говори, Афанасий был личностью известной. Народу должно было много собраться, всех рассади, всех накорми, разве бы я одна справилась? Но вот спасибо, не бросили нас. Помогли и зал в ресторане снять, и с деньгами помогли, а венков столько было, а гроб какой! А народу сколько, и городское руководство приехало, и артисты даже были! И слова какие говорили! Я прям изревелась вся, даже Петенька не сдержался, слезу смахнул, и жена его была, и дочка Оленька, пусть знает, каким ее дедушка был. Туда нас на машине довезли, специально присылали, а обратно с поминок Василий Ильич довез, спасибо ему, хороший человек.

– Это Томилин, что ли? – уточнил майор.

– Он. Хороший человек, во дворе, когда встретит, всегда спросит, не надо ли чего. Может, деньгами помочь или еще что.

– Да уж. Молодец, – стараясь сдержать скептические нотки, проговорил майор. – Ну а что же Нина?

– Ах да, Ниночка. Так вот. Я ей телеграмму дала, так, мол, и так, там-то и во столько-то. На прощании в зале я ее не видела. Да и немудрено, народу тьма, но вот странно, что она к гробу даже не подошла проститься. Ну да ладно, может, постеснялась, наверное, думаю, на кладбище приедет, там народу поменьше будет, но и на кладбище ее не было, а уж там я во все глаза смотрела. Ну, про поминки и говорить нечего. Я вот думаю, может, заболела от такой новости? Слегла? Надо бы навестить съездить, да как-то закрутилась, то к Петеньке съездить надо было, то вещи разбирала, то вот к Зинаидиным родным чуть не каждый день мотаюсь, не бросишь же. Думала даже их к нам забрать, да они заупрямились. А к Нине надо бы съездить.

– Не спешите, – остановил ее майор. – Лучше сперва я ее навещу. Какой у нее адрес?

– Двенадцатая линия Васильевского острова, дом двадцать один…

– Она одна живет?

– Нет, с матерью. Да я ее мать плохо знаю, она у нас не часто бывала. Мне кажется, она выбор Ниночки не очень одобряла. Вот перезванивались они часто, Ниночка ее навещала, а к нам она ездить не любила. По первости еще раза два-три была, а потом и вовсе ездить перестала.

– Ясненько. Телефона у них, говорите, нет?

– Нет.

К себе в УГРО майор летел как на крыльях. Проклюнулось что-то, нащупали наконец! Не подвел его нюх! Вот только с женой этой напортачили, до сих пор ни разу не встретились. Ну да ладно, никуда не денется. А сейчас надо позвонить товарищам в Московский УГРО, пусть помогут Лешке выяснить, чем занимался, где жил и где работал Зыков с января по май тридцатого года. Чует майорское сердце, что здесь загадка кроется. Уж больно он стремительно в Ленинград сбежал, без веских причин от налаженной жизни. А ведь, по словам Анфисы Тихоновны, больше всего в жизни он стремился к славе, успеху и деньгам. Нестыковочка. Надо копать. Эх, переслать бы Лешке фотографию в Москву, но сперва надо бы ее показать Нине Зыковой. Только вот как бы прикрыть лицо Афанасия Зыкова. Зыков скромно стоял с краю, и прикрыть его можно бы и пальцем, протянуть фото, а в руки не давать.

Соображал майор, стоя на остановке троллейбуса.

Глава 8

26 апреля 1958 г. Ленинград

Коммунальная квартира, в которой проживали Нина Зыкова с матерью, была многолюдна, это следовало из обилия разномастных звонков и табличек на двери. Здесь были и медные таблички с красивой гравировкой, и криво надписанные обрывки тетрадных листков, приклеенные к косяку двери, фамилия Зыковых в этом разномастном перечне не значилась, и майор только теперь сообразил, что не знает девичьей фамилии Нины Зыковой.

Вот незадача, почесал затылок майор, но деваться было некуда.

– Здравствуйте, мне Нину Зыкову, – громко проговорил в приоткрывшуюся темную щель майор, когда после долгих звонков дверь квартиры приоткрылась.

– Не знаю таких, – буркнул из темноты низкий голос, и дверь захлопнулась.

Пришлось трезвонить по новой.

На этот раз майор не оплошал, а сразу сунул в щель удостоверение и грозно рявкнул:

– УГРО. Майор Долгушин. Открывайте.

За дверью испуганно пискнули, и дверь открылась, по темному коридору от майора улепетывала маленькая худенькая тень, где-то в темноте звонко хлопнула дверь.

– Да что ж такое! – в сердцах воскликнул майор.

Пришлось топать на кухню, этот центр коммунальной вселенной.

– Майор Долгушин, Ленинградский уголовный розыск, – отчеканил он, оглядев по очереди замерших возле керосинок женщин.

– Здравия желаем, – прокряхтела маленькая дряхлая старушонка с яркими живыми глазками.

– Мне нужна Нина Михайловна Зыкова. Зыкова она по мужу, – вставил на всякий случай майор.

Женщины пришли в движение.

– Эт Нинка, наверное, так она Прудникова, – игриво поправляя модно повязанный на голове платок, предположила престарелая кокетка с выщипанными бровями.

– Ну, ясное дело, что у нас, еще Нинки в квартире есть? – одернула ее грубоватая, мощного вида тетка в огромном сером переднике. – По коридору, пятая дверь слева, постучи, – посоветовала она.

– Только Нинки сейчас нет, – подала голос старушка. – Но мать ее Ирина Владимировна дома. Стучите.

Когда майор выходил из кухни, между соседками велся активный безмолвный диалог посредством многозначительных переглядываний.

– Войдите. – Голос прозвучал мелодично и даже ласково, что почти ошарашило майора. Общение с обитателями коммунальной квартиры настроило его совсем на иной лад.

Комната Прудниковых была просторной, светлой, высокие потолки украшала изящная лепнина. Паркет был натерт до блеска, красивая мебель, шторы на окнах, казалось, что он перенесся из дворницкой в барские покои.

– Добрый день, – поднялась ему навстречу подтянутая пожилая женщина в темном простом платье.

– Добрый день. Мне Нину Михайловну Зыкову, – вежливо попросил майор, внимательно оглядывая хозяйку.

– Ее нет. А по какому вы вопросу? Может, я смогу вам помочь? – Ирина Владимировна смотрела на него спокойно, доброжелательно. – Да вы проходите. Вы из университета?

– Нет. Я из уголовного розыска.

– Откуда? Но я не понимаю, по какому поводу?

– По поводу смерти Афанасия Петровича Зыкова.

– Ах, вот оно что, – кивнула женщина. – Да вы проходите, присаживайтесь. Вот хоть к столу. Мы читали о его смерти и даже телеграмму получили о дате похорон. Но ни я, ни Нина туда не пошли.

– А почему?

– Ну, понимаете… Вас, простите, как по имени-отчеству?

– Михаил Николаевич.

– Понимаете, Михаил Николаевич, в двух словах это сложно объяснить, – поправляя седые, аккуратно уложенные в прическу волосы, душевно, как-то по-дружески начала Ирина Владимировна. – Нина уже перевернула эту страницу жизни. Это далось ей нелегко. В ее возрасте пережить предательство любимого человека непросто.

– Я знаю, что у них с Афанасием Петровичем была большая разница в возрасте, к тому же, по словам Анфисы Тихоновны, Афанасий Петрович был не очень приятным человеком. Почему же ваша дочь вышла за него замуж?

– Анфиса Тихоновна мудрая женщина. – При этих словах майор взглянул на хозяйку с еще большей симпатией. – Да, Афанасий Петрович был человеком неприятным. Тут я с нею согласна. Но Нинина ситуация очень прозаична. В сорок первом году ей исполнилось двадцать шесть лет. Она была замужем, с Анатолием они прожили всего два года, хороший был мальчик, умница, большие надежды подавал. А тут война. Он ушел добровольцем и погиб в первые месяцы войны. Детей у них, к сожалению, не было, а может, и к счастью, ведь была блокада, как бы мы выжили, уж и не знаю. В общем, как и большинство женщин, Нина осталась одна. Жизнь шла, налаживался быт, были успехи на работе, но одиночество давало о себе знать, и вот тут Нина познакомилась с Афанасием Петровичем. Это было на каком-то литературном вечере. Ей понравились его стихи, она подошла сказать об этом, они разговорились, Ниночка потеряла голову. Афанасий Петрович был вдовцом, и они вскоре поженились. Скажу честно, он мне никогда не нравился. Но я не противилась этому браку, Ниночка была счастлива, а я надеялась, что, может быть, у них будут дети. Но, видно, не судьба, – горько вздохнула Ирина Владимировна. – Жили они не то чтобы счастливо… Нет, нет, Ниночка никогда не жаловалась, но я же не слепая, к тому же сплетни… В общем, когда у Афанасия Петровича появилась другая женщина, я не была удивлена, а Нина, она гордая девочка, собрала чемодан и вернулась ко мне.

– С тех пор они с Зыковым не общались?

– Нет. Приезжала однажды Анфиса Тихоновна, привезла Нине кое-какие вещи, Нина-то от мужа почти голая ушла. А он ни разу не позвонил и не заехал. Думаю, так ему было проще.

– Вы поэтому и на похороны не пошли, из-за обиды?

– Не только. У Нины в жизни наконец-то произошли счастливые перемены, – улыбнулась Ирина Владимировна. – Она встретила хорошего человека, несколько дней назад они поженились.

– Вот как. И давно они были знакомы?

– Давно. Это ее бывший коллега, они много лет не виделись, а тут вот повстречались. Очень хороший человек, добрый, порядочный.

– Ну что же… Ах да. Чуть не забыл. Взгляните на это фото, вам знакомы эти люди?

Майор встал за спиной у Ирины Владимировны, протягивая ей фото и прикрывая большим пальцем лицо Зыкова.

– Да. Откуда у вас этот снимок? – поправляя очки, спросила хозяйка. – Это же у нас на даче под Москвой! Вот это вот маленькая Ниночка, это отец, мама, они уже умерли, этого человека я не помню, какой-то коллега мужа? А это моя двоюродная сестра, это вот тетя, да-да. Какой же это может быть год? Наверное, двадцать седьмой. Или восьмой?

– Вы раньше жили в Москве?

– Да, наша семья жила там еще до революции. Мы переехали в Ленинград с мужем, его перевели по работе, это было году в тридцать пятом, я думаю.

– Скажите, а вот этого молодого человека вы знаете? – убрал палец с фотографии майор.

– Нет. Должно быть, это гость. Меня, видимо, не было на даче в день, когда делали снимок. Я не знаю, кто это, – извиняющимся тоном ответила Ирина Владимировна.

– А если вглядеться?

Она прошла к рабочему столу у окна, взяла еще одни очки и постаралась рассмотреть лицо.

– Даже не знаю. Кажется, что-то знакомое в лице есть, но я не знаю, кто это. Извините.

«Москва. Двадцать восьмой год. Маленькая Ниночка. Зыков на даче у семейства Прудниковых».

– Скажите, а где именно находилась ваша дача?

– Это был небольшой дачный поселок под Москвой, но в годы войны его буквально стерли с лица земли, – печально поведала Ирина Владимировна.

– Скажите, а где в Москве жили ваши родители в конце двадцатых годов?

– Мы жили в районе Тверского бульвара, но этого дома уже нет. Я после войны была в Москве, лет семь назад, хотела посмотреть на старый дом, но увы. Родители умерли еще до войны, отец в тридцатом году, мама спустя два года. Моя двоюродная сестра умерла от тифа в эвакуации, ее муж погиб на фронте. Детей у них не было. В живых из всей нашей семьи остались только мы с Ниночкой.

– Извините. Не хотел вас расстраивать, – смутился майор.

– Ничего. Жаль, что не смогла вам помочь.

«Надо срочно дать телеграмму Лешке Докучаеву и фото ему выслать. А может, кого на подмогу послать? Впрочем, там москвичи помогут».

Леша Докучаев метался по незнакомому городу, борясь с соблазном забросить расследование и посвятить время осмотру достопримечательностей. Когда еще он сможет побывать в столице? Кремль, ну, уж туда он все-таки сходил, в Мавзолей не попал, очередь такая, что ого-го. Храм Василия Блаженного, Третьяковская галерея, туда его ребята провели без очереди по служебному удостоверению. Стыдно, конечно, но куда деваться. Если бы майор узнал, что он вместо расследования в очереди в музей стоит, он бы его расстрелял из именного оружия. Но не сходить Лешка не мог. Москва поразила его своими масштабами, новыми просторными проспектами, шпилями высоток, обилием людей и машин. Ужасно хотелось съездить на Ленинские горы, посмотреть новое здание университета, но не посмел, зато вволю катался на метро, вот уж где красота! Ленинградское метро было тоже очень красивым, но станций было пока мало.

Алексей, чувствуя свою вину за осмотр достопримечательностей, с утра и до поздней ночи рыскал по Москве в поисках бывших друзей, сослуживцев, соседей Зыкова. И найти их пока не удавалось.

Сведений для поиска Зыковых было крайне мало. Работали на каком-то заводе. На каком? Заводов в Москве не один десяток, к тому же часть предприятий в годы войны была эвакуирована, архивы не сохранились, найти в такой ситуации следы семейства Зыковых было почти невозможно.

Алексей пытался разыскать и следы его первой жены. Но и тут ничего не выходило. Адресный стол помочь ему тоже не смог, в общем, Алексей все больше впадал в уныние, считая, что задание майора он провалил, когда из Ленинграда позвонил Михаил Николаевич.

– Возможно, в журнале «Красная Нива» сохранились какие-то данные на Зыкова, раз он у них печатался! – кричал в трубку майор. – А еще высылаю тебе фотографию, надо с ней поработать.

Поскольку иных зацепок у Леши не было, он первым делом решил отправиться в редакцию журнала. Но не тут-то было.

– Нет теперь такого журнала, – остановил его Вася Смирнов, темноглазый рослый парень со строгим лицом и смеющимися глазами, с которым Лешка больше всего подружился из московских коллег.

– Как это?

– Да так. Закрыли давно. Я это потому знаю, что мой дед работал там наборщиком. Еще до войны, – пояснил Василий. – Но ты не кисни, этот журнал при газете «Известия» был, а уж она-то издается. Так что дуй к ним в редакцию, может, у них архив есть, раскопаешь что-нибудь.

И Алексей поспешил по адресу, который они узнали по справочной.

– А знаете что, – почесывая лысину, проговорил зам главреда газеты, к которому его направила секретарша, – есть у нас одна дама, она работает в газете чуть не с двадцатых годов, она и «Ниву» застала, мне кажется, вам будет полезно с нею побеседовать. Она у нас сейчас корректором работает, может, она вам чем-нибудь поможет, поскольку мы, разумеется, Афанасия Зыкова знаем, но только по его, так сказать, современным произведениям. Побеседуйте с Анной Дмитриевной, комната восемнадцать, второй этаж.

И Леша пошел к Анне Дмитриевне, сжимая кулаки на удачу.

– Проходите, молодой человек, чем обязана? – Анна Дмитриевна была все еще стройна и хороша собой, несмотря на возраст, а лет ей, на взгляд Леши, было не меньше пятидесяти. Волосы она подкрашивала. Туфли носила на каблуке, в общем, следила за собой.

– Я к вам по поводу журнала «Красная Нива». Говорят, вы в нем работали?

– Вы из Литературного института?

– Нет, я из уголовного розыска, – доставая удостоверение, представился Леша. – Мы расследуем обстоятельства смерти Афанасия Зыкова.

– Афанасия Зыкова? Я знаю, что он умер, мы печатали заметку, но не знала, что это было преступление, – с интересом взглянула на Лешу Анна Дмитриевна.

– Скажите, а вы знали Афанасия Зыкова лично?

– Да. Представьте себе. Но это было еще до войны. Мы были тогда очень молоды, и я познакомилась с ним в одной компании, он тогда еще только начинал свой творческий путь.

– Вот как, а не припомните подробности? – оживился Леша.

– Постараюсь, но не понимаю, чем это вам поможет.

– И все же, – настаивал Леша.

– Хорошо. Да вы присаживайтесь. – Сгребла с одного из стульев, стоявших в тесном маленьком кабинете, пачку перевязанных бечевкой бумаг и водрузила их на и без того заваленный подоконник. – Знаете, если бы Зыков не стал знаменитым поэтом, я бы, наверное, вообще забыла о нем, а так, видя публикации в газетах или журналах, невольно вспоминала. В молодости он был совершенно ничем не выдающимся юношей. Средней внешности, скромный, ничем не запоминающийся, – закуривая, принялась рассказывать Анна Дмитриевна. – Мы познакомились в конце двадцатых, в одной компании. Был канун Нового года, у одного из наших сотрудников собралась куча народа, самого разношерстного. Он жил в здании редакции, у него была почти шикарная по тем временам комната, хоть и без удобств, но зато просторная. Народу набилось множество. Мы танцевали, выпивали, флиртовали. Зыков пришел с одной из наших коллег из редакции «Огонька», с Ирочкой Войтович. Я это хорошо запомнила, потому что был у нас некто Витя Точкин, очень неприятная личность, сплетник, склочник и бабник. Так вот, он был очень недоволен, что Ирина пришла в сопровождении кавалера, и очень гадко весь вечер себя вел, грозился все доложить ее мужу, отпускал всякие непристойности и, кажется, даже схлопотал по физиономии от Зыкова, после чего напился и уснул под столом.

– Любопытно. А что это за Ирина Войтович? Она еще работает в издательстве?

– Нет, что вы. Я даже не знаю, жива ли она, – грустно пожала плечами Анна Дмитриевна. – Сейчас об этом можно говорить, так что, насколько я знаю, ее муж, он был ученым, физиком, говорят, подавал большие надежды, но, впрочем, это лишь слухи. Так вот, он был арестован, еще тогда, в тридцать шестом. Больше я о них ничего не слышала. Возможно, Ирину арестовали вместе с мужем. Не знаю.

– А что еще вы можете рассказать о Зыкове? Может, вы знаете, чем он тогда занимался, где жил, или помните людей, которые знали его в то время?

– Ну, я еще несколько раз видела его, он приносил свои стихи в редакцию, но, кажется, безуспешно. Мне кажется, Ирина пыталась хлопотать за него, впрочем, не уверена. Чем он занимался тогда? Не вспомню, кажется, где-то служил.

Информации, прямо скажем, было негусто.

– Скажите, а этот Точкин, он еще жив? Ну, тот, который напился?

– Точкин, конечно, жив. Знаете, иногда мне кажется, что пословица о том, что кое-что никогда не тонет, абсолютно справедлива. Он пережил чистки, войну, двух своих жен и все еще на плаву.

– И где же его найти?

– На рабочем месте. В своем кабинете.

– Здесь в редакции?

– Ну да. Он работает замглавреда. Точкин Виктор Семенович.

Перед глазами Леши всплыла табличка на двери, которую он видел не более получаса назад. «Точкин В. С.»

– Я же говорил с ним, вот только что. Это же он меня к вам направил! – возмутился Леша.

– Ну, это очень в его духе, – усмехнулась Анна Дмитриевна. – Не удивлюсь, если вы его уже не застанете на месте. Но знаете, загляните в комнату двадцать три. Уверена, он там, – лукаво улыбнулась дама.

И Леша прямиком направился в двадцать третью комнату.

– В чем дело?! Почему без стука! – сердито воскликнул Виктор Семенович, спешно отскакивая от хорошенькой брюнетки с пышным бюстом и ярко накрашенными алыми губами, в очень облегающем зеленом платье.

– А я к вам, – самодовольно улыбнулся Леша. Точкин ему был противен. – Что же вы, Виктор Семенович, утаили от следствия, что сами были знакомы с покойным Зыковым и что он вам даже однажды морду набил? – Леша умышленно припомнил наиболее неприятный эпизод из прошлого знакомства Виктора Семеновича с покойным и даже грубоватое слово «набил» использовал умышленно, чтобы вывести замглавреда из себя.

– Что за бред, какие морды? – чуть не завизжал Точкин.

Голос у него был противный, лицо некрасивое, с расплывшимися, точно размазанными по лицу губами, а сальные жидкие волосы по краям лысины растрепались после бурной сцены с брюнеткой, вызывали желание вымыть руки.

«Мерзость, – скривился Леша. – И это советский руководитель? Права Анна Дмитриевна насчет “не тонет”».

Но Точкин уже оправился от шока. Он пригладил волосы, утер губы. Одернул пиджак, морщивший на округлом брюшке. И официальным тоном предложил:

– Продолжим беседу у меня в кабинете.

– Я хочу объясниться по поводу недавней сцены, – начал он, смущенно покашливая, когда они, войдя в кабинет, уселись возле рабочего стола. – То, что вы видели…

– Давайте пока оставим то, что я видел, а вернемся к Афанасию Зыкову и вашему вранью. А точнее говоря, не вранью, а введению в заблуждение следственных органов.

– Ну что вы! Что вы! Ни в коем случае! – еще больше переполошился Виктор Семенович. – Я просто не вспомнил. Знаете, спустя столько лет, вот так неожиданно… Но ввести в заблуждение? Ни в коем случае.

– Выкладывайте все, что знаете про Зыкова и людей, хорошо с ним знакомых, – строго приказал Алексей, приготовив для записи блокнот и карандаш.

– Извольте, с огромным удовольствием, – без всякого удовольствия, суетливо кивал Виктор Семенович. – Зыкова привела в нашу компанию Ирина Войтович, она работала в редакции журнала «Огонек» и всячески старалась продвинуть его стихи. Но стихи были бездарные, плоские, и его никуда не брали.

– А почему она так старалась?

– Ну как же, у них был роман, – противно захихикал Виктор Семенович. – И это при том, что она была замужем, к тому же у них была огромная разница в возрасте, лет десять! Хотя Войтович была очень хороша, знаете, такая утонченная аристократическая красота. Кстати, поговаривали, что она и вправду из бывших, ее отец был то ли графом, то ли бароном.

– А как долго они встречались?

– Не знаю. Недолго. Может, полгода. Может, год. Я за ними не следил, но он вдруг исчез, и все. По большому счету между ними не было ничего общего, он был простоватый парень, хотя и с амбициями, а она женщина совсем другого круга.

– А с кем еще дружил Зыков в вашем окружении?

– Да больше ни с кем.

– А у Войтович были близкие подруги?

– Дайте подумать. Да, она близко дружила с Зинаидой Кружилиной и Адой Хмельницкой. Где сейчас Кружилина, я не знаю, а вот Ада трудится в книжном издательстве, могу дать адрес.

– А вы не помните девичью фамилию Ирины Войтович и где она проживала?

– Нет. Но возможно, в отделе кадров сохранилась информация, – пожал плечами Точкин. – Я знаю, что в середине тридцатых она вдруг исчезла. Поговаривали, что, кажется, уехала куда-то, по-моему, в Ленинград. Говорили, что ее мужа, он был ученым, – понизив голос, сообщил Виктор Семенович, – арестовали и вроде бы даже того.

Леша оценил безмерную храбрость Виктора Семеновича и более про Войтовичей не расспрашивал.

– А вы не помните, где работал Зыков в то время?

– Нет. Помню, что на каком-то заводе, вроде бы они станки производили. Но точно не скажу. В то время было модно продвигать рабоче-крестьянскую молодежь, и Ирина всячески его рекламировала. Говорила, вот вам настоящий пролетарский поэт.

Демонстрация Точкину фотографии, присланной майором из Ленинграда, ничего не дала.

Глава 9

26 апреля 1958 г. Москва

Аду Юрьевну Хмельницкую Леша застал дома. На удивление она выглядела совершенно не так, как воображал себе Леша после разговора с Точкиным. Она была очень пухленькой, уютной, со светлыми седеющими волосами, убранными на затылке в простой узел.

– Вы ко мне? – мягко спросила она, распахивая перед Лешей двери.

– Добрый день. Ленинградский уголовный розыск, – представился Леша, – вы позволите войти?

– Конечно. Ленинградский? Вот уж неожиданность. Но у нас нет родственников в Ленинграде, – проходя в комнату, пожала плечами Ада Юрьевна. – Проходите. Юрик, быстро в кровать, – шикнула она на маленького, одетого в трусики и маечку, светловолосого мальчишку, крутившегося возле буфета. – Извините, у меня внук приболел, вот сижу в няньках, а дочка с мужем работают. Присаживайтесь. А ты быстро в кровать, конфет все равно не дам, а вот будешь себя плохо вести, отдам дяде милиционеру, – показала Ада Юрьевна на Лешу, – он как раз озорников по квартирам ищет.

Мальчик сразу шмыгнул под одеяло и высунул оттуда любопытный нос.

– Так по какому вы вопросу?

– Я по поводу Ирины Войтович.

– Ирины? Спустя столько лет? – как-то напряглась Ада Юрьевна.

– Вообще нас интересует Афанасий Зыков, но мы не можем найти никого, кто знал бы его в Москве, вот удалось раскопать фамилию Войтович, а через нее нашли вас.

– Ах, вот оно что, – успокаиваясь, закивала Ада Юрьевна. – Да, я знала его.

– Расскажите подробнее, насколько близко вы его знали?

– Не очень, – перебирая кисти накинутой на плечи шали, проговорила Ада Юрьевна. – Собственно, нас познакомила Ирина. Да, видно, без нее здесь никак, – смущенно улыбнулась она. – В общем, они познакомились на каком-то литературном вечере, где молодые дарования читали свои стихи. В те годы это было популярно. Надо сказать прямо, особым талантом он в те годы не блистал, даже удивительно, насколько с годами его стихи стали сильнее и глубже. Но вас, думаю, интересует не это. В общем, в то время у Ирины с мужем были определенные сложности, она никогда не жаловалась, но, видимо, там была замешана женщина. – Ада Юрьевна коротко взглянула на кровать, где под одеялом прятался внук. – А знаете, давайте пройдем на кухню, я чайник поставлю, – многозначительно предложила она, и Леша с радостью согласился.

– В общем, она завела этот роман, чтобы отплатить мужу, – устраиваясь у окна на пустой кухне, продолжила рассказ Ада Юрьевна. – Затем они помирились, и все у них было хорошо, вплоть до… В общем, их отношения наладились. Афанасий никогда не был ей парой. И дело даже не в происхождении, нет. Просто Ирина была человеком умным, глубоким, образованным, с широким кругозором, а Афанасий… он был зауряден. К слову сказать, муж Ирины был выдающимся ученым, со временем он вполне мог бы стать нобелевским лауреатом, ему это многие пророчили. При этом он тоже был выходцем из простой семьи, много учился. Сам пробил себе дорогу. Увы, все оборвалось в одночасье.

– Его арестовали?

– Откуда вы знаете?

– Рассказали в редакции «Известий», – уклончиво ответил Леша.

– Ах, ну конечно. Да, его арестовали и, насколько я понимаю, расстреляли. По понятным причинам эта тема никогда в открытую не обсуждалась.

– А что стало с самой Ириной Войтович?

– Наверное, теперь об этом можно говорить? – с сомнением произнесла Ада Юрьевна. – В общем, незадолго до ареста Михаила они развелись, и Ирина с дочкой уехали. Я думаю, они почувствовали, что тучи над Мишей сгущаются, и решили, что нет смысла гибнуть всем.

– А куда они уехали?

– Вот этого я не знаю. Они оборвали все контакты, ну, это и понятно. Родители Ирины умерли раньше, ей нечего было терять, и они с дочерью исчезли.

– Ясно. А что же Зыков?

– После расставания с Ириной я практически перестала его видеть. А вот в тридцатом году он напомнил о себе первой публикацией в хорошем журнале. Я тогда прочла и удивилась, насколько вырос художественный уровень его стихов.

– Вы знаете, где он работал или жил во времена знакомства с Ириной Войтович?

– Работал на заводе, жил недалеко от работы, но вот что это был за завод… – Она беспомощно пожала плечами.

– Взгляните на эту фотокарточку, вам знакомы эти люди?

– Ну конечно, – воскликнула Ада Юрьевна, взглянув на снимок. – Это вот Иришин муж, Михаил Леонидович, это Ниночка, их дочка. Ее родители, двоюродная сестра, а это вот Афанасий Зыков собственной персоной. Я думаю, снимок сделан у них на даче под Москвой. Не предполагала, что Ирина познакомит его с семьей.

– А кто-то из этих людей жив?

– Не знаю. Родители Ирины умерли, муж расстрелян, где сейчас они с дочкой, не имею представления. Ее сестра, насколько я знаю, погибла во время бомбежки.

– Товарищ майор! – почти кричал в трубку телефона Леша. – Почти ничего узнать не удалось! Никаких следов Зыкова, ни где жил, ни где работал. Людей на фото опознали, но почти все они умерли! Это семья Ирины Войтович на даче! Они с Зыковым были любовниками! На фото слева направо! Зыков, отец Ирины, ее мать, муж, дочка, двоюродная сестра! Снимок сделан около двадцать восьмого года!

– Что? Чей муж? И дочка ее? – вне себя от возбуждения кричал в трубку майор. – Как отчество этой Ирины Войтович? Отчество? Узнай все об их семье! Графы? Выясни все точно от и до! Про семью этой Ирины, про родителей! И постарайся раздобыть ее фото! Срочно!!!

– Ну надо же, – охрипшим голосом проговорил майор, – старый я олух.

– А что случилось? – оторвал глаза от сложной схемы прохода соседей по двору в день убийства Саня Ломакин.

– Ты чего делаешь?

– Схему дорабатываю набело. Мы с Пал Семеновичем уже голову сломали, – пожаловался Саня.

– Бросай. Надо немедленно выяснить всю подноготную на Нину Зыкову и ее мамашу. Всю! От рождения до сего дня. Они в Ленинград из Москвы переехали, так что все, что сможете, раскопать! – сверкая глазами как безумный, распоряжался майор. – Олух, старый безмозглый олух! Ты что, еще здесь?

– А с чего начинать-то?

– С жилконторы, вот адрес, – быстро нацарапал адрес майор. – А я пока наведаюсь к самой Ирине Владимировне.

– Это снова вы, – в голосе Ирины Владимировны не было ни страха, ни огорчения, ни даже удивления. – Проходите.

Тянуть волынку майор не стал, а сразу перешел к делу:

– Почему вы не сказали мне, что были любовницей Зыкова, а на фотокарточке изображена ваша семья?

– По-моему, это очевидно, – пожала она плечами, усаживаясь на стул и складывая на груди руки. – Мне было стыдно.

– Чего именно, что изменяли мужу? Что дочь вышла замуж за вашего бывшего любовника? Интересно, как Зыков относился к этой ситуации?

– Так же, – не глядя на майора, сухо ответила Ирина Владимировна. – О том, что дочь выходит замуж за того самого Зыкова, я узнала на свадьбе. Не смотрите на меня так. Я давно уже отошла от прежних интересов. Поэзия меня не интересует, современная – тем более. Я забыла об Афанасии Зыкове, как только закончилась наша связь. А это случилось еще летом двадцать восьмого года. С тех пор мы не виделись.

– Неужели дочь вам не представила жениха заранее? Не говорила, как его зовут?

– Говорила. Афанасий Петрович. Талантливый поэт, заслуженный и так далее. Восхищалась, умилялась. И все в том же духе.

– И вы не подумали, что речь идет о Зыкове? – скептически уточнил майор.

– Зыков никогда не был талантлив, так что ассоциаций у меня не возникло. К тому же Зыков жил в Москве, жених дочери был ленинградцем, – дернула плечом Ирина Владимировна. – К тому же отчество Зыкова я или забыла, или не знала, в то время мы обращались к друг другу по именам.

– А фамилию она вам не называла?

– Вероятно, нет. Иначе я бы действительно догадалась.

– Любопытно. И что же было на свадьбе?

– Гоголь, «Ревизор», немая сцена, – криво усмехнулась Ирина Владимировна. – В ЗАГСе мы узнали друг друга сразу. Афанасий, конечно, очень обрюзг, постарел, но узнать его было можно. Мы посмотрели друг на друга и молча договорились не признавать наше прежнее знакомство. Я ради Ниночки. Она была влюблена, так счастлива. А Афанасий, я полагаю, ради собственного удобства.

– Неужели вам не хотелось помешать этой свадьбе? – с сомнением спросил майор.

– Я вам уже говорила, выбор дочери мне не нравился, но сколько женщин ее поколения после войны остались одиноки? Я хотела дочери счастья. Надеялась на внуков. Увы, не сбылось. Я бывала у них несколько раз в гостях вскоре после свадьбы, Зыков имел отдельную квартиру, домработницу, Нина была обеспечена, не знаю уж, насколько счастлива. Мне она никогда не жаловалась. Я убедилась, что у дочери все в порядке, и перестала бывать у них. Ни мне, ни Афанасию это удовольствия не доставляло.

– Скажите, а как вы стали Прудниковой, ведь фамилия вашего мужа была Войтович?

– В начале тридцать шестого года у мужа в институте начались «чистки», был арестован директор института, затем научный руководитель мужа. Дальнейшее было очевидно, и муж приказал мне срочно развестись с ним, а затем нашел человека, который за деньги согласился расписаться со мной и удочерить Ниночку.

– Ничего себе. Не каждый бы решился, – покачал головой майор.

– Это был очень простой человек. Кочегар или кто-то в этом роде, к тому же сильно пьющий, – пояснила Ирина Владимировна. – Затем муж собрал нас с дочерью и отправил в Ленинград к дальним родственникам. К моим родственникам. Но прежде мы несколько дней провели в квартире моего нового «мужа». Михаил сказал, так безопаснее, – горько улыбнулась Ирина Владимировна. – Через несколько дней через надежных людей я узнала, что мужа арестовали.

– Странные у вас были отношения с мужем. Послушаешь вас, вроде вы его любили, а с Зыковым изменяли, – не удержался от комментария майор.

