Некрасов Дмитрий

Социальное неравенство: Альтернативный взгляд @bookinieros

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вступление

Большую часть письменной истории человечества неравенство экономических возможностей и политических прав различных людей не просто являлось самоочевидной реальностью жизни, но и воспринималось большинством населения как нечто вполне справедливое и социально одобряемое.

Еще 300 лет назад общественная мораль не просто защищала наследственные привилегии одних перед другими, но и прямо порицала само желание приобрести подобные привилегии не по праву рождения. Пьеса Мольера «Мещанин во дворянстве», высмеивающая попытки богатого представителя третьего сословия вести себя как дворянин, была написана одним из самых прогрессивных авторов того времени, жившем в едва ли не самом передовом городе мира, меньше чем за 100 лет до того, как Руссо с Вольтером заговорили о благотворности равенства.

Религиозные доктрины тысячелетиями обосновывали необходимость подчиняться установленному богом (неравному) социальному порядку, декларировали превосходство представителей одних конфессий над другими, равно как и превосходство мужчин над женщинами.

Отдельные рассуждения античных философов о естественных правах человека или религиозных мыслителей о равенстве всех перед богом, как правило, не рассматривали достижение экономического или политического равенства в реальной жизни не только практически возможным, но и желаемым. Единственным значимым исключением были радикальные религиозные секты и отдельные монашеские ордена, но лишь единицы из них говорили о необходимости распространения своих внутренних социально-экономических практик на все общество в целом.

Осуждаться могло стяжательство, расточительство, жадность или нежелание помочь ближнему. Бедность и благотворительность могли, напротив, восхваляться. Однако неравенство само по себе не считалось чем-то негативным и предосудительным. Никому и в голову не приходило провозгласить злом само неравенство, а не его отдельные последствия.

В эпоху Просвещения ситуация постепенно стала меняться. Сначала заговорили про равные права для состоятельных мужчин перед законом и судом, затем потребовали их участия в управлении государством. За обеспеченными слоями населения последовали и остальные мужчины, а за ними и женщины. Из сегодняшнего дня сложно поверить, что в Великобритании право голоса женщинам (старше 30 лет) дали только в 1918 г., а в благополучной Швейцарии их полностью уравняли в избирательных правах с мужчинами и вовсе в 1971 г.

Однажды провозгласив равенство важной этической ценностью, очень сложно остановиться. Сначала боролись только за равенство белых европейцев. Еще в начале ХХ в. неравенство представителей различных народов казалось всем настолько очевидным и справедливым (ведь считалось, что вся цивилизация создана европейцами), что разговоры о равенстве рас и народов были уделом маргинальных партий и политических течений. Не только массы обывателей, но и большая часть интеллектуального, политического или литературного мейнстрима не видела в практическом неравенстве разных народов ничего неправильного или предосудительного. Достаточно просто Киплинга почитать.

Потом случились Гитлер и Холокост, продемонстрировавшие, к чему могут привести идеи превосходства каких-либо групп, если довести их до крайности. Для превращения идей равенства в безусловную этическую ценность западной цивилизации немецкий фашизм сделал больше, чем вся литература эпохи Просвещения вместе взятая. Затем последовали антиколониальные движения, борьба за гражданские права, гендерное и прочее равноправие. Мир менялся.

В результате данных процессов лет 30 назад культурный и политический мейнстрим некоторых передовых стран Запада начал воспринимать как норму те вещи и воззрения, которые еще 200 лет назад показались бы безумным радикализмом или извращением. Современные книги, статьи или речи политиков строятся на безусловной презумпции того, что равенство — это всегда хорошо, а неравенство — плохо. В настоящее время в экономике сформировалась, по сути, самостоятельная подотрасль: «проблематика борьбы с неравенством», в рамках которой ни у кого не возникает сомнения в целесообразности этой борьбы. Подобная необходимость воспринимается как аксиома.

Однако вся окружающая нас цивилизация была построена при политическом неравенстве, эксплуатации, сегрегации, рабстве и прочих неприятных вещах. Причем часто не вопреки, а благодаря им. Обратной традиции едва ли несколько десятилетий, и очень преждевременно говорить о том, что она доказала свою долгосрочную устойчивость и эффективность.

Аристотель, систематизируя хорошие и плохие формы политического устройства, противопоставлял «хорошую политию», в рамках которой политическими правами наделено далеко не все население, а лишь состоятельные «средние» люди, плохой «демократии», под которой подразумевалась власть «черни» и «толпы», т.е., если вдуматься, — всеобщее равенство политических прав.

Если читать античных или средневековых мыслителей, рассуждавших о политическом устройстве, то даже те из них, кого из современной оптики принято считать защитниками демократии, защищали и восхваляли отнюдь не современную нам политическую систему со всеобщим избирательным правом (ее бы осудили даже самые яростные республиканцы), а некую цензовую модель, где политические права, как правило, либо предоставлялись гражданам среднего и высокого достатка, либо были заведомо не равны между различными группами населения. Однако среди современных книг, посвященных политическим институтам, очень сложно найти автора, сомневающегося в превосходстве модели, основанной на всеобщем избирательном праве над другими известными.

Из причуды немногих радикалов в одну из мейнстримных концепций идея всеобщего избирательного права превращается лишь в середине XIX в., и даже несмотря на это, тогда под словом «всеобщее» подразумевались только мужчины. На рубеже XIX–XX вв. те или иные цензы присутствовали практически во всех существующих в то время избирательных системах (тех самых системах, из которых выросла благополучная современность). Цензовая демократия пусть и подвергалась критике, но была абсолютным мейнстримом еще 100 лет назад. Относительно массово всеобщее право голоса ввели лишь в 1920–30-е гг. И вот спустя меньше одного столетия уже неприлично всерьез обсуждать использование цензов для участия в выборах где угодно, не важно, в Дании или Зимбабве.

А ведь наше знание об обществе сильно отличается от наших знаний о физике, эволюция объяснительных концепций в которой базировалась на множественных экспериментах, доказывающих одни и отвергающих другие теории. При апробации различных вариантов общественного устройства экспериментов слишком мало, ибо они дороги. Многие из подобных вариаций 200- или 2000-летней давности были удивительно похожи на сегодняшние, однако выдающиеся мыслители тех эпох делали из них выводы, прямо противоположные тем, что делаются сегодня. Крайне самонадеянно думать, что в вопросах, где объем экспериментальных данных сильно уступает попыткам их осмысления, люди тысячелетиями ошибались и прозрели лишь в течение последнего полувека.

Цель этой книги — заставить читателя задуматься, такой ли аксиомой является утверждение, что равенство — всегда хорошо, а неравенство — всегда плохо. Нет-нет, я не стремлюсь доказать обратное. Я лишь призываю не считать аксиомой то, что требует подтверждения в каждом конкретном случае.

Данная книга иллюстрирует очень простой и обыденный тезис: все хорошо в меру. Я приведу ситуации, в которых стремление достичь излишнего равенства ведет к уменьшению общего благосостояния, а также предложу нетипичные ракурсы взгляда на некоторые аспекты экономического и политического неравенства.

А также ситуации, когда искренние попытки защитить обездоленных и обличить несправедливость приводили лишь к ухудшению их положения. Один из ключевых тезисов книги состоит в том, что борьба с любыми формами неравенства полезна, когда его уровень сильно отклоняется от оптимальных значений для данного уровня развития общества, и может быть прямо вредна, если текущая степень неравенства и так близка к доступному на этом уровне технического и культурного развития оптимуму.

Данная книга состоит из трех частей. Первая посвящена экономическому неравенству, вторая — некоторым иным проявлениям неравенства в социальной жизни, третья — различиям между фактическим уровнем неравенства и его восприятием.

В первой части своей работы я попытаюсь оценить динамику неравенства в объеме потребляемых разными доходными группами благ (полезностей), включая частично бесплатные, в частности, доступ к медицине и образованию; неравенство во времени, расходуемом на работу; и другие — не самые типичные ракурсы данной проблемы. Один из базовых тезисов повествования состоит в том, что в отличие от неравенства в доходах неравенство в потреблении реальных благ (полезностей) линейно снижается последние столетия. Наблюдаемый рост неравенства в доходах конвертируется в две формы: неравенство в символическом потреблении (бренды, сильно отличающиеся по стоимости, но мало по потребительской полезности), а также в неравенстве в праве на принятие решений.

Далее мы рассмотрим тенденции в изменении неравенства во вкладе в создание благ. Мой тезис заключается в следующем: с развитием технологий доля занятых растет в тех отраслях, в которых разница в производительности отдельных работников (писателей, изобретателей, топ-менеджеров) может быть предельно велика, и соответственно снижается — где разница в производительности фактически не может сильно отличаться (рабочие на конвейере, водители). В связи с этим повышается степень объективного неравенства людей в их вкладе в создание полезностей. Подобное неравенство растет, возможно, быстрее, нежели неравенство в доходах, и усиливается на фоне сокращения неравенства в объеме реально потребляемых полезностей. Таким образом, в мире происходит не столько рост эксплуатации, сколько, наоборот, движение в сторону ситуации, когда относительное меньшинство содержит относительное большинство населения.

В завершение первой части книги подробно разберу масштабы отдельных объективных проявлений негативных последствий экономического неравенства.

Во второй части работы мы рассмотрим влияние нарратива о благотворности всеобщего равенства на образование, науку, политику и интеллектуальные элиты. Я постараюсь продемонстрировать, что благотворность стремления к равенству — это отнюдь не аксиома и может оказывать негативное воздействие на отдельные отрасли и процессы.

Мы также коснемся темы равенства политических прав. Разберем ряд случаев, когда слишком быстрое движение к подобному равенству (или абсолютизация равенства как принципа) приводила к прямо разрушительным последствиям.

Мы с непривычного ракурса посмотрим на вопросы дискриминации отдельных этнических и социальных групп и оценим целесообразность их позитивной дискриминации при определенных обстоятельствах. Мой базовый тезис состоит в том, что если текущее равновесие далеко от оптимума (допустим, неравенство групп ярко выражено, наносит очевидный вред общественному благосостоянию и его относительно легко исправить), то борьба с подобным неравенством, включая пропаганду эгалитаристских идей, может быть оправдана и полезна. Если дискриминация присутствует, однако текущее состояние недалеко от оптимума (текущий уровень неравенства очень трудно устраним по факту, а его негативные последствия не существенны), то любая дальнейшая борьба за равенство и пропаганда эгалитаризма приводят лишь к росту издержек по системе и снижению уровня удовлетворенности жизнью среди самих дискриминированных групп.

В третьей части мы также затронем тему соотношения реального неравенства и его восприятия. На примере результатов ряда исследований можно сделать вывод, что оценка населением уровня экономического неравенства практически никак не зависит от фактического, объективно измеряемого уровня экономического неравенства. Многие фактически сильно неравные общества считают свое устройство равным и справедливым, в то время как многие эгалитарные общества могут считать себя несправедливо устроенными. Большая часть негативных последствий, которые принято называть последствиями неравенства (от уровня удовлетворенности жизнью до политической нестабильности), по факту являются последствиями не неравенства per se, а восприятия неравенства населением. Мы также затронем некоторые аналогичные тенденции восприятия неравенства в социально-политической сфере.

Часть 1

Экономическое неравенство

Глава 1

Другие измерения неравенства

1.1. Соотношение неравенства в денежных доходах и реального потребления благ

Многочисленные экономические исследования свидетельствуют, что в развитых странах в среднем неравенство доходов в денежном выражении снижалось в период 1914–1970-х гг. и росло, начиная с 1980-х гг. и заканчивая настоящим моментом. В разных странах статистические показатели (коэффициент Джини, децильный коэффициент и т.д.) имели несколько различающиеся между собой траектории, однако если смотреть на развитые экономики крупным планом и измерять неравенство исключительно в денежных доходах, то тенденция очевидна: в начале ХХ в. неравенство доходов было высоким, в середине — заметно снизилось, а с последней четверти ХХ в. снова начало расти, тем не менее, не достигнув в большинстве развитых стран показателей столетней давности.