– Я очень любила мужа. Очень. Это был невероятно талантливый, умный, добрый человек. Я до сих пор не могу его забыть. Но тогда в двадцать восьмом у него в лаборатории появилась одна особа, молоденькая, хорошенькая, нагловатая. Она быстро поняла, какое будущее ждет моего мужа. Все пророчили ему звание академика, государственные премии и награды. И она сочла его подходящей партией. В какой-то момент муж всерьез увлекся ею. Я была в отчаянии, не знала, что делать, тут подвернулся Зыков. Этакий образец здорового духа в здоровом теле. Он не был наделен никакими талантами, выдающимся умом или красотой. Такая уверенная в себе, но весьма амбициозная заурядность. Я работала в издательстве, он хотел там печататься, он попробовал приударить за мной, я позволила. Я не скрывала наш роман, наоборот, всячески его демонстрировала, чтобы вызвать у мужа ревность. И мне это неожиданно удалось. Он вдруг прозрел, понял, что происходит, мы объяснились, он порвал с той особой, а я без всякого сожаления рассталась с Зыковым.

– Ясно. Скажите, а в пору ваших отношений был у Афанасия Зыкова медальон с таким большим красным камнем? – показал пальцами размер камня майор.

– Нет. Не припомню такого. Да и откуда бы взяться у парня из рабочей слободы такой драгоценности, если, конечно, это не было стекло?

– Нет. Это не стекло. Значит, вы расстались летом двадцать восьмого года?

– Совершенно верно. Вскоре после того, как был сделан этот снимок. И скажу сразу, никогда больше мы с ним не встречались, вплоть до дня бракосочетания моей дочери.

– Скажите, а где сейчас ваша дочь?

– Они с мужем уехали к его родным, куда-то под Псков. Точно не знаю адреса, но должны вернуться через неделю.

– А как провели утро девятнадцатого апреля вы и ваша дочь?

– Как обычно, встали в половине восьмого, позавтракали, Ниночка ушла на работу, в университет, а я работала дома. Я уже на пенсии, но подрабатываю техническими переводами.

Майор всем сердцем чувствовал, что разгадка преступления где-то рядом. Но ухватиться за ниточку никак не мог. Конечно, они с ребятами проверят алиби Прудниковой и Нины Зыковой, но этого мало, нет мотива. А он должен быть!

Или нет? Значит, так. В тридцатом году Зыков срочно бежит из Москвы в Ленинград. Почему? Почему в тридцатом? Что произошло?

Это вопрос номер один, на который им надо ответить.

Дальше. Алиби Нины Зыковой и ее матери в день убийства. Но самое главное – мотив. Камень? Уж Нина-то Зыкова о камне точно знала, они прожили с Зыковым десять лет. Немало. Жили – не тужили. Развелись, и спустя восемь месяцев после развода его убили. Камень украли. Долго ждали мать с дочерью. Если, конечно, это сделали они. Почему ждали? Потому что месть блюдо холодное? Или продумывали способ?

Не складывается. Нет мотива, и ничего нет.

Камень, вот что. Ему надо знать, откуда у Зыкова взялся камень.

Майор то шагал по кабинету, то садился за стол, обхватив голову руками, но просветления не наступало.

Что-то рассказывал Лешка про Ирину Прудникову-Войтович? Была из графов? Такой камень вполне мог принадлежать графьям, а Зыков мог его элементарно украсть, например, когда был у них в гостях на даче. Тогда вора не нашли, а когда Нина вышла за него замуж, увидела камень, рассказала матери. Та решила, что, раз дочь замужем за Зыковым, камень все равно что вернулся в семью, а вот после развода…

Да, но к двадцать восьмому году чекисты уже провели экспроприацию ценностей, и чтобы сохранить такой камень, семейству Ирины Прудниковой пришлось бы его хорошенько припрятать. Значит, просто украсть его бы не получилось. Вряд ли они показывали эту драгоценность каждому гостю. И потом, если Зыков украл камень в двадцать восьмом году, почему они не заявили о пропаже? Да и Зыков спешно бежал из Москвы только в тридцатом.

«Не складывается. Не хватает звеньев цепи. Если они вообще есть, – сердился на себя майор. – Надо копать. Надо выяснить все подробности жизни Зыкова в Москве, но как? Хоть объявление в газете давай!»

Точно! Объявление в газете! В разных газетах.

И майор схватился за телефон.

– Лешка, ты что здесь делаешь? Тебе кто разрешил вернуться?

Леша Докучаев, который в это самое время должен был искать в Москве ценных свидетелей, преспокойно сидел в кабинете Долгушина и, расстелив на столе газетку, пил чай, закусывал краковской колбаской и трепался с Саней Ломакиным. Этакая милая идиллия.

– Эт-то что за самоуправство? – чувствуя, как наливается благородной яростью, рявкнул майор. – Ты что, под трибунал захотел?

– Никак нет, – торопливо утирая губы, вскочил на ноги Лешка. – Я, товарищ майор, с докладом, мы такое с московскими ребятами накопали! Вот отчет! Да я быстрее сам расскажу, а они там и без меня, если что, дальше разберутся и телеграмму отстучат, а я вот к вам скорее, ночным ехал, вот прямо сейчас с вокзала. – Лешка говорил горячо, убедительно, да и лицо у него было усталое, осунувшееся, видно, не с курорта вернулся, так что майор оттаял и уже более благожелательно буркнул:

– Ладно уж, садись. Ешь и рассказывай, герой.

– В общем, так, мне удалось разыскать одну старушку, лет ста, наверное, она хорошо знала семейство баронов Гоггернов.

– Кого?

– Баронов Гоггернов, – самодовольно повторил Леша. – Ирина Владимировна Прудникова в девичестве была Гоггерн, к тому же баронессой.

– Фиу! – присвистнул Саня.

– Ну да. Правда, при дворе или при императоре никто из них не состоял. Жили скромно сперва в Петербурге, потом в Москве, ее отец был каким-то инженером, вроде бы мосты строил, и при советской власти спецом работал.

– Ну, Лешка, молоток, – похвалил майор, пристраиваясь возле стола и наливая себе чаю. – И что же с этими Гоггернами?

– А вот что. Как я уже сказал, семейство революцию пережило, никуда не уехало, а Ирина Владимировна даже приняла революционные идеи на «ура». Она очень увлекалась новым революционным искусством и, по словам старушки, даже лично была знакома с Маяковским.

– Ну, это нам в деле никак не поможет, – отмахнулся майор.

– Ясно, но это я для полноты картины, – оправдался Леша. – Так вот. В конце двадцатых годов семейство в новой власти разочаровалось и хотело отбыть на историческую родину в Германию.

– К фашистам, значит? – мрачно кивнул Саня.

– Нет. Тогда еще не к фашистам, а просто к дальним родственникам. Но уехать они не могли, потому что ждали какое-то наследство. Так старушке рассказывала ее подруга, старая баронесса. Баронесса говорила, что наследство это очень важно для старого барона, без него он ехать отказывается.

– Ну? – поторопил Лешу майор.

– Вот тут главное, – сделал эффектную паузу Леша. – Барон наследство получил, но до дома не донес, убили его. А вещь эта пропала.

– Когда это было?

– Двенадцатого апреля тридцатого года!

– В апреле тридцатого! А Зыков сбежал в Ленинград в мае! – не удержался от восклицания майор. – Рассказывай дальше!

– Да. Так вот. Старая баронесса жаловалась на похоронах мужа этой старушке, что она уговаривала его наплевать на это самое наследство и уезжать, а он упрямился, говорил, эта вещь принадлежала их роду чуть не пятьсот лет, и без нее ехать не хотел, а теперь вот и вещь пропала, и мужа убили. А потом баронесса сильно заболела, и они ехать никуда не могли, а потом она умерла, и в итоге никуда семейство не уехало.

– Так, а наследство это, что это было, старуха тебе рассказала?

– Нет. Потому что она и сама не знала, баронесса говорила, что это семейная реликвия, большая ценность и так далее, а что это, не рассказывала. Но! – И Лешка многозначительно поднял вверх палец. – Мы с московскими ребятами разыскали в архиве дело об убийстве гражданина Гоггерна.

– Молодец! – от души воскликнул майор. – И что?

– Вот я тут выписал кое-что из дела. – Он подал майору сложенные пополам тетрадные листочки. – Но если коротко, дело было так. Убили барона среди бела дня, в самом центре города, тело нашли в каком-то дворике. Жилица во двор вышла зачем-то и нашла. Приехала милиция. По результатам осмотра пришли к выводу, что барона хотели ограбить, да, видно, кто-то помешал. Кошелек был при нем, рядом с телом валялась небольшая серебряная шкатулка, обтянутая бархатом. Пустая!

– Ну еще бы! – усмехнулся Саня Ломакин.

– Когда опрашивали семейство барона, что могло быть в шкатулке, те твердо заявили, что ничего, что барон шел в ломбард, чтобы продать ее, но объяснить, что барон делал на Лубянке, родственники не могли. Потому что жил барон совсем в другом месте и работал тоже, и в тех местах ломбардов было много, но он со шкатулкой оказался именно на Лубянке.

– Может, за ним следили? – предположил Саня.

– Может. Кстати, баронесса говорила на похоронах, что барон наследство получил, но до дома не донес, – сообразил Леша. – Так он, наверное, как раз и шел из того места, где наследство получил, домой!

– Точно.

– Только родня в этом почему-то не призналась и о пропаже вещи не заявила, – мрачно заметил майор.

– Да. Наверное, боялись чего-то, – кивнул Леша. – Милиция, конечно, попыталась найти убийцу и даже всяких там знакомых и соседей расспрашивала, но без толку.

– А что, мог быть камень, который с Зыкова сняли, тем самым наследством? – задумчиво спросил майор.

– Конечно, мог! – уверенно сказал Саня.

– Думаю, да, – кивнул Леша. – Камень большой, наверное, редкий и жутко дорогой. Зыков про него каким-то образом пронюхал и барона специально пас. Может, убивать и не хотел, а только ограбить, да так получилось. А потом, когда камень украл, отсиделся, осмотрелся и при первой возможности «сделал ноги». Спустя годы дочь Прудниковой выходит замуж за Зыкова, видит этот камень, рассказывает матери, та все понимает, но молчит ради счастья единственного чада. А вот когда Зыков развелся, вот тут уж она решила восстановить справедливость, и камень вернуть, и за отца отомстить. По-моему, логично.

– Железно! – поддержал товарища Саня.

– Я тоже так думаю, – кивнул майор. – Вопрос, как она это провернула, ведь в доме Зыкова ее в то утро никто не видел. Ломакин, вы график передвижения по двору и дому составили наконец?

– А то! Вот, неделю парились, – вытаскивая из-за шкафа свернутый трубочкой ватман, обиженно проговорил Саня. – Прям все до секундочки, все сто раз перепроверили, несколько раз переделывали, народ несознательный, путает, забывает, потом вспоминает, потом снова все сначала. Но мы всех нос к носу сопоставили, по сто раз допросили, и вот, пожалуйста! Мы их разными карандашами обозначили. Жильцов вот синим, а остальных красным, – объяснял Саня, придавливая сворачивающиеся края ватмана стаканами и чернильницей.

– Так, ну жильцов пока оставим. Давайте с красных начнем, по порядку. Это кто?

– Так, это молочница, она в этот дом года три ходит, если не больше.

– Ладно. Это точно не Прудникова. Следующий.

– Водопроводчик из ЖЭКа. Потом няня писателя Телегина, ну то есть не его, а дочери его. Это настройщик роялей, мужчина в тридцатую квартиру. Это врач из поликлиники, в седьмую. Проверяли. Это домработница в одиннадцатую, она шесть лет уже работает, я ее видел, документы проверял, – подробно рассказывал Саня, сверяясь со своими записями. – Дальше переводчица к поэту Беляеву. Он там Байрона, что ли, переводит, или Шиллера, или обоих, что ли? В общем, она к нему уже полгода ходит два раза в неделю, иногда один, помогает с подстрочным переводом.

– Стоп! Как зовут переводчицу?

– Ирина Владимировна, а фамилию я не успел уточнить, писатель ее и сам не помнит, их знакомые познакомили, фамилию спрашивать было неловко, – запинаясь, пояснил Саня. – Елки-палки!

– Именно! Немедленно к этому поэту. Выяснить все про переводчицу, кто их познакомил, когда и как, как эта переводчица выглядит, в общем, все. Телефон, адрес, и сразу мне отзвонись. Надо срочно Прудникову брать. Она это, я уверен!

– Бегу! – хватая куртку, на ходу выкрикнул Саня и затормозил в дверях. – А странно, да, что барон этот в один день с Маяковским умер?

– Что?

– Ну, я говорю, странно, что барон этот в один день с Маяковским умер, – повторил Саня. – Ну, я со школы помню, мне на экзамене этот билет попался, творчество Владимира Маяковского и годы жизни. И даже умер он, кажется, на Лубянке…

– Иди, литературовед, пока мы Прудникову не упустили! – поторопил его майор, и Саня помчался на канал Грибоедова.

– А что, товарищ майор, как вы думаете, ведь такой большой камень, какой украли у Зыкова, стоит, наверное, огромных денег? – прибираясь на столе, задумчиво проговорил Леша.

– Да уж, конечно.

– Ну да. А вот Зыков украл его, но не продал, а хранил, берег ото всех, никому не показывал, не хвастался. Ну, тут, конечно, понятно, боялся, все-таки вещь краденая, но вот что мне непонятно, зачем он украл этот камень? Если не ради денег, то зачем?

– А ведь ты прав, Леша. Зачем? Парень он был простой, из рабочей семьи, в драгоценностях всяких не разбирался, как какой-нибудь коллекционер, которому важна сама вещь, а не ее стоимость. Как те люди, что в блокаду умирали от голода, а ценные картины или книги не продали.

– Да уж, на такого он не похож.

– Вот, вот. Так что было бы логично предположить, что Зыков хотел украсть камень ради денег, ну, отсиделся, переждал, уехал в другой город и мог бы потихоньку толкнуть, а он – нет. Оставил себе, да еще и дрожал над ним. Загадка.

– Жаль, нам теперь уже никто не объяснит, что там и как, – вздохнул Леша.

Глава 10

30 мая 1958 г. Ленинград

– Добрый день, Ирина Владимировна, – стараясь сдержать рвущиеся наружу чувства, поздоровался майор.

Сегодня он был не один, с ним пришел Леша Докучаев, во‐первых, для большего впечатления, а во‐вторых, заслужил.

– Добрый день, проходите. Чем обязана? – с величавым спокойствием поинтересовалась Ирина Владимировна.

– Даже не знаю, с чего начать, – наигранно озаботился майор. – Дело в том, что в прошлый раз вы обманули меня, а точнее, ввели следствие в заблуждение.

– Вот как?

– Сперва вы сказали, что не знаете человека на предъявленной вам фотокарточке, а именно покойного Афанасия Зыкова, а ведь вы не только знали его, именно вы привели его в ваш дом, и более того, будучи замужем за другим человеком, вы состояли с ним в близких отношениях, – внимательно глядя на Прудникову, проговорил майор.

Но лицо Ирины Владимировны было все так же спокойно и холодно, и кажется, она вообще не собиралась реагировать на заявление майора. Пришлось ее подтолкнуть:

– Как вы объясните ваш поступок?

– Я вам уже объясняла, – пожала она плечами. – Мне были неприятны эти воспоминания. Но если вы желаете, чтобы я повторила весь рассказ для вашего коллеги, что ж, извольте. Да, когда-то мы были любовниками. Да, я была замужем, мой муж был чудесным человеком, умным, добрым, замечательным, я обожала его, у нас росла дочь. Он был талантливым ученым, ему прочили большое будущее, он мог бы стать самым молодым в стране академиком. И вот однажды в его лаборатории появилась одна молодая особа. Привлекательная, беспринципная, нагловатая и не устроенная в жизни. Она быстро оценила своих новых коллег и сочла моего мужа лакомым куском на пиру жизни, – с горькой иронией рассказывала Ирина Владимировна. – Она принялась обхаживать его, не стесняясь в средствах, и вскоре мой муж попался в ее паутину. Мне об этом доложили «добрые люди». Сперва я не поверила, но вскоре должна была признать, что муж мой сильно изменился, наши отношения дали трещину, он отдалился от меня, стал почти чужим. Я была в отчаянии, не знала, что делать. Эта особа была моложе меня и сдаваться не собиралась, а муж словно был околдован ею. И вот тут мне подвернулся Афанасий Зыков. Простой амбициозный парень, с какого-то завода, возомнивший себя то ли новым Есениным, то ли Маяковским, этакий самородок из народа. Таланта у Афанасия не было, зато было много энергии и напора. Я в ту пору работала в редакции одного литературного журнала, и он принялся ухаживать за мной, грубовато, напористо, простодушно, в надежде, что я помогу ему напечатать стихи. Я все видела и понимала, но мне было все равно. Он использовал меня, а я его. Мне хотелось заглушить боль от предательства мужа. И знаете, что удивительно, Михаил, так звали моего мужа, вдруг словно очнулся, он приревновал меня к Зыкову, и это помогло ему порвать с той особой. Он вдруг словно спохватился. Словно осознал, что теряет. Мы помирились, простили друг друга, все стало по-прежнему, с Зыковым я порвала и больше не виделась. И представьте себе мой ужас и удивление, когда я узнала его в женихе моей собственной дочери! – Ирина Владимировна прикрыла глаза рукой. – Это был ужас, стыд, неловкость. Афанасий тоже меня узнал, я поняла это по глазам, но, к счастью, решил сделать вид, что мы незнакомы. Я ради Ниночки сделала то же. Мы виделись несколько раз после свадьбы, это было неловко и неприятно. После я перестала у них бывать под разными предлогами. Так было лучше для всех. А потом он развелся с Ниночкой и женился на другой женщине. Отчасти я испытала облегчение, – вздохнула Ирина Владимировна и холодно добавила: – Теперь вы удовлетворены?

– Не совсем. Поскольку это не единственное, что вы скрыли от следствия.

– Да, и что же еще?

– В утро убийства Зыкова вы были в этом доме и даже в его подъезде, – выложил майор очередной козырь.

– Вы не спрашивали меня, была я там или нет, – пожала плечами Ирина Владимировна.

Майор искоса взглянул на Лешу, тот смотрел на подозреваемую.

– И что же вы делали в доме Зыкова в утро убийства?

– Если вы знаете, что я там была, то, очевидно, в курсе, зачем я туда приходила. И к кому. Но если вы желаете услышать это от меня, пожалуйста. Я помогаю с переводами поэту Беляеву, он живет в том же подъезде, что и Афанасий. Сергей Евгеньевич готовит сборник европейской поэзии девятнадцатого века, я помогаю ему с подстрочными переводами, поскольку свободно владею английским, немецким и французским языками. Мне неприятно было бывать в этом доме, но нужны деньги, поэтому я согласилась на предложение Сергея Евгеньевича.

– А как вы познакомились?

– Нас познакомила Нина, она когда-то говорила Беляеву, еще будучи замужем за Афанасием, что я занимаюсь переводами, и дала ему мой рабочий номер телефона. Несколько месяцев назад он позвонил и предложил поработать, я согласилась. Он предоставил мне текст произведений, я переводила дома определенный объем, мы встречались два раза в неделю, обсуждали с ним текст. Это все.

– В день убийства вы тоже встречались с Беляевым?

– Да. Я же не могла предположить, что в это утро убьют Афанасия, иначе отменила бы встречу, – с едва уловимой насмешкой проговорила Ирина Владимировна.

– Ну хорошо. Пока оставим это. А как же быть с «наследством», отнятым у вашего отца его убийцей?

– Моего отца? – На лице Ирины Владимировны появилось глубокое и неподдельное изумление.

– Да. То самое, из-за которого ваша семья не смогла покинуть нашу страну и отбыть на историческую родину? – пристально следя за выражением лица Прудниковой, уточнил майор.

– Да, мои родители собирались уехать к родным отца в Германию. Он так и не смог до конца принять новый строй, впрочем, и его новый строй до конца не принял, он оставался в новом мире чужеродным элементом. Происхождение и тому подобное. Мы с мужем уезжать не собирались.

– Допустим. Но что же помешало ему уехать?

– Вы сами только что сказали, его убили.

– Кто и при каких обстоятельствах это сделал?

– Это случилось среди бела дня, он возвращался домой, какой-то бандит хотел его ограбить, убийцу так и не нашли, – коротко и сухо объяснила Ирина Владимировна.

– И что же у него украли?

– Послушайте. К чему все эти вопросы и какое отношение имеет убийство моего отца к убийству Афанасия? Вы что, думаете, их убил один и тот же человек? – с легким раздражением поинтересовалась Ирина Владимировна.

– Ну что вы! Я думаю о другом. Я думаю, что Афанасий Зыков, еще будучи вашим любовником, каким-то образом узнал о принадлежащей вашей семье драгоценности, огромном рубине в золотой оправе, и что именно он, выследив вашего отца, когда тот, получив этот рубин, шел домой, подкараулил его, убил, а камень украл. И что вы узнали об этом, лишь когда ваша дочь вышла за него замуж. Но поскольку камень все равно что вернулся в вашу семью, вы ради дочери решили ничего не предпринимать. А вот когда Зыков бросил ее, променяв на молодую вертихвостку, решили вернуть семейную драгоценность, а заодно отомстить Зыкову за отца и за дочь. Вы убили Афанасия Зыкова!

– Что за ересь? Какой камень? Афанасий убил отца? Что за бред? Он бездарный поэт, пьяница и карьерист, а не убийца, а наша семья никогда не владела никакими камнями.

– Неправда! – с нажимом сказал майор. – Ваша мать сама рассказывала давней подруге о семейной реликвии, которую должен был получить ваш отец до отъезда из России. Я думаю, что большинство ценностей были реквизированы у вас в восемнадцатом году, а эту вещь вы, вероятно, отдали кому-то на хранение, и вот когда ваш отец получил ее и нес домой, его убили, а возле тела была найдена пустая серебряная шкатулка. Нет, милиции вы о пропаже не заявили, очевидно, побоялись, но факт остается фактом.

– Что ж, я вижу, вы хорошо поработали, – глядя в глаза майору, проговорила Ирина Владимировна. – Но должна вас огорчить, нашей семье никогда не принадлежал никакой огромный рубин. Отец действительно хотел вернуть до отъезда семейную реликвию. Это был фамильный перстень баронов Гоггернов. Хранить такую вещь дома было опасно, и он отдал ее на хранение какому-то знакомому. Это был большой золотой перстень с печаткой и гербом рода Гоггернов. Сообщать о его пропаже милиции мы, разумеется, не стали по вполне понятным соображениям. Во‐первых, отца бы это все равно не вернуло, а напоминать лишний раз о своем происхождении мне не хотелось, и ради себя, и ради мужа. Матери этот перстень тоже был не нужен, к тому же после смерти отца она тяжело заболела и вскоре умерла.

– Значит, это был перстень? – с нажимом уточнил майор.

– Да.

Все пошло не по плану. Майор в растерянности взглянул на Лешку, тот ответил твердым решительным взглядом.

– Ирина Владимировна, я вынужден провести у вас обыск, поскольку считаю, что именно вы убили своего бывшего зятя и украли у него камень.

– Прошу вас. Хотя официально заявляю, что не делала ничего подобного. Развод моей дочери с Афанасием меня сперва огорчил, но теперь он обернулся благом, поскольку Нина вышла замуж за человека по-настоящему достойного, и причин обижаться на Афанасия у меня нет. Ваше заявление о том, что это Афанасий убил моего отца, следил за ним и украл наш фамильный перстень, я считаю абсурдным вымыслом. А камень, о котором вы все время говорите, я никогда не видела. Хотя и слышала о нем от Нины. Откуда он взялся у Афанасия, мне неизвестно, поскольку в годы нашего прежнего знакомства он им не владел, Нине о его происхождении он не рассказывал, но могу заявить с уверенностью, у нашего семейства он его не похищал. А теперь прошу вас, можете обыскивать.

Заявление Ирины Владимировны прозвучало здраво и убедительно, пошатнув уверенность майора и его коллег, но обыск они все же провели. Камень обнаружен не был. Прудникову задержали.

– Ну что, майор, доказательства на Прудникову собрать не удалось? – Полковник Курочкин был хмур, стоял к майору спиной, глядя в окно на рябь мелких частых капель дождя за окном.

– Нет, – так же хмуро ответил майор. – Ничего. Ни отпечатков, ни камня, ни надежных свидетельских показаний. Вообще ничего.

– А сама она молчит?

– Повторяет одно и то же. Не убивала. Камень не мой, и так далее. И ведь вот уверен, что врет! Но поймать не могу! – грохнул кулаком по столу майор.

– Ты давай тут потише, без истерик, – одернул его полковник.

– Свидетелей нет! Кто мог бы подтвердить, что камень принадлежал Гоггернам или когда он у Зыкова появился. Или откуда. Куда ни сунься, все умерли.

– Ну а дочь ее?

– Уехала. Куда – неизвестно. Мать молчит как кремень. «Не хочу, чтобы вы дочь с зятем позорили и огорчали. Они ни в чем не виноваты, так же, как и я». Ни бывшие коллеги Нины Зыковой, ни ее подруги не знают, куда она уехала. Просто заговор какой-то. Может, во всесоюзный розыск объявить?

– На основании чего? Мы и Прудникову держать больше не можем. Твои подозрения – это для закона не доказательства.

Ирину Владимировну отпустили. Так же, как и Зинаиду Зыкову. Майор запил с горя, а отдел погрузился в мрачное уныние. Что бы они ни делали, как бы ни крутились, но доказать, что Ирина Прудникова была в утро убийства в квартире Зыкова, не смогли, камень пропал, связать его с семьей Прудниковой-Гоггерн было невозможно, все возможные свидетели давно умерли.

– Товарищ майор? Михаил Николаевич? – удивленно воскликнула Анфиса Тихоновна, распахивая дверь. – Вы ко мне? А то Зинаиды нету. Да вы проходите. Проходите, – буквально втащила она топтавшегося на пороге майора в прихожую. – Ой, а мокрый-то какой! Вы что же, в такой дождь и без плаща? Хоть бы зонт взяли.

Анфиса Тихоновна хлопотала вокруг майора. А тот, нахохлившийся, осунувшийся и молчаливый, переминался с ноги на ногу, ругая себя за то, что пришел, и не зная, как вести себя дальше.

– Ступайте-ка на кухню. У меня там плита топится, обсохнете. Снимайте все мокрое, я вам сейчас переодеться принесу, а вашу одежду мы над печкой повесим, она враз высохнет, – подталкивала его в спину Анфиса Тихоновна.

– Свитер этот Ниночка Афанасию к Новому году связала. Да он шерстяное не любил, не носил совсем, а кальсоны новые, не сомневайтесь, ни разу не надеваны. Да вы чай-то пейте, пока горячий, у меня вот тут и мед есть, мажьте на хлеб. Выглядите вы плохо, случилось чего? – наконец-то садясь за стол и внимательно глядя на майора, участливо спросила Анфиса Тихоновна.

– Не нашли мы убийцу, – глухо сказал майор. – Виноваты. А точнее, нашли, а вот за руку схватить не можем, не хватило нашего сыщицкого умения. Не накажут ее.

– Это вы про кого, про Зинаиду, что ли? – забеспокоилась Анфиса Тихоновна.

– Да нет. Про свекровь бывшую брата вашего, про Ирину Владимировну Прудникову.

– Да ну! Не может быть. Такая женщина спокойная, интеллигентная, да она и копейки чужой не возьмет, зачем же ей камень-то понадобился и тем более Афанасия убивать, что она, маньяк какой или сумасшедшая? – закачала недоверчиво головой Анфиса Тихоновна.

– Нет. А только брат ваш этот камень у ее отца украл, давно еще, в тридцатом году, а отца убил, – тяжело вздохнул майор. – Вот она и поквиталась. А только доказать мы ничего не можем. – И он шумно и жадно глотнул горячего чаю, словно водки в себя опрокинул.

– И вы теперь из-за этого ночей не спите, водку небось пить стали? – проницательно заметила Анфиса Тихоновна. – Ох, Михаил Николаевич, не горюйте вы. Господь, он мудрее нас с вами, всех рассудит. Если Афанасий такое сотворил, прости его, Господи, царствие ему небесное, то может, он и заслуженную кару понес. А коли вы доказать вину Ирины-то Владимировны не смогли, то и тут воля Божья. Не нашего ума дело. И нечего слезы лить, а уж водку пить и вовсе ни к чему, – строго заметила Анфиса Тихоновна. – А вообще говоря, Афанасий, хоть и братом мне был двоюродным, а вот скажу как есть, никудышный он был человек. Скверный. Хоть о покойниках плохо и не говорят. А с женщинами ему всю жизнь везло. Что Люба, первая его жена, была хорошая женщина, что Ниночка, золотое сердце, да и Зинаида девка хорошая, хоть и несчастная. Не стоил он их. Ни одной. Прожил как сыр в масле, под их крылом, сам ни о ком не заботился, никого толком не любил, даже сына родного, и умер страшно. И земля ему пухом, – коротко хлопнула ладонью по столу Анфиса Тихоновна. Словно крышку гроба захлопнула. – А вот Зина наша замуж вышла, вчера расписались, у нас здесь и отметили, – весело проговорила она, словно перевернув страницу. – Хороший парень, Вадим. Добрый, честный, Зинаиду любит. Решили, что будут Зининой матери деньги каждый месяц слать на ребятишек, а я по хозяйству помогу, все равно без дела теперь. А вообще, хочу их сюда перевезти. Что мне одной в этих хоромах делать, еще подселят кого, а они, бедные, в подвале маются. Зина-то пока не выписалась, вот мы к ней и пропишем мать с детьми. Петя сюда ехать отказался, не любит он этот дом, – неспешно рассказывала она. – А я уж и с домоуправом переговорила, поплакалась, что, мол, мать у Зины инвалид и сама она пострадала. Обещал помочь.

– Выходите за меня замуж, Анфиса Тихоновна? – вдруг брякнул майор и сам не понял, как это у него вырвалось. Сперва испугался, а потом обрадовался. – У меня комната хорошая, хоть и неустроенная, я бобыль, вы одна, а? Я не пьющий, вы только не подумайте, и в быту неприхотливый, – торопливо говорил он, видя безмерное, недоверчивое удивление на лице Анфисы Тихоновны. – Вы мне еще с первой встречи приглянулись, я и ходил-то сюда, только чтоб с вами повидаться. А? Что скажете? Будем век вместе доживать?

Анфиса Тихоновна зарделась словно маков цвет и, оробев вдруг, словно девушка, перебирала складки на переднике, стараясь собраться с мыслями.

Замуж, ее? С первого взгляда приглянулась? Да в ее-то возрасте? А Зинаида, а Мария Даниловна с ребятишками, а Петя? Помочь ведь всем надо. Или не нужна им ее помощь? А может, взять и зажить своим домом?

Она робко взглянула на майора. Исхудавший. Плохо выбритый. С каким-то по-собачьи тоскливым взглядом, одинокий и неприкаянный, такой же, как и она. А мужик, видно, что хороший, добрый и порядочный. Да ведь и ей он, пожалуй, приглянулся, да только давно уже она так ни о ком не думает. Замуж! Ей, Анфисе Тихоновне, в ее-то пятьдесят с хвостиком. Засмеют. А кому смеяться-то? Одна она. Теперь, когда Афанасия не стало, совсем одна. Петенька вырос, у него своя семья, своя жизнь, он о ней все реже вспоминает. Зина уедет, а ее семья, кто они ей? Одна она, совсем одна.

И Анфиса Тихоновна снова посмотрела на застывшего в тревожном ожидании майора.

– Ну что, согласны? Я никогда не обижу, вот, слово даю, беречь буду, и вообще, – покраснел, в свою очередь, майор. – А?

– А что, может, и правда… – почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, проговорила непривычно мягким, робким голосом Анфиса Тихоновна.

23 ноября 1972 г. Ленинград

«Уважаемый Михаил Николаевич!

Позвольте обращаться к вам по имени-отчеству, это письмо неофициальное. И звание ваше будет неуместно.

С нашей последней встречи прошло шестнадцать лет. Уверена, все эти годы вы не могли забыть о вашей неудаче, о нераскрытом деле убийства Афанасия Зыкова. А меня тяготит сознание содеянного. А потому пишу вам это письмо. Теперь уже можно. Я лежу в больнице, мне остались считаные дни, и терять мне теперь нечего.

Вы были абсолютно правы. Правы во всем. Это я убила Афанасия Зыкова. Даже сама поразилась, что смогла это сделать.

Этот человек разрушил всю мою жизнь. Я была с вами не до конца откровенна. В тридцатом году мы хотели уехать все. Родители, и я, и муж, сперва в Германию, затем в Америку. Мы уже поняли, что для нас нет места в новой России, мы всегда будем из «бывших», и рано или поздно это плохо кончится. Так и случилось.

Мы все подготовили, но отец упрямился, ждал, когда ему вернут этот проклятый камень, отказывался уезжать без него. Эта вещь принадлежала нашему роду около тысячи лет, он безмерно дорожил им, мы чувствовали опасность и уговаривали его забыть о камне, но ничего не вышло. Затем его убили, мама заболела и умерла от горя. А мужа перевели на сверхсекретную работу, и о выезде пришлось забыть. А потом настал тот роковой год, когда арестовали мужа. Мы с дочерью смогли спастись, но мужа расстреляли, а мы долгие годы вели жизнь, полную страха, лишений и горького сознания потерянного счастья.

Все это случилось по вине Афанасия Зыкова. Давно, еще в двадцать восьмом году, я по глупости, в шутку рассказала ему семейное предание о том, что наш фамильный камень, в котором заключен язычок пламени самого Прометея, дарит владельцу яркое вдохновение и успех. Это была сказка, семейная легенда. Но, видимо, Афанасий, жаждущий успеха и славы, воспринял ее всерьез, и даже когда мы расстались, продолжил охоту за камнем. Как? Могу только догадываться. Узнала я обо всем, лишь когда моя дочь вышла за него замуж.

Нина рассказала мне о невероятно красивом и большом рубине, который Афанасий носил на шее не снимая, я сразу узнала нашу фамильную реликвию. Но Нина была так счастлива, так любила этого подлеца и проходимца, что я смолчала. А потом он бросил ее. Нина едва не покончила с собой от горя. К счастью, все обошлось. Она встретила своего будущего мужа и словно вернулась к жизни. Они поженились. Но вот я не могла ничего забыть и простить. В моем сердце боль, злость, горечь потерь, сожаление о разрушенной жизни, о потерянном счастье только разрастались день ото дня. Пока не превратились в одно непреодолимое желание, даже потребность. Отомстить!

И судьба словно благословила меня. Мне предложили поработать с Беляевым над переводами, это был удобный случай бывать в доме, где жил Афанасий. Я ходила туда и думала. Как мне исполнить свой замысел? Потом я по случаю возле вокзала купила у какого-то старого пьяницы нож. Уверена, тот меня не запомнил, и с тех пор носила нож с собой.

А потом настал день мести. Я шла в то утро по лестнице, в парадной было пусто, из-за дверей квартиры Афанасия едва слышно раздался крик: «Зинаида, хватит плескаться в ванной, принеси мне газеты!» Я тут же решила, что супруги в доме одни, достала Нинины ключи от квартиры Афанасия, когда-то давно Ниночка сделала для меня запасной экземпляр, я никогда ими не пользовалась, и все о них забыли. Я как во сне открыла дверь, вошла в квартиру. В ванной шумно лилась вода, кто-то мылся. Я прошла в спальню. Тихо, спокойно. Афанасий ужасно удивился, но не испугался. Я подошла к нему и сказала, что знаю все. Затем я вскинула руку с ножом, его я достала из сумки еще в прихожей, и ударила. Все словно во сне. Прямо в сердце. Этот удар я долго репетировала дома и была удивлена, что у меня все получилось. Странно, ведь раньше я не убивала. Видно, это тоже была судьба. Я сорвала цепочку с шеи Афанасия и вышла из квартиры, снова заперев за собой дверь. Потом поднялась этажом выше и позвонила в квартиру Беляева. На мне в тот день были перчатки, потому отпечатков пальцев нигде не осталось. Перчатки я потом выбросила. Пальто сдала в химчистку, на всякий случай.

По какой-то счастливой случайности никто не видел меня в подъезде. И я была удивлена, что милиция меня не ищет, постепенно успокоилась и перестала бояться.

Камень я выбросила в канал Грибоедова, когда возвращалась в тот день домой, его больше нет. Род Гоггернов прервался на Нине, наследовать камень некому, продать его невозможно, это был лучший выход.

Нине я, конечно, ничего обо всем этом не рассказала.

Это вся история. Я была поражена, когда вы рассказали мне все в точности как было. Но сознаться я тогда не могла ради дочери.

Прощайте.

Прудникова Ирина Владимировна (в девичестве Гоггерн)».

Часть II

Глава 1

18 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

– Нет, с меня хватит! Я сыта этим по горло! Вот так вот! – Она резанула себя ладонью по шее. – Мы делали обследование, у тебя все в порядке с сердцем, это нервы, понимаешь, нервы! Твои нервы, мои нервы! Тебе в психушку пора, и мне, наверное, тоже!

– Лера, куда ты?

– На кудыкину гору! Хоть куда, лишь бы отсюда! Все! – Лера на бегу схватила сумку, пальто и бросилась к дверям. – И наплевать мне на твои таланты, пусть ими другие восторгаются, и пусть они терпят твои заскоки. Эти причуды гения! С меня хватит! Все!

– Лера, стой! Умоляю. Я умру без тебя! Правда, я не вру! Лера! Я все расскажу тебе, только остановись! – Он пытался бежать за ней, но боль в сердце не давала, хватая пылающей рукой, сжимая, сдавливая так сильно, что, казалось, сейчас он расстанется с жизнью, а она… она убегала, растворяясь в ало-оранжевых языках пламени. – Лера!

– Валерия Александровна?

– Да, слушаю.

– Оперуполномоченный капитан Строганов. Где вы находитесь?

– А в чем дело?

– Ваш муж сегодня утром был найден убитым в собственном доме, мы весь день пытаемся до вас дозвониться.

– Убит? Володя?

– Где вы находитесь?

– Дома. В квартире, – растерянно бормотала Лера. – Я сейчас же еду домой!

Володя убит? Володя убит? Убит? Да как это может быть? Кем?

Почему она ничего толком не узнала у этого… как его… опера?

Надо перезвонить, немедленно, пыталась собраться она с мыслями, судорожно натягивая джинсы. Нет, лучше из машины, бежала она по парковке к машине, нет, за рулем опасно, она и так плохо соображает, надо сперва припарковаться. Нет. Лучше доехать до дома. Что он там сказал? Нашли утром? Значит, нашла Галя. Пришла на работу и нашла. Лучше позвонить ей. Почему она сама не позвонила? А может, и звонила, ведь телефон был полдня отключен, она же специально его не подключала, чтобы Володя ее не дергал. И все-таки лучше позвонить.

– Галя, это я, что случилось, мне сейчас из полиции звонили?

– Ой, Валерия Александровна, такое горе!

– Галя, не вой. Коротко.

– Я на работу пришла, а он посреди холла лежит. Вокруг головы лужа крови. Я закричала, стала вас звать, испугалась, может, и вас тоже.

– Сплюнь.

– Ну да. А потом не нашла вас и вызвала полицию. Они приехали, все тут обшарили, мы до вас пытались дозвониться, а вы не отвечали.

– Я уже еду. Буду минут через двадцать.

Никита Строганов ехал в дом Овечкина, скрипя зубами. Он терпеть не мог, когда работа сводила его с представителями так называемой элиты. И не важно, кто это был, чиновник, депутат, богатый бизнесмен или известный шоумен. Общение это ничего хорошего рядовому оперу не сулило, да и с чего бы? Вся эта публика заведомо считала, что он им по жизни обязан. А если его деятельность шла вразрез с их планами, настроениями, желаниями и капризами, начинались угрозы, жалобы начальству, наезды и прочая нервотрепка. И уже было ясно, что расследование убийства всемирно известного тенора Овечкина исключением не станет. Хватило трех минут разговора с его вдовушкой. Она, видите ли, едет домой. А кто ее просил? Ехала бы в отдел, там и поговорили бы, что он ей, мальчик на побегушках?

Вдова его ожиданий не обманула.

– Садитесь. Это вы мне звонили? – резким приказным тоном поинтересовалась дамочка лет этак тридцати. Холеная кукла с точеной фигуркой, в дорогих шмотках.

– Я. Думаю, прислуга уже ввела вас в курс дела?

– Да, Галина рассказала о случившемся. Когда муж был убит?

– Экспертного заключения у меня пока нет, так что время смерти пока неизвестно, – соврал Никита. – Расскажите, когда вы в последний раз видели мужа живым?

– Вчера вечером, около десяти. Мы поругались, и я уехала в нашу городскую квартиру.

– Из-за чего произошла ссора? – сухо, по-деловому, в тон хозяйке спросил Никита. Ни расстроенной, ни тем более убитой горем она не выглядела.

– Муж капризничал, требовал внимания, с ним это часто бывало, знаете, творческая личность и прочее. Я вспылила и уехала.

– Он остался один в доме?

– Да. Прислуга в доме не проживает. Дочь вместе с няней сейчас гостит у моих родителей.

– У вас есть предположение, кто мог это сделать?

– Нет.

– Вы осматривали дом, ничего не пропало?

– Мне кажется, нет. Мои драгоценности хранятся в банке, те вещи, что были дома, на месте. Ах да. У мужа был старинный медальон, такой крупный рубин на толстой золотой цепочке, он никогда с ним не расставался. Он был на нем, когда нашли тело?

– И что, камня не было? – постукивая привычно ручкой по столу, поинтересовался полковник.

– Был. Здоровенный такой. Небось несколько миллионов стоит, может, даже долларов, – коротко ответил Никита.

– Ясно. На ограбление не тянет. Хотя… хозяин подвернулся под руку неожиданно, грабитель испугался, треснул его по голове чем попало и сделал ноги. Убивать, может, и не хотел, но так уж вышло.

– Похоже на то. Дело простое, но неприятное.

– Да уж. Представляю себе, как из всех утюгов завтра понесется весть о том, что всемирно известный певец, деятель искусств был убит в собственном доме грабителем, – хмуро заметил полковник.

– Ну уж это лучше, чем заказное убийство, – пожал плечами Никита.

– Да кому он нужен? Это ж не политик. А вот если бы его жена в порыве ревности убила или защищаясь от него, вот это было бы неплохо. Шуму много, а работы мало, и дело раскрыто, и пресса довольна, – мечтательно проговорил полковник.

– Нет. Не похоже. Жена его особа мало эмоциональная, – покачал головой Никита. – Хотя, по ее собственному признанию, накануне убийства они поругались и она уехала в городскую квартиру.

– А из-за чего поругались? – оживился полковник.

– Говорит, из-за его капризов, надоел он ей своими капризами и требованием внимания.

– А может, врет?

– Может, и врет. Надо бы проверить, во сколько точно она уехала из дома. Овечкина убили около одиннадцати, так что есть шанс, – задумчиво проговорил Никита.

– Только потактичнее, без нажима, а то у этого Овечкина продюсер есть, у продюсера юристы, пиарщики и так далее, вдова теперь прямая наследница покойного, записи, музыкальный центр и прочее, чего у них там есть, в общем, не вороши зазря это гнездо, нам с тобой неприятности не нужны, – посоветовал полковник.

– А то. Не первый день на свете живем, – хмыкнул Никита.

Убит Володя. Старый, капризный, надоедливый, с вечными стонами и жалобами, с его неловкими, слюнявыми ласками, с навязчивой заискивающей любовью. Как часто Лера представляла себе жизнь без него. Свобода, покой, достаток. Его денег им с Машей хватит до конца дней. А еще дом во Франции, и квартира в Вене, и Музыкальный центр, студия звукозаписи, и авторские права, и еще много чего. И никто ей теперь не указ. Счастлива она теперь?

Лера не знала. Когда она вышла за Володю замуж, ей было всего двадцать четыре, а ему сорок один. Он был еще бодр, полон сил и даже нравился ей. Она была им очарована, им, его образом жизни, аурой восторгов и успеха, окружавшей его. И надо сказать честно, что первые несколько лет они были счастливы. Она была счастлива. Потом привычка к хорошей жизни и его вечные капризы и нытье стали утомлять, раздражать, а все хорошее восприниматься как должное.

Да. Что скрывать, Лера всегда была эгоисткой, и вечная суета вокруг Володиного гения ее напрягала. Ей хотелось, чтобы от нее отстали, не дергали по пустякам, позволили заниматься только собой. Но Володя с каким-то маниакальным упрямством таскал ее с собой на гастроли, требовал, чтобы она находилась за кулисами во время концертов, она их ненавидела! Даже самая прекрасная музыка, если ее слушать по принуждению семь дней в неделю, вызовет отвращение у любого меломана. А еще Володя вечно ныл по поводу здоровья.

Мама Леру осуждала, отец не одобрял, и оба считали, что она не стоит такого мужа. Пожили бы они с ним сами.

Раздался переливчатый звонок телефона, и Лера автоматически ответила на вызов.

– Лера? Детка, что же ты не звонишь? В семье такое горе, а мы узнаем о гибели нашего дорогого родственника из телевизора. Как-то нехорошо, неловко. – Услышав этот слащавый, глубокий голос, Лера едва не отбросила от себя трубку, но сумела преодолеть первый порыв.

– Извини, пребываю в глубоком шоке, ничего не соображаю, врачи «Скорой помощи» накачали успокоительными, чтобы не покончила с собой в приступе отчаяния, – холодно отчеканила Лера.

– Молодец, старушка. Так и продолжай, – одобрил Олег уже обычным тоном. – Ну что, ты его на тот свет отправила?

– Вообще-то я подозреваю тебя. О чем и сообщила полиции, – ядовито ответила Лера.

Как она его не выносила, почти до дрожи, причем с первых дней знакомства, когда еще и повода не было. Просто на клеточном уровне не выносила.

Как только она ни старалась настроить мужа против Олега, ничего не выходило, точнее, надолго Лериных убеждений не хватало, Олег всегда возвращался в их дом на правах своего человека. Он был двоюродным братом мужа, другом детства, после смерти отца самым близким человеком Володи. Мать Владимира умерла еще раньше. Вот и остались тетя с дядей и Олег. Сволочь циничная.

– Ха, ха, ха. Вижу, чувство юмора тебя не оставило. Нам надо встретиться поговорить насчет похорон, и вообще.

– Незачем, похоронами занимается Вадим, твоя помощь не требуется.

– Вадим чужой человек, а похороны дело семейное, – проникновенно заявил Олег.

– Вадим его продюсер и лучший друг. Мы справимся, – упорно отбивалась Лера.

– Хорошо, но все же я приеду поддержать по-родственному. Семья должна быть вместе перед лицом таких испытаний.

– Меня нет дома и неизвестно, когда буду, – отрезала Лера, собираясь бросить трубку.

– Лера, тебе придется со мною встретиться, рано или поздно. Не будем затягивать и играть в прятки, – строго сказал он нормальным тоном.

– Не сегодня, – отрезала Лера и повесила трубку, а потом предупредила прислугу, что ее дома нет, и не велела никому открывать.

А может, и правда уехать куда-нибудь? Снять какой-нибудь коттедж за городом, чтобы никто не знал, где она? Но сперва, пожалуй, стоит отправить родителей с Машей подальше из страны. Незачем ребенку похороны отца видеть. Машка хоть и не очень к нему привязана, но такой стресс маленькому ребенку ни к чему.

Но заняться своими делами ей не удалось, снова отвлек телефонный звонок.

– Лера, это Вадим. Объясни мне, в чем дело? – Голос продюсера звучал раздраженно-требовательно. – Ты что, поручила Олегу заниматься похоронами? Я сразу тебе заявляю, мне помощники не нужны, я сам разберусь, что делать, и некролог, и пресса, и венки. Мне казалось, мы все с тобой согласовали?

– Разумеется. Делай все, как договорились. Олега я ни о чем не просила и, если честно, вообще предпочла бы его не видеть и не слышать, – давая волю чувствам, проговорила Лера.

– Вот оно что. Ладно, принято. Ах да, – сбавляя тон, проговорил Вадим, – а Володя завещание составлял или он о таких вещах не задумывался и все пойдет по закону?

– Нет. Насколько мне известно. Он никогда эту тему вообще не поднимал, – насторожилась мгновенно Лера. – Помереть он грозился каждый день, но завещание… А почему ты спросил, ты что-то знаешь?

– Да нет. Ничего я не знаю, просто эта хамская манера Олега… Не бери в голову.

Но Лера взяла.

Володи не было на свете меньше суток, никакого облегчения от этого она пока ощутить не смогла, а вот забот заметно прибавилось.

Интересно, можно выяснить, составлял покойный завещание или нет? Мог он провернуть это так, чтобы она ничего не узнала и даже Вадим был не в курсе? Скорее всего, мог, с помощью Олега.

Придется с ним все же встретиться.

– Сволочь, – горячо прошептала Лера. – Мерзкая сволочь!

– Валерия Александровна, там вас какой-то мужчина спрашивает, – заглянула в комнату Галина, их с Володей домработница.

– Какой? Из полиции?

– Нет, говорит, по личному. Я ему, правда, сказала, что вас нет, как вы велели, а он настаивает.

– Они теперь все будут настаивать. Наверняка журналист какой-то. Не пускай. И вообще, меня нет ни для кого, кроме Вадима и родителей. Ах да, еще ведь Алла с Иваном. Ты не знаешь, им кто-нибудь позвонил?

– Я полиции про них не говорила.

– Хорошо, иди.

Алла была первой женой Володи, Иван его старший сын. Отношения с Аллой у Леры по понятным причинам были скверные, но деваться некуда. Надо позвонить. Но лучше сразу Ивану.

– Иван? Это Лера… Уже слышал?.. Пока неизвестно. Похоронами занимается Вадим, мы все вам сообщим. Да… Конечно, вы можете приехать.

«И пересчитать добро», – добавила Лера про себя, заканчивая разговор.

Ну, тут уж никуда не денешься, Иван законный наследник, придется делиться. К счастью, Володя его хорошо устроил, он не нищенствует, работает в городской администрации, делает успешную карьеру, так что скандалы и склоки ему не нужны, есть шанс договориться полюбовно.

Городская квартира Овечкиных находилась в современном элитном жилом комплексе с охраняемой территорией, подземным паркингом, консьержем и прочими радостями, так что установить время прибытия вдовы на квартиру Никите труда не составило. Да и видеокамеры подтвердили. В одиннадцать вдовушка была уже на месте и в этот вечер квартиры не покидала. Алиби, чтоб его.

Впрочем, Никита никогда не страдал излишним оптимизмом, и эта информация его не сильно расстроила. Везение – дело нечастое, так что придется работать, долго и кропотливо, в таких громких делах ошибки недопустимы. Пресса заклюет, да и начальство не спустит.

В общем, он решил обстоятельно побеседовать с продюсером покойного, самым близким после жены человеком.

– Нет, нет. Я же сказал, никого не пускать, с прессой я договорился на пять, – буквально на бегу отмахивался от секретарши господин Штрудель.

– Вадим Аркадьевич, это из полиции!

– Что? Из полиции? – притормозил продюсер и заинтересованно взглянул на Никиту. – А, ну тогда, конечно, конечно, прошу, разумеется. Я просто не разобрался, – заулыбался он любезно Никите и, пригласительно кивнув, мелко и шустро засеменил в конец коридора. – Прошу, присаживайтесь.

Кабинет был просторным, элегантно обставленным. Стены украшали портреты Владимира Овечкина, самого Штруделя, их совместные фото, а также их фото с различными знаменитостями, вплоть до английской королевы. Впечатляло.

Сам Вадим Аркадьевич был невелик ростом, приятно округл и буквально лучился энергией, Никите даже показалось, что воздух вокруг него искрится, таким заряженным был господин Штрудель.

– Итак, слушаю вас! – с дежурным оптимизмом, несколько несоответствующим моменту, проговорил Вадим Аркадьевич.

– Я расследую убийство вашего клиента Владимира Овечкина и в этой связи имею несколько вопросов.

– Трагедия! Такая трагедия! Потеря для всего человечества! – тут же подхватил Вадим Аркадьевич, и глаза его увлажнились. – Но, впрочем, у вас, должно быть, нет времени на сантименты, – оборвал он сам себя. – Слушаю.

– Где вы были в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля с десяти вечера и до двенадцати утра?

– О, разумеется, до двенадцати и даже более, если понадобится, – с готовностью проговорил Вадим Аркадьевич. – С половины восьмого вечера и до часу ночи я находился в компании пяти человек, чьи имена и адреса телефонов я могу предоставить. Мы были на концерте, потом заехали в ресторан. После часу ночи мы с Алиной отправились домой, к ней. Моя жена уехала в Москву на пару дней, так что я мог себе позволить, – улыбнулся он с видом безобидного шалуна.

– Хорошо, пишите список. Вопрос номер два. Кто мог убить Овечкина? Ваша версия?

– А что, разве это был не грабитель? – отрываясь от листка бумаги, на который он старательно записывал имена свидетелей, поинтересовался Вадим Аркадьевич.

– Нет. В доме ничего не пропало.

– Ну, даже и не знаю, – искренне озадачился Вадим Аркадьевич. – А может, не успели украсть, Володя помешал?

– А других версий у вас нет?

– Ну, откуда же? Володя не был политиком или бизнесменом, заказное убийство, как вы сами понимаете, исключается, – проявил похвальное здравомыслие продюсер. – Он не служил в театре, значит, интриги и борьба за место под солнцем также исключены. Он был связан контрактами с ведущими сценами мира, но, поверьте, им смерть Володи ничего, кроме убытков и хлопот, не принесет. Так что… – развел он руками, – не знаю, что вам и сказать. Ах да. И поверьте, я от Володиной смерти тоже ничего не выиграю. Он был моим звездным клиентом. Жемчужиной. Другом, наконец. И мое благосостояние во многом связано с его жизнью и здоровьем. Так что у меня поводов для подобного, как бы это сказать… поступка тоже не было, – горячо и даже несколько истерично провозгласил Вадим Аркадьевич.

– А убийство на бытовой почве?

– На бытовой? В смысле, личной? – чуть спокойнее уточнил продюсер. – Хм… Володя был милейшим человеком, его все любили, он помогал всем и каждому, был добр и щедр, за что бы его убивать?

– Любовь, ревность, жадность, наследство, зависть… Мало ли причин.

– Нет, нет. Никаких причин. Со старшим сыном у него прекрасные отношения, Иван устроен в жизни, успешен, работает в городской администрации. С бывшей женой у Володи хорошие отношения, он до сих пор оказывает ей финансовую помощь. Маша, младшая дочка, еще мала, с женой они жили дружно…

– А вот у меня имеется информация, что в день убийства они поссорились, – перебил продюсера Никита.

– Дорогой мой, а кто же из нас не ссорится со своими женами или мужьями? Вот вы, например, женаты?

– Да.

– И что, никогда не ссоритесь с женой?

– Ссорюсь. – «Например, вчера поругались», – добавил про себя Никита.

– Ну вот. И тем не менее все мы живы-здоровы. Лера с Володей были прекрасной парой. Она очень любила мужа и уважала, а Володя просто обожал жену. Да, бывало, ссорились, у Володи, как у всякого творческого человека, были приступы хандры, меланхолии, Лера – она человек менее эмоциональный и более выдержанный, но и у нее иногда лопалось терпение. Но это были обычные рядовые ссоры, и ничего больше. Ссорились, мирились и жили дальше.

«Помог продюсер, ничего не скажешь», – сердито размышлял Володя, покидая офис господина Штруделя.

Может, хоть аккомпаниатор поможет, он, по свидетельству Штруделя, работал с Овечкиным лет пятнадцать, не меньше.

– Проходите, садитесь. Вадим звонил, предупредил, что вы приедете, – вяло предложил Никите высокий тонкий человек с печальным лицом и унылым голосом. – Я Юрий Викторович, аккомпаниатор, работал с Володей последние шестнадцать лет. Я не знаю, кто и за что мог убить Володю. – Аккомпаниатор решил, как видно, не тянуть с главным и взял быка за рога: – Лично мне убивать его было не за что, и даже наоборот. Теперь, после его смерти, мне придется всерьез задуматься о поиске работы. А это в моем возрасте непросто – менять привычки, налаживать новые контакты. – Юрий Викторович тяжело вздохнул. – Володя был человеком привычки, как и я, он хорошо мне платил, если он уезжал на гастроли, моя зарплата не снижалась, хотя Вадим и ругался, что это деньги на ветер.

– А почему вы не ездили на гастроли с Овечкиным?

– Иногда ездил, а иногда нет, – вяло ответил Юрий Викторович. – Он часто выступал с оркестром. Мои услуги в таких случаях были не нужны. А знаете, что я думаю? – неожиданно спросил аккомпаниатор, оживляясь. – Володю могла убить какая-нибудь чокнутая фанатка, как, например, Джона Леннона.

– Тогда бы она не скрылась, а сдалась властям.

– Ну, тогда просто сумасшедшая фанатка. У него было много поклонниц, некоторые весьма экзальтированные дамы.

– Вы подозреваете кого-то конкретно? – заинтересовался Никита.

– Нет, конечно, я же их не знаю, – удивленно проговорил Юрий Викторович. – Просто же больше некому. Вадим, жена, сын, зачем им это? Они все финансово зависели от Володи. Я тоже не мог этого сделать, во‐первых, я в принципе этого не мог сделать, а во‐вторых, у меня алиби.

– Какое?

– Я в тот вечер халтурил, – краснея, признался Юрий Викторович. – Мы еще с двумя моими знакомыми в Выборге выступали, небольшой камерный концерт. А потом все вместе ночевали у одного из них на даче. У него дача под Выборгом. Можете проверить, думаю, нас даже соседи по даче видели или хотя бы слышали, мы там пошумели немного, – сообщил Юрий Викторович. – Расслабились после концерта, ну и перебрали слегка.

– Обязательно проверим, – согласился Никита. – А какие отношения у покойного были с женой?

– С первой или со второй? – проявил дотошность Юрий Викторович.

– С обеими.

– В целом хорошие.

– А если подробнее? – настойчиво проговорил Никита. Юрий Викторович был очень вял и инертен.

– Ну, с Аллой они давно развелись, лет семь назад или около того. Она, конечно, на него обиделась, но он ей помогает деньгами, так что отношения у них неплохие.

– Логично. Глупо кусать руку, которая тебя кормит.

– Вот именно. Вот если бы Володя перестал ей помогать материально, тогда бы конечно… а так?

– Ясно. А вторая жена?

– Лера? Ну, Лера женщина молодая и очень интересная. Не то что Алла. Алла, если честно, была не очень красивая и довольно властная, и вообще характер у нее был не сахар. А Лера – она современная молодая женщина, но немного эгоистичная. А Володя – он был тоже несколько непростым человеком, тоже немного эгоистичным, ну, это при его известности и таланте объяснимо, он все время требовал внимания, и это немножко утомляло, и поэтому они с Лерой иногда ссорились. Но не серьезно, а так, чуть-чуть, – осторожно высказывался Юрий Викторович. – А вообще меня очень удивляло, как это Володя смог жениться на Лере.

– Почему?

– Ну, Володя всегда был застенчив. Не очень красив, с женщинами чувствовал себя зажатым, скованным, он никогда не был ловеласом, даже когда стал популярен. Поэтому Алле в свое время и удалось так легко его на себе женить.

– Женить?

– Ну уж, сам бы он на такой шаг вряд ли решился, да еще в молодости. Да еще на Алле, – смущенно улыбнулся Юрий Викторович.

– А на Валерии?

– Тоже удивительно. Но, с другой стороны, он был уже известен и богат, так что ее к Володе интерес вполне можно объяснить.

– А как вы думаете, у Валерии Александровны были любовники?

– Нет. Определенно нет. – Юрий Викторович тихонько хихикнул. – Я вам скажу по секрету, – он еще раз хихикнул, – что Володя очень ревновал жену, особенно после рождения дочери. И Вадик даже нанимал два раза частных детективов, по Володиной просьбе, чтобы они проследили за Лерой. Так вот, они ничего не нашли. Да и потом, когда бы ей, бедняжке? Володя повсюду таскал ее с собой.

И снова тупик.

Глава 2

18 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

С Олегом пришлось встретиться. Прятаться от него было глупо и недальновидно. Такую гадину лучше держать в поле зрения. К счастью, Лере удалось уговорить родителей уехать на месяц во Францию. Это развязывало ей руки. Хотя интернетом они пользоваться умеют и новости все равно будут читать, но вряд ли в центральных новостях появится информация об их семье, что бы у них тут ни случилось. А желтую прессу родители не читали.

– Ну, здравствуй, дорогая, – чмокая Леру в макушку, подкрался сзади Олег.

Лера решила встретиться с ним на нейтральной территории, в кафе, и вовсе не потому, что боялась его, а просто для подстраховки, никогда не знаешь, что он выкинет, а тут хоть люди.

– Выглядишь хорошо, черный тебе к лицу, – усаживаясь за столик, сделал ей комплимент Олег.

– Что ты хотел?

– Лера, так с ходу в лоб! Дай мне хоть кофе заказать, – легко рассмеялся Олег, подзывая официанта. – Кофе и два коньяка. Помянем Володю.

– Что ты хотел? – Разыгрывать с Олегом глубокую скорбь она не собиралась, и вообще, пора расставить точки в их взаимоотношениях.

– За Володю, – поднял он рюмку, не чокаясь.

Пришлось выпить.

– Итак?

– Как Маша, как родители? – продолжал игнорировать ее вопросы Олег, разыгрывая светскую непринужденность.

– Я ухожу. – Лера действительно почувствовала готовность уйти, и ей на самом деле было наплевать на него. Эта легкость несказанно ее обрадовала.

– Постой, – ухватил ее за руку Олег. – Я просто проявил вежливость. И вообще, я не собираюсь с тобой воевать, и даже наоборот. Присядь. – В его голосе не было издевки или угрозы, и Лера села на место.

– Послушай, мы с тобой с самого начала недолюбливали друг друга, так уж получилось, – откинувшись на спинку кресла, заговорил Олег. – Может, мы ревновали Володю друг к другу? Может, просто не доверяли?

Лера лишь криво усмехнулась. Наглости Олега мог бы позавидовать любой.

– Да, да. Наши отношения в последнее время сильно испортились, их не назовешь безоблачными, но все же, согласись, мы всегда друг друга понимали. И если бы мы встретились при иных обстоятельствах, могли бы и понравиться друг другу, – не сводил с нее глаз Олег.

– К чему ты клонишь?

Тут на лице Олега мелькнула некая тень самодовольства, но голос его прозвучал ровно:

– Предлагаю тебе выйти за меня замуж.

– Что? – Лера едва не рассмеялась в голос. Он считает ее сумасшедшей или сам умом поехал? – Ты сбрендил? А может, ты пьян или наглотался чего-нибудь? – предположила она без всякой иронии.

– Нет, конечно. Но посуди сама, это двойная выгода для всех.

– Выгода для всех? Олег, ты определено бредишь. – Она смотрела в его холеное, знакомое до отвращения лицо и поражалась наглости.

– Определенно. Лера, ты, очевидно, считаешь, что теперь, со смертью Володи, ты обрела свободу, независимость и богатство?

Лера внутренне напряглась.

– Да, на первых порах так и будет, но подумай вот о чем. Сама ты ничего не умеешь, ничего не можешь и плохо разбираешься в бизнесе и финансах. Тебя неизбежно начнут сперва обманывать, потом обворовывать, пока в один прекрасный день ты не останешься без средств. Только не говори мне, что такое невозможно, – вскинул он руку, увидев ее усмешку. – И первый, кто начнет тебя обманывать, будет Вадим. В его руках все контракты, все счета, расчеты и так далее. Ты ничего не смыслишь в бухгалтерии, а значит, и обмануть тебя будет несложно.

– А ты, значит, будешь моим спасителем?

– Именно.

– Очевидно, ты держишь меня за последнюю дуру?

– Разумеется, нет. Сейчас ты поймешь, что я абсолютно прав. Во‐первых, если мы поженимся, твои доходы автоматически станут и моими доходами.

– Не жирновато?

– Лера, мы же будем одной семьей, – укоризненно проговорил Олег. – Я буду отстаивать твои интересы, как свои собственные, да они и будут моими.

– Ну разумеется. Ты ведь предпочитаешь пустить меня по миру сам, не доверяя эту миссию Вадиму.

– Лера, это невозможно, ведь мы будем женаты. У нас будут общие финансовые интересы. В конце концов, сохранение Володиного музыкального наследия беспокоит меня ничуть не меньше, чем тебя. А потом, взгляни на ситуацию с другой стороны. Да, мы сразу как-то не поладили, но при этом мы прекрасно друг друга понимаем. Мы оба люди умные, здравомыслящие, внешне привлекательные, и, как знать, возможно, со временем наш брак из фиктивного превратится в настоящий, а до тех пор мы предоставим друг другу полную свободу в рамках приличий. У тебя будет статус и безопасность, у меня красивая умная жена.

– И ее немалое состояние, – холодно закончила за него Лера. – Благодарю. Нет.

– Не спеши, – снова удержал ее за руку Олег, не дав подняться из кресла. – Ты думаешь, теперь, после смерти Володи, твое прошлое никак не навредит тебе? Ну, мелкая шумиха в прессе – это ерунда. О ней быстро забудут. Но есть нюанс. Как вдова, ты имеешь право на половину имущества покойного, так называемую вдовью долю, остальное будет поделено между тобой, Машей и Иваном. Деньги немалые. Но что, если кто-то усомнится в том, что Володя биологический отец твоего ребенка? Ведь завещания нет, вы наследники по закону. Дело может перейти в суд, на имущество будет наложен арест, судебные тяжбы в нашей стране дело затяжное и непредсказуемое, к тому же недешевое. У Ивана имеется регулярный стабильный доход, а вот как будешь существовать ты? – Глаза Олега смотрели холодно, но без угрозы. Поза была спокойной, даже расслабленной.

Немедленно перейти к действиям он не планировал. Да и как? Похорон еще даже не было.

Сволочь!

Лере хотелось вцепиться ему в горло, воткнуть в сердце лежащий на столе нож, испепелить его. А приходилось сидеть молча, тратя все силы на сохранение лица.

– Я тебя услышала, – сказала она наконец сдавленно, едва контролируя осипший от ненависти голос.

Он больше не удерживал ее, и Лера смогла покинуть кафе.

Она шла по Невскому, не замечая толчков и восклицаний, наталкивалась на прохожих, пока не свернула на набережную канала Грибоедова, на этой стороне набережной народу было немного, она шла по узкому тротуару вдоль парапета, спотыкаясь на неровностях старых гранитных плит мостовой, и чувствовала себя загнанным в ловушку зверьком.

Она знала, что Олег попытается сделать ей какую-то подлость, но так крепко взять ее за горло? Нет, нет. Не стоит паниковать. У нее еще есть время до получения наследства. К тому же траур… Надо найти грамотного хитрого юриста и попытаться отыскать компромат на самого Олега. Что-то связанное с бизнесом, что-то по-настоящему серьезное. Опасное. Опасное для него.

Да что на него можно найти? – горько вздохнула Лера, опираясь на перила парапета. Он не женат, работает руководителем среднего звена в муниципальной организации, обыкновенный чиновник. Обвинить его в коррупции? Так от него могут потянуться ниточки наверх к высокопоставленным людям, которые ее же потом по стене и размажут. «Лучше бы умер не Володя, а он», – с тоской подумала Лера, глядя в отражение пухлых белоснежных облаков на покрытой мелкой рябью глади канала.