Насколько неравенство денежных доходов отражает неравенство в фактических условиях повседневной жизни жителей развитых стран? На этот вопрос можно ответить, сравнив некоторые сферы жизни в разные временные периоды: в настоящий момент и 50, 100 или 200 лет назад.

Например, такие услуги как образование или здравоохранение совсем недавно были доступны абсолютному меньшинству населения, а сегодня стали всеобщим стандартом.

В США число людей, к 17 годам получивших среднее образование, с менее чем 5% в 1870 г. выросло до более 70% сегодня, а число детей, в принципе посещавших хоть какую-то школу, с 50% в середине XIX в. и 70% в начале ХХ в.1 до почти 100% сегодня.

В наши дни обеспеченные люди могут себе позволить несколько более качественное образование и медобслуживание, но с точки зрения городских низов начала XX в. разница между качеством данных услуг, получаемых современным поколением, в этом отношении была бы вовсе не различима. Да и в принципе есть большая разница между ситуацией, когда половина населения вообще не имеет никакого доступа к любому образованию и медицине, и той ситуацией, когда все население имеет доступ к подобным услугам, пусть и разного качества.

Еще 100 лет назад бедные слои населения нередко сталкивались с голодом или необходимостью ночевать на улице. В настоящее время в развитых странах малообеспеченные люди потребляют несколько менее здоровую и качественную пищу, однако даже эти ее характеристики в большей степени зависят от самодисциплины и желания следить за здоровьем, нежели от дохода. С точки зрения неимущих 100-летней давности (не говоря уже о более ранних эпохах) разница в рационе между современными богатыми и простыми людьми также казалась бы незаметной. Сегодня в мире от болезней, связанных с ожирением, умирают больше, чем от голода. Причем население с низким доходом страдает от ожирения чаще обеспеченных слоев2.

В развитых странах существует огромный разрыв между бедными и богатыми во владении недвижимостью. Однако разница в практическом ее использовании значительно меньше. Система аренды, социального жилья и благотворительных приютов делает жизнь на улице скорее сознательным выбором, нежели следствием нужды.

Еще менее значительным выглядит неравенство, если сравнить не благосостояние 1% богатейших людей в мире и 10% самых обездоленных, а жизнь так называемого верхнего среднего класса (вслед за Пикетти определим их как 9% населения, следующих после первого 1% богатых по доходам сверху; в США, например, к ним относятся домохозяйства со средним доходом от 201 000 до 531 000 долларов в год)3 и нижнего среднего класса (определим их, как 30% населения, находящегося на уровне между 50 и 80% по доходам сверху. В США это домохозяйства со средним от 28 000 до 68 000 долларов в год4).

С точки зрения практической ценности потребляемых благ, а не ее символически-имиджевой составляющей, разница между этими двумя большими группами населения в развитых странах сегодня практически отсутствует. И те и другие владеют личным автотранспортом. Конечно, верхний средний класс может себе позволить в среднем на семью больше автомобилей более дорогих марок. Однако для потребителя из 1950-х гг. разница между современными «ауди» и «шкодой» и вовсе не заметна. В тот период у семей верхнего среднего класса автомобиль был, а у семей нижнего — в принципе отсутствовал.

Какая ситуация описывает большее неравенство: когда у одной семьи машина есть, а у другой автомобиля нет, или же когда у одной семьи новая «ауди», а у другой — классом ниже, но сделанная тем же концерном, на той же платформе, не отличающаяся практически ничем, кроме цены и шильдика на капоте?

Еще сложнее увидеть разницу между верхним и нижним средним классом в практической ценности потребляемой одежды или мебели. С точки зрения прочности, удобства и долговечности она практически отсутствует. Отличаются только стили и торговые марки. С точки зрения жителя любой предшествующей эпохи развития человечества, жители современных развитых стран обладают совершенно избыточными, выходящими за пределы здравого смысла излишками одежды и бытовых предметов, не важно, относятся ли они к современным богатым или нижнему среднему классу.

Объем доступных услуг для верхнего и нижнего среднего класса и вовсе не различим. И те, и другие ходят в рестораны и парикмахерские, посещают кинотеатры и автомойки, имеют одинаковый доступ к транспорту или услугам связи. Век назад ситуация была обратной — многие услуги были доступны лишь богатым и верхнему среднему классу, в то время как бОльшая часть населения в принципе не имела к ним доступа.

Более того, в XIX в. заметная часть населения, относящаяся к нижним и средним слоям, продолжала выполнять и для себя, и для верхних классов те функции, с которыми в наше время неплохо справляются пылесосы, газовые плиты, стиральные и посудомоечные машины. Таким образом, еще 100 лет назад жизнь богатых и верхнего среднего класса сильно отличалась от существования бедняков, поскольку первые не стирали руками белье в холодной реке, не носили воду из колодца и не кололи дрова. Однако уже сегодня в этих бытовых вопросах жители развитых стран практически не разнятся (по крайней мере, на взгляд домохозяйки XIX в.).

Еще 70 лет назад путешествия в другие страны и континенты ради развлечения были в принципе доступны только самым обеспеченным людям. Сегодня поездки за границу доступны подавляющему большинству населения развитых стран. Несомненно, уровень билетов и количество звезд в отелях между верхним и нижним средним классом различается. Но что является бОльшим неравенством в реальном потреблении: когда одна семья летает к морю чаще и бизнес-классом, а другая реже и экономом, или когда одна часть населения легко может себе позволить путешествия ради досуга, а другая не может их себе позволить ни при каких обстоятельствах? А если перенестись назад на несколько столетий и подумать о том, как бы оценил разницу между бизнес-классом и экономклассом самолета Париж — Тель-Авив паломник из средневековой Франции, что шел в святую землю пешком. Что бы он сказал о том, что пассажиры экономкласса считают дифференциацию классов ужасной несправедливостью и неравенством?

В панельных исследованиях американских домохозяйств5 показано, что при наблюдении одних и тех же домохозяйств на протяжении последних 50 лет коэффициент Джини по потреблению колебался в диапазоне 0,22–0,26, коэффициент Джини по доходам между 0,3 и 0,45, а коэффициент Джини по богатству между 0,7 и 0,8. Таким образом, в рассматриваемой выборке при очень сильных колебаниях неравенства в уровне богатства неравенство даже в номинальных расходах на потребление колебалось с в несколько раз меньшей амплитудой. Разбогатевшие увеличивали, а обедневшие снижали траты совершенно непропорционально изменению в их доходах и, тем более, богатстве. А если вычесть из неравенства в номинальных расходах стоимость брендов (статусного потребления), то его колебания были бы и вовсе незначительны.

Когда-то богатые тратили на работу меньше времени, чем бедные. Еще в 1979 г. в США более 50 часов в неделю работало 22% из нижнего по доходам квинтиля (20% самых бедных) и 15% из верхнего квинтиля (20% самых богатых). К 2006 г. пропорция изменилась на ровно обратную: более 50 часов в неделю работали лишь 13% представителей нижнего квинтиля и 27% верхнего. Если проводить это сравнение по уровню образования6, то начиная с 1970-х гг. количество часов в году, проведенных на работе американцами с высшим образованием, растет быстрее, чем у американцев, такого образования не имеющих7.

Говоря про более длительную историческую перспективу, следует отметить, что в 1870 г. в развитых странах работники в среднем работали от 2800 до 3500 часов в год8. При этом максимум отработанных часов концентрировался в нижних доходных группах, представители которых вынуждены были работать на пределе физических сил просто для того, чтобы не умереть с голоду. В то же время верхние доходные группы в среднем работали тем меньше часов в год, чем выше был их доход. Среди верхних слоев населения по доходам в то время были распространены представления о том, что благородным (богатым) людям в принципе не прилично работать.

За прошедшие 150 лет ситуация полностью перевернулась. Среднее отработанное время снизилось в развитых странах в диапазон 1400–2200 часов в год. При этом быстрее всего среднее отработанное время в год снижалось именно в нижних доходных группах. В верхних 20% оно снизилось менее значительно, а в самых верхних 1–2% по доходу скорее всего заметно выросло9. В 2007 г. в США представители нижних по доходам 20% населения работали в среднем 1523 часа в год, верхних 20% — 2006 часов в год10.

На протяжении всего XX в. в развитых странах способность мужчины позволить своей супруге не работать была важным атрибутом социального статуса. Однако если в 1960 г. в США жены мужчин, не закончивших школу, работали в неделю в среднем в два с лишним раза больше жен мужчин с высшим образованием, то уже в 2005 г. этот разрыв составил лишь 10%.

В 1950 г. в США в семьях с доходами более 10 000 долларов в год лишь 11% жен работали, а в семьях с доходами менее 2000 долларов в год работающих жен в то время было 34%. Вероятность того, что супруга не работала, практически линейно снижалась по мере роста доходов мужа11. В 2017 г. в семьях с детьми и доходами мужа выше 250 000 долларов в год работало 54% жен, а в семьях с детьми и доходами мужа менее 50 000 долларов в год работало 65% жен12. Таким образом, разница по участию в рабочей силе между богатыми и бедными женами сократилась с трех раз до 20%, при этом в средних доходных стратах зависимость между доходами мужа и вероятностью того, что жена не будет работать, практически исчезла.

Более того, результаты исследований, оценивающих, как люди тратят свое свободное время, свидетельствуют, что представители верхних доходных или более образованных групп помимо того, что больше работают, также тратят больше свободного от работы времени на созидательные и общественно полезные активности. Они больше времени проводят, занимаясь учебой и спортом, больше времени уделяют воспитанию детей, тратят больше времени на гражданские, религиозные или благотворительные активности, нежели группы, характеризующиеся более низкими доходами или образованием. Даже оказавшись без работы, выпускники колледжа в США тратят втрое больше времени на самообразование, почти в четыре раза времени больше на поиск новой работы, нежели люди, не закончившие школу. Более образованные американцы, даже оказавшись без работы, тратят больше времени почти на любую активность, кроме просмотра телевизора, нежели их менее образованные сограждане13.

Аналогичные тенденции выявили и исследования нобелевского лауреата Д. Канемана, которые свидетельствуют, что жители США с доходами более 100 000 долларов в год не только работают на четверть больше тех, кто получает менее 20 000 долларов. Помимо этого, они в почти в полтора раза больше времени тратят на активный досуг (спорт, учеба), больше времени на заботу о детях, магазины, уход за домом, но почти в два раза меньше времени на пассивный досуг (просмотр телевизора и прочее подобное)14.

Таким образом, объективные данные свидетельствуют, что вынесенные из XIX в. представления о бедных «трудягах» и богатых «бездельниках», укорененные в общественном сознании, прямо противоречат действительности. В реальности в современных развитых странах среди богатых гораздо больше «трудяг», а бедные с гораздо большей вероятностью являются «бездельниками». И данное утверждение верно не только в отношении времени, затраченного на работу, но и в плане любых других созидательных активностей — от саморазвития и воспитания детей до благотворительности и работы по дому.

Все большая часть услуг получается гражданами бесплатно. Имеется в виду не только безопасность или образование, обеспечиваемые государством, но и условно бесплатный доступ к огромному количеству интернет-сервисов.

Таким образом, можно говорить о том, что рост неравенства денежных доходов, наблюдающийся в развитых странах с начала 1980-х гг., не только не означал роста неравенства в реальных условиях жизни, но, скорее всего, происходил на фоне дальнейшего снижения такого неравенства.

Так или иначе, не вызывает сомнения следующее утверждение: в течение последних 200 лет в Западной Европе и США неравенство в объемах реально потребляемых благ и в масштабах времени, тратимого на работу разными слоями населения, в целом устойчиво снижалось.

1.2. Пределы устранимости неравенства в потреблении

Отдельно стоит остановиться на следующем тезисе: если потребление какого-то блага (товара, услуги) по факту сильно неравно и доступ к нему сегодня определяется уровнем дохода (доступно богатым, недоступно бедным), то это совершенно не означает, что само по себе неравенство в потреблении такого блага является следствием неравенства доходов. Доступ ко многим благам обречен быть неравным даже в коммунистическом обществе, вовсе не знающем денег.