– Валерия Александровна, вас опять спрашивали, тот же мужчина, что и на днях, он вот записку оставил, сказал обязательно передать.

– Галя, я же просила всех журналистов к Вадиму и вообще всех! – простонала Лера.

– Он сказал, что не журналист, – мялась на месте Галя. – Да и не похож он. И если честно, выглядит он как-то… В общем, может, стоит прочитать эту записку и в полицию передать?

Лера с удивлением взглянула на Галю:

– Он что, на бандита похож?

– На тех, что в девяностые рэкетом занимались? Да нет. Но что-то такое в его внешности имеется.

– Ладно, иди, – без особого интереса разворачивая записку, разрешила Лера и мгновенно побледнела, едва прочитав первые несколько слов.

Ей показалось, что весь мир ополчился на нее. Сперва умер Володя, старый, надоедливый, но за которым она была как за каменной стеной, потом Олег выпустил когти, теперь еще вот это! А ведь она была уверена, что все в прошлом, а прошлое надежно похоронено, и нет ему больше свидетелей, и нечего опасаться. Наивная дура.

За все в жизни приходится платить, и за плохое, и за хорошее. Умные люди всегда об этом помнят.

– Валерия Александровна. Вы ужинать будете? Подавать?

«Веревку с мылом мне подавать, а не ужин», – зло подумала Лера, но вслух вежливо поблагодарила Галю и впервые за много лет попросила ее остаться ночевать в доме. Ей впервые стало страшно остаться одной. Страшно в своем доме.

Ох, Володя! Почему все так?

Похороны Владимира Овечкина были пышными, официальными, прощание проходило в большом зале филармонии, народу было много, и начальство, и зарубежные гости, и деятели культуры и искусства, и почитатели таланта, и, разумеется, пресса и телевидение.

Лера держалась прекрасно, вся в черном, элегантная, поддерживаемая близкими. По левую руку с самого начала церемонии пристроился Вадим, справа пристроился Олег. Избавиться от него без скандала не удавалось. Пришлось терпеть. Потом были кладбище, поминки.

Лера попросила Вадима не оставлять ее по возможности и обязательно самому отвезти домой. Но вышло все даже лучше, ее довез до дома старый друг Володи, немецкий дирижер и музыкант Михаэль Бауэр.

Вадим вопреки своим заверениям весь вечер крутился возле нужных людей, давал бесконечные интервью, налаживал контакты, предоставив Лере самостоятельно отбиваться от Олега.

Предатель. Спасибо Михаэлю. Выручил.

Похороны прошли, полиция молчала. Расследуют они убийство Володи или нет? Впрочем, так ли это важно? Ей полиция не поможет все равно.

Лера лежала в своей огромной кровати, закутавшись в одеяло, не раздвигая штор и мечтая о том, чтобы вот так пролежать год, два, вечность, пока все не утрясется само собой. Пока все ее проблемы не растают как туман, как дым, без всякого ее участия.

Как будто такое может быть!

Она не была сентиментальной слабачкой, просто жизнь с Володей расслабила ее, убаюкала. Она забыла, что такое борьба, борьба за выживание, потеряла хватку, раскисла.

Боже мой! Какая она была дура! Ей надо было сдувать с Володи пылинки, нянчиться с ним, беречь его. И с самого начала не идти на поводу у Олега.

Да что бы он ей сделал? Рассказал все Володе? Ну да. А дальше? Развод? Ну, это вряд ли. Да, был бы скандал, они бы ругались, но уж живого Володю она бы убедила не разводиться. А если бы Олег выложил все в сеть? Передал компромат на нее телевизионщикам? Тогда бы Володя его возненавидел! И они вообще могли бы избавиться от Олега навсегда. Какая же она была дура! Почему она сразу не включила мозги и не оценила ситуацию здраво?

Как она могла так сглупить? А теперь что ей делать, как выкручиваться?

Она села на кровати. Главное, это не совершить новую ошибку, не дать загнать себя в безвыходное положение, запугать.

Да, с Олегом справиться можно, с Иваном и с Аллой сторговаться, а кто еще кроме них может опротестовать дележ наследства? Никто!

Или может?

Не важно. Главное, начать действовать.

Лера энергично вскочила с кровати.

Остается еще записка. Что ж. Пока про Щегла никто не пронюхал, ей стоит с ним встретиться и решить все вопросы. Это раньше она была глупа и беспомощна перед ним. А теперь… теперь он для нее чужой, неинтересный человек.

Лера поставила машину в стороне от знакомой парадной. Как давно она не бывала в этом районе и как мало он изменился. Те же старые блочные девятиэтажки с мелкой бело-зеленой мозаикой, те же деревья, детские площадки. Словно и не было последних семи лет.

Лера зябко поежилась. Ей страшно не хотелось этой встречи с прошлым, но прятаться от Щегла бессмысленно и бесполезно, он всегда был на редкость сообразительным и предприимчивым парнем и всегда находил способ получить желаемое. Точнее, почти всегда.

Вопрос, чего он хочет теперь? Денег? Чтобы она вернулась к нему? Или просто испортить жизнь? Не спросишь – не узнаешь.

– Подождите минуточку, я тоже иду! – окликнула она входящую в подъезд женщину и под недоверчивым изучающим взглядом шмыгнула в скверно пахнущий сумрак парадной.

– Лера! Пришла! – Семь лет не пощадили его. От бесшабашного, смазливого парня с яркими, полными жизни и огня глазами не осталось ничего. Внешность поблекла, волосы поредели, взгляд потух. – Проходи.

Лера вошла. Знакомые старенькие обои, мутноватое зеркало на стене в прихожей, косо висящая вешалка. Декорация ее прошлой жизни.

– Может, кофе? У меня, правда, только растворимый, – вглядываясь в Лерино лицо, предложил Щегол.

– Ничего не надо. Просто поговорим.

– Ты изменилась. Похорошела, стала увереннее, спокойнее.

– Да, я стала спокойнее и увереннее, – согласилась Лера, скидывая куртку и садясь в старенькое продавленное кресло. – Ну а ты как? Давно вышел?

– Несколько месяцев назад. Я искал тебя. Твои родители переехали.

– Они бы все равно тебе не помогли.

– Это точно, – усмехнулся Щегол, и что-то знакомое мелькнуло у него во взгляде. – А потом я увидел по телику сюжет о твоем муже, какое-то выступление в Европе, показали вашу с ним фотографию. Дальше было просто.

– Ну да, разумеется, – кивнула Лера. – Зачем ты меня искал, ведь мы, кажется, с тобой попрощались?

– Соскучился. Ведь ты была для меня самым близким и родным человеком.

– Нет, Даня, я была для тебя источником существования. Ты просто использовал меня. Жил за мой счет и едва не разрушил мою жизнь. Так что же тебе надо теперь?

– Лера, ты не права. Вспомни, как мы были счастливы, мы любили друг друга, ты не могла забыть! – Он сделал движение к ней, но она вскинула перед собой руку.

– Не вздумай меня трогать. Я тут же уйду, а еще стукану в полицию, что ты пытался меня изнасиловать, – жестко сказала она.

– Это бред.

– Смотря как преподнести.

– Ладно. Я вовсе не собирался ругаться.

– А что собирался?

– Да сам толком не знаю. Просто за эти годы я растерял всех друзей. Мать умерла год назад, сестра на порог не пускает. Знаешь, как тяжко одному?

– Об этом стоило думать раньше, – холодно возразила Лера, но жалость тем не менее скользнула в ее сердце непрошеным гостем, и надо было срочно от нее избавляться, пока она не довела Леру до беды. Жалость к Щеглу была делом смертельно опасным. – Данила, что тебе надо? – в который раз холодно и сухо спросила Лера.

– Дочь. Ведь это моя дочь, правда? Я посчитал. Ты приезжала ко мне на свидание, в тот последний раз. Нет, нет. Не бойся, я не хочу испортить ей жизнь, ты молодец, что записала ее на своего мужа, и пусть в глазах всего общества она будет дочерью знаменитого певца. Это здорово. Но я бы хотел с ней познакомиться, пусть как чужой человек. – В голосе Щегла звучали глубокие неподдельные чувства, мольба и боль.

Но Лера им не поверила, она еще помнила, каким искренним и убедительным он мог быть, когда стремился получить желаемое.

– Ты и есть чужой, – отрезала она, поднимаясь. – Денег тебе не дам, и вообще, забудь обо мне. Меня больше нет.

Выйдя из парадной, Лера ни разу не оглянулась на дом, но она была уверена, что Щегол провожает ее взглядом.

Ох, как она привыкла к спокойной, безопасной жизни за эти годы. Все проблемы решались сами собой, самыми страшными неприятностями были разрядившийся не вовремя телефон, сидение на концерте у Володи в тот вечер, когда хотелось пойти в клуб с компанией новых друзей, или Володина хандра и жалобы на плохое самочувствие.

Избалованная капризная дура! С каким удовольствием она бы сейчас послушала Володины жалобы, его нытье, уехала с ним в Исландию, Гренландию, да хоть на Камчатку. Подальше от всех проблем.

А теперь? Кто ее защитит, кто поможет? Кругом одни стервятники.

Лера кисло усмехнулась, припомнив, как два дня назад Олег предлагал ей заключить брачный союз. Тогда она посчитала его предложение худшим из бед. А сейчас?

Они женятся, он защищает ее интересы, берет на себя все неприятные хлопоты, связанные с финансами, разбирается со Щеглом, потому что между ней и Олегом нет секретов, он и так все знает о ее прошлом, а появление Щегла ему так же не нужно, как и ей. Заманчиво. Если не брать во внимание одной существенной мелочи. Она не нужна Олегу, ему нужны только ее деньги, а значит, вскоре эти самые денежки перекочуют в его карман, вместе со всеми правами на наследие Володи. Уж он придумает, как это можно провернуть.

Усыпит ее бдительность, окружит заботой, завалит подарками, и в тот момент, когда она расслабится и распустит розовые сопли, нанесет удар в спину.

«Надо почаще напоминать себе об этом», – горько вздохнула Лера, выруливая на проспект.

А выйти снова замуж было бы неплохо. Только за кого? Где найти порядочного, заботливого и любящего человека, который примет ее такой, какая она есть, с ее прошлым и настоящим? И сможет защитить? Человека, который любил бы ее не за деньги, а просто любил, а еще был успешным, интересным и чтобы она могла полюбить его, полюбить по-настоящему и стать наконец счастливой?

«Кажется, я в тридцать лет начала верить в сказки», – усмехнулась Лера.

Нет уж, никаких замужеств, ей надо выпутываться самой.

Жизнь с Володей была неплоха, но больше она продавать себя не станет.

Глава 3

20 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

– Ты чего приуныл, Никитос? – небрежно поинтересовался Митька Крупенин, беззаботно вертясь на рабочем кресле.

– Овечкин, будь он неладен, – вздохнул Никита, тоскливо глядя в окно.

– А что Овечкин? Нет, ну не повезло, конечно, сочувствую. Но вроде говорили, что там рядовое ограбление.

– М‐м. Но убийцу-то искать все равно надо.

– А чего эксперты говорят, зацепки есть?

– Нет. Хотя… Сегодня Жуков дежурит? – неожиданно оживился Никита.

– Вроде.

– Слетаю-ка я к нему, может, чего умного подскажет.

– А, Строганов? Чем обязаны?

– Овечкин, – садясь на стул у окна, коротко пожаловался Никита.

– И что с Овечкиным? – не отрываясь от компьютера, спросил эксперт. – Это не ко мне, это к Вязневу.

– Да в том-то и дело, что к Вязневу бесполезно, сам знаешь. Может, идею какую подкинешь? Взгляни опытным взглядом, а?

– Господин капитан, я что-то никак не пойму, кто у нас тут оперативный работник? И для чего дается заключение экспертизы? – взглянул на него Жуков поверх очков, поигрывая седыми кустистыми, как у киношного кинозлодея, бровями.

– Да читал я ее, а толку? Отпечатков нет, орудие убийства было взято тут же в доме, тут же брошено, дверь не ломали, и что толку? Даже не украли ничего. Может, Вязнев упустил что-то важное?

– Капитан, вы меня разочаровали. Разве можно не доверять товарищам?

– Ну, Саныч, ну ты же Артема знаешь, ему лишь бы поскорее отчет накропать, а что куда потом, пофиг веники. Помоги, ну что тебе стоит? А?

– А мою работу кто выполнять будет? – не отрываясь от клавиатуры, холодно спросил Жуков.

Но Никита знал слабые места эксперта и продолжал давить на жалость, совесть, ответственность и взывать к профессиональной чести.

– Ну что ты от меня хочешь, тело же уже погребли?

– Да.

– Ну и?..

– Не знаю. Если бы знал, не беспокоил бы, – не отставал Никита.

– Ладно. Завтра зайди, – недовольно буркнул Жуков и вернулся к своим делам.

– Гнать тебя надо из полиции! Криминалист недоделанный! Анализы на кал тебе через аппарат прогонять, а еще вручную, а не экспертизу проводить!

Эти вопли Никита услышал еще на подходе к кабинету Жукова, и орал Саныч определенно на Артема Вязнева, и Никита очень понадеялся, что Жуков таки нашел что-то стоящее по делу Овечкина и теперь с дорогой душой доносит до молодого коллеги необходимость добросовестного подхода к делу.

– Добрый день, не помешал? – заглядывая в дверь, ласково поинтересовался Никита.

– Вот, посмотри в глаза человеку, который с твоим недоделанным заключением на руках дело должен раскрыть! – тут же воскликнул Жуков. – Вот, получи, Строганов, и полюбуйся. А на тебя, Вязнев, я рапорт подам, так и знай.

Артем Вязнев сидел возле своего стола. Красный и злой, но ничуть не смущенный происходящим. Выволочка его бесила, виноватым он себя, как обычно, не ощущал и в душе мечтал, чтобы злобного докучливого старикана Жукова отправили на пенсию, а его оставили в покое.

Жуков был не только старейшим экспертом города, самым опытным и дотошным, но и самым неуживчивым и раздражительным. Но в управлении его любили и уважали, слабости и вздорный нрав прощали, а вот Вязнева, несмотря на покладистый характер, недолюбливали, потому что был он пофигист и халтурщик.

Никита укоризненно покачал головой в адрес Вязнева, поблагодарил Жукова и поскакал к себе перечитывать заключение. Вот ведь дурак, нет чтобы сразу у Жукова помощи попросить! А ведь Жуков и впрямь начальству стукануть может на Артема, с него станется. С работы, конечно, не выгонят, но премии лишат и по шее дадут, и так ему и надо.

– Едрид Мадрид!

– Что еще? – встрепенулся Митька Крупенин.

– Камень! Он ненастоящий! А все уверяли, что настоящий, старинный медальон, а старинная там только цепочка! А камень подделка, – воскликнул Никита.

– И чего?

– Не знаю. Но хоть какая-то зацепка.

– Валерия Александровна, я вот все думаю, почему грабитель не сорвал с вашего мужа кулон с цепочкой, это было проще простого, дернул посильнее, и такой куш у тебя в кармане?

Опер Лере не нравился. Молодой, нагловатый, никакого уважения к вдове убитого. Она же не какая-нибудь продавщица из «Пятерочки», она вдова известного на весь мир тенора, да их с Володей лично английская королева принимала, а тут этот… с плохо выбритой физиономией.

Но выгнать его возможности не было, неправильно поймут, и придраться особенно тоже не к чему. Как бы он ей ни не нравился, но откровенно все же не хамил.

И Лера, поджав недовольно губы, терпела эту канитель с допросами-вопросами, хорошо хоть у него хватило ума самому к ней приехать, а не вызывать в отделение или куда там у них.

– Я не знаю, почему грабитель так поступил, – с легким раздражением ответила Лера. – Наверное, испугался, что Володю убил или что в доме еще кто-то есть.

– А может, потому, что понял, что камень ненастоящий?

Лера от этих слов невольно вздрогнула, ее даже бросило в жар на мгновение. А опер, как назло, не сводил с нее глаз.

– Я не понимаю, – попыталась она справиться с потрясением.

– Ну что же тут непонятного? Камень, висевший на груди вашего мужа, это не настоящий рубин, а искусственная подделка, хотя и качественная.

– Я об этом не знала. – Лера старалась не смотреть на опера. – И что это значит?

– Я надеялся, вы мне объясните.

– Мне нечего вам сказать, – пожала плечами Лера.

– Откуда у вашего мужа этот камень?

– Не знаю. Когда мы поженились, он у него уже был. Володя никогда с ним не расставался. Не любил, когда о нем расспрашивали, не любил, когда его видели, и вообще имел к нему болезненную привязанность, – борясь с нервозностью, объясняла Лера. – Знаете, он никогда его не снимал, но бывали моменты, когда этот камень просто действовал на нервы. Цепочка была длинная, камень довольно крупный, и я просила его снять цепочку на время. Он всегда отказывался. Даже когда мы занимались любовью. Это иногда раздражало. В бассейне и на море он прятал его в специальный футляр, защелкивал вокруг камня, не снимая цепочки с шеи. Кстати, купаться он не любил, особенно в присутствии посторонних, и загорать, кстати, тоже, – медленно, задумчиво проговорила Лера. – Я всегда думала, это из-за здоровья, Володя был убежден, что у него больное сердце, но сейчас начинаю думать, что это из-за камня.

– То есть, откуда у вашего мужа этот камень, вы не знаете? И сколько он стоит, тоже?

– Нет. Откуда? Да и зачем мне это? Продавать мы его не собирались. Да Володя бы и не согласился с ним расстаться, ни за что и никогда.

Теперь вдова говорила правду. Но вот когда Никита сказал, что камень подделка, она определенно испугалась. Украла камень у собственного мужа? Зачем? Или знает, куда делся настоящий камень? Или действительно удивилась? Нет, нет. Она испугалась. Определенно испугалась. А значит, он нащупал что-то стоящее.

– Сегодня меня расспрашивали про камень, – выпалила Лера, когда они с Олегом остались одни в гостиной.

– При чем тут камень? – вальяжно устроившись на диване, поинтересовался беззаботно Олег.

– При том, что он подделка!

– А может, он таким и был всегда? Кто докажет иное? – не впечатлился Олег.

– Откуда я знаю? Может, Алла, Иван, может, твои родители! Может, магазин, в котором его купили, или человек, который его подарил. Откуда он вообще взялся?

– Лера, успокойся. Тебе ничего не грозит, – отмахнулся от нее Олег.

– А тебе? – сузив зло глаза, спросила Лера. – Расскажи мне немедленно, откуда взялся камень, а самое главное, зачем он тебе понадобился? Ради денег? Продать? И не вздумай мне врать, – добавила она, видя то же нахальное спокойствие на его лице.

– Зачем мне нужен камень, не твое дело. Продавать я его не собираюсь, можешь успокоиться. А откуда он взялся у Володи? Появился, когда ему было лет двадцать, двадцать два. Он уже учился в консерватории. Как это точно было, не скажу. И когда – тоже. Просто однажды летом я приехал к ним на дачу на выходные, мы жили в одной комнате, и вечером, когда Володька раздевался, я увидел у него эту цепочку и камень. Спросил, что это и откуда, хотел рассмотреть, а Володька здорово рассердился. Вот и все. С тех пор камень был у него, но он никогда о нем ничего не рассказывал.

– Он настоящий? Камень? Это рубин?

– Похоже на то.

– Что значит похоже? Олег, ты заставил меня украсть этот камень, точнее, подменить его, обмануть Володю и даже не знаешь, настоящий он или нет? Не знаешь, сколько он стоит, откуда он? Ты меня за дуру держишь?

– Успокойся, детка. Какой с тебя спрос. Ты действительно ничего не знаешь о камне. Если он их интересует, пусть копают. Не твоя печаль, – подходя к Лере, приобнял ее за плечи Олег.

Он был высок ростом, и его рука, большая и сильная, мягко опустившись на ее плечи, обняв ее уверенно и спокойно, так и манила припасть к его груди, переложить все заботы на эти широкие плечи, а самой упасть в эти уверенные руки.

Ага, сейчас. Нашел дуру.

Лера раздраженно стряхнула с плеч его руки, а самого грубо оттолкнула.

– Оставь эти фамильярности. И расскажи про камень, или я буду вынуждена рассказать, что камень у тебя. А там уж выкручивайся как хочешь. Но репутация вымогателя и шантажиста вряд ли добавит тебе респектабельности в глазах следствия.

Олег зло сверкнул глазами.

– Ну, твои видеоролики тебя тоже не украсят.

– Нет. Но, в отличие от шантажа и вымогательства, это не преступление, – улыбнулась ему Лера.

– Проституция у нас пока еще не узаконена.

– А я не занималась проституцией, а снимала видео для личного пользования. Чеки к нему не прилагаются, – парировала Лера. – И вообще, ты взломал мой комп, украл это видео, а теперь шантажируешь меня.

– Вот уж извини, оно имеется в общем доступе. Точнее, имелось. У меня и ссылочки сохранились, – угрожающе прошипел Олег.

– Утрись ими, – выплюнула Лера, теряя контроль, и уже готова была послать его куда подальше, не стесняясь в выражениях, но вовремя остановилась. Нет. Она не проститутка. И не девка по вызову, она вдова Владимира Овечкина, и ей не пристало подобное поведение.

Лера выдохнула и спокойно проговорила:

– Будет лучше, если ты все мне расскажешь, особенно если рассчитываешь заключить со мною сделку.

– Прости? – приподнял он разочарованно брови, ее срыв Олегу очень понравился, и, очевидно, он ожидал большего.

– Брак, ты же, кажется, предлагал мне выйти за тебя замуж на деловой основе, – напомнила Лера, и Олег тут же оживился.

– Так ты согласна? – с трудом скрывая радость, спросил он.

– Я пока размышляю. И признаться, не вижу поводов доверять тебе.

По лицу Олега сложно было сказать, поверил он ей или нет. Но после паузы он все же произнес:

– Камень настоящий. И цепочке, и камню уже много лет, не знаю точно, когда он был огранен, но вещь старинная и стоит немало. Откуда он у Володи, точно не знаю. Он не любил о нем говорить. Вряд ли от родителей, я хорошо знал тетю Олю и дядю Ваню, купить такую вещь они не могли, семейных ценностей у них тоже не было. Тебе, конечно, рассказывали, что Володин прадед был известным советским поэтом, сейчас, конечно, его все забыли, но когда-то он гремел, но, насколько мне известно, все, что осталось от его наследства, это пара томиков со стихами, если вы с Володькой их не выбросили. Остальные родственники были людьми обыкновенными, состоянием не располагали.

– Зачем тебе понадобился камень?

– У меня были финансовые проблемы, надеялся с его помощью выпутаться, – пожал плечами Олег.

– Врешь. Если бы у тебя были проблемы с деньгами, ты бы просто их занял у Володи и даже возвращать бы не стал.

– Он отказал, мы поссорились, и я решил его наказать, – неохотно проговорил Олег. – Тогда я предположить не мог, что Володя погибнет. Думал, накажу его, помучаю и верну камень. Глупо получилось и подло.

Лера не поверила ни одному его слову.

– Алла, добрый день, это Лера, мне надо с тобой поговорить. Мы можем встретиться? – Разговор с первой Володиной женой был удовольствием сомнительным, но где еще можно узнать историю камня, Лера не представляла.

Алла ее звонку не обрадовалась, скорее, насторожилась, но приехать разрешила.

– Привет. Я надолго тебя не займу, – с порога пообещала Лера.

– Гм… Проходи, – без особого удовольствия пригласила хозяйка.

Алла была ровесницей Володи, некрасивая, но ухоженная, чуть полноватая, с мягкими очертаниями пока еще не расплывшейся фигуры и крашенными в блонд, густыми волосами. После развода с Володей она еще раз вышла замуж, как казалось Лере, просто чтобы сохранить достоинство и не быть в глазах общественности брошенной женщиной. Ее новый муж преподавал в каком-то вузе, производил впечатление серой заурядности, был тих и незаметен. Жили они в основном на те деньги, что подкидывал бывшей жене Володя. Точнее, жила Алла, ее муж скромно существовал на свою зарплату. Алла же позволяла себе заграничные поездки, отдых в приличных отелях, дорогие шмотки. Володя был щедр.

Когда Володя начал ухаживать за Лерой, она знала, что он женат, что у него семья, ни на что особо не рассчитывала, планов на совместное будущее не строила, просто наслаждалась моментом.

Лере казалось, что между таким человеком, как Володя, умным, богатым, мировой знаменитостью, и ею, бывшей подругой наркомана Щегла, ничего серьезного никогда и ни при каких условиях быть не может, и поэтому радовалась такому удачному знакомству.

Их отношения были прекрасны. Он дарил цветы, водил ее в дорогие рестораны, на приемы, читал стихи, катал на дорогой машине, приглашал на концерты и спектакли, а потом они ходили за кулисы и общались с известными, интересными людьми. Володю все обожали, им восхищались, и свет его личности согревал и ее, дарил ей тепло, уверенность, но при этом Лера всегда знала, что это скоро кончится. Что рано или поздно жена Володи обо всем узнает, устроит скандал, и они расстанутся. Возможно, Володя просто исчезнет из ее жизни без всяких объяснений, и она была к этому готова.

А он в один прекрасный день привез ее на бастион Петропавловской крепости, встал на одно колено, как в кино, и сделал предложение.

Лера не знала, что ей делать, она смотрела на него молча, недоверчиво, с удивлением и не верила. Володя, бедненький, наверное, ждал, что она с воплем восторга бросится ему на шею, а она стояла как истукан. Дурочка.

Это все Щегол. Когда-то давно Лера была очень самоуверенной, если не сказать самовлюбленной особой, она пользовалась успехом у мальчиков, потом у мужчин, знала себе цену, потому и внимание крутого парня, любимца девушек, самого популярного и обожаемого в их тусовке Дани Щеглова восприняла как должное. Он был тогда невероятно хорош, интересен, в нем были кураж, обаяние, интеллект, воспитание, он был остроумен, находчив, он словно искрился изнутри. В него нельзя было не влюбиться, и все повально в него влюблялись, а Даня выбрал ее, Лера считала это справедливым. И они были счастливы, очень счастливы. Потом у Дани появилось увлечение легкими экстази, потом ему понадобилось что-то посерьезнее, но он все еще был собой, потом дела шли все хуже, а Лера к тому времени из независимой, самодостаточной личности превратилась в этакую бесхребетную, беззаветно преданную Дане «рабу любви». А впрочем, сейчас не о нем, а о Володе.

Володя сделал ей предложение. Это было волшебством. Рождественским подарком, чем-то невероятным. Это было счастье, которое само легло ей в руки. И она ухватилась за него. Там, на бастионе, она хоть и с опозданием, но опомнилась, заплакала, расцеловала и согласилась. Потом были свадьба, путешествия, новый дом. Новая жизнь. Потом она познакомилась с Иваном и Аллой и сразу поняла, они ее ненавидят и во всем винят. И были, конечно, правы по-своему.

– Проходи, садись, – сухо предложила Алла. – Зачем ты приехала? Есть новости по поводу наследства?

«Ах, вот почему со мной так быстро согласились встретиться», – сообразила Лера, устраиваясь в просторном кресле. Гостиная, в которой они разместились, была обставлена дорого, хотя и не модно, видимо, денег на смену обстановки у Аллы не хватало.

– Я приехала из-за камня.

– Из-за чего?

– Из-за камня. Того, что всегда висел у Володи на шее.

– А что с ним? Его украли? – заинтересовалась Алла.

– Нет. Но полиция меня расспрашивала про него, а я даже понятия не имею, откуда он у Володи и как давно.

– И это все? – недоверчиво уточнила Алла.

– Да. Я думала, ты мне поможешь, а то полиция ведь не успокоится, пока все не выяснит.

Алла после недолгого раздумья, очевидно, решила, что разговор с Лерой для нее менее неприятен, чем с полицией.

– Не понимаю, в чем причина такого интереса, если камень не украден, – проговорила она задумчиво. – В любом случае я вряд ли сообщу что-то стоящее. Когда мы поженились, камень у Володи уже был. Я сто раз спрашивала его, откуда он, но Володя ни разу толком не ответил на мой вопрос. Он всегда говорил, что это подарок одной знакомой. Мы тогда были молоды, я, естественно, ревновала. К тому же что это за знакомая такая, чтобы дарить такие драгоценности? Он меня уверял, что она подарила ему этот камень за талант. Я сомневаюсь. Володя тогда еще только начинал, это были первые шаги к успеху. Но ничего другого мне от него добиться не удалось.

– А он когда-нибудь снимал камень?

– Нет. А при тебе?

– Тоже нет. И ненавидел, когда я заговаривала о камне, – прибавила Лера.

– Странно, да?

– Не то слово.

– Когда Ваня был маленьким, он часто пытался играть с камнем, сидя у отца на руках, такая красивая, интересная вещица, и Володя, который в нем души не чаял и всегда был очень мягок, если не сказать бесхребетен, тут просто выходил из себя. Это было ненормально.

– С Машкой то же самое. Ей позволено все, кроме одного. Дотрагиваться до камня, – кивнула Лера.

– Значит, он и тебе ничего не рассказал о камне? – с внутренним удовлетворением уточнила Алла.

– Да. Мне кажется, что-то знает Олег, но он темнит, – проговорила Лера.

– Ну, ничуть не удивлена. Олег вечно крутился возле Володи. У Володи всегда было мало друзей, даже в школе. Он был типичным ботаником. Неспортивный, тихий, маменькин сынок, к тому же музыкальная школа. Он никогда не пользовался популярностью у сверстников. Никто и предположить не мог, что Володя добьется успеха в жизни, – неожиданно предалась воспоминаниям Алла. – Мы с ним вместе учились в музыкальной школе. А потом в училище. И даже тогда он особо не блистал, так, серая заурядность. Первые успехи появились в консерватории и как-то вдруг. Он очень быстро набрал обороты, его талант раскрылся как-то внезапно.

– Незадолго до вашей свадьбы? – невинно поинтересовалась Лера, но Алла уловила скрытую иронию.

– Да. Незадолго до свадьбы. Но даже тогда никто не мог предположить, что Володя добьется такого грандиозного успеха. Он не был завидным женихом, за ним не бегали толпы поклонниц. И я вышла за него не по расчету, – улыбнулась она Лере.

Но та уже пожалела о своей шпильке и решила больше не обострять и без того плохие отношения.

– Извини, я ничего такого не имела в виду, – поспешила она исправить ситуацию. – Так, значит, камень у него уже был. А его родители, они знали о камне?

– Нет. В том-то и дело, он прятал камень ото всех. И это было очень странно.

– А может, он его украл? – после минутных размышлений спросила Лера.

– Украл? Володя? Да ты его вообще не знала! Он, найдя на улице копейку, принимался спрашивать у прохожих, кто ее потерял! – рассмеялась Алла. – А вообще, единственным человеком, кому Володя мог бы доверить свою тайну, была его нянька, она их семью тысячу лет знала. Володя к ней был ужасно привязан, когда она умерла лет десять назад, он от горя сам не свой был. Представляешь, пары месяцев до ста лет не дожила и до последнего была такой бодренькой и в своем уме. Вот старое поколение, нам бы такое здоровье! – с завистью вздохнула Алла. – Володя тогда долго расстраивался, она ему как родная была.

Про Володину няньку Фису Лера, конечно, слышала, ее фото с маленьким Володей на руках стояло в их спальне, а в кабинете стояла фотография няни Фисы со взрослым Володей.

– Привет, мама. Лера? – входя в комнату, удивленно воскликнул Иван. – Здравствуй, а ты здесь какими судьбами? Что-то случилось? – Он быстро взглянул на мать, но та едва заметно покачала головой.

Несложно было понять, что после Лериного звонка Алла позвонила сыну, видимо, они не на шутку всполошились.

– Здравствуй, сынок, – чмокнула сына в щеку Алла. – Лера приехала расспросить про камень.

– Камень? – На этот раз удивление Ивана было искренним.

– Да, про папин камень. Им полиция интересуется.

Иван присел в кресло. Он был невысоким, плотным, очень похожим на Аллу.

– А зачем полиции папин камень? Его что, украли?

– Нет, но они хотят знать, откуда он взялся, – объяснила Лера.

– Я тоже хочу, – усмехнулся Иван.

– Я думаю, что няня Фиса могла бы это знать, – предположила Алла.

– Да, она бы могла, – кивнул Иван. – Она всегда мне рассказывала всякие семейные истории, когда приезжала в гости. Больше всего рассказывала про прадеда Петю, но вот про отцовский камень никогда, а я не сообразил спросить, – хлопнул себя по лбу Иван. – Хотя сказку про волшебный камень она мне в детстве часто рассказывала.

– Может, это про Володин? – насторожилась Лера.

– Вот уж точно нет, – рассмеялся Иван. – Это был волшебный камень, который дарил славу, а потом убивал своего владельца. Очень страшная была сказка, я ее в детстве любил.

От Аллы Лера ушла ни с чем. Но сколько бы она ни размышляла о камне, вывод был один, что-то загадочное в истории с камнем было и даже, пожалуй, темное, в смысле, грязное, неприличное, да и Олег с его странным желанием получить камень. Хотя… продать его он бы все-таки смог, а стоит камень немало. Но, с другой стороны, хлопоты, получить от Володи наличные в долг, разумеется, без отдачи, было бы в разы проще и безопаснее.

Встреча с Аллой ясности не принесла.

«Итак, что мы имеем?» – невесело размышляла Лера, медленно двигаясь в плотном потоке машин. О камне никто ничего толком не знает, в том числе и полиция, Олег определенно врет и шантажирует ее, а тут еще Щегол.