Самым очевидным образом это проявляется в отношении всего редкого и модного. Популярный писатель или профессор физически не может лично побеседовать со всеми поклонниками своего таланта, лучший кардиохирург — прооперировать всех нуждающихся, известная актриса не в состоянии дать шанс на свидание всем своим фанатам, все население земли физически не сможет хоть раз в жизни отдохнуть на Мальдивах, там просто не хватит места, а количество квартир с окнами на Центральный Парк ограничено, и даже если бы денег не было, все желающие все равно не смогли бы жить в подобной квартире.

Таким образом, следует констатировать, что какая-то часть неравенства в потреблении объективно предопределена даже для самых эгалитарных и справедливых обществ. И этот объективно предопределенный уровень неравенства задает гораздо большую часть неравенства в фактическом потреблении, нежели это кажется на первый взгляд.

Скажу больше: существует очень мало сфер, в которых равное потребление может быть обеспечено даже теоретически. Единственный пример такого рода, приходящий мне на ум, это потребление продовольствия. Мы можем выдать всем равное количество одинаковых продуктов. Развитые страны способны обеспечить всех своих жителей продуктами на уровне, не только превышающем необходимое для выживания, но даже на уровне, сильно превосходящем физические возможности населения съесть все произведенные продукты, и тут равенство в потреблении теоретически достижимо (как минимум с точки зрения пищевой ценности, не касаясь вопросов качества продукции или брендов). Однако даже в отношении одежды равенство обеспечить гораздо сложнее. Даже в коммунистическом обществе, производящем бесконечное количество одежды и обеспечивающем всем равный доступ к ней, все равно в любой момент времени кто-то будет одет (по мнению окружающих) красивее и моднее, нежели остальные. Единственный способ быть равными в одежде — принудительное введение одинаковой униформы для всех.

Рассматривая такие сферы как образование или здравоохранение, можно отметить, что объективно предопределенный уровень неравенства в них гораздо выше. Можно обеспечить всех едой выше предела того, что может быть съедено, однако нельзя быть избыточно здоровым или образованным. При этом и качество медицины, и качество образования очень сильно зависят от профессионализма конкретных врачей и учителей, который априори неравен, поскольку люди наделены разными способностями.

Игнорирование этого факта при обсуждении неравенства в данных сферах приводит к довольно распространенной логической ошибке смешения ряда несвязанных вопросов, первый из которых сводится к распределению ресурсов между отраслями. Возможно, нам понадобятся больше томографов и меньше танков, больше профессоров математики и меньше брокеров. Однако это совершенно отдельная тема, не имеющая никакого отношения к неравенству.

Если же исходить из того, что ресурсы, расходуемые на образование или здравоохранение, заранее предопределены (у нас есть заданное количество учителей и врачей заданного качества), то возникает две составляющих неравенства: устранимая (теоретически возможно обеспечить равное время одного врача или учителя, уделяемое одному пациенту или ученику) и неустранимая (учителя и врачи заведомо не равны по квалификации, и кому-то достанется плохой, а кому-то — хороший).

Следовательно, на неустранимую составляющую приходится большая часть наблюдаемого в развитых странах неравенства в данной сфере. Качество образования в престижной школе или ведущем университете в сравнении с плохими школами и университетами в гораздо большей степени определяется профессионализмом педагогов, наличием мотивации у самих учащихся (но плохих ведь тоже надо где-то учить), нежели размером и обустройством кампуса или численностью класса. В данной ситуации, скорее всего, нужно говорить не об устранении неравенства, а о его принципах. Действительно, более справедливо попадать к лучшим учителям благодаря своим способностям, а не финансовому благополучию родителей. Кто-то считает справедливыми квоты для меньшинств. Однако выбор между данными вариантами относится к дискуссии о том, как отбирать тех, кто получит услуги лучшего качества, а не о том, чтобы их уровень был одинаковым.

В сфере медицины до определенных пределов работают те же принципы: донорских органов не может хватить на всех нуждающихся, а лучший нейрохирург все равно способен прооперировать лишь немногих. И будет ли он выбирать пациентов, исходя из их доходов или по результатам лотереи, неравенство это не изменит. Изменение степени неравенства доходов очень мало способно повлиять на фактическое неравенство в потреблении подобных услуг.

Диспропорции в распределении ресурсов здравоохранения в первую очередь обуславливаются неравенством в состоянии здоровья, стратегическими решениями государственных органов или страховых компаний, а также огромной разницей в стоимости медицинского обслуживания в зависимости от того или иного заболевания. В США ежегодно 30% медицинских расходов тратятся на 5% пациентов, которые умрут в среднем через один год15. Согласно другим данным16, на 1% населения в США в 2016 г. приходилось 22% всех медицинских расходов, на верхние пять процентов — 50% всех медицинских расходов. На 50% населения — 3% медицинских расходов. И попадание конкретного пациента в эти верхние/нижние группы по расходам в гораздо большей степени предопределяется возрастом или типом заболевания и значительно меньше — доходами пациента. Очень богатый человек с хорошим здоровьем окажется внизу пирамиды медицинских расходов. А бедный больной дорогим к лечению заболеванием, которое государство/благотворители почему-то решили лечить, окажется наверху пирамиды трат.

При лечении некоторых очень «дорогих» заболеваний общество просто физически не обладает ресурсами, чтобы обеспечить возможности лечения всем нуждающимся пациентам. Даже в системе с абсолютно бесплатным здравоохранением для лечения подобных заболеваний все равно пришлось бы как-то изобретать некие принципы выбора, кому предоставить лечение, а кому нет. Ликвидация платной медицины не искоренит неравенство в подобных ситуациях, но лишь изменит принцип неравенства в доступе к дефицитным благам.

Все эти соображения относительно образования и здравоохранения я привел в качестве примера, чтобы подвести читателя к следующему выводу: несмотря на то что разница в качестве данных услуг, доступных для богатых и бедных, очевидна, необходимо различать возможное изменение принципа распределения дефицитных услуг и собственно уровень неравенства в доступе к ним. Принцип распределения может быть изменен на любой, который мы сочтем более справедливым. Однако (при заданном объеме ресурсов) высокая степень неравенства в доступе к данным услугам и их качестве сохранится даже в коммунистическом обществе, где денег не существует.

Неравенство в доступе к большинству существующих благ заведомо неизбежно и не устранимо никакими методами. Имущественное неравенство является не его причиной, а лишь одним из механизмов распределения подобных благ (наряду с лотереей или директивными решениями государства).

Потенциально устранимую часть неравенства в потреблении можно описать, как фактическое неравенство в потреблении минус объективно предопределенный неустранимый уровень неравенства. Действительно, вполне реально сделать все кресла в самолете стандартными и строить типовые квартиры одинаковой площади, но в любом случае не все смогут отправиться на Мальдивы и иметь вид из окна на Центральный Парк. Устранимая часть неравенства гораздо меньше, чем кажется на первый взгляд. Критикуя отдельные аспекты неравенства, необходимо различать ситуации, когда неравенство в принципе устранимо и ситуации, когда оно в принципе не устранимо. Если в определенной сфере большая часть неравенства в потреблении благ неустранима, то критика неравенства в ней, по сути, призывает лишь к изменению принципов распределения дефицитных благ. Любой из таких принципов представляет собой компромисс между социальной справедливостью и экономической эффективностью, о чем мы поговорим несколько ниже.

1.3. Во что конвертируется неравенство денежных доходов?

Ответ на этот вопрос состоит из двух составляющих, первая из которых касается верхнего среднего класса (9% населения), а вторая — преимущественно богатых (1% населения).

В первую очередь неравенство денежных доходов все в большей степени конвертируется в неравенство символическое. Часы за 50 000 долларов с точки зрения своей практической ценности почти никак не отличаются от часов за 10 долларов. В этом нет ничего нового. Точно так же, когда-то одежда, расшитая золотыми галунами, не согревала лучше, чем сделанная из грубого сукна. И дорогие часы, и золотые галуны отвечают другой цели: демонстрации статуса.

В условиях, когда общий объем ресурсов, создаваемых обществом, не сильно отрывался от объема ресурсов, необходимых для простого выживания, расходы в большей степени направлялись на приобретение реальных объективно существующих «полезностей». Неравенство носило в большей степени объективный характер и означало, что кто-то сыт и в тепле, а кто-то частенько голодает, физически тяжело работает и не всегда знает, где переночевать. Сегодня в развитых странах подавляющее большинство расходов верхних доходных групп направляется на оплату статусной составляющей в цене товаров и услуг, конвертируется в лейблы на одежде и капотах машин. Таким образом, значительная часть неравенства в потреблении носит сегодня субъективный характер, существующий лишь в сознании населения, а не в его объективном качестве жизни.

И здесь нельзя не вспомнить про позитивное свойство неравенства стимулировать созидательную деятельность.

В условиях, когда реальное качество жизни верхнего и нижнего среднего класса практически не отличается, а при этом верхний средний класс тратит на работу больше своего времени, в среднем имеет лучшее образование (прошлые затраты труда) и лучшие компетенции, то совершенно не ясно, чего ради представители верхнего среднего класса прикладывают все эти усилия?

В обществе, которое с точки зрения любой предшествующей эпохи обладает совершенно избыточным и в реальности ненужным объемом материальных благ, символическое неравенство брендов является единственным стимулом, заставляющим наиболее компетентную часть общества тратить на работу больше своего времени, в том числе ради обеспечения благосостояния менее компетентной части общества.

В среднем у представителей верхнего среднего класса производительность труда выше, нежели у представителей нижнего среднего класса. При этом верхний средний класс платит больше налогов, по сути, покрывающих различные социальные программы, бенефициаром которых выступает преимущественно нижний средний класс, и общественные блага (образование, здравоохранение, дороги), которыми пользуются все.

Поэтому символическую разницу потребления между этими двумя группами можно рассматривать как дань уважения, которую нижний средний класс платит верхнему среднему классу за больший вклад последнего в обеспечение достигнутого обществом уровня объективного качества жизни, практически не отличающегося у этих двух групп.

Вторая составляющая неравенства денежных доходов преимущественно касается 1% богатых членов общества и по сути своей сводится к неравенству прав в принятии значимых экономических решений.

Обличители неравенства часто приводят примеры вроде «восемь самых богатых людей мира обладают бОльшим состоянием, нежели беднейшая половина человечества». Однако необходимо понимать, что ни Уоррен Баффетт, ни Билл Гейтс, ни их потомки физически не смогут потратить свои десятки миллиардов долларов на личное потребление объективно существующих благ.

Значительная часть доходов по-настоящему богатых людей либо реинвестируется в бизнес, либо тратится на благотворительность. И в том, и в другом случае деньги обеспечивают возможность принимать решения, касающиеся не одного человека, а огромного количества людей: строить ли магазины или космические корабли, бороться с раком или с расширением пустыни Сахара. Беспрецедентные по мировым меркам состояния — не что иное, как концентрированное право принимать решения о том, что делать и как жить окружающим и человечеству в целом.

Причем это право в большинстве своем заслуженное. Успешный бизнесмен есть результат последовательного принятия большого количества удачных решений. Современная экономическая система постоянно производит отбор тех, чьи идеи были позитивно оценены человечеством. Оценены в максимально конкретной форме — заплаченного клиентами за созданные данными бизнесменами полезности.

Илон Маск заработал свое право принять решение о строительстве космических кораблей и электромобилей тем, что его предыдущие идеи (PayPal) были оценены потребителями как меняющие их жизнь к лучшему. И если он сейчас ошибется, то его возможности принимать столь масштабные решения резко уменьшатся. Кто-то все равно должен принимать решения, например о крупных инвестициях, и не совсем понятно, почему принятие подобных решений, например, чиновниками лучше, чем обладателями крупных состояний.

Способности людей к принятию компетентных и эффективных решений по значимым вопросам не равны. И с этой точки зрения крупные состояния положительно влияют на рост общественного благосостояния, если они находятся в руках компетентных людей, способных принимать эффективные решения, и наоборот, — негативное, если эти люди некомпетентны.

Если мы попробуем проанализировать, кому сегодня принадлежат крупные состояния, мы увидим, что 67% из примерно 2800 ныне живущих на планете миллиардеров сделали свое состояние с нуля сами. Среди миллионеров, живущих в США, по наследству свое состояние получили немногим более 15%.