«Что же мне делать? Что делать?» – тоскливо размышляла Лера. Щегол так просто не отстанет. Не в его правилах, к тому же она действительно единственный человек, к которому он может обратиться за помощью. А если учесть, что она богата и одинока и он знает наизусть все ее слабости и уязвимые места, в покое он ее не оставит.

Но и Олег от нее не отвяжется, так или иначе, он будет ее дожимать, изводить, изматывать, пакостить по мере сил. И бегство за границу ее вряд ли спасет. Хотя… Нет. Страусиная политика не панацея от бед, трусливо прятаться она не будет. К тому же наследство оформлять придется все равно на родине.

Что же делать?

Лера свернула с трассы на знакомый проселок и, проехав по ухабистой дороге до берега озера, остановилась. Спокойная гладь воды и бледная дымка первой зелени, неяркое нежное солнышко и тишина…

Лера не любила природу, но вид озера, безмятежный покой, пастельные краски просыпающегося леса помогали ей обрести внутренний покой и уверенность. Она приезжала сюда нечасто, иногда раз в три месяца, иногда реже, и каждый раз уезжала умиротворенной, почти счастливой.

Лера открыла в машине окна и долго сидела, почти неподвижно, бездумно глядя на воду, небо, слушая едва различимый плеск воды, щебет невидимых птиц и тихий шелест листвы.

Решение пришло само, мысль скользнула в ее сознание, словно занесенная легким порывом теплого, душистого ветерка. Сначала легковесная, несерьезная, а затем все более отчетливая и ясная.

Где-то она уже слышала что-то подобное. Ах да, «Стакан воды», пьеса французского драматурга Эжена Скриба, изящно разыгранная Аллой Демидовой и Кириллом Лавровым, старый, забытый, но любимый ею с детства фильм. Как там говорил виконт Болингброк? «Если большое государство хочет завоевать маленькое, то маленькое государство непременно погибнет. Если же еще одно большое государство хочет завоевать маленькое государство, то у маленького государства появляется шанс на спасение». Или что-то в этом роде.

Лера встряхнулась, закрыла окна и решительно развернула машину в сторону шоссе.

Ей надо столкнуть лбами Щегла и Олега. Они оба хотят добраться до ее денег, они оба не против жениться на ней ради достижения цели. И оба они ненавистны ей. В этой ситуации усматривается прямой конфликт интересов, и натравить их друг на друга не составит труда, вот только одна тонкость. Ей не нужен победитель.

– Привет, Никитос, опять киснешь? – входя в кабинет и скидывая куртку, поинтересовался Митька Крупенин.

– Я не кислый, я задумчивый, – буркнул в ответ Никитка.

– И что ты такой задумчивый?

– Над делом Овечкина размышляю.

– О! И что новенького?

– Ничего, все старенькое, – вздохнул Никита и пожаловался: – Камень этот, понимаешь, будь он неладен. Все в один голос твердят, камень был подлинный. Старинный, откуда взялся, неизвестно, никто не знает, ни жены, ни сын, ни друзья, никто. А на шее покойника висит подделка.

– А может, он сразу был поддельным? – предположил Крупенин.

– Может. А может, его убили из-за камня? А чтобы следы запутать, повесили на шею подделку. А?

– А что, интересный ход, – одобрил Крупенин.

– Да, интересный, только непроверяемый.

– Почему?

– Нет свидетелей, которые бы могли достоверно подтвердить, что камень был подлинный или наоборот.

– Слушай, он же у тебя известной личностью был, – почесав макушку, проговорил Крупенин. – А может, в его окружении был какой-нибудь ювелир, или антиквар, или коллекционер, который видел камень при жизни Овечкина?

– Слушай, а это мысль, – оживился Никита. – Теперь придется искать специалиста в его окружении, ладненько!

И он схватился за телефон.

Никита стоял перед высокой старинной дверью и жал на кнопку звонка.

– Добрый день, – раздался откуда-то сбоку неприятный придушенный голос. – Представьтесь, пожалуйста.

– Оперуполномоченный Строганов. Мы с вами договаривались о встрече, – громко проговорил Никита, ища источник звука.

– Да, да. Предъявите, пожалуйста, удостоверение, держите его раскрытым на уровне груди, – приказал голос.

Никита глубоко вздохнул, но просьбу исполнил.

– Открываю, – пообещал голос, и дверь после недолгой задержки распахнулась. – Проходите, молодой человек, разувайтесь, – отступая в сторону, распоряжался вертлявый невысокий типчик с кудрявой всклокоченной шевелюрой, облаченный в женскую вязаную кофту. – В комнату, пожалуйте. Лорочка, ко мне пришли, принеси, пожалуйста, чаю, – крикнул хозяин кому-то в глубь квартиры, и в коридоре возникла плотная фигура с кудрявой, всклокоченной, как у хозяина, головой, только не седой, а тускло-серой.

– Моя дочь Лора, – представил хозяин, – а это вот молодой человек из уголовного розыска, по поводу Володеньки Овечкина.

Лора подплыла к ним, тихо шаркая тапками, и протянула пухлую неухоженную руку. Ей было за тридцать, и она была безнадежна. Неухоженные волосы, блеклая кожа, очки в немодной оправе, одутловатые щеки, выпуклые близорукие глаза, потухший взгляд, бесформенная одежда и толстые щиколотки. Закоренелая старая дева.

– Лорочка, подай в кабинет, – распорядился хозяин дома и, ухватив гостя за локоть, повлек по сумрачному коридору.

Квартира господина Левинсона располагалась в старом доме в самом центре Петербурга, пятиметровый потолок скрывался в сумраке неосвещенной прихожей, все двери в коридоре были закрыты, двигаться приходилось почти на ощупь.

– Вот сюда, – распахнув незамеченную Никитой дверь, проговорил Яков Самуилович. – Проходите.

Кабинет был роскошным, как в старых фильмах про дореволюционную профессуру. По одной стене старые книжные шкафы, забитые под завязку книгами, остальные стены завешаны картинами. Посреди комнаты небольшой потертый диванчик, кофейный столик и два кресла, а у окна рабочий стол, заваленный всяким хламом.

– Присаживайтесь, – любезно предложил Яков Самуилович. – Чем я могу вам помочь?

– Я хотел спросить вас о камне.

– О камне? – изумился Яков Самуилович.

– Ну да. У покойного Овечкина имелся крупный камень красный, он его всегда носил на шее. Вы его видели когда-нибудь?

– Видел, – после минутной паузы признался хозяин. – Однажды. Цепочку видел много раз, а вот камень только однажды. Случайно.

– Как давно это было?

– Года три-четыре назад. Вы поймите, мы с Владимиром Ивановичем были давно знакомы, довольно близко, я несколько раз бывал у него в гостях, он у меня, но тесной дружбы между нами не было, – нервно потирая руки, пояснил Яков Самуилович. – Так что мне несколько странен ваш вопрос.

– Я поясню. Мне важно мнение специалиста, а вас мне рекомендовали как эксперта в этом вопросе, – сделал комплимент хозяину Никита. – Был ли камень, принадлежавший покойному Овечкину, настоящим или это подделка?

– Ну, мне кажется, это проще узнать у родных, – смущенно посоветовал Яков Самуилович.

– К сожалению, нет. Они точно не знают. Покойный никогда с ними о камне не говорил, вообще не любил эту тему. А сами они не специалисты.

– Ну, тогда проще провести экспертизу. Показать камень специалисту, это будет гораздо надежнее, чем полагаться на мое субъективное мнение, – не сдавался Яков Самуилович.

– Обязательно так и сделаем. Но в данный момент меня интересует ваше мнение, – твердо проговорил Никита, глядя в глаза скользкому Якову Самуиловичу.

Тот пожевывал губы, борясь с желанием еще что-то сказать, но, наталкиваясь на взгляд Никиты, опускал глаза и продолжал молчаливую борьбу.

– Яков Самуилович, никто не собирается использовать ваше мнение как официальное заключение, или привлекать вас к ответственности за ошибку, или использовать его как доказанный факт. Можете считать нашу беседу неофициальной, – не выдержал Никита.

– Ах, вот как? – оживился старик. – Ну, тогда, конечно. Мне просто не хотелось бы… Поймите меня правильно…

– Я понимаю, – успокоил его Никита. – Так что с камнем?

– Я могу почти уверенно утверждать, что камень был подлинным. Когда я увидел его, я был поражен. Размер, огранка… я даже боюсь представить, сколько ему лет.

– А сколько?

– Скажем так, очень много. Но я не держал его в руках. Но если вас интересует мое неофициальное мнение, он настоящий. А что с ним случилось, он был похищен?

– С чего вы взяли? – как можно искреннее удивился Никита.

– Молодой человек! – погрозил ему пальцем Яков Самуилович. – С чего бы вы стали спрашивать меня о вещи, которую я видел мельком столько лет назад?

– Он не совсем пропал, – проговорил Никита, решившись. – На шее убитого Овечкина камень был, но он был поддельный.

– Ах, вот как.

– И никто не знает, когда и как его подменили, и даже не знает, был ли он вообще подлинным.

– Ну, кто-то все же знает, – ласково заметил Яков Самуилович.

– Да. Теперь ясно, что кто-то знает, – согласился Никита.

– Знаете, помимо меня, есть и другие люди, кто разбирается в камнях, и, вероятно, в окружении покойного Володеньки они тоже были. И не все склонны демонстрировать это знание, – после некоторого размышления заметил Яков Самуилович.

– Да, вероятно, так и есть. А вы не знаете, откуда у него взялся это камень? – на всякий случай спросил Никита.

– Нет. Откуда же? Я вам уже говорил, что мы были не так уж и близки.

В этот момент дверь в комнату распахнулась и в нее вкатился, скрипя и пошатываясь, сервировочный столик, дряхлый и покосившийся. Нет не старинный, а просто старый.

Лора, появившаяся вслед за столиком, принялась молча накрывать на стол.

Яков Самуилович оживился.

– Лорочка у меня такая хозяйственная, умница, красавица, – без зазрения совести нахваливал Яков Самуилович залежалый товар, глядя на дочь влажными от умиления глазами.

Лора молча пыхтела, расставляя чашки и вазочки с сухарями и пряниками. Угощение в доме Якова Самуиловича было скудным.

Лора уселась на диван рядом с гостем, прижав его к ручке диванчика пухлым бедром, и взялась за чайник. Никита без особого удовольствия подставил ей свою чашку, он бы с большим удовольствием протер ее носовым платком, чашка выглядела несвежей, но с трудом удержался.

– Лорочка научный сотрудник, недавно защитила кандидатскую диссертацию, – нахваливал дочь Яков Самуилович, поглядывая то на гостя, то на молчаливую Лору. – Она филолог, занимается редкой группой африканских языков. А еще она чудесно готовит и даже, представьте, вяжет!

Лора молчала, сосредоточенно глядя в свою чашку, Никита пытался разгрызть окаменелый пряник.

– Никита, а как вы проводите свое свободное время? – поинтересовался хозяин.

– У меня его нет. – Никита бросил попытки разгрызть пряник, решив, что зубы ему еще пригодятся. – Жена ужасно злится, что я мало времени провожу с детьми, – решительно заявил Никита, сообразив, к чему клонит Яков Самуилович. Про детей он соврал, потому что очень хотел поставить жирную точку в разговоре.

После этого заявления его быстро и беспрепятственно выпустили из квартиры.

Значит, камень у живого Овечкина был настоящий, но на мертвом Овечкине он был уже поддельный. Когда его подменили? Левинсон видел камень пару лет назад. Могли его подменить без ведома владельца при его жизни? Однозначно нет. Овечкин его не снимал, все твердят об этом в один голос, и очень им дорожил. Значит, подмену бы однозначно заметил. Мог он сам его подменить? Да. Но зачем? – размышлял Никита, медленно шагая вдоль Мойки. С финансами у покойного все благополучно, это подтвердили как продюсер, так и банк. Гонорары он неизменно получал, в финансовые аферы не ввязывался, бизнесом не занимался. Все его денежки целы. А зачем еще ему могло понадобиться продавать камень, неизвестно. А если он боялся его потерять, сделал дубликат, настоящий спрятал в сейф, а подделку носил? Теоретически возможно, но практически отпадает. По свидетельству близких, он был болезненно привязан к камню.

Значит, это сделал убийца. Убил ради камня, но чтобы запутать следы, подменил настоящий камень на фальшивку. Умно и оригинально. Хотя… камень был на покойном, а следовательно, его можно было исследовать и установить, что это фальшивка. Но, с другой стороны, доказать, что у Овечкина был подлинник, практически невозможно. Значит, ход все же умный.

Осталось найти этого хитроумного убийцу. Но если он знал о камне и даже сумел изготовить копию, значит, он хорошо знал Овечкина, то есть был человеком ближнего круга.

А таких по пальцам пересчитать, радостно заключил Никита, страшно довольный собой.

Глава 4

22 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

– Явился? – сердито буркнула, едва завидев входящего в комнату Никиту, любимая жена Ксюшка.

– И тебе привет, любимая, – язвительно отреагировал Никита. – Все сериальчики смотрим?

– Нет, с любимым мужем крупу на кухне перебираем, – не осталась в долгу Ксюша.

Никита шумно вздохнул, но отвечать не стал. Ругаться сил не было, да и не хотелось, а хотелось есть.

– Прости, любимая, – выдавил он неискренне. – А ужин есть?

Ксюша сердито покосилась на мужа, но на кухню пошла. А Никита поспешил ретироваться в ванную, чтобы снова не ввязаться в скандал. Ксюша была девушкой вздорной и раздражительной, жаль, он раньше этого не разглядел.

Когда Никита, выйдя из ванной, тихонько заглянул на кухню, на тарелке уже лежали гора жареной картошки, две котлеты и соленый огурец.

– Вот спасибо, вот это жена! – чмокая Ксюшу в щеку, похвалил он, все-таки в Ксюшке и хорошее что-то было, например, котлеты.

Никита уселся за стол и принялся наворачивать ужин. Ксюша дежурно пилила его, стоя у раковины, но он ее не слушал.

Если Овечкина убили из-за камня, то вдова из числа подозреваемых автоматически выпадает. Зачем ей грабить собственного мужа, это почти что ограбить саму себя. По свидетельству близких, разводиться супруги не собирались, любовника у Овечкиной не было. Это признают все, в деньгах ее не ограничивали. А значит, остаются бывшая жена, сын, двоюродный брат, продюсер, секретарша продюсера и… Может, аккомпаниатор? Да, скорее всего. Они работают уже лет десять вместе. Ну вот, пожалуй, и все. Или он кого-то упустил?

– Ты что, вообще меня не слушаешь? – треснув ладошкой по столу, взвизгнула Ксюша, вырывая Никиту из пучины размышления.

– Ну что ты, слушаю, конечно, просто перебивать не хочу и оправдываться, – не моргнув глазом выкрутился Никита.

За пять лет брака у него накопился большой опыт по части семейных баталий.

Ксюша на мгновение опешила, поскольку подобным приемом Никита пользовался нечасто, но тут же собралась.

– А вот мне пришлось оправдываться перед матерью, когда ты на ее день рождения не явился и даже по телефону не поздравил, – припомнила Ксюша недавний прокол мужа, который случился как раз после убийства Овечкина.

Тещи Никита не боялся, и вообще, с тещей ему, можно сказать, повезло. Это был тот редкий случай, когда теща не то чтобы ненавидела и вечно пилила зятя, а наоборот, защищала его и занимала его сторону в семейных разборках. Считая, что с мужем Ксении повезло. Не пьет, по бабам не бегает, работает с утра до ночи, вредных увлечений вроде рыбалки и прочего не имеет, к тому же стабильная зарплата и льготы. Золотой муж. Никита к теще тоже относился неплохо, хотя в душе и обижался на нее за то, что плохо дочь воспитала. Могла бы и построже с ней. А то вот баловала, по головке гладила, все позволяла, а Никите теперь отдувайся.

Избавил Никиту от разборок звонок лучшей Ксюшкиной подруги, сплетницы и идиотки, которую Никита терпеть не мог, но сегодня ее звонок пришелся как нельзя кстати. Ксюшка ушла в комнату, а Никита в блаженной тишине смог продолжить трапезу.

А кстати, вдруг пришла ему в голову неожиданная мысль, почему все это время он исключал из числа близких Овечкину людей его тещу с тестем? Конечно, по словам окружающих, никаких конфликтов между ними не было, зятя они обожали, но ведь это слова. А вдруг у Овечкина завелась любовница, а еще хуже – она от него забеременела, теща об этом узнала и решила проблему кардинально, не дожидаясь развода?

Никаких фактов под собой эта версия не имела, но Никита любил пофантазировать. Или вот, например… тесть Овечкина страдает игроманией. Наделал долгов, обратился к зятю за деньгами, тот отказал, и тогда тесть в припадке отчаяния убил Овечкина, украл камень, продал и рассчитался с долгами.

Нет. В эти версии не укладывается подмена камня. Сгоряча в состоянии аффекта такое не провернешь. Это убийство было заранее тщательно продумано и подготовлено. И вообще, найдется камень, найдется убийца.

Щегол сидел на диване, с одобрительным интересом разглядывая интерьер, картины, мебель. Несмотря на образ жизни, которую он по большей части вел, у Щегла с детства имелся хороший вкус к вещам, к еде, к предметам искусства. Он был умен, образован, знал два иностранных языка, окончил музыкальную школу, умудрился поступить на бюджет в Санкт-Петербургский университет и успешно учился там, пока окончательно не слетел с катушек, имел тонкое восприятие мира, был неплохим психологом, а уж манипулятором просто первоклассным, если бы не его зависимость, он мог бы многого достичь в жизни. Щегол был потомком уважаемой фамилии, его прадед был бароном, в его семействе имелись профессора университета, художники, музыканты, даже, кажется, один академик, его двоюродный дедушка. Да и сам он был яркой, интересной личностью, поэтому Лера им и увлеклась так сильно. И даже когда он подсел на наркотики, она никак не могла его бросить, у нее тоже выработалась своего рода зависимость от Щегла. И он этим без зазрения совести пользовался. Хорошо еще, сама не стала наркоманкой, Бог, как видно, уберег. Ее уберег, а вот Веронику – нет.

Но теперь с этим покончено, покончено раз и навсегда.

Лера позволила Щеглу не спеша изучить комнату, оценить, представить, прочувствовать, каково живется в таком вот доме, освоиться, и только после этого приступила к делу:

– Даниил, у меня проблемы.

– У тебя? – с легкой язвительной насмешливостью спросил Щегол, но тут же спохватился и совсем другим тоном, заботливым, полным тревоги, проговорил: – Что стряслось?

– Меня шантажируют, мы с Машкой можем лишиться всего.

Лера рассчитала правильно, глаза Щегла сузились, и он непроизвольно скользнул взглядом по комнате.

– Что же случилось?

– У мужа есть двоюродный брат, изрядная сволочь. Он раскопал в сети мои видео, те самые, – Лера скривила губы и многозначительно взглянула на Щегла, тот и ухом не повел, – и грозился предъявить их мужу. Если бы Володя увидел такое, он бы сразу со мной развелся.

– Мерзавец, – сочувственно проговорил Щегол. – И как ты выкрутилась?

– Он потребовал, чтобы я украла у мужа очень дорогой кулон с камнем, точнее, заменила на подделку. Муж очень им дорожил и никогда не снимал, вообще не расставался с ним.

– И ты его подменила? – с непонятным волнением спросил Щегол.

– Ну да. А что мне оставалось делать? Но это еще не все. Теперь, после смерти Володи, этот подонок требует, чтобы я вышла за него замуж, иначе он оставит нас с Машкой без копейки, сделает так, что мы не получим наследство, а может, даже подставит меня и сделает виновной в убийстве мужа!

– Когда именно ты подменила камень? – неожиданно спросил Щегол.

– Что? Накануне Володиной гибели. А при чем тут это?

– Давно у твоего мужа был этот камень?

– Не знаю. Очень. Лет двадцать или около того, а что? Откуда эти странные вопросы? Ты что-то знаешь о камне? Это ты убил Володю? – Лера с ужасом и нетерпением смотрела на Щегла.

– Мы одни в доме?

– Разумеется!

– В общем, так, – вставая с места, проговорил Щегол. – Я был здесь в ночь, когда умер твой муж.

– Что?

– Помолчи! Я искал тебя. Как только вышел, сразу начал искать. Это было несложно, я написал в ВК кое-кому из твоих подруг, они рассказали, что ты замужем за самим Овечкиным, дальше дело техники.

– Зачем ты искал меня, что тебе было нужно? – Лера едва держала себя в руках.

Володя уже мертв, а Щегол ей нужен, и все-таки ее ощутимо трясло от страха, от ненависти.

– Мне было одиноко, я скучал по тебе все эти годы, – обернулся к ней Щегол. – Но сейчас не об этом.

Он стоял у окна, пристально глядя на улицу, словно боялся, что за ними следят.

– В общем, я узнал ваш адрес и некоторое время наблюдал за тобой. В тот вечер, когда умер твой муж, я был здесь.

– Ты убил его!

– Ну уж нет! – резко обернулся к ней Щегол. – Скорее ты.

– Что ты несешь!

– Вы ругались, ты выскочила из дома. Я видел все в окно. Я стоял на улице, ваш дом был освещен, я все видел. У вас тут в поселке благодать, никто штор не задергивает, на улице пусто, заборов нет.

– Как ты проник на территорию поселка?

– Да легко, шел вдоль забора, пока дыру не нашел, со стороны леса. Вся ваша охрана – это пшик! – пожал он плечами. – Короче. Ты выскочила из дома, он бежал за тобой. В холле упал и больше не поднимался. Гнать за тобой я не мог, пешком за машиной. И я остался понаблюдать. В доме было тихо, дверь чуть прикрыта, муж твой не показывался, и я решил пойти посмотреть, что там делается. Когда я вошел, он лежал в холле, держась рукой за сердце, весь белый, и стонал. Он плакал от боли, буквально захлебывался. Ты зря его тогда бросила, – без всякой издевки или язвительности проговорил Щегол.

– Мы сто раз проходили обследование, у него было абсолютно здоровое сердце! – жестко проговорила Лера.

– При чем тут обследование. Это не покажет никакой рентген. Хотя… Да, пожалуй, не покажет, – задумчиво проговорил Щегол.

– О чем ты вообще?

– Я о пламени. Ты знаешь, откуда у твоего мужа этот камень? – неожиданно поменял он тему.

– Нет. И похоже, никто не знает. Он никому о нем не рассказывал, а первой жене сказал, что это подарок поклонницы, но она считает это враньем, тогда у него не было поклонниц.

– Да, он соврал.

– Откуда ты знаешь?

– Он украл этот камень. Очень давно украл. – Щегол подошел к роялю и присел на банкетку. – Когда-то давно он встречался с Мариной, с моей сестрой. Они учились вместе.

– Ты никогда не говорил об этом.

– А что и когда я должен был говорить? Когда мы с тобой вместе жили? Тогда ты ни о каком Овечкине и знать не знала. С сестрой мы тогда уже не общались, и какое тебе было дело до ее прежних кавалеров?

– Да, извини.

– Так вот. Я тогда учился классе в девятом, она в консерватории. Маринка у нас была не красавица, а зануда. Мы с ней никогда особо не ладили. А тут прихожу домой, она в слезах, вся белая, руки трясутся. Ну, я спросил, в чем дело. Она только головой трясет. А обычно вся такая выдержанная. Ну, короче, мне ее жалко стало, сестра все-таки. Я ее пожалел, сказал, что помогу, она и рассказала, что появился у нее поклонник, Володя Овечкин, я его видел, он к нам приходил, жуткое чучело, нормальная бы девчонка на него и не взглянула, но Маринка у нас законченный ботан, такая же, каким был твой муженек. Кстати, не представляю, как ты с ним жила, – усмехнулся Щегол.

– Нормально. Дальше что?

– Дальше Маринка в него влюбилась, замуж за него хотела выйти и по дурости проболталась, что есть у нас семейная реликвия, необыкновенно старинная и ценная, пламя Прометея. Это живая искра божественного вдохновения, заключенная в камень. И даже показала ему тайник, где хранилась шкатулка с этой вещью. И сказала, что каждый, кто наденет на себя этот камень, станет безусловным гением в своей области, и привела несколько примеров из истории. А потом Овечкин исчез, перестал звонить и так далее, а теперь вот она обнаружила, что камень пропал, шкатулка на месте, а камня нет. И что теперь ее родители точно убьют.

– А ты что?

– А я сказал, чтобы она не ревела, потому что родители в тайник по сто лет не заглядывают и даже если заглянут, увидят шкатулку и успокоятся.

– А ведь я даже Алле говорила, что Володя мог украсть камень! Уж больно он его прятал и говорить о нем не любил! А она сказала, что этого не может быть! – воскликнула Лера. – Ой, извини. И что дальше было?

– Сестра меня послушалась. Мы ничего родителям не сказали. Потом она с мужем своим познакомилась и вообще об Овечкине забыла. А у муженька твоего дела очень быстро пошли в гору. Он дурак небось страшно радовался, считал, что стащил у нас выигрышный билет, поймал за хвост удачу. Как же, талант, слава, деньги! Вчера еще он был никому не нужным замухрышкой, а сегодня им восхищается полмира. Но все имеет свою цену. И чем больше успех, тем выше плата.

– Ты о чем?

– Маринка забыла рассказать ему главное. Божественное пламя для простого смертного непосильная ноша. Оно сжигает изнутри своего владельца, такие гении долго не живут. Они освещают мир яркой вспышкой своего таланта, а затем сгорают, как Моцарт, как Лермонтов, как Маяковский.

– При чем тут они? Лермонтова застрелили, Маяковский сам застрелился. Никто из них не сгорел.

– Ну что ж ты такая примитивная у меня? – с жалостью взглянул на Леру Щегол. – Речь идет о внутреннем огне, а не о газовой конфорке. У твоего мужа сердце болело с каждым годом все больше и больше. Он жаловался на жар в груди, на вечную боль, постоянно метался, так?

– Ну… да. И что? Он был нытиком и все время требовал внимания, такой уж у него был характер.

– Нет. Ему действительно становилось все хуже. Пламя пожирало его изнутри. Так всегда бывает, никому не удалось с ним прожить долго. Когда я пришел к вам и увидел его, я сразу понял, что ему осталось всего ничего. Какие-то часы, от силы – день, два. Не знаю. Но самое главное, я увидел камень и сразу понял, что он ненастоящий. А это было очень плохо. Ему нельзя было снимать камень, он, как бы это сказать, оттягивал на себя часть жара, а когда ты сняла с него настоящий камень, пламя стало пожирать его с удвоенной силой. Вот почему он так мучился перед смертью, – осуждающе покачал головой Щегол. – В последние дни, когда я следил за вами, я всегда носил с собой шкатулку от камня, чтобы быть готовым. Я видел, что ему уже недолго осталось, надеялся как-нибудь вернуть камень. А когда я увидел, как он корчится от боли, там, в холле, я просто его пожалел и решил избавить от невыносимой муки. Треснул по голове какой-то штуковиной, что под руку подвернулась, а потом снял с него пламя прямо в шкатулку. Рисковал, конечно, потому что не знал, что из этого выйдет, без камня, но вроде получилось. Хотя камень лучше вернуть, и как можно быстрее.

– То есть ты все-таки убил моего мужа? – тихо, спокойно спросила Лера.

– Я не убил его, а избавил от страданий. Он бы и так умер, не в тот день, так на следующий. Дольше бы он не протянул. Просто умер бы в страданиях, лежа на полу, как собака. Ты-то сбежала, наплевав на него, – бросил ей презрительно Щегол.

– Хватит нести эту околесицу про пламя! Нашел идиотку! Ты просто хотел вернуть камень и поэтому убил его, все.

– Это не околесица, я рассказал тебе все как есть. Твой муженек был обычной заурядностью ровно до тех пор, пока не овладел пламенем, а точнее, пока оно не овладело им! Но человек не может долго жить с ним, чем ярче талант, тем быстрее сгорает человек. Твой муж и так долго протянул. Но дольше двадцати лет с ним бы не прожил никто, а, учитывая самочувствие Овечкина, он уже дышал на ладан. Так что я ему только помог! И это не выдумки! – зло, резко выкрикнул Щегол.

– Ладно, – не стала копать дальше Лера, сейчас для нее было главным не раскрыть убийство Володи, а избавиться от Олега. – Так ты поможешь мне с Олегом?

– А чего именно ты хочешь, вернуть камень?

– Да плевать мне на камень, я хочу избавиться от него! – не сдержалась Лера.

– То есть я должен помочь тебе избавиться от Олега? И каким образом? – невинно поинтересовался Щегол.

– Не знаю. Каким угодно, – резко ответила Лера.

– Ну давай подумаем, что тут можно сделать, – нахмурил лоб Щегол. – Первый вариант, простая уважительная просьба, скорее всего, отпадает по причине неэффективности.

Лера смотрела на Щегла с плохо скрываемым раздражением.

– Второй вариант. Пригрозить и набить морду. Отпадает, во‐первых, неизвестно, кто кому ее набьет, во‐вторых, он может заявить на меня в полицию. А неприятности с полицией мне не нужны. Что же еще можно придумать? – задумчиво барабанил пальцами по крышке рояля Щегол. – Убить его? Неужели ты хочешь, чтобы я его убил?

Щегол изобразил на лице благоговейный ужас.

– Извини, глупо было к тебе обращаться, – не поддалась на провокацию Лера. – Я забыла, с кем имею дело. Ты бываешь очень красноречив и убедителен, когда речь идет о твоих интересах, как, например, в нашу последнюю встречу, когда пытался убедить меня в своей любви и каких-то чувствах к дочери. А когда нам с дочерью, между прочим, она действительно твоя дочь, понадобилась помощь, ты тут же показал свое истинное лицо. Ты всегда был последней эгоистичной сволочью, – последнюю фразу Лера проговорила с холодным презрением.

Она ожидала чего-то подобного от Щегла, и все равно ей было мерзко и болезненно обидно, что когда-то она чуть не погубила свою жизнь из-за этого ничтожества.

– Да брось. Я всегда был готов ради тебя на все, и ты это знаешь, – быстро поменял тон Щегол, сделав его душевным и проникновенным.

– Я знаю, что ты едва не сделал из меня уличную девку, да, впрочем, и сделал! Чтобы заработать тебе на «дурь», я торговала собой!

– Брось, детка, ты просто раздвигала ноги перед экраном.

– Просто! – Лера вскочила с места. – Из-за тебя, сволочь, я могу теперь потерять все! А что сделал для меня ты? Подсадил на наркоту мою сестру! – Лера уже не владела собой.

– Кстати, как она?

– Уже никак, и не смей говорить о ней!

В комнате повисла тяжелая пауза.

– Прости меня, – первым прервал молчание Щегол. – Я действительно вел себя как последний негодяй. Но я и сам тогда дошел до черты, почти потерял человеческий облик. Странно, что еще не сдох. А что касается Олега… Ты же не думаешь, что я могу его убить? – Он взглянул на Леру, та покачала головой. – Все, что я могу тебе предложить, это выйти за меня замуж.

– Что?

– А что? Если ты выйдешь за меня, он не будет требовать, чтобы ты вышла за него. Вопрос решен. А потом мы подумаем, как вернуть камень.

– Если я не выйду за него, то потеряю все! Он сделает так, что мы с Машей не получим наследство!

– А как он это сделает?

– Не знаю, он хитрый. У него есть опытные юристы, придумает что-нибудь, у него есть идеи.

– Допустим, но какой смысл? – пожал плечами Щегол. – Да, ты наследство не получишь, но это еще не факт, но уж он-то его не получит точно. Насколько я помню, у твоего мужа имеется сын от первого брака, ему все отойдет. А Олег этот просто выбросит деньги на адвокатов с единственной целью досадить тебе? Бред. Так что подумай над моим предложением. Мы поженимся, Маша будет жить с родным отцом, ты с любящим мужем. Олег отстанет. И кстати, мы были вместе пять лет, и за эти пять лет я ни разу не взглянул на другую девушку, ни разу не изменил тебе и не обидел, – напомнил Щегол.

Да, он действительно никогда не изменял ей, не флиртовал с другими, и пока не опустился окончательно, был очень мил, внимателен и заботлив. Дарил цветы, читал стихи, приносил кофе в постель, а потом из заботливого возлюбленного превратился в сутенера. И этого Лера никогда не забудет. Но говорить об этом сейчас точно не стоит.

– Знаешь, тебе уже пора, в другой раз договорим, – поднимаясь с дивана, сказала Лера. – Скоро приедет Володин продюсер с телевизионщиками, не хочу, чтобы тебя здесь видели.

Щегла удалось выпроводить и даже посадить в такси и убедиться, что он уехал.

«Значит, щель в заборе? А они-то считали, что на территории поселка они в полной безопасности!» – горько размышляла Лера, запирая за Щеглом дверь и включая сигнализацию.

Глава 5

25 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

– Лера, какой приятный сюрприз, – открывая дверь, неискренне обрадовался Олег. – Какими судьбами? Что-то случилось или просто решила навестить? – помогая ей снять пальто, болтал Олег.

– Просто. Решила посмотреть, как ты живешь, и вообще, – проходя в комнату, пожала плечами Лера.

– Ты же бывала у меня.

– Ну, это было давно и как-то официально. А поскольку нам предстоит стать одной семьей, решила познакомиться с тобой поближе. У тебя домработница или ты сам убираешь? – как бы мимоходом поинтересовалась Лера, обходя гостиную.

У Олега была неплохая просторная квартира в новом дорогом комплексе, но, разумеется, она уступала по роскоши и размерам их с Володей квартире и дому.

– Разумеется, нет, – улыбнулся Олег.

Лера рассмотрела несколько безделушек, выглянула в окно и уселась на диване.

– Ну как поживаешь? Я тебя дня три не видела, даже странно.