Таким образом, большинство людей, имеющих сегодня больше прав на принятие решений по факту наличия у них крупного состояния, завоевали это право длинной серией последовательных эффективных решений.

Однако проблема наследования больших состояний все равно существует. Человек, получивший в силу унаследованного состояния право принимать решения о больших физических или социальных изменениях, но не доказавший на практике свою способность принимать качественные решения, рискует потратить ресурсы неэффективно.

Одним из ответов на проблему больших состояний являются модные сегодня в развитых странах инициативы вроде The Giving Pledge, подписанты которой из числа очень богатых людей обещают при жизни или в завещании потратить не менее половины своего состояния на цели благотворительности.

Некоторые из подписавших данную инициативу миллиардеров практически выполнили ее досрочно. Билл Гейтс успел потратить на благотворительность более 50 млрд долларов или практически половину своего состояния на момент осуществления данных пожертвований. И Гейтс, и, например, Марк Цукерберг объявили о том, что завещают на благотворительность более 99% своего состояния.

Вопросы благотворительности я подробно разберу ниже, однако в данном контексте необходимо отметить, что благотворительность представляет собой пример того, как люди, доказавшие свою способность принимать эффективные для системы решения, распространяют свою власть с экономической на социальную сферу.

Глава 2

Некоторые причины текущих изменений

2.1. Изменение баланса видов деятельности

Дискуссия о неравенстве постоянно крутится вокруг неравенства в доходах и объемах потребления. Однако есть и другая сторона вопроса, которую затрагивают реже, хоть она не менее значима. Она связана с неравенством вклада различных людей в создание общественного богатства.

Значительную часть истории человечества неравенство в потреблении было меньше, чем неравенство вклада в создание благ. Несколько наиболее сильных и умелых охотников племени добывали большую часть пищи, раздавая ее детям, старикам и менее удачливым своим собратьям. Конечно, самим добытчикам доставался лучший кусок, но пропорционально это было меньше их доли в результате охоты17.

Одна из самых древних систем социального взаимодействия — культура даров. Во многих древних обществах положение человека в социуме во многом определялось тем, сколько он дарит окружающим. Более успешные охотники дарили больше и пользовались огромным уважением. В те времена власть в племени, как правило, также принадлежала тем самым сильным охотникам, и это воспринималось большинством как справедливое и естественное состояние.

По мере развития земледелия и скотоводства, появления излишков и увеличения числа ступеней социальной иерархии ситуация стала постепенно меняться. Специализирующееся на организованном насилии меньшинство стало эксплуатировать большинство, отнимая у него излишки. Дары в социальной системе стали чаще двигаться «снизу вверх», а не «сверху вниз».

Верхние звенья социальной иерархии также вносили вклад в создание общего богатства, проектируя ирригационные системы, создавая новые знания и орудия труда. Тем не менее долгое время марксистский взгляд на историю аграрного и индустриального общества, в которой относительное меньшинство эксплуатировало большинство, оставался более или менее верным. Особенно принимая во внимание тот факт, что составлявшие это привилегированное меньшинство люди специализировались преимущественно на насилии, которое в масштабах всего человечества не создает никаких дополнительных благ.

В отдельных случаях присвоение отдельными лицами больших богатств можно объяснить сэкономленным ими временем других людей. Даже самые репрессивные и несправедливые правители прошлого, случалось, организовывали строительство ирригационных каналов, существенно снижавших трудозатраты на поколения вперед, а например, изобретения Томаса Эдисона сэкономили человечеству триллионы человеко-часов изготовления и замены свечей. Таким образом, можно сказать, что деятельность Эдисона внесла в общественное богатство больший вклад, чем сделанное за всю жизнь многими миллионами рабочих в совокупности. Можно сказать, то богатство, которое Эдисон получил за свою работу, меньше, чем стоила бы сэкономленная им работа этих миллионов рабочих.

Тем не менее в обществах, существовавших до ХХ в., Эдисоны были редкими исключениями. Подавляющая часть привилегированного меньшинства в течение тысячелетий пользовалась непропорционально большими благами по праву сильнейших или по праву рождения, с разной степенью приличия присваивая результаты труда большинства. В борьбе с этой несправедливостью эксплуатируемое большинство добилось сначала права голоса, а потом и создания систем социальной поддержки.

Однако мир снова изменился. Среди прочего изменилось соотношение вклада разных типов работы в совокупное богатство общества.

Попробуем условно разделить все виды работ на три группы.

Стандартизированные операции, к которым относятся все виды деятельности рабочих на конвейере, труд водителей, грузчиков и землепашцев.

Самый талантливый и добросовестный рабочий или водитель может произвести ненамного больше, чем самый бездарный и ленивый. Выдающимся на конвейере стать невозможно. Специфика этих работ такова, что вклад в создание реальных благ разных людей варьируется слабо: чаще всего на десятки процентов, реже в разы и никогда в десятки раз.

Персональные услуги. В эту группу входит огромное количество специальностей от парикмахеров и массажистов до учителей и врачей. Здесь могут быть специалисты совершенно разного уровня квалификации, с разным масштабом вклада в создание реальных благ, однако этот вклад не масштабируем.

Талантливый и трудолюбивый врач продлит больше жизней, профессиональный парикмахер сделает более стильную прическу, однако ни тот, ни другой за время своей работы не могут обслужить в сотню раз большее количество людей, чем их бездарные и ленивые коллеги.

Среди занятых во второй группе персональный вклад отдельных специалистов в создание общественного богатства может отличаться заметно больше, чем в первой группе. Как правило, в разы, редко — в десятки раз и никогда — в тысячи.

Масштабируемые операции. К этой группе относятся управленцы всех мастей, ученые, архитекторы, конструкторы, программисты, писатели, артисты и многие другие. Если очень упрощать, то их деятельность направлена на решение одного из двух типов задач — экономии времени других людей либо заполнения этого времени (досуга).

Деятельность любого управленца можно рассматривать как экономию времени его подчиненных. Зачастую минутное размышление о том, как перестроить процесс, способно сэкономить тысячи человеко-часов в год. Новые знания, создаваемые учеными, также позволяют создавать экономящие время механизмы и оптимизировать процессы. Архитекторы работают в том числе над тем, чтобы сделать здания более функциональными, сэкономить стройматериалы и т.д.