– Извини, замотался по работе. – Было заметно, что Олег немного обескуражен ее визитом и поведением, впервые за последнее время он утратил инициативу.

Лера едва не рассмеялась от удовольствия. Но все же смогла удержаться.

– Ничего. Ну, так как у тебя дела?

– Спасибо, благоденствую, – окончательно придя в себя, шутливо проговорил Олег.

Он был одет по-домашнему, в футболке и спортивных брюках, не такой лощеный и высокомерный, как обычно, он понравился Лере больше.

– А как ты поживаешь, чем занималась в последнее время?

– Да так, всякой ерундой.

– Может, чаю или кофе? – вспомнил об обязанностях хозяина Олег.

– Давай чаю. А можно, я прогуляюсь по квартире, интересно, как ты живешь, а потом вместе приготовим чай? – предложила Лера.

– Разумеется, пошли.

В квартире было три комнаты, гостиная, спальня и кабинет, Лера заглянула в спальню, распахнула шкаф, провела рукой по висящим в ряд костюмам и рубашкам. Выдвинула несколько ящиков комода.

– У тебя просто армейский порядок. Сегодня уборщица была?

– Да нет, просто не люблю бардак, стараюсь поддерживать, – пожал плечами Олег.

– А Володя был ужасно несобранным. Ничего сам найти не мог, ему все время нужна была нянька, – проговорила Лера, выходя из комнаты.

Кабинет был небольшой, несколько книжных шкафов, рабочий стол, диван, телевизор, большой бар в виде глобуса. Все какое-то необжитое. Неуютное. Словно с тех пор, как дизайнер закончил проект, здесь совсем не проводили время. Но это было не так. В столе лежали бумаги, в отдельном ящике счета, ноутбук был открыт, хотя экран уже и погас.

– А что с камнем? – небрежно спросила Лера, рассматривая корешки книг. – Уже продал?

– Нет, конечно. С какой стати? – усмехнулся Олег.

– А разве он тебе не для этого был нужен? – обернулась Лера.

– Нет, конечно.

– Значит, он у тебя? Покажи мне его.

– Зачем? – Олег едва заметно напрягся.

– Затем, что я никогда толком его не видела, – рассмеялась Лера.

– Даже когда его с Володьки сняла? – усмехнулся ей в ответ Олег.

– Да я тогда от страха едва дышала, мне не до рассматривания было, – серьезно объяснила Лера. – Да ладно, не жадничай, дай посмотреть. Или ты чего-то боишься?

– Нет, конечно, – без особой охоты ответил Олег. – Ладно, смотри.

Он отодвинул одну из картин за рабочим столом и, прикрыв собой сейф, повозился пару секунд.

– Вот. – Олег протянул ей небольшую безвкусную шкатулку с резьбой.

Лера с интересом открыла ее и достала камень. Она действительно никогда толком его не видела. Не держала в руках.

Камень был большой, тяжелый и какой-то безжизненный. Когда она видела его на Володе, он всегда казался ей наполненным светом. А сейчас был потухшим и мутным. Лера поворачивала его в руках, смотрела сквозь него на свет. Но он все равно не хотел оживать.

– Как ты думаешь, насколько это старинная вещь? – спросила она с любопытством у Олега.

– Не знаю. Но очень старая. Еще допетровской эпохи, – проговорил Олег. – Я хочу показать его специалисту, когда все уляжется. Кстати, ты давно с полицией общалась?

– Ну как же. Сегодня и общалась. Приходил этот парень нагловатый, опять расспрашивал про камень. Кто его мог подменить?

– И что ты сказала?

– Сказала, что не знаю, – пожала плечами Лера. – Что я еще могу сказать?

– Да, извини.

– А к тебе они приходили?

– Да. И тоже расспрашивали о камне. Кажется, они за него здорово уцепились.

Впервые в жизни они с Олегом разговаривали без внутренней враждебности. Это было непривычно и странно. Они еще не были друзьями, но и прежняя вражда куда-то ушла. Это было забавно.

– Вот, это шкатулка, в которой хранился камень, – доставая небольшую, обтянутую черным бархатом шкатулку, проговорила Лера. – Точнее, она сделана специально для этого камня, но Володя его, разумеется, никогда не снимал, – пыталась доходчиво объяснить Лера. – Короче, камень хранился в этой шкатулке, когда достался Володе. – Она раскрыла шкатулку, и ее полированное зеркальное нутро полыхнуло алой вспышкой, Лера быстро опустила в нее камень и захлопнула крышку. – Вот, забирай. А эта дешевка не годится для такой драгоценности, – проговорила она, презрительно указав на лежащую рядом современную поделку.

– Спасибо, – вновь напрягся Олег. – За что такая щедрость?

– Мы собираемся пожениться, стать семьей. Или я чего-то не понимаю? – нахмурилась недовольно Лера.

– Нет, все верно. Извини. Не могу привыкнуть к такой перемене в тебе. Еще недавно ты меня ненавидела.

– Если честно, самой странно, – согласно кивнула Лера. – Но, знаешь, когда мы с тобой не враждуем, мне даже нравится.

– И мне. Пойдем пить чай? – Олег, кажется, окончательно расслабился, и остаток вечера они провели как добрые приятели, болтая о делах, вспоминая Володю, обсуждая будущее.

– Ну и как ты собираешься выяснить, кто подменил камень? – скептически приподняв брови, поинтересовался Митька Крупенин.

– Ну, беседуя с подозреваемыми, – пожал плечами Никита. – Ты пойми, подменить камень, висящий на шее Овечкина, можно было только во сне или когда он был в бессознательном состоянии. Но, по свидетельству очевидцев, он не пьет, не колется, и вообще покойник вел исключительно здоровый образ жизни.

– И что из этого следует?

– Следует то, что если вдову мы исключаем из числа подозреваемых…

– А почему? – поинтересовался Крупенин.

– А зачем ей красть камень у собственного мужа? Смысл?

– Ну не знаю. Деньги срочно понадобились, а муж не давал, или любовник влип в историю, понадобились деньги, – предположил Митька.

– Выяснял. Все как один утверждают, что у Валерии Овечкиной не было любовника. Даже ее недоброжелатели. Супруги часто ругались, возможно, Овечкина даже не особо любила мужа, но любовников у нее не было.

– Какая трогательная преданность, – умилился Митька.

– Или расчетливость, – вставил Никита. – Дамочка не из сентиментальных.

– Ну ладно. Так что с подозреваемыми?

– Овечкина могли напоить снотворным в гостях, на гастролях или застать его спящим дома, в гостинице. В любом случае тот, кто подменил камень, должен был хорошо подготовиться, изготовить заранее копию. Вот сейчас я ищу ювелира, который мог бы ее изготовить.

– А если ее за границей сделали? Вся эта компания постоянно путешествовала, – заметил Митька.

– Ну, тогда я в пролете. Но сейчас коронавирус, границы закрыты, думаю, что подделка изготовлена у нас. Во‐первых, Овечкин обожал этот камень и подделку должен был сразу заметить, даже хорошую, значит, камень подменили в момент убийства. А во‐вторых, вряд ли у убийцы хватило бы терпения ждать осуществления задуманного плана больше нескольких месяцев. А по моим сведениям, за последние полгода никто из подозреваемых за рубеж не выезжал. Только сам Овечкин с женой.

– Ну и как дела с поиском мастера продвигаются?

– Да вот надыбал одного старичка, мне его подсказал коллекционер мой, Яков Самуилович. Сейчас поеду встречаться.

Борис Михайлович был невероятно стар, абсолютно лыс и на удивление бодр.

В первый момент, когда Никита увидел его, он даже подумал, что старичок прямо сейчас отдаст концы, таким чахлым и заморенным он выглядел. Сухонький, скрюченный, с запавшими темными глазами, он напоминал маленькую, смертельно больную обезьянку. Но уже в следующее мгновение это впечатление исчезло. Старичок завозился в кресле, прокашлялся и окинул гостя вполне живым и ясным взглядом.

– Это вы мне звонили, молодой человек?

– Совершенно верно, оперуполномоченный Строганов, – представился Никита.

– А по имени-отчеству как прикажете?

– Никита Сергеевич. Но можно просто Никита.

– Благодарю, конечно, но не выношу фамильярности, – поморщил нос Борис Михайлович. – Яков Самуилович сказал, вам нужна консультация? По какому вопросу?

– Мне нужно узнать, кто мог сделать вот эту вещь. – Никита достал из кармана коробочку с камнем.

– Любопытно, – пересаживаясь к секретеру и открывая его крышку, пробормотал Борис Михайлович. – Давненько ничего интересного не видел. – Он подтянул к себе огромную лупу, прикрепленную к стенке секретера, включил яркую настольную лампу и, взяв в руки протянутый Никитой камень, принялся изучать его. – Цепочка, очевидно, сделана давно, плетение и металл…

– Эксперты установили, что это работа конца шестнадцатого – начала семнадцатого века, – вставил Никита.

– Интересно. А вот камешек чистой воды подделка. Хотя и умелая, и… знаете, в Афинах я был однажды в ювелирном магазине, там торговали копиями античных ювелирных изделий, найденных при раскопках. Так вот этот камешек напоминает мне что-то подобное.

– Так и есть. Говорят, что подлинник был очень старинный. Но меня интересует мастер, который мог изготовить эту копию, притом, скорее всего, по фотографии. И так, чтобы ни сам владелец, ни его близкие не сразу подлог заметили.

– Ну, приди вы ко мне лет десять-пятнадцать назад, я бы ответил вам не задумываясь, но сегодня… Увы, иных уж нет, а те далече, – горько вздохнул Борис Михайлович. – Разумеется, эту вещицу мог сделать я, но я ее не делал. Яновский умер два года назад. Натансон давно эмигрировал…

Слушая Бориса Михайловича, Никита пришел к очевидному выводу, что толку от этого визита не будет никакого. Старичок застрял в прошлом веке и о делах сегодняшних имеет весьма смутное представление.

– Благовещенский умер… Вот разве что его сын! – внезапно оживился Борис Михайлович. – В свое время мальчик подавал большие надежды. Конечно, сейчас ювелирное искусство обрело новые формы, эстетику, и, если хочешь преуспеть в наше время, надо гнаться за модой, но ведь и мастерство никто не отменял. Позвоните ему! Сейчас я найду телефон, – доставая из ящика очень ветхую, стянутую черной резинкой записную книжку, обещал Борис Михайлович. – Очень толковый молодой человек. Ну вот. Записывайте.

«Молодому человеку» оказалось не менее пятидесяти лет, и был он владельцем собственной ювелирной фирмы, располагавшейся в современном здании, чистом, ярко освещенном, с надежной охраной.

Никиту Павел Михайлович Благовещенский встретил на проходной лично.

– Так, значит, Борис Михайлович еще жив? Крепкий старик, – ведя Никиту по коридорам, качал головой Благовещенский. – Ну а от меня вам что понадобилось?

– Консультация. Мне надо найти мастера, изготовившего одну копию.

– А зачем? – распахивая дверь кабинета, коротко спросил Благовещенский.

– Мне надо найти заказчика этой вещи.

– Ясно. Давайте посмотрим. Но не обещаю, что смогу помочь. Если изделие достаточно сложное или виден яркий авторский почерк это одно, а если рядовая копия, тут уж извините.

Никита достал коробочку с камнем.

– Любопытная вещица. Цепочка подлинная? – разглядывая камень, поинтересовался Благовещенский.

– Да. Копию, скорее всего, делали по фотографии.

– Гм… Ну что ж. Если говорить о моих сотрудниках… Нина Николаевна, пригласите ко мне Сашу Марусина, – попросил он по громкой связи секретаршу. – Если эту работу выполнил не он, помочь вам не смогу. В городе много мастерских и частников, всех я, к сожалению, не знаю. А есть еще шанс, что вещь могли сделать в другом городе.

– Добрый день, Павел Михайлович, вызывали?

– Проходи, Саша. Присаживайся. Такой вопрос, не ты, случаем, делал эту вещь? – Благовещенский положил на середину стола камень.

– А что случилось? – поинтересовался Саша, не торопясь разглядывать вещь, чем фактически признался в ее изготовлении.

– Полицию интересует заказчик этой вещи, – правильно понял вопрос сотрудника Благовещенский.

– Послушайте, Александр?..

– Евгеньевич, – робко ответил мастер.

Молодой, лет тридцати пяти, худой и длинный, как стропила, с жидкими, прилизанными волосами.

– Евгеньевич. Так вот, у нас нет к вам никаких претензий, но нам очень нужно найти заказчика этой вещи. Помогите, пожалуйста, – проникновенно попросил Никита.

– Я не знаю этого человека, ему рекомендовали меня какие-то общие знакомые, – то и дело посматривая на Благовещенского, приступил к рассказу Александр Евгеньевич. – Мы и виделись с ним, собственно, всего два раза, когда он обсуждал заказ и потом, когда я его передавал.

– Когда это было и при каких обстоятельствах?

– Он позвонил месяца полтора-два назад. Предложил работу, сказал надо изготовить для жены кулон, материал мой. Я согласился встретиться.

– А где вы встречались?

– У меня. Я живу один. Он приехал, привез фотографии, сказал, жена была у друзей за границей, увидела там у кого-то вот такую вот подвеску и теперь житья ему не дает. Надо сделать максимально точную копию. Мне это показалось странным. Вещь была явно старинной, очень, но совершенно не декоративной. Просто булыжник. Я предложил сделать что-то поинтереснее, можно даже копию какого-то известного украшения, но он не соглашался. Ну нет так и нет. Хозяин – барин. Я сделал. Позвонил ему. Он приехал, забрал. Второй раз он очень спешил, даже не раздевался. Вошел, посмотрел работу. Отдал деньги, и все.

– Ясно. А как его звали?

– Егор, кажется? А может, Вадим? У меня, знаете ли, плохая память на имена, – жалко улыбнулся мастер.

– Хорошо. А связывались вы с ним как?

– По телефону. Он мне позвонил, потом еще звонил, спрашивал, как идет работа, а потом я ему сообщил, что все готово. Но я его номер стер, когда мы рассчитались. Не люблю телефон захламлять ненужной информацией.

– Чудно, – сдерживая раздражение, проговорил Никита. – Ну а как он выглядит, вы запомнили?

– Разумеется. А как же. Хотите, нарисую?

– Конечно, хочу, – вздохнул Никита, понимая, что имеет дело с человеком-чудаком.

С карандашного наброска на Никиту смотрел Олег Демченко, двоюродный брат покойного Овечкина. Бинго!

Никита не помчался в отделение. Он зашел в «Теремок», навернул борща, закусил блинчиками и в прекрасном настроении двинулся на службу. Демченко от него теперь деться было некуда.

– Никита, ты где пропадаешь? – встретил его с порога Митька Крупенин. – Тут у тебя труп Демченко. Он же у тебя в числе подозреваемых проходил?

– Кого? – Никита так и шлепнулся на стул. В горле поднялась изжога.

– Олега Демченко, родственника Овечкина. Дежурная группа уже выехала. Его домработница нашла, мертвого. Вроде явных повреждений на теле нет, но ты же понимаешь…

Никита уже мчался по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступени.

Глава 6

30 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

– Здорово, мужики, ну что у нас тут? – ворвался в квартиру Демченко запыхавшийся Никита.

– Да вот, взгляни, тело еще не унесли, – предложил Сашка Трошин, протягивая Никите руку.

Демченко лежал на кровати, спокойно прикрыв глаза, никаких повреждений на нем и правда видно не было. Был он одет в спортивные брюки и футболку, очевидно, так он ходил по дому. Ходил, ходил, прилег отдохнуть и умер.

– Сердечный приступ, что ли? – с сомнением поинтересовался Никита.

– Можно было бы предположить, если бы не одно «но», – загадочно проговорил Сашка и повел Никиту в кабинет. – Похоже, Демченко вырубили, чтобы беспрепятственно пошарить в его квартире.

– Ух ты, как сейф поклацали, – присвистнул Никита. – Да, действовал явно любитель.

– Да, причем недалекий. Надо было, прежде чем Демченко вырубать, выяснить у него код сейфа. Сплошное дилетантство, – с наигранным разочарованием проговорил Сашка.

– А отпечатки дилетант оставил?

– Жуков вроде насобирал что-то по квартире, но еще надо разобраться, где чьи отпечатки, так что жди.

– Ну а сейф открыть пробовали? – осматривая поцарапанную, но все еще запертую дверцу, спросил Никита.

– Разумеется. Не смогли. Ждем специалиста. Славка связался с фирмой, которая сейфы продает, обещали кого-то прислать. Ждем. Кстати, на кухне домработница сидит, она тело нашла. Хочешь побеседовать?

На кухне сидела, поджав под стул ноги, испуганная женщина лет пятидесяти, с простым, открытым лицом, в синем рабочем костюме, и крепко держалась руками за швабру.

– Добрый день, – присаживаясь напротив, улыбнулся Никита. Домработницу он не подозревал и хотел тетку расслабить, чтобы зубами от страха не стучала. – Скажите, вы давно у Демченко работаете?

– Года три. Я в этом комплексе уборщицей работаю, а заодно у некоторых жильцов подхалтуриваю. Очень удобно. Все в одном месте, – еще крепче сжимая швабру, пояснила домработница. – Меня Анна Васильевна зовут, фамилия Фомина. Меня все знают, и охрана, и администрация, и жильцы, и жалоб на меня никогда не было. Только благодарности. Я тут с самой постройки дома работаю.

– Не сомневаюсь в вашей порядочности и компетентности. А Демченко вы хорошо знали?

– Олега Андреевича? Нет. Мы даже виделись редко. Я днем убираю, когда жильцы на работе, им так удобнее, и мне тоже. Мы с ним два раза в месяц виделись в дни расчета, и все. Если ему что-то надо, он обычно по телефону звонил, – старательно объясняла Анна Васильевна.

– А что надо?

– Ну, там, может, белье поменять или вещи из химчистки разобрать. Или холодильник помыть, да мало ли? Но это бывало редко.

– И как часто вы у него убирали?

– Три раза в неделю. Он же холостяк, у него грязи мало и беспорядка нет, аккуратный был человек, не то что иногда бывает, в квартиру войти противно. С вечера вечеринку устроят, назовут девиц, приятелей, входишь в квартиру, по полу ступать противно. А уж что только я из диванов и кроватей не вынимала! По две пары перчаток надевать приходится, – брезгливо поморщилась Анна Васильевна.

– А у Демченко такого, значит, не бывало? – уточнил Никита.

– Нет. Приличный был человек, да и возраст, не мальчик уже.

– Ясно. Ну а гости у него бывали? Может, женщины?

– Не знаю. Может, и бывали, но следов их присутствия я не находила. Чашки, испачканные помадой, или вещи забытые, или еще что. Может, Олег Андреевич сам за ними прибирал, не знаю. Посуду он сам всегда в посудомойку загружал, белье в стирку обычно тоже. Я только постельное стирала, может, еще полотенца. Аккуратист был. Так что насчет женщин не скажу. А вы знаете что, вы по камерам наблюдения проверьте. У нас же тут везде камеры понатыканы. И в подъезде, и на каждом этаже, а некоторые и в квартирах ставят, чтобы за прислугой следить, – неожиданно подсказала Анна Васильевна. – Может, и у Олега были.

«Вот бы они были!» – оживился Никита.

– Никита, там человек из фирмы приехал, по сейфам. Идем?

Сейф был открыт быстро, без проволочек, в нем обнаружились некоторая сумма денег, документы на квартиру, загородный дом и небольшая шкатулочка, обтянутая черным потертым бархатом, в которой обнаружился пропавший камень Овечкина.

– Ну вот и твой камешек! – радостно воскликнул Сашка. – Нашелся.

– Да я и так сегодня установил, что это Демченко поддельный камень заказывал у ювелира. Он мне живым был нужен, а тут такое, – зло заметил Никита. – Прям кто-то вовремя подсуетился.

– А может, и так, – почесал макушку Саня.

– Домработница говорит, в этом доме хозяева квартир часто камеры ставят, чтобы за прислугой следить, вы не проверяли, у Демченко такие стоят? – мрачно поинтересовался Никита, захлопывая шкатулку.

Увы, в квартире Демченко камер наблюдения не было. Но они были на этаже, и в холле, и в подземном паркинге. Записи на них были целехоньки, и, просмотрев записи за последние сутки, Никита с коллегами без труда вычислили убийцу.

На этом приятные открытия закончились.

Убийца был среднего роста, худощавый, одет в черную куртку с капюшоном, черные спортивные брюки, черные кроссовки. На территорию комплекса проник через автоматически открывшиеся ворота вслед за въехавшей машиной одного из жильцов, проник в подземный паркинг, оттуда на лифте поднялся на этаж. Позвонил в звонок, Демченко открыл, убийца вошел. Что было дальше, пока не ясно, но Жуков скоро объяснит, как умер Демченко и от чего, ну уж точно не от сердечного приступа.

В любом случае Демченко открыл дверь убийце сам. Значит, был с ним знаком. Круг сужается.

– Слушай, а как этот тип до дома Демченко добрался? Не пробовал выяснить? Может, там вокруг дома камеры наблюдения есть? Проверил бы, – щелкая клавишами компа, посоветовал Митька Крупенин, слушая раздраженный рассказ Никиты о несвоевременном убийстве Демченко.

– Мысль. Тебя, Митька, повысить надо, засиделся ты в операх, надо тебя в начальники отдела, что ли, произвести или хоть звание повысить, – щедро похвалил коллегу Никита.

– Дождешься от начальства. Но ты лично можешь пивом угостить, разумеется, после работы.

«Интересная складывается картина вокруг убийства Овечкина», – размышлял Никита, сидя вечером один в кабинете.

Очень хотелось подумать в спокойной обстановке, а дома любимая жена подумать точно не даст, будет зудеть про всякую фигню, про стиралку, которая скачет во время отжима, что ей надоело вручную посуду мыть, про подружку Жанну, которой муж машину купил, или еще что-нибудь придумает. Поэтому домой Никита не торопился, а сидел в кабинете и думал.

Значит, так. По его версии, Овечкина убил тот, кто подменил камень. Копию камня заказал Демченко, у него же после смерти обнаружился подлинник. Но на момент смерти Овечкина у Демченко имеется алиби. Надежное, подтвержденное достаточным количеством незаинтересованных свидетелей. Что из этого следует? Демченко подменил камень раньше? А Овечкина убил кто-то другой? Или же у Демченко был подручный, исполнитель, который убил Овечкина, подменил камень и принес его Демченко. А потом сам же Демченко и убил, а камень хотел забрать себе. А почему? Демченко не рассчитался с ним. Логично.

Но вот что странно, это способ убийства. Демченко напоили сильнодействующим наркотическим веществом, а затем еще сделали инъекцию, введя заведомо смертельную дозу. Убийца сперва хотел выяснить, где камень, или даже узнать комбинацию сейфа, но не угадал с дозой, Демченко ничего не сказал. Убийца сам нашел сейф и попытался его открыть? Почему тогда бросил все, не доведя до конца? Понял, что не сможет?

Что-то тут не стыкуется. А может, он нашел деньги и, скажем, дорогие часы и, не сумев открыть сейф, сбежал, решив не рисковать? Возможно. Но зачем Демченко его впустил, если у них были разногласия? Это было необдуманно и неосторожно.

С другой стороны, убийство Овечкина не похоже на умышленное, скорее можно подумать, что его убили в панике или не рассчитали силу удара. Может, убийца хотел лишь оглушить Овечкина, чтобы подменить камень, но не рассчитал силу удара, да и способ, которым убили Демченко… Убийца не похож на кровожадного головореза. Поэтому Демченко его и не испугался? Да и потом, Демченко был крупнее и физически более развит, чем его убийца. К тому же в доме имелась охрана.

Ладно, с этим более-менее ясно. Но вот сейф… Во всем просматривается плохо продуманный дилетантизм. Митька прав, надо выяснить, как убийца добрался до дома Демченко, да и вообще, может, где-то его лицо засветилось? Или свидетелей удастся найти, которые его видели.

– Вот, смотрите, вот на этом кадре есть пешеход, похожий на вашего подозреваемого, – девушка ловко щелкала клавишами, выводя на экран то один кадр, то другой. Видео было черно-белым, низкого разрешения, но что-то рассмотреть было можно. – Вот этот кадр был сделан на проспекте примерно в этой точке, рядом с переулком, я вам распечатку с адресами камер сделаю. А вот тут видна машина «Делимобиль», она сворачивает в переулок, который потом выходит на проспект, но только с другой стороны. Так вот, я проверила на всякий случай эту машину. Понимаете? В переулке камер нет, но я подумала, а что, если он шел именно по переулку, и проверила камеры в начале переулка. И увидела машину! – Девушка гордо взглянула на Никиту, ожидая похвалы. – Потому что больше ни на одной камере в этом районе я его найти не смогла.

– Умница! Вы просто Шерлок Холмс, вас надо к нам на работу переводить! У вас явный дедуктивный талант, – не поскупился на похвалу Никита.

Выяснить аккаунт человека, арендовавшего конкретный автомобиль в конкретное время, потребовало некоторого времени, на общение с компанией, получение разрешения на доступ к персональным данным, и вот уже Никита имеет полную информацию. Фамилия, имя, отчество, номер банковской карты, номер водительских прав и регистрация. Так просто и так глупо со стороны убийцы. Очень глупо и очень просто. Слишком. Но, с другой стороны, если он не собирался убивать…

– А гражданин Щеглов‐то у нас недавно освободился, – присвистнул радостно Никита. – Он у нас мало того что грабежом промышлял, так еще и наркоман со стажем. Вот тебе и способ убийства Демченко.

– Ну вот видишь, а ты плакался, не раскрою, нет подозреваемых, глухарь. А как все удачно сложилось? Даже Демченко твоего удачно грохнули, – порадовался за товарища Митька Крупенин.

– Да, надо бы повнимательнее взглянуть на дело этого Щеглова, а то пока сложно понять, как Демченко мог на этого кадра выйти, где он, а где наркоман Щеглов, – бормотал Никита, щелкая клавишами компьютера.

– Ну, так запроси дело, а пока ордер на арест оформи. Что бы ты в деле ни нашел, убийца у тебя уже имеется, осталось только концы с концами связать.

– Тьфу, тьфу, тьфу. Не накаркай, – суеверно поплевал через левое плечо Никита.

– Щеглов Даниил Анатольевич?

– Да.

– Вы задержаны по подозрению в убийстве Олега Андреевича Демченко.

– Кого? Это какая-то ошибка. – Лицо Щегла изображало бесконечное недоумение и страх. – Я даже не знаю, кто это!

– Вот и разберемся.

– Я никого не убивал. И убитого не знаю. Даже имени его не слышал! – нервничал Данила Анатольевич, сидя в кабинете следователя. – Как вы понять не можете!

Худое желтоватое лицо Щеглова, узкие костлявые плечи и затравленный взгляд могли вызвать жалость у кого угодно.

Никита наблюдал за Щеглом из угла кабинета и думал о том, как этот еще молодой мужик, образованный, из приличной семьи, это Никита узнал из дела, бездарно погубил свою жизнь. Сначала наркотики, потом ограбление и разбой, а теперь вот убийство, не прошло и пары месяцев, как он освободился. Не дай бог такой судьбы.

– Вы хотите сказать, что никогда не бывали в доме на Ушаковской набережной?

– Да я даже в том районе лет сто не был!

– А вот камеры наблюдения сообщают нам обратное. И что самое главное – машина, на которой вы прибыли на место преступления, взятая вами в аренду, безошибочно указывает на вас.

– Машина, взятая в аренду? Да вы с ума сошли!

– Отчего же? У вас нет прав? – сочувственно поинтересовался следователь.

– Есть, – недовольно буркнул Щегол.

– Так, значит, взять машину в аренду вы могли?

– Но не брал! И вообще, когда все это было? Вы даже не спросили, где я был в это время. А может, я на встрече выпускников был в компании сорока бывших одноклассников во время убийства, – горячо воскликнул Щегол.

– А вы были?

– А когда я должен был там быть?

– Двадцать восьмого апреля с девяти часов вечера до одиннадцати, – любезно подсказал следователь.

– Встречи выпускников в этот вечер не было, но я был в гостях. Так что алиби у меня имеется, и даже ночевал там, – мгновенно преобразился Щеглов.

– Адрес, фамилия хозяев.

– Овечкина Валерия Александровна, проживает в собственном доме…

– Кто? Овечкина? – Никита был так потрясен услышанным, что повел себя как сопливый стажер.

– Гм… – неодобрительно кашлянул следователь. – Вы знакомы с гражданкой Овечкиной?

– Да, – гордо ответил Щеглов.

– Как давно и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– Она была моей гражданской женой, еще до того, как меня посадили, мы познакомились, когда в университете учились. Мы прожили вместе четыре года. Потом меня посадили, она вышла замуж за Владимира Овечкина. А недавно овдовела.

– И когда же вы восстановили ваше знакомство?

– Мы встретились уже после смерти ее мужа. Я просто поддерживаю ее по-дружески, – пожал плечами Щеглов.

– Вот как, и бывая у нее в доме, вы ни разу не встретились с братом ее покойного мужа, Олегом Демченко?

– Так Демченко – это брат Владимира Овечкина, Олег? Нет, мы никогда не были знакомы. Я даже не видел его никогда. Мы виделись с Лерой раз пять после смерти ее мужа, один раз она ко мне приезжала, и четыре раза я к ней, никого дома в это время не было, ни родных, ни прислуги, ни знакомых. Но про Олега я слышал от Леры.

– И что же она вам рассказывала?

– Что он не дает ей проходу. Шантажирует и заставляет выйти за него замуж.

– Как интересно.

– Ну да. Она просила меня ей помочь, и я сказал, что могу жениться на ней, чтобы Олег оставил ее в покое.

– А чем именно Олег Демченко шантажировал Овечкину?

– Точно не знаю, но у Леры с этим Олегом еще при жизни Овечкина были крайне плохие отношения, насколько я понял с ее слов.

– И вы предложили ей выйти замуж за вас, умного, надежного, любящего, а чтобы убрать с дороги возможного конкурента, решили убить Демченко? – развил мысль следователь.

– Никого я не убивал. Зачем? За что? И вообще, я весь вечер и всю ночь провел у Леры, у Валерии Александровны, можете спросить у нее, – снова начал горячиться Щеглов. – Я приехал около четырех, мы поужинали, посмотрели телевизор, потом я уснул и проснулся уже поздно, было около одиннадцати, может, чуть позже. Потом мы еще перекусили, посидели, поболтали и пошли спать. Я в комнату для гостей, она к себе, – торопливо прибавил он. – Как я уже говорил, между нами сейчас сугубо дружеские отношения.

– Скажите, Щеглов, вы сейчас работаете? – неожиданно сменил тему следователь.

– Нет. Еще не успел устроиться. Но собираюсь.

– А на что вы живете?

– Пока меня не было, мать сдавала мою квартиру, а деньги складывала на счет, накопилась приличная сумма, вот на эти деньги я сейчас и живу.

Никита кивнул за спиной у Щегла. Он уже успел проверить эту информацию, пообщавшись с сестрой Щеглова и побывав в банке.

– И как надолго вам хватит этих средств?

– Смотря как тратить, – уклончиво ответил Щегол. – Может, на полгода, может, на год. Но у меня были планы устроиться на работу в ближайшее время. Я хорошо знаю языки, могу работать переводчиком. Репетитором. Специальность есть.

– Не уверен, что вы смогли бы устроиться на хорошую работу с вашей биографией. Но сейчас не об этом. Значит, вы утверждаете, что вечер двадцать восьмого апреля провели в доме у Валерии Овечкиной?

– Да, совершенно верно. И она это может подтвердить.

– Валерия Александровна, скажите, вам знаком некто Щеглов Даниил Анатольевич?

– Да. К сожалению, – сухо ответила Лера, рассматривая немолодого, полноватого, с залысинами следователя. Он ей не нравился. Ненатурально слащавый, подчеркнуто вежливый, причем сразу чувствовалось, что он с легкостью может поменять эту вежливость на такое же откровенное неприкрытое хамство. И что людей он не уважает, и ее в том числе. И Лера очень жалела, что нельзя продолжить общение с молодым, чуть нагловатым опером, тот хоть внешне был приятен, да и вел себя попроще, и она себя чувствовала с ним спокойнее, безопаснее. Но деваться было некуда.

– Почему «к сожалению»? – участливо спросил следователь.

– Когда-то нас с Даниилом связывали очень близкие отношения, я любила его, – стараясь быть сдержанной, проговорила Лера. – Затем он стал употреблять наркотики, и наша совместная жизнь постепенно превратилась в ад, а вскоре его, к счастью, посадили.

– К счастью? Неужели вам не было его жаль?

– Это был уже другой человек. Ему никто не нужен был и никто не был интересен, кроме дозы. Я счастлива, что смогла освободиться от этих отношений и сама не скатилась в пропасть.

– Понимаю. Ну а что вас заставило встретиться с ним после смерти мужа? – продолжал все так же задушевно расспрашивать следователь.

– Он. Он на протяжении нескольких дней пытался встретиться со мной, но тогда меня осаждали журналисты и я вообще никого не принимала. А затем прислуга передала мне его записку, он просил о встрече. Оказывается, он освободился и уже несколько дней караулил меня у дома, надеясь повидаться.

– У дома? В городской квартире?

– Нет. За городом. Как выяснилось, у нас в заборе, который огораживает поселок, имеется дыра со стороны леса, он ее нашел и преспокойно незамеченным проникал на территорию поселка. Следил за мной.

– А как ему удалось узнать ваш адрес? Вы писали ему на зону?

– Разумеется, нет. А как он узнал адрес, лучше спросить у него. Но вообще он всегда был очень сообразителен и предприимчив, – горько ответила Лера.

– Ну хорошо. А какие отношения вас связывали с Олегом Демченко? – поменял тему следователь.

– Скверные.

– Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

– Пожалуйста. Олег был двоюродным братом Володи, они дружили с детства. После смерти родителей Володи семья Демченко очень его поддержала. Олег был его ближайшим другом. С прежней женой Володи Олег как-то ладил, но вот меня невзлюбил с самого начала. Мне кажется, он ревновал Володю ко мне. Потому что после свадьбы мы совершенно естественно много времени проводили вдвоем с мужем, Володя любил, чтобы я везде его сопровождала, ездила с ним на гастроли, бывала на всех его концертах за кулисами. Володя советовался со мной по всем вопросам, и, вероятно, Олег стал чувствовать свою ненужность или понимал, что утратил эксклюзивное место рядом с гением. Не знаю уж точно, но меня он не любил. Все время старался поддеть, отпускал язвительные замечания в мой адрес, говорил мужу про меня гадости.

– А вы?

– Я тоже его терпеть не могла, – честно ответила Лера, – и мечтала, чтобы муж его выгнал из дома. Но увы, Володя был слишком к нему привязан, а Олег, пользуясь Володиной мягкостью и щедростью, частенько тянул с него деньги.

– Скажите, а Демченко пытался когда-нибудь вас шантажировать?

– Откуда вам это известно? – встрепенулась Лера.

Следователь лишь пристальнее на нее взглянул.

– Ах да, Даниил, – сообразила Лера. – Да, он пытался меня шантажировать, а я имела глупость и неосторожность пожаловаться на это Щеглову.

– Почему же глупость?

– Потому что Щеглов не тот человек, кто может бескорыстно посочувствовать другому, и уж тем более глупо было ожидать от него помощи. Но после смерти мужа я была подавлена, растеряна и чувствовала себя брошенным одиноким ребенком. – Лера горько улыбнулась. – Володя при всей своей мягкости и увлеченности творчеством был прекрасным мужем. С ним я чувствовала себя защищенной, избавленной от проблем и опасностей. И когда его не стало, а на меня навалились и боль потери, и чувство одиночества, и Олег с его требованиями, а тут еще и Щеглов появился со своим назойливым вниманием, я совершенно потерялась. Отчаялась.

– Чего же хотел от вас Демченко и чем он мог вас шантажировать? Валерия Александровна, вам лучше честно ответить на этот вопрос, потому что мы все равно выясним правду, – настойчиво посоветовал следователь, сверля Леру взглядом.

– Думаю, да, – вяло согласилась она. – Да и какое это теперь имеет значение? Все умерли.

– Слушаю.

– Я надеюсь, эта информация останется конфиденциальной и нигде не всплывет. Я хочу, чтобы это было зафиксировано в деле, потому что в случае обнародования этой информации я найму опытных юристов и подам в суд за нанесение тяжкого морального вреда или как там это грамотно называется. В любом случае юристы знают, – холодно предупредила Лера, пусть не думает, что она законченная откровенная дура.

– Вы можете быть совершенно спокойны, – заверил ее недовольный следователь. Чего-то подобного следовало ожидать, а то больно уж вдовушка была покладиста. – Я слушаю вас.

– Когда Щеглов окончательно опустился и стал законченным наркоманом, мы еще жили вместе, ему все время не хватало денег на дозу, я не знала, как его спасти, от нас все отвернулись… в общем, нам остро нужны были деньги, и тогда он уговорил меня, как, до сих пор не могу понять, но он смог уговорить меня подработать веб-моделью, – с трудом выдавила из себя Лера.

– И что?

– Что значит «что»? Вы понимаете, о чем я говорю? Это практически порнография, если не хуже! Это длилось около месяца, потом его посадили, а я вдруг очнулась от этого кошмара словно от гипноза, пришла в себя. Вернулась в семью, в нормальную жизнь, и когда Щеглова посадили, я приехала к нему на свидание в тюрьму и твердо сказала, что между нами все кончено навсегда и чтобы он больше никогда меня не беспокоил! Я была уверена, что навсегда перевернула эту страницу своей жизни, удалила все аккаунты, записи, все, и вот Володя умирает, а на пороге появляется Олег, запугивает меня, говорит, что теперь я одна, беззащитная перед лицом стервятников, что меня оберут, ограбят и мне надо срочно выйти за него замуж. Естественно, что я отказалась, и вот тогда он предъявил мне те самые записи. Как он их раздобыл, я не знаю, – не глядя на следователя, качала головой Лера. – Он грозил их обнародованием. Затем объявился Щеглов и принялся петь о вечной любви, об одиночестве, стал твердить, что Маша его дочь, хотя это полнейшая чушь. В общем, я оказалась между ними как в тисках, мое прошлое взяло меня за горло, я чувствовала себя загнанной в ловушку, одинокой, беззащитной, уязвимой. Мне не к кому было обратиться за помощью, учитывая пикантность проблемы. И вот однажды я в приступе слабости пожаловалась Щеглову на Олега. Мне казалось, это будет справедливо, если он что-то сделает, поможет мне справиться с Олегом, в конце концов, это из-за него я попала в такую ситуацию. Хотя глупо было надеяться, он в жизни ничего просто так не делал, – с досадой рассказывала Лера. – Щеглов тут же вцепился в меня и стал настойчиво звать замуж, обещая защитить от Олега. Решить проблему. Я не верила в его помощь, просто понимала, что и он хочет прикарманить Володины деньги.

– И что же было дальше?

– А ничего. Каждый из них гнул свое. Я тянула время, морочила обоим голову, надеясь, что все как-нибудь само собой разрешится. Олегу говорила, что выйду за него, когда кончится траур, Щеглову, что подумаю над его предложением. В общем, трусливо прятала голову в песок в надежде, что все само собой рассосется.

– А почему вы не обратились за помощью к продюсеру вашего мужа, насколько мне известно, вы с ним находитесь в хороших отношениях, у него есть юристы, он мог бы вам помочь?

– Разумеется, ведь мы с Иваном являемся наследниками Володи, и Вадим заинтересован в плодотворном сотрудничестве с нами, но если он узнает о моих проблемах, то, возможно, захочет использовать их в своих интересах, – покачала головой Лера, – мне не на кого рассчитывать.

– Хорошо. Вы попросили Щеглова разобраться с Демченко, и он обещал вам помочь. Когда у вас созрел план убийства? Вы его разработали?

– План убийства? Вы с ума сошли? – вскинулась Лера. – Все, что я хотела, чтобы Щегол припугнул Олега или уничтожил каким-то образом те записи, да, если честно, я сама не знаю, чего хотела. Просто чтобы пожалели. Чтобы Володя был жив, а эти двое оставили меня в покое! – Лера поняла, что больше не сможет сдерживать слезы, и дрожащими руками пыталась вытащить из сумочки пачку бумажных платочков.

– Значит, план разработал ваш давний приятель Щеглов?

– Я не знаю, что он разрабатывал, потому что вообще не интересуюсь его делами и планами. Мы виделись всего четыре-пять раз, и все эти встречи, не считая одной-единственной, были его инициативой. Я лишь однажды приехала к нему, когда получила его записку с известием, что он освободился. Я приехала к нему сказать, чтобы он раз и навсегда оставил меня в покое. Но он, естественно, не послушался. А в день, когда убили Олега… Если честно, то уж лучше бы я вышла замуж за него, – перебила сама себя Лера. – Он хоть и был мерзавец, но, во всяком случае, не наркоман и не уголовник и никогда не скрывал своих целей и намерений.

Следователь изобразил на лице то ли удивление, то ли недоверие.

– Так вот, в тот день, когда погиб Олег, Щеглов явился ко мне без предупреждения, как к себе домой. Выгнать его я не смогла, можно было вызвать охрану, которая сидит на въезде в поселок. Но не хотелось скандала, да и соседей посвящать в подробности моей жизни тоже. Пришлось его терпеть. Даже ужином накормила. Потом он завалился спать на диване как ни в чем не бывало, а мне пришлось уехать. В филармонии в этот вечер был концерт, посвященный памяти Володи, мне надо было обязательно там быть. Я немного опоздала, но так даже было лучше, не хотелось ни с кем общаться.

– А господин Демченко не должен был там присутствовать?

– Но он же не вдова покойного. К тому же он не столько восхищался творчеством Володи, сколько фактом своего родства с ним.

– То есть Демченко в филармонии в этот вечер не ждали?

– Я – точно нет.

Глава 7

30 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Из Следственного комитета Лера вышла опустошенная, ощущая себя как выжатый лимон.

Настроение у нее было хуже некуда. Такого поворота она никак не ожидала. Заподозрить ее в сговоре со Щеглом? Да неужели они не понимают, что это в принципе невозможно? Быть с ним навеки связанной таким преступлением? Ну уж нет! Поищите дуру! Да и вообще, как бы им потоньше намекнуть на то, что Щегол убил Володю, но так, чтобы они опять не стали подозревать ее в соучастии? Господи, как хорошо, что она сразу же не проговорилась, а то сидела бы уже в СИЗО, или куда они сажают подозреваемых. И зачем она только созналась, что Олег ее шантажировал, молчала бы, дура, в тряпочку, мало ли, что Щегол им наболтал?

Садясь в машину, Лера испытывала предательскую слабость, руки мелко дрожали, голова болела, давление было на нуле. Как ей хотелось повернуть время вспять. Чтобы Володя был жив, она бы сейчас ехала домой, к нему, он бы суетился вокруг нее, хлопотал, требовал, чтобы Галя немедленно заварила чай с жасмином, принесла плед, пирожные, лед, вызвала врача, Лера бы капризничала, требовала оставить ее в покое…

Ах, какое это было счастливое время, а через неделю они бы улетели в Мюнхен, а потом в Стокгольм, а потом к себе во Францию. И все было бы хорошо.

По щекам Леры потекли слезы. Ей было пронзительно жаль себя, ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, закончилось хорошо и навсегда.

– Что думаете, Никита Сергеевич? – поинтересовался у Никиты следователь Дроздов, когда вдова покойного тенора покинула кабинет.

– Не знаю. Вроде все ясно как белый день, а с другой стороны…

– Что вас смущает?

– Участие вдовы в убийстве Демченко, а может быть, и собственного мужа, – потер нос Никита.

– Причин для убийства мужа у нее не было, вы сами говорили.

– Да, но это было до того, то есть до убийства Демченко и до появления Щеглова, – неуверенно проговорил Никита.

– Ну что ж, давай разберем все факты, вами, кстати, собранные, – с улыбкой проговорил Дроздов. – Итак. Домработница Овечкиных показала, что видела Щеглова неоднократно перед домом, что он искал встречи с Овечкиной сразу же после смерти ее мужа.

– Убийства, – поправил Никита.

– Хорошо, убийства. Овечкина его не видела, встречаться отказывалась и понятия не имела, кто это, очевидно, до тех пор, пока домработница не передала ей записку. Этот факт подтверждают и Щеглов, и Овечкина. Далее проникновение Щеглова на территорию загородного поселка, факт наличия дыры в заборе подтвержден.

– Да.

– Несколько соседей вспомнили Щеглова, и двое даже считают, что видели его в поселке еще до смерти Овечкина, – листал страницы дела Дроздов.

– Точно.

– Слушай, а что, если мы вообще не по тому пути пошли?

– То есть?

– Ну вот смотри. Демченко недолюбливал жену Овечкина, по ее словам и свидетельству продюсера. Накопал на нее компромат. Какой? Он узнал, что до брака с Овечкиным она работала так называемой веб-моделью, – рассуждал Дроздов.

– Ну.

– А когда она этим занималась?

– Когда жила со Щегловым.

– Вот! А скажите мне, пожалуйста, на этих сайтах кто-то регистрируется под собственным именем?

– Нет. Все выбирают себе ник.

– Вот именно! Спустя столько лет Демченко каким-то образом разыскал видео с Овечкиной, вряд ли оно попалось ему на глаза случайно. Это ведь еще надо было догадаться, что приличная женщина, жена известного человека, могла заниматься подобным ремеслом. Мне кажется, логичнее предположить, что Демченко разыскал Щеглова, об их отношениях наверняка знали многие, бывшие сокурсники Овечкиной, ее подруги. Щеглов как раз освободился, ему нужны были деньги, и он с охотой поделился с Демченко компроматом на Овечкину, а заодно согласился подменить камень и убить Овечкина.

– Логично. Но потом он встретился с Овечкиной и сообразил, что на правах старого друга и любовника сам может все получить, включая камень, – согласно кивнул Никита.

– Ну да. Овечкина, по собственному признанию, соглашалась с обоими, обнадеживала и тянула время, – поддержал его Дроздов.

– Ну да, а Щеглов решил, что дело в шляпе, и осталось только избавиться от конкурента и свидетеля его преступления. Никто его знакомство с Демченко подтвердить не мог, связи между ними не просматривалось, и он решил все по-тихому обстряпать.

– Не учел только наличия видеокамер на улицах и с «Делимобилем» напортачил! – самодовольно заключил Дроздов.

– Вот это меня и смущает, – скис Никита. – Не похож Щеглов на идиота. Зачем ему понадобилось с машиной светиться? Уж лучше бы угнал.

– А если он не умеет? На общественном транспорте ехать? В такси? Нет, не так уж он и сглупил. Встал далеко от дома Демченко, в темном переулке, к дому подошел пешком. Если бы не видеокамеры, сообразили бы мы «Делимобили» проверить?

– Пожалуй, нет, – согласился Никита. – И все же как-то все легко и просто.

– Вам, Никита Сергеевич, не угодишь. Трудно – плохо, и легко – нехорошо. А что же вас устроит, капризный вы мой? – язвительно спросил Дроздов.

– Не знаю. Доказательств маловато. Свидетелей бы найти.

– Вот и ищите, это по вашей части, – напутствовал его Дроздов, поднимаясь из кресла.

И Никита пошел искать. Потому что все в их рассуждениях с Дроздовым было верно, а вот фактов было маловато, и Щеглов никак сознаваться в содеянном не желал.

Факт знакомства Щеглова с Демченко установить пока не удавалось. Если визит Овечкиной к Щеглову припомнила соседка последнего, видела в глазок, то Демченко никто из соседей не вспомнил. Это, конечно, нельзя было рассматривать как доказательство, его могли забыть, не заметить, они со Щегловым могли встретиться на нейтральной территории. В кафе, на улице, еще где-то. Так даже логичнее, если предположить, что Демченко планировал шантаж и убийство Овечкина.

Хотя прежде чем вовлекать Щеглова в это дело, Демченко должен был с ним познакомиться, прощупать его… Но, допустим, он такой осторожный, что сразу решил не светиться рядом со Щегловым. Шантаж тоже уголовно наказуем. Но дело в том, что и Щеглова никто возле дома Демченко не видел. Ни охранники, ни соседи. И что же? Щеглов, ни разу не бывавший у Демченко дома, вот так сразу, без подготовки, попер к нему в квартиру с целью убийства? Или сперва незаметно следил за ним?

Сложным план Щеглова не назовешь. Проник в дом Демченко незамеченным, поднялся на этаж, позвонил в дверь, Демченко открыл. А дальше дождался подходящего момента, засандалил ему дозу в предплечье, подождал, пока тому поплохеет, принялся искать камень. Камень оказался запертым в сейфе. Щеглов не медвежатник, открыть не смог, шифра не нашел. А допросить Демченко уже не смог, тот откинулся. А может, Щеглов не рассчитал с дозой? Хотел сперва побеседовать с ним, а тот помер раньше времени, и пришлось Щеглову уходить ни с чем. А с другой стороны, он, наверное, рассудил так, что камень вернут вдове, а вдова вскорости станет его законной супругой, значит, и камень перейдет в его собственность.

«Да, но захотела бы Овечкина выходить за Щеглова, если бы угроза со стороны Демченко исчезла?» – рассуждал Никита, усиленно хмуря лоб от натуги.

А почему бы и нет? Щеглов мог бы ее точно так же шантажировать, как и Демченко, теми же самыми записями. Так что деваться мадам просто некуда. Или позор, или брак. А может, Щеглов имел рычаги и пожестче. Просто зубы пока еще не показывал. Овечкина говорила, что он был на редкость изобретательным, предприимчивым и беспринципным человеком. Может, и не врет.

В любом случае ей повезло, избавилась сразу от обоих «женихов». Причем одним махом. И вот в этом-то и загвоздка. Уж больно все удачно сложилось для Овечкиной.

Но, с другой стороны, на момент убийства Овечкина у вдовы стопроцентное алиби, на время убийства Демченко тоже. Она сидела весь концерт в ложе, ни на минуту ее не покидала, и в ложу к ней никто не заходил, она предупредила служительницу, что никого не желает видеть. А когда концерт закончился, сразу покинула свое место и вышла из филармонии, не дожидаясь окончания оваций. Но убить Демченко она все равно не успевала и даже доехать до его дома. Алиби, чтоб его.

И все равно что-то Никиту глодало. Единственной уликой против Щеглова по-прежнему оставался «Делимобиль», а воспользоваться чужим аккаунтом не так уж и сложно. Лица Щеглова ни одна камера не зафиксировала. Отпечатков пальцев нет. Факт знакомства Демченко и Щеглова не доказан. Сплошные умозаключения и догадки.

А может, это Овечкина наняла Щеглова, чтобы убить Демченко и вернуть камень? Создала себе алиби, и вуаля? А может, она и мужа заказала?

Нет, вот это как раз вряд ли. Смерть Овечкина никакой выгоды ей не несет, если только… Демченко не начал ее шантажировать до убийства Овечкина, а требовать он мог как раз камень! И тогда Овечкина, чтобы не лишиться всего в результате развода, а Овечкин, увидев, чем занималась прежде его женушка, вполне мог подать на развод, без выходного пособия, с крошечными алиментами, решила его убить. Чем не мотив?

А копию камня заказал Демченко и вручил Овечкиной, чтобы та его подменила. И она его подменила. А потом Щеглов убил Овечкина.

Никита тер голову, ероша волосы. А не проще ли было сразу убить Демченко? Проще и логичнее, и связь с Овечкиной доказать было бы труднее.

– Слушай, Строганов, ты чего там воду мутишь? Дроздов на тебя жалуется, дело не даешь закрыть. Ты чем недоволен? – грозно пыхтя, допрашивал Никиту полковник. – Все же сложилось лучше некуда, тут тебе и родственник, и уголовник, и все найдены, и мотивы имеются, и способы, и все как на тарелочке. Чем ты недоволен?

– Всем доволен, только, помимо мотивов и косвенных улик, ничего мы Щеглову предъявить не можем, а он твердо стоит на своем. Найди он адвоката пошустрее, выкрутится как пить дать.

– Ну, ты краски-то не сгущай, – задумчиво почесал ухо полковник. – А что, совсем с доказательной базой плохо?

– А то стал бы я дергаться? – буркнул Никита.

– Ну, так придумай что-нибудь, покопайся в убийстве самого Овечкина. Может, упустили что? Побеседуй еще раз со свидетелями, поройся в прошлом убитого и подозреваемого, может, ниточки какие-нибудь отыщутся, прояви смекалку.

– Да все уже перетряхнул по сто раз, свидетелей задергал, а толку?

– А ты все же подумай, зайди с какого-нибудь бока, ты же у нас парень башковитый, соображай. А нет, так пусть Дроздов дело в суд передает. И все. Сроку неделя.

Зайти с бока. С какого?

Никита бездумно слонялся по кабинету, Крупенина на месте не было, посоветоваться было не с кем, своих идей у капитана Строганова тоже не имелось.

Может, к Жукову сходить? Не поможет, так хоть разозлит. Это криминалист умел делать на «ура», за пять минут мог вывести из себя любого, а Никите сейчас любая встряска на пользу, все лучше, чем вялое тупо бездействие.

И он потащился к Сергею Александровичу в царство трупов.

Ему действительно надо доказать связь Демченко со Щегловым. А что, если покопаться в их прошлом? Что, если они были знакомы раньше, до того, как Щеглова посадили? Что, если знакомство Щеглова с Овечкиной стало для Демченко сюрпризом? Может, он просто искал исполнителя для кражи камня и вспомнил старого знакомца?

Родителей Демченко тревожить не хотелось, старенькие уже, но куда деваться?

– Нет, нет. Мы никогда не слышали такого имени, – качала головой маленькая, сгорбленная от горя и старости женщина. – И человека этого мы никогда не видели. Олежек жил своей взрослой жизнью, мы совсем не знаем его знакомых. Их, наверное, Володенька знал, но и его… Обоих… Осиротели мы, вдруг осиротели… – Она заплакала, а муж, седой и такой же сгорбленный, обнял ее, и они, прижавшись к друг другу, плакали, не обращая внимания на Никиту, словно его и не было в комнате, погрузившись в пучину собственного горя.

Сестер и братьев у Демченко не было.

Что ж, попробуем зайти с другой стороны.

– Марина Анатольевна, я знаю, что вы не общаетесь с братом… – начал Никита беседу со старшей сестрой Щеглова, суровой, настороженной и крайне недовольной дамочкой лет сорока пяти. Не очень красивой, скучно одетой и совершенно не похожей на брата.

– Вы правы, и поэтому мне непонятно, зачем вы здесь.

– Я объясню. Меня интересует, вы не помните среди прежних знакомых брата некоего Олега Демченко, может, фамилию слышали?

– А почему вас интересуют знакомства Даниила, он что, опять кого-то ограбил? Этого Демченко? – Взгляд Марины Анатольевны был колючим, тон недовольным, разговоры о брате ей были неприятны и неинтересны, надо бы ее как-то расшевелить.

– Нет. На этот раз вашего брата подозревают в убийстве, возможно, в двух убийствах.

– Господи! Как хорошо, что родители не дожили! – воскликнула, не сдержавшись, Марина Анатольевна. – Они бы такого позора не вынесли! – А потом обратилась к Никите: – Я с этим негодяем не имею ничего общего. Мы уже лет восемь не разговариваем, не общаемся, и мне нет до него никакого дела!

– Я прекрасно вас понимаю и все же прошу вас помочь следствию и припомнить, не было ли среди знакомых вашего брата человека по фамилии Демченко, Олег Демченко.

– Это его он убил?

– Возможно, да.

– А кого еще?

– Это пока не доказано, но, возможно, Владимира Овечкина.

– Кого? – Марина Анатольевна страшно побледнела, у нее даже пальцы задрожали. – Овечкина? Тенора?

– Вы были с ним лично знакомы?

– Нет, – выпалила Марина Анатольевна, но сразу поправилась: – То есть да, но не близко. Просто знакома. Мы учились вместе. Давно. – Ее глаза бегали, голос дрожал, а Никита не сводил глаз с Марины Анатольевны. Вот он, кажется, что-то и нащупал.

– Скажите, а ваш брат был знаком с Овечкиным, возможно, тот бывал у вас в доме?

– Нет. Нет. Он никогда у нас не бывал. Я же говорила. Мы были едва знакомы, – решительно, безапелляционно заявила Марина Анатольевна. – К тому же у нас с братом большая разница в возрасте, мы с ним никогда не были близки, у него были совершенно другие интересы.

– Ну хорошо. А двоюродного брата Владимира Овечкина Олега Демченко вы знали?

– Нет. Я никогда о нем не слышала, – твердо заверила Марина Анатольевна, но Никита ей уже не верил.

– Скажите, а вы знали, что у вашего брата были отношения с женой покойного Овечкина?

– С женой? Да что вы! Этого не может быть. Она намного старше Даниила и к тому же не в его вкусе. Он всегда выбирал красоток, а она, извините, обладала весьма невыразительной внешностью, – с откровенным злорадством поделилась Марина Анатольевна.

– Вы, вероятно, имеете в виду первую жену Овечкина, а я говорю о его второй жене, Валерии Александровне.

– Валерии? – искренне удивилась Щеглова. – О Лере? Она была женой Овечкина?

– Вы не знали?

– Нет. Откуда? Но это странно. Этого не может быть. – Марина Анатольевна пребывала в явном смятении.

– А почему не может быть?

– Ну, не знаю. Лера была подругой брата, они жили вместе… И потом, как они могли познакомиться? Лера же не имеет к музыке никакого отношения, а как же Алла? Все это так странно. Когда они поженились?

– Вскоре после того, как вашего брата посадили. – А вот как они познакомились, Никита не знал, и это было весьма глупо с его стороны – не поинтересоваться. – Неужели вы не знали, что она была женой Овечкина? Ведь в последние дни по телевизору было множество передач, посвященных его творчеству, там были фото, воспоминания друзей и коллег, и…

– Простите, я не смотрю подобные шоу, и мне неинтересны сплетни, – перебила его Марина Анатольевна.

Больше ничего толкового от Марины Анатольевны Никите добиться не удалось, но он уже взял след и теперь был намерен докопаться до самой сути этой истории, а для этого ему были нужны свидетели.

Для начала соседка Щегловых. Семейство прожило в квартире на улице Декабристов много лет, там родились Марина с Даниилом, там они выросли и повзрослели, и в их прошлом стоило покопаться.

– Проходите, проходите. – Августа Генриховна, соседка Щегловых, была дамой видной, с царственной осанкой, пышной прической и величественными манерами. – Никита?..

– Сергеевич, – напомнил Никита.

– Да, да, конечно. Проходите.

Квартира Августы Генриховны была просторной, обставленной во вкусе восьмидесятых, со множеством старинных вещей, которые плохо гармонировали с финской стенкой и потертыми велюровыми креслами. Старинная бронзовая люстра под потолком дополнялась современным торшером из «Икеа», китайская ваза соседствовала с деревянным человечком на шарнирах.

– Присаживайтесь, – оторвала Никиту от созерцания хозяйка квартиры. – Вы хотели поговорить со мной о Щегловых?

– Да. Меня интересует все семейство, но больше всего Марина Анатольевна и Даниил Анатольевич.

– С Даниилом мне все понятно, но Марина? Она всегда была такой правильной, законопослушной…

– Такой она и осталась, – заверил соседку Никита. – Но меня интересует семейство в целом.

– Что ж, извольте. Щегловы были прекрасными соседями. Мы дружили. Моя дочь училась в одной школе с Мариной и Даниилом, и, хотя они не были друзьями, отношения были хорошие. Щегловы жили в этой квартире несколько поколений. Когда-то ее дали бабушке и дедушке Марины и Даниила. Очень интеллигентные, приятные люди, Андрей Михайлович преподавал в университете, был профессором, а его жена Лидия Викторовна была аккомпаниатором. Работала со многими известными исполнителями. Очевидно, музыкальные способности Марина унаследовала от нее, хотя у них в семье все музицировали, – с увлечением рассказывала Августа Генриховна. – И вообще в семействе Щегловых было несколько поколений уважаемых известных людей. Были литераторы, ученые, музыканты, инженеры, а по женской линии их род имел аристократические корни. Мне Людмила Андреевна рассказывала, это Маринина мама, что ее предки принадлежали к древнему дворянскому роду, они были баронами, у них были немецкие корни, но задолго до революции, возможно, даже при Петре Первом, они переехали в Россию и тут осели, – продолжила Августа Генриховна. – Но дело даже не в этом. Это были интеллигентные, порядочные, добрейшие люди. И дети у них были замечательные. Мариночка, конечно, пошла в отца, бедная девочка, внешне она всегда была невзрачной, такой нескладной дурнушкой, но очень способной и славной. Послушная, вежливая, умница. А вот Даниил совсем другое дело. Красавцем он, может, и не был, но был невероятно обаятелен. Его буквально все обожали. Он был заводилой во дворе и школе. Ему все давалось легко. Он прекрасно учился, с детства знал два иностранных языка, занимался с малолетства с бабушкой, был спортсменом, музицировал, девчонки в него влюблялись! Знаете, в нем была этакая бесшабашная удаль, которая не может оставить равнодушной ни одну настоящую женщину, – кокетливо закатила глаза Августа Генриховна. – Никогда бы не подумала, что он так закончит. Людочку ужасно было жаль. Анатолий, Людочкин муж, их отец, умер еще раньше, онкология, так что, когда с Даниилом беда случилась, его уже не было, а Людочка после таких потрясений стала болеть, постарела и умерла буквально год назад. Очень трагично.

– Скажите, а Щегловы были знакомы с Владимиром Овечкиным?

– С тем, что недавно умер? Разумеется! У Мариночки с ним был роман, – еще больше оживилась Августа Генриховна. – Конечно, это было давно, она тогда в консерватории училась, Овечкин еще не был знаменит. Это был такой неуклюжий, застенчивый мальчик, такой зажатый, я видела его раза три, когда он заходил к Марине в гости. А потом они расстались, и Марина, как мне кажется, очень переживала, хотя потом она встретила своего будущего мужа, и все наладилось. Петр очень хороший человек, надежный, положительный, мне кажется, они очень счастливы, – тарахтела Августа Генриховна, она жила одна и, вероятно, очень скучала.

– Скажите, а Даниил Щеглов ладил с Овечкиным в ту пору?

– Не знаю. Мне кажется, они вряд ли как-то общались. У Марины с Даней большая разница в возрасте, и к тому же они очень разные. Я даже думаю, – заговорщицки понизила тон Августа Генриховна, – что Марина завидовала брату. Его внешней привлекательности, яркости, одаренности. Но при этом они никогда не ругались. Просто не были близки. Жили каждый своей жизнью. И Маринины кавалеры, я думаю, Даниилу интересны не были. К тому же Овечкин в то время даже надежд особых не подавал.

– Откуда вы знаете?

– Ну как же, я же преподавала у него актерское мастерство. – Августа Генриховна кокетливо поправила фиолетовые пряди в прическе. – И должна вам сказать, – она наклонилась заговорщицки к Никите, – он не проявлял ну никаких особых талантов. И вдруг такой сюрприз! Гений!

– Да, невероятно, – поддакнул ей Никита. – Так, значит, Марина Щеглова встречалась с Овечкиным?

– Совершенно, верно.

– А у Марины Щегловой были близкие подруги?

– Я помню только одну, Леночку Равикович. Ее папа в оркестре Мариинского театра играл, а мама в Вагановке преподавала. Хорошая девочка.

Глава 8

3 мая 2021 г. Санкт-Петербург

Подругу Марины Щегловой Никита нашел без труда. Она работала завучем в музыкальной школе, но поскольку на дворе были майские праздники, для встречи с Еленой Равикович пришлось тащиться к ней на дачу во Мшинскую, хорошо еще, не дальше.

Проплутав по улочкам и проездам бесконечного, как Никите показалось, садоводства, он наконец-то нашел нужный участок и, кое-как приткнув машину возле забора, постучался в калитку.

Вдохнув душистый весенний воздух, не отравленный выхлопными газами и прочими свойственными городу нездоровыми ароматами, он сладко потянулся. В прелом весеннем воздухе приятно пахло дымком, шашлыками, нагретой землей, слышались приглушенные ребячьи крики, откуда-то раздавалась музыка, где-то гремели ведрами, и ему тоже нестерпимо захотелось на дачу.

Мама с папой уже три дня как там. Им же грядки надо помочь вскопать, рассаду перетаскать в дом, парник помыть после зимы, поправить, а он вот вынужден по чужим дачам кататься. Ох уж, службишка, служба. А что, может, плюнуть на все, уболтать Ксению и рвануть сегодня вечером к родителям хоть дня на два, хоть на день. Ксюша могла бы прямо сейчас шашлыков намариновать, остальное они бы по дороге купили…

Никита представил себе кислое лицо жены, и его энтузиазм мгновенно улетучился. Ксения терпеть не могла дачу. Особенно его. К своим она ездила, а вот к нему только в первый год после замужества. Все ее там, видите ли, раздражало. И комаров там много, и место плохое, и скучно, и кровати неудобные, и вода невкусная. А ну ее, махнул рукой Никита и забарабанил в калитку не на шутку.

– Это вы из полиции? – с выражением величайшего недовольства на лице спросила Елена Равикович, миловидная, средних лет женщина в модной курточке и джинсах. – Заходите.

В дом Никиту не пригласили, усадили на террасе, но Никита и не возражал, воздух был свеж, душист, солнышко припекало, клейкие листочки на деревьях окрасили округу нежной зеленой дымкой, и хотелось сидеть так вечно, а вот об убийствах и чужих романах говорить совершенно не хотелось. Но придется.

– Марина и Овечкин? Ну вы даете! Это же было сто лет в обед, – улыбнулась хозяйка дома, и ее недовольное лицо стало приятнее и любезнее. – Да, когда-то они встречались, думаю, курсе на втором. Но это было несерьезно и быстро закончилось.

– Почему?

– Не знаю. Но мне кажется, это Овечкин бросил Марину, потому что она тогда очень переживала. Прямо сама не своя была. Знаете, я даже думала, что она забеременела, а он ее бросил.

– Почему вы так подумали?

– Марина человек скрытный, сама ничего не рассказывала. Но она все время плакала, иногда бормотала, что мама ее убьет. Определенно чего-то боялась, а самое странное, что у них ни с того ни с сего вдруг наладились отношения с братом.

– Это как?

– Ну вообще Марина брата всегда недолюбливала, они почти не общались, и она отпускала в его адрес исключительно раздраженные комментарии. Он Марину, по-моему, просто презирал. За некрасивость, посредственность, за прилежную правильность.

– А вам Даниил Щеглов нравился?

– Знаете, как это ни странно, да. Он был очень обаятельный парень. В нем был какой-то огонек, что-то внутри, свет какой-то, что ли. Он был улыбчивым, смешливым, остроумным, очень симпатичным. Даже когда они с Маринкой пикировались в моем присутствии, в душе я была на его стороне.

– А вы знаете, что с ним случилось за последнее время?

– Вы о том, что он стал законченным наркоманом и даже сел в тюрьму? Да, знаю. Марина рассказывала. В каком-то смысле это было ожидаемо, была в нем какая-то избыточная жажда впечатлений, жадность, я бы даже сказала. Жаль его.

– Да. А когда Щеглова рассталась с Овечкиным, брат ее поддержал?

– Похоже, что да. Вскоре Марина успокоилась, Овечкина она после этого определенно возненавидела, обзывала его подонком и сволочью, и даже когда он стал всемирно известным исполнителем, никогда не слушала. На концерты не ходила и телевизор выключала.

– А что вы сами думаете об Овечкине? Не как об исполнителе, а как о человеке?

– Мы не были близко знакомы, но мне он никогда особо не нравился. И я не могла понять, что в нем нашла Марина? Внешне он был малопривлекателен, очень замкнутый, и, как мне тогда казалось, у него был комплекс неудачника. Он до ужаса хотел успеха, завидовал тем, кто был талантливее, ярче, умнее, при этом сам он тогда не блистал и даже надежд особых не подавал, а потом вдруг раскрылся, буквально в одночасье.

– Но вам он все равно не нравился?

– Как человек нет.

– А вы никогда не видели двоюродного брата Овечкина?

– Нет. С Овечкиным встречалась Марина, а я с ним близко не общалась. Была несколько раз в одной компании, знала, как его зовут, и все. Скажите, а почему вы расспрашиваете меня о такой давней истории? Марина, Овечкин, Даниил?

– Даниила Щеглова подозревают в убийстве Владимира Овечкина, – ответил Никита.

– Невероятно. Зачем Даниилу его убивать? И потом, Даниил был парень рисковый, избалованный, любящий острые ощущения, но я не поверю, что он способен на убийство.

– Он наркоман со стажем, не забывайте, а наркозависимость сильно меняет личность, – пожал плечами Никита.

Итак. Овечкин в молодости встречался с Мариной Щегловой и бросил ее, как-то очень нехорошо. Брат ее тогда поддержал. Затем спустя годы бывшая девушка Щеглова выходит замуж за Овечкина. Щеглов выходит из тюрьмы, узнает об этом, вскоре Овечкина убивают. У Овечкина есть старинный медальон, неизвестно откуда взявшийся, и, кстати, появился он у него примерно в то время, когда он встречался с Мариной Щегловой, сообразил Никита. Этот самый камень подменяют на подделку, вероятно, во время убийства Овечкина. Подделку заказал его брат Олег Демченко, которого убивают, у него же находят настоящий камень.

«И скажите, что все эти факты не связаны между собой. Вот только как разобраться, где здесь умысел, а где совпадения, кто кого убил и какие мотивы, а самое главное, где доказательства?» – размышлял Никита, шагая к машине. Надо копать.

– Валерия Александровна, как вы познакомились с вашим покойным мужем?

– Познакомилась? А почему вас это интересует?

Вдова выглядела неважно. Осунувшаяся, ненакрашенная, одетая в простые джинсы и темный свитер, она уже не напоминала холеную богатую штучку, а выглядела так, как и положено добропорядочной женщине, недавно потерявшей любимого мужа.

«Видно, невзгоды и впрямь навалились на несчастную, не зря она всплакнула в кабинете у следователя», – отметил про себя Никита.

– Нам нужно уточнить кое-какие детали, – уклончиво ответил он вдове.

– Мы познакомились случайно. После расставания со Щегловым я вернулась домой к родителям, некоторое время просто приходила в себя, потом родители через маминых знакомых пристроили меня в концертный зал, помощником администратора. Грубо говоря, девочкой на побегушках, – вяло рассказывала Лера. – Однажды у нас в зале выступал Володя. Меня послали в его гримерку расставить букеты по вазам, я возилась с букетами, начался антракт, он вернулся, увидел меня, познакомились.

– И что, вот так вот вы вышли замуж за всемирно известного тенора?

– Ну да. Его жена тогда была с сыном где-то на море, он был в городе один, скучал, у него, как обычно, болело сердце, я пару раз приносила ему лекарства. Жалела, восхищалась, без всякой задней мысли, – с вызовом взглянула на опера Лера. – Пел он восхитительно, ну, и вообще, льстило внимание знаменитости. Он пригласил меня поужинать, потом на какой-то прием, в общем, мы начали встречаться, а потом Володя сделал мне предложение.

– Повезло.

– Да уж, – согласилась с очевидным Лера.

– А вы знаете, что Щеглов был знаком с вашим покойным мужем еще до вашего замужества? – внимательно глядя на вдову, поинтересовался Никита.

– Да. Он сказал мне об этом недели две назад. Это было неожиданно. Хотя… У Даниила была очень приличная семья, папа большой ученый, мама аккомпаниатор, а сестра окончила консерваторию. Мне кажется, что Даниил был самым позорным пятном в истории их семьи.

– А он говорил, что у его сестры в молодости были отношения с Овечкиным?

– Да.

– А он говорил, почему они расстались?

– Он сказал, что Володя что-то украл у них. Какую-то семейную реликвию. Марина показала ему семейную ценность, а Володя ее украл. Я хочу сразу сказать, что это полнейшая чушь! – сама себя перебила Лера. – Муж был кристально честным человеком, вам любой это скажет. Он скорее бы отдал свое, чем взял чужое.

– А что это была за вещь?

– Понятия не имею. Я даже слушать эту ерунду не стала. Неужели вы не понимаете, что это вранье и клевета? – горячо воскликнула вдова, но Никита отчего-то усомнился в ее искренности.

Итак, Овечкин украл у Щегловых какую-то ценность. Почему они не заявили на него в милицию? Надо бы уточнить, причем лучше всего у Марины Щегловой, а вот по поводу знакомства Валерии Александровны с Овечкиным можно будет уточнить у первой жены, уж та наверняка не соврет.

– Как они познакомились? Интересный вопрос, – невесело усмехнулась мадам Овечкина «намбер ван». – У Вани были каникулы, и мы с ним улетели на море в Эмираты. Володя сам нас отправил, у него были концерты, он собирался прилететь чуть позднее. Но не прилетел, сказал, неважно себя чувствует, сердце, не хочет менять климат. А оказалось, он в это время закрутил роман с этой лисой. Мне даже в голову не могло прийти, что Володя на такое способен! И главное – с кем? Была бы там красавица или знаменитость, да хоть бы что-то из себя представляла, а то старший помощник младшего дворника в концертном зале! – с горечью рассказывала Алла Сергеевна. – Володя такой всегда был застенчивый, несмелый с женщинами, и вдруг такое! Думаю, Лерочка была весьма оборотистой девушкой, если сумела совратить такого увальня, как Володя. В работе он был ярким, смелым, решительным, просто ураган, а в личной жизни беспомощным недотепой, тряпкой. И вот поди ж ты.

«Ну что ж, версия вдовы в общих чертах подтвердилась. Пора заняться Мариной Щегловой».

На этот раз Марина Щеглова была спокойнее, увереннее, держалась раскованнее. И все-таки Никите удалось вывести ее из зоны комфорта.

– Скажите, какую именно фамильную драгоценность украл у вас Овечкин перед тем, как вы расстались? – Такой осведомленности Марина Анатольевна не ожидала.

– Откуда вы знаете? Я никому не говорила, кроме…

«Так вот почему Щегловы не заявили в полицию. Марина ничего не сказала родителям, только брату, а тот ее не выдал. Почему?»

– Это вам Даниил рассказал?

– Сейчас это не так важно. Что именно у вас украл Овечкин? – Но Никита вдруг и сам сообразил, что именно украл у Щегловых Овечкин. – Это был кулон, большой рубин на старинной золотой цепочке?

– Да. – Марина Анатольевна сидела, поникнув головой, совершенно убитая. – Я тогда не сказала родителям, побоялась. Эта вещь принадлежала нашей семье лет пятьсот, если не больше. Моя мама принадлежала к очень древнему роду, до революции у нас было свое имение, дома в Москве и в Петербурге, но в революцию все это пропало. Хотя особенных богатств у нас и не было, а мой предок перед революцией служил военным инженером, – словно оправдываясь, рассказывала Марина Анатольевна. – В общем, все ценности пропали во время революции и потом во время войны, а вот этот камень сохранили, а я такая дура… – Она едва слышно всхлипнула. – Я побоялась признаться родителям, думала, они меня убьют. Хотя это, конечно, глупость, ну, поругались бы, заявили в милицию, и камень бы вернулся. Но я повела себя как маленький ребенок. До сих пор жалею.

– Но вы признались брату?

– Да. У нас с Данькой были плохие отношения, и я думала, он меня заложит, а он наоборот. Сказал, что мама с папой никогда не заглядывают в тайник, что шкатулка на месте, проверять камень они не будут и чтобы я не психовала. И я постепенно успокоилась. И родители так и не узнали, что камень исчез. Они его не хватились до самой смерти, и теперь этот груз еще сильнее на меня давит.

– Видимо, на вашего брата тоже, и поэтому он выследил Овечкина и, выждав удобный случай, решил вернуть камень, но случайно убил Овечкина, – проговорил Никита, глядя в глаза Марине Анатольевне.

– Нет, он не мог этого сделать! Не мог. Данька – он авантюрист, он подонок. Наркоман, мерзавец и даже вор, но он точно не убийца! – горячо возразила Марина Анатольевна. – Нет.

Но Никита ей не поверил.

Значит, дело обстояло не так, как они думали с Дроздовым. Скорее всего, Демченко сам подменил камень, как-то изловчился. Он был самым близким Овечкину человеком и, вероятно, нашел способ сделать это незаметно, может, в бане, может, во сне, не важно. Но Овечкина он скорее всего не убивал. Убил его наверняка Щеглов, когда хотел вернуть камень. Возможно, он убил его в припадке бешенства, когда понял, что у Овечкина не настоящий камень, а подделка. А может, и умышленно, чтобы вернуть камень.

По свидетельству соседей и признанию самого Щеглова, он некоторое время следил за домом Овечкиных. В вечер смерти Овечкина певцу было плохо с сердцем, жена спешно покинула дом, а самому Овечкину вполне могло стать плохо прямо в холле, он мог потерять сознание на время или просто упасть. Щеглов, следивший за домом, мог сообразить, что происходит, и, воспользовавшись случаем, проник в дом. Овечкина призналась, что выскочила из дома второпях, значит, дверь за собой могла и не закрыть, а муж ее мог до двери не дойти, упал возле лестницы. Щеглов зашел в дом, подошел к хозяину, увидел у него на шее знакомую цепочку с камнем и хотел его снять с Овечкина, но Овечкин зашевелился, и Щеглов двинул его по голове первым попавшимся под руку предметом. Возможно, он даже не хотел его убивать, просто оглушить, но не рассчитал силы удара.

Рассуждал Никита, сидя в машине. Затем он, вероятно, разглядел, что камень ненастоящий, и просто сбежал. Версия звучала логично.

А как насчет Демченко?

Как Щеглов мог узнать, что камень у него? Овечкина проболталась? Сам вычислил? Хотел избавить Овечкину от хахаля и случайно напал на след камня?

Если с Овечкиным все вышло гладко, то с Демченко ничего хорошего не выходило.

– Ну, не знаю, мне кажется, ты усложняешь, – покачал головой Дроздов, к которому Никита приехал посовещаться. – Ну, допустим, согласен, что с Овечкиным твоя новая версия выглядит более убедительно, но вот Демченко? Я бы не сбрасывал со счетов наши прежние построения. Демченко вполне мог нанять Щеглова для убийства Овечкина, а Щеглов, пользуясь случаем, решил и деньги от Демченко получить, и камень присвоить, но не вышло.

– Да бред. Камень был у Демченко. А зачем бы Щеглову отдавать семейную реликвию чужому человеку, а затем пытаться ее у него же и украсть?

– Да, чушь, – согласился неохотно Дроздов. – Может, ты еще разок с вдовой побеседуешь, может, она чего-то недоговаривает?

– Ну, она-то точно недоговаривает, вопрос – что? И удастся ли ее разговорить.

– Слушай, а вдруг Щеглов убил Демченко не из-за камня, а просто чтобы избавиться от соперника, а в сейф полез в надежде поживиться деньгами? – не хотел сдаваться Дроздов, простые версии и быстрое закрытие дела были для него определенно заманчивее истины.

– Да, а захотела бы Овечкина идти за него замуж, не будь угрозы со стороны Демченко?

– Мы с тобой это уже обсуждали, Щеглов мог ее шантажировать точно так же, как и Демченко.

– Сомневаюсь. Щеглов наркоман с криминальным прошлым, она вполне могла написать заявление в полицию, и его бы элементарно посадили. С Демченко все было сложнее.

– Не намного, – упрямо возразил Дроздов.

– И все-таки что-то тут не сходится. Ладно. Пожалуй, я побеседую с вдовушкой. Если кто и мог сообщить Щеглову, что камень у Демченко, так только она.

– Ну, попробуй, – кисло напутствовал его Дроздов.

Глава 9

5 мая 2021 г. Санкт-Петербург

Лера сидела на террасе за домом, закутавшись в плед, как нахохлившийся воробей. Начало мая выдалось пасмурным и промозглым, а Лере так хотелось солнышка, тепла, хотелось уехать поскорее к Машке с родителями и забыть весь этот ужас, связанный со смертью Володи, как страшный сон. Но уехать она пока не могла, полиция, чтоб ее.

– Валерия Александровна, там к вам полицейский, ну тот, что и раньше приезжал, – доложила Галя, выходя на террасу.

– Вот ведь, вспомни, – проворчала про себя Лера, вставая с качелей.

Сегодня вдова выглядела по-домашнему просто, спортивные брюки, толстовка, без макияжа и укладки, простая девица, такая, как его Ксюшка. Она даже стала Никите симпатичнее.

– Добрый день, садитесь, – входя в комнату, предложила Лера. – У вас какие-то новости по делу мужа?

– Да, пожалуй, и в связи с этим у меня есть к вам несколько вопросов, – присаживаясь, проговорил Никита.

– Слушаю.

– Валерия Александровна, нам стало известно, что ваш муж действительно в свое время похитил у семейства Щегловых некую фамильную реликвию, и мне очень важно знать, что именно это было? Я уверен, что Даниил Щеглов рассказал вам эту историю в подробностях, пожалуйста, постарайтесь припомнить.

Лера смотрела на опера в нерешительности, стараясь не выдать своего беспокойства и неуверенности. Насколько для нее безопасно сказать им правду? Ведь они уже высказывали некие предположения, что она, вступив в сговор со Щегловым, обокрала собственного мужа.

– Валерия Александровна, мы уверены, что вы не помогали Щеглову вернуть эту вещь, в этом не было бы никакого смысла, – мягко подтолкнул ее Никита, видя, как на лице Овечкиной отражается внутренняя борьба.

– Ну хорошо. Он действительно сказал мне, что это за вещь. А я действительно не поверила, потому что заподозрить Володю в воровстве просто немыслимо. Но Даниил сказал, что Володя украл у них тот самый камень. Что он был их семейной реликвией, фамильной драгоценностью, и, если бы речь шла не о Володе, я бы поверила безоговорочно. Даниил происходит из очень древнего баронского рода, это мне еще его мать рассказывала. Но вот Володя и кража?.. Я сказала, что это неправда, тогда Даниил ужасно разозлился и стал рассказывать мне и вовсе фантастическую историю. Что камень этот непростой, что в нем заключено божественное вдохновение и что каждый, кто его наденет, станет гением в той или иной области искусств. Согласитесь, это отдавало шизофренией. Я даже заподозрила, что он снова взялся за старое. Или на колеса подсел, или еще что похуже.

– Действительно. Но может, это была какая-то старинная легенда, вроде страшилки про старые семейные привидения? – предположил Никита. – Потому что анализы показали, что ваш приятель сейчас никакие вещества не употребляет.

– Он мне давно уже не приятель, – сухо возразила Лера.

– Хорошо. А вам не приходило в голову, что Щеглов, разыскивая вас, узнал о том, что вы замужем за тем самым Овечкиным, и решил, подобравшись к вам, вернуть себе камень?

– Приходило. Но я не знаю, так ли это было. Понимаете, – сцепив крепко перед собой ладони, сдавленно проговорила Лера, – я все время вспоминаю тот проклятый вечер. Я тогда была так зла, так раздражена, что вообще ни о чем не думала. Володя жаловался на сердце, я вспылила, он стонал, я огрызалась, я выскочила в холл и, схватив с вешалки куртку, выскочила за дверь. Я определенно ее не закрыла и, кажется, даже не захлопнула. Просто выскочила на крыльцо и бросилась к машине. Я знала, что Володя попытается меня остановить, и очень торопилась. Я не смотрела по сторонам, но, когда я трогалась с места, мне показалось, что позади машины в тени соседского дома кто-то есть, – в волнении рассказывала Лера. – Мне тогда в голову не могло прийти, что случится дальше. Мы и раньше ссорились с Володей, но потом мирились, и все было хорошо. Я… я… это я виновата в Володиной гибели! – воскликнула она почти истерично и залилась слезами, больше не обращая на опера никакого внимания.

Никита смотрел на нее с сочувствием. Кажется, за последние недели эта избалованная дамочка хлебнула лиха и начала ценить своего покойного мужа по достоинству, хотя и поздновато.

– Простите, – всхлипывая, проговорила Лера, пряча лицо за носовым платком. – Со мной такое не часто бывает. Извините. – Она промокнула лицо, высморкалась и, утерев оставшиеся слезы ладошкой, взглянула на опера.

– Скажите, Валерия Александровна, а как вы узнали, что камень вашего мужа, подлинный камень, находится у Демченко?

– Никак. Вы мне сказали, что он нашелся, – удивилась Овечкина.

– Знаете, что мне кажется странным?

– Нет.

– Зачем Щеглову убивать Демченко? Ради вас? Просто из любви? Но вы сами говорили, что он не тот человек, чтобы приносить такие жертвы на алтарь чувств. – Лера кивнула. – Чтобы избавиться от соперника? Но лично мне кажется, что со смертью Демченко его шансы отвести вас в ЗАГС заметно упали. Тогда зачем? Чтобы вернуть себе камень? Но как он узнал, что камень у Демченко, ведь они не были даже знакомы?

Лера слушала опера с беспокойством. Опять двадцать пять?

Но вслух она сказала совсем другое:

– А может, это не Даниил убил Демченко, может, вы ошиблись?

– Вот в этом все и дело, – согласился с нею Никита.

«В этом все и дело», – повторил Никита сам себе, когда сел в машину после разговора с Овечкиной.

С убийством Овечкина все было ясно, а вот с убийством Демченко нет. Когда Овечкина спросила, не ошиблись ли они насчет Щеглова, Никита решил, что либо она действительно не имеет к этому отношения, либо она очень хитрая и умная стерва. И то и другое было одинаково возможно.

Да, мужа она определенно не убивала. У нее стопроцентное алиби, подтвержденное посторонними людьми.

На день убийства Демченко у нее такое же железобетонное алиби, ее видели сотни людей. Лучше не придумаешь, и вот это настораживало.

А если зайти с другой стороны, то у кого мог быть мотив для убийства Демченко? Никита перетряс его жизнь, его связи через мелкое сито. Демченко не был крупным бизнесменом, политиком, у него не было бурных романов и брошенных любовниц, жаждущих мести, он вел обычную скучную жизнь среднестатистического гражданина. Единственными интересными моментами в жизни Демченко были известный на весь мир брат-певец и украденный у него камень невероятной ценности. И в этой связи мы опять упираемся в очень узкий круг людей, связанных и с тем и с другим, вдова Овечкина и Щеглов. Сын Овечкина давно уже вел самостоятельную жизнь, с отцом виделся редко, тем более с Демченко. Овечкин-младший занимает в мэрии хорошую должность, он обеспечен, с получением наследства проблем у него не будет, свою долю он получит наверняка, так что мотивов для убийства Демченко у него не было никаких. Так же, как и у первой жены Овечкина. Следовательно, остаются только Овечкина и Щеглов.

Но что могло толкнуть на убийство Щеглова? Желание убить соперника? Нет. А вот если бы он знал, что Демченко украл у Овечкина его семейную реликвию, дело другое. Но об этом ему могла сообщить только Валерия Александровна, и больше никто. Вполне возможно, что она каким-то образом узнала о том, что камень у Демченко, может, он сам ей рассказал. Она сообщила об этом Щеглову, чтобы подтолкнуть его к убийству. К тому же Овечкина несколько раз бывала у Демченко дома, и было это, между прочим, незадолго до убийства, спрашивается, зачем она к нему ездила, если терпеть его не могла? Нет, она, конечно, объяснила. Что он сам ее пригласил, а она не хотела его злить, но правда ли это? Зато, побывав у Демченко дома, она могла осмотреться на месте и помочь Щеглову разработать план убийства. Подсказать, как проникнуть на территорию комплекса, где сидит охрана, как расположена квартира Демченко.

Вот только о наличии видеокамер она его не предупредила. Хотела, чтобы он спалился? Специально его подставила? Или действительно о них не знала?

И потом, алиби. У Овечкиной оно есть, а у Щеглова? Может, она должна была его обеспечить и обманула? Тогда почему он ее не сдаст? Ах да, он же не сознается в убийстве Демченко, хмурился Никита.

А что, если он действительно его не убивал? Могло быть такое? Лица Щеглова на камере нигде не видно, а черная толстовка и черные штаны, их мог надеть кто угодно. Единственная улика, и очень глупая, «Делимобиль». Мог кто-то воспользоваться аккаунтом Щеглова? Теоретически мог, а вот банковской картой?

Щеглов утверждает, что в вечер убийства Демченко он спал в доме Овечкиной, она это тоже подтверждает. А ведь она могла бы вытащить у Щеглова и мобильник, и банковскую карту и передать их настоящему убийце, а потом подложить обратно Щеглову. Потому что в момент задержания и телефон, и банковская карта были при нем, и следы операции по оплате «Делимобиля» они там нашли.

Но кого могла подрядить на убийство Демченко и Овечкина? В ее окружении нет подходящего человека. Никита самым внимательным образом изучил ее связи. У нее не было любовников, друзей детства, только подруги и общие с Овечкиным знакомые.

Представить себе в роли убийцы продюсера господина Штруделя просто невозможно, ни за какие коврижки, к тому же он толстый, а убийца был худощавого телосложения. Получается, что самой подходящей кандидатурой был Щеглов. Если только Овечкина не нашла исполнителя по интернету или через знакомых, например, через того же Щеглова. Но в такую версию Никите верилось с трудом. Значит, все-таки Щеглов. Но почему же она не обеспечила ему алиби? Решила его кинуть? Умно, одним махом она избавляется от обоих ухажеров. «Значит, все-таки Щеглов, надеюсь, что он не будет прикрывать бывшую подружку, уж больно жестко она его подставила».

– Вот, полюбуйтесь, как у нас криминалисты работают! – шлепнул на стол полковника бумажку с распечатанным заключением Никита. – Я бы этих горе-специалистов в шею гнал из органов! Хорошо, Жуков еще на пенсию не вышел! Паразиты сопливые!

– Да что случилось, можешь толком рассказать? – беря листок в руки, спросил полковник.

– Да олух этот Вязнев упустил на цепочке с поддельным камнем капельку крови. А кровь оказалась Щеглова! Он поцарапался о цепочку, видимо, когда пытался ее с Овечкина снять! Хорошо, мне в голову мысль пришла попросить Сергея Александровича еще раз на улики взглянуть, очень уж мне не хватало фактов против Щеглова. Он как кремень на своем стоит, в полнейшей несознанке, – горячо объяснял Никита. – И вот нате! Я хочу знать, до каких пор этот урод в наших органах трудиться будет, я про Вязнева. Жуков, кстати, на него рапорт строчит.

– Ну, ты давай поспокойнее, – миролюбиво проговорил полковник. – Парень молодой. Опыта не хватает, и вообще терпимее надо к товарищам, – шаря глазами по столу, заметил полковник.

– То есть если я дело не раскрою, меня и в звании можно понизить, и премии лишить, и из органов выгнать, а этого гада пожурить? – не собирался успокаиваться Никита.

– Ну что ты городишь, кто тебя увольнял или в звании понижал? Так просто, пару раз для поднятия боевого духа было сказано, – глядя в заключение, объяснил полковник. – Если мы сотрудников за каждую ошибку увольнять начнем, с кем работать будем? А тебе за раскрытие такого громкого дела премия, разумеется, полагается. Ну и благодарность.

– А в звании повысить? – нахально спросил Никита, пользуясь ситуацией.

– Не наглей, – коротко ответил полковник.

Даниил Щеглов в убийстве Владимира Овечкина сознался, хотя и настаивал на том, что хотел избавить его от мучений, толку от таких наивных оправданий не было никакого. Убил. А вот с убийством Демченко вышла заминка. Щеглов никак и ни при каких обстоятельствах не желал признаваться в совершении этого преступления, а еще сестра вдруг расчувствовалась и наняла ему хорошего адвоката, так что дело застопорилось. Припутать к делу вдову Овечкина тоже не удалось, поскольку Щеглов отрицал свою причастность к убийству Демченко, то и Овечкину в соучастии обвинить было невозможно. До суда дело еще не дошло, но теперь это уже была головная боль Дроздова, а не Никиты. Он, что мог, сделал.

Камень, найденный в квартире Демченко, и Марина Щеглова, и ее брат опознали.

Марина Щеглова долго, внимательно разглядывала шкатулку, потом открыла ее и в сильном волнении минут пять смотрела на камень, но трогать его категорически отказалась, а еще с каким-то назойливым упорством допытывалась, не брал ли его кто-нибудь голыми руками. Все заверили ее, что эксперты брали его в руки только в перчатках.

Такая же странная реакция была и у Даниила Щеглова. Он также наотрез отказался брать камень в руки, после чего и сотрудники отдела начали испытывать некий суеверный страх перед камнем. Почудилось всем что-то дурное и зловещее в странных бликах, что играли на полированных стенках шкатулки. Словно кровь плескалась или адское пламя. В общем, тьфу, тьфу, тьфу.

Камень вернули вдове Овечкина, поскольку семейство Щегловых не смогло предъявить никаких доказательств владения камнем и его давней кражи.

Щегловы не возражали. Марина Щеглова лишь убедилась, что камень достанется вдове Овечкина, и отчего-то глаза ее при этом нехорошо сверкнули, то ли мстительно, то ли злорадно.

Эпилог

Наконец-то все закончилось и можно уехать отсюда! К родителям, к Маше, к Веронике.

Лера улыбнулась краешками губ. Вероника, она бы никогда не подумала о ней, если бы не Щегол.

Он еще в первую их встречу спросил о Веронике, а Лера, задохнувшись от ненависти и страха, сказала ему, что ее нет, чтобы он не смел говорить о ней. Тогда она имела в виду, что Вероники нет для него, нет в стране, но вышло так, словно Вероника умерла.

И эта оговорка стала ключом ко всему.

У них с Вероникой три года разницы, но они всегда были удивительно похожи. Вероника в детстве была ее уменьшенной копией. Конечно, они росли, и разница между ними становилась заметнее. Линия губ, разрез глаз, и все же они были очень похожи.

Тогда, шесть лет назад, Щегол подсадил Веронику на наркотики. Когда Лера познакомилась с ним, он еще был здоров, привлекателен, умен, остроумен, девушки на него так и вешались. Вероника влюбилась в Щегла, не так как Лера, а детской, доверчивой влюбленностью, без всяких ожиданий и надежд, а он ее едва не погубил.

Когда Щегла посадили, Вероника уже плотно сидела на наркотиках, и родители были в отчаянии. Но когда Лера вышла замуж за Володю, он отправил Веронику на лечение в Германию, он спас ее, и Лере надо было быть благодарной мужу хотя бы за это, а она не была. Лера тяжело вздохнула.

После лечения Вероника осталась в Германии учиться, потом вышла замуж. И сейчас она фрау Кёлер.

Когда Лера ломала голову, как ей выпутаться из ловушки, в которую она угодила с Олегом, она сразу поняла, что Даниил палец о палец не ударит, не станет рисковать ради нее, подставляться. И что надеяться ей не на кого. Только на себя. И на Веронику.

Вероника прилетела в Петербург как гражданка Германии, Лера встретила сестру в аэропорту, привезла в поселок, так что никто ее не увидел, дала Гале несколько выходных. Дальше все было просто. Веронике ничего не стоило с помощью обычного макияжа подчеркнуть их сходство.

Лера пригласила на ужин Щегла, накачала его снотворным, он уснул, Вероника спустилась вниз, чтобы ехать в филармонию, Лера ехала с нею в машине, спрятавшись на заднем сиденье. Предварительно она забрала у Щегла кредитку и смартфон, коды она знала, он никогда не скрывал от нее такие вещи. Вероника высадила ее на Петроградской стороне, а сама поехала в филармонию. Идея с «Делимобилем» тоже была весьма удачна. Это было не так очевидно, как отпечатки пальцев в квартире, о них Лера тоже всерьез размышляла, но и машина достаточно ясно указывала на Щегла. А у Леры было железобетонное алиби. Веронику в филармонии все приняли за нее. Прическа, макияж, к тому же в фойе филармонии сестра была в маске, коронавирус! А в ложе надела темные очки. Никто ее не осудил, вдова.

И все же Лере пришлось поволноваться. Противный опер все время что-то подозревал и копал под нее, да и следователь тоже оказался на редкость въедливым мужиком. Но, к счастью, ее алиби сводило на нет все их усилия, а Щегол держался молодцом, и сам не сдавался, и ее не стал впутывать. Хоть одно доброе дело во искупление старых грехов.

Дальше все было просто. «Делимобиль», Лера припарковала его в заранее выбранном переулке. Пальто и туфли она оставила в машине у Вероники и к дому Олега приехала уже полностью переодетая в Щегла. Они были почти одного роста, оба худенькие, а в мешковатой толстовке отличить Леру от парня было сложно.

Нервничала она только у ворот жилого комплекса, в котором проживал Олег, боялась, что не сможет попасть туда незамеченной. Но все удалось. Она помнила, как, стоя в лифте, вытирала рукавом вспотевший лоб.

Лера помнила удивленное лицо Олега, когда он открыл ей дверь. К счастью, он не стал мучить ее расспросами в дверях, а сразу впустил. Дальше Лера разыграла небольшой спектакль, «мне одиноко, мне страшно, ты меня точно не обманешь?», а сама подсыпала в чай убойную дозу, которую купила заранее. После жизни со Щеглом она хорошо знала, где что достать.

Она была уверена, что Олег после такой дозы не выживет, но подстраховалась и сделала на всякий случай инъекцию, а когда он потерял сознание, отправилась в кабинет. Разумеется, она не собиралась вскрывать сейф. Она же не идиотка, но указать полиции направление поисков было надо. Ну а потом, когда она удостоверилась, что Олег уже мертв, спокойно покинула квартиру и тем же маршрутом выбралась на улицу.

Вероника подхватила ее на Петроградской стороне, они вместе вернулись в поселок, а на следующий день сестра поездом уехала в Москву, а оттуда улетела в Мюнхен. Все прошло идеально.

Было ли ей страшно убивать? Тогда Лера ничего не чувствовала, она была в страшном напряжении, боялась, что все сорвется, что ее поймают, что она не справится. Потом она боялась, что полиция каким-то образом ее вычислит. Что Щегол ее подставит. Но все обошлось.

Все обошлось. Она свободна. Наследство Володи они с Машей получат беспрепятственно. Ее прошлое навсегда похоронено. Никто ее больше не побеспокоит. А после получения наследства она скорее всего больше не вернется в Россию.

Все закончилось.

А сегодня в полиции ей вернули камень и цепочку.

Лера подошла к зеркалу в спальне и, раскрыв шкатулку, долго любовалась игрой света на полированной алой поверхности камня. Он словно светился изнутри, как будто в нем был заключен живой язычок пламени.

Лера осторожно достала камень, положила его на ладонь и почувствовала тепло, рука как будто осветилась, словно солнечный зайчик скользнул на ладонь и пробежал по запястью, спрятавшись в рукаве джемпера.

Лера достала цепочку и подвесила на нее камень, а затем бережно, почти благоговейно надела ее.

Камень смотрелся на ее груди как королевская регалия, правда, он заметно побледнел, но это, наверное, игра света. А может, у нее слишком бледная кожа на груди, не важно. Важно, что камень не пробудил в ней тяжелых воспоминаний, а словно наполнил ее до краев музыкой и светом. Музыка была едва слышна, она была нежная, неуловимая, как дуновение теплого ветерка.

Лера качнулась в одну сторону, в другую, прислушиваясь к внутренней, едва слышной мелодии, и закружилась по комнате.

Сентябрь 2024 года

«…Сейчас прозвучит песня, написанная молодым композитором, чья фамилия давно уже известна любителям музыки. Валерия Овечкина, вдова скончавшегося несколько лет назад всемирно известного тенора Владимира Овечкина, после смерти мужа познакомила общественность со своим выдающимся талантом, и сейчас для вас прозвучит ее новая композиция «Пламя любви»…»

Никита Строганов прибавил громкость и, откинувшись на спинку сиденья, с удивлением услышал невероятно яркую, полную красок мелодию.

Валерия Овечкина? Композитор? Невероятно…

Он отчего-то вспомнил семейное предание Щегловых о дарящем вдохновение камне и прощальный взгляд Марины Овечкиной.

«Господи, какая только ерунда не придет в голову», – усмехнулся Никита и вырулил со стоянки, его ждал допрос сотрудников одного тихого офиса, в котором на днях таинственно простился с жизнью хозяин фирмы.

КОНЕЦ

Content

Юлия Алейникова
Медальон с пламенем Прометея

Пролог

Часть I

Глава 1 19 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 2 19 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 3 Апрель 1958 г. Ленинград

Глава 4 20 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 5 21 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 6 22 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 7 24 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 8 26 апреля 1958 г. Ленинград

Глава 9 26 апреля 1958 г. Москва

Глава 10 30 мая 1958 г. Ленинград

23 ноября 1972 г. Ленинград

Часть II

Глава 1 18 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 2 18 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 3 20 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 4 22 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 5 25 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 6 30 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 7 30 апреля 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 8 3 мая 2021 г. Санкт-Петербург

Глава 9 5 мая 2021 г. Санкт-Петербург

Эпилог