Писатели, художники и актеры заняты обратным — заполняют наш досуг. И в некоторой извращенной логике эффективность Льва Толстого можно оценивать по тому, сколько часов человечество потратило на прочтение «Войны и мир» в сравнении с тем, сколько времени автор потратил на написание этого произведения.

Отличие этих профессий от предшествующих двух групп состоит в том, что вклад каждого конкретного работника в создание благ может отличаться в сотни и даже десятки тысяч раз.

Хороший руководитель крупной компании в состоянии сэкономить десятки миллионов часов своих сотрудников в год — в миллионы раз больше, чем бездарный управленец. Изобретения гениального ученого принесут огромную пользу обществу, а труды талантливых писателей и актеров прочитают и увидят в миллионы раз больше людей, чем труды их менее удачливых коллег.

Неудивительно, что неравенство в обществе, состоящем из писателей, будет выше, нежели в обществе, состоящем из землекопов. Рост неравенства в развитых странах в последние 30 лет во многом связан с изменением соотношения числа занятых в вышеописанных трех группах работ.

На начало XIX в. даже в передовых странах мира в первой группе были заняты более 90% всех работающих, т.к. более 80% населения были крестьянами, но и города тоже изобиловали простыми стандартизированными работами. В середине XX в. в развитых странах первой группой работ занимались более 2/3 работающих. Оставшаяся треть примерно поровну делилась между второй и третьей группами. Если грубо (некоторые профессии носят пограничный характер) проанализировать статистику по занятости одной из самых передовых стран современного мира — США — на сегодняшний момент, мы увидим, что на специальности, преимущественно связанные с выполнением работ первой группы, приходится уже менее 40% занятых, второй группы — более 20% и третьей — уже почти 40%.

В ближайшем будущем нас ждет исчезновение потребности в большинстве водителей на транспорте, уменьшение числа кассиров, автоматизация и роботизация многих других похожих видов трудовой деятельности. Изменится соотношение инженеров и рабочих на заводах, разработчиков диагностических алгоритмов и врачей в больницах, программистов и операционистов в банках и государственных органах.

Иными словами, число занятых работами первой группы, где вклад в создание благ разными людьми различается мало, будет и далее сокращаться, а количество занятых в тех специальностях, где этот вклад сильно различается от работника к работнику, уже выросло и будет в обозримой перспективе расти.

Неравенство вкладов в создание общественного богатства растет не в силу чьей-то сознательной политики или нечестных коэффициентов обмена, а просто в силу технического прогресса: становится меньше видов трудовой деятельности, где сложно выделиться, и больше работ, в которых разница между способностями людей может проявляться очень существенно.

Таким образом, рост неравенства денежных доходов во многом происходит из-за еще более стремительного роста неравенства вклада в создание реальных благ.

Из мира, где меньшинство забирало у большинства излишки, мы возвращаемся в мир, где относительное меньшинство частично содержит относительное большинство менее удачливых соплеменников (плохие охотники тоже участвовали в охоте племени, но их вклад в результат был меньше доли съеденного).

Доля трудящихся в процентах ко всему населению по развитым странам колеблется в диапазоне 40–45%. Оценить соотношение их вкладов в создание всеобщего богатства проблематично. Наиболее близким к решению этого вопроса инструментом является оценка производительности труда по добавленной стоимости созданной за час работы. Данный показатель между разными отраслями развитых стран отличается более чем в 10 раз, между работниками внутри отрасли — в несколько раз.

Проанализировав отраслевой разрез производительности труда, например, по современной Великобритании, можно увидеть, что наиболее эффективные отрасли, в которых тратится 2% отработанных человеко-часов, создают 10% добавленной стоимости по экономике. И это без учета фактора внутриотраслевого разрыва в производительности между фирмами и сотрудниками в них, а также разницы в числе отработанных часов в год. Если бы статистика позволяла четко ранжировать всех работников в экономике по созданной ими добавленной стоимости, то предположение, что 20% работающих производят более 50% добавленной стоимости, было бы самым консервативным из возможных (вероятнее всего, только 10% работающих производят половину, но доказательство данного тезиса требует более детализированной статистики).

Даже если взять 20% от 45% работающих в населении, то получится, что уже сегодня в развитых странах менее 10% от всего населения производят половину общественного богатства. Если современные тенденции роста неравенства во вкладе в производство благ сохранятся, то в ближайшие десятилетия развитые страны неизбежно придут к ситуации, когда 5–10% населения будут производить 80% или даже 90% общественного богатства.

Большинство будут либо просто содержать, либо придумывать для него деятельность, без которой можно было бы легко обойтись.

Я подчеркиваю, что непропорционально большой вклад внесут не избранные единицы, а 5–10% населения, например, несколько десятков миллионов человек в масштабах такой страны, как США. В таком случае возникает вопрос, что может мотивировать эти 5–10% населения содержать всех остальных в условиях, когда на базовом уровне (все сыты, одеты, обеспечены базовой медициной и образованием) заметная разница между потреблением этих 5–10% и всех остальных фактически отсутствует?

Сегодня один из важнейших стимулов для меньшинства работать больше и кормить большинство лучше, состоит в наклеенных на одинаковые, по сути, товары лейблах разных торговых марок. Единственная компенсация, которую «кормилец» получает за свою большую по времени и более компетентную работу, состоит лишь в том, что на его машине немного более престижный значок, чем на абсолютно идентичной по функционалу машине «иждивенца». То есть при характерном для современных развитых стран фактическом равенстве в потреблении реальных полезностей единственный сохраняющийся стимул «кормильцев» больше работать — уважение окружающих, вызываемое знаками престижного потребления.

Бранко Миланович высказывал следующее соображение. Если производимое обществом богатство ненамного превышает уровень, необходимый для обеспечения простого выживания, то максимально возможный уровень неравенства ограничен, ибо рост неравенства выше него будет означать массовые голодные смерти для самых бедных. По мере того как экономические возможности общества возрастают и отрываются от уровня обеспечения выживания, потенциально возможный уровень неравенства возрастает вместе с ними, ибо после обеспечения базового выживания всех остается больше излишков.

Опираясь на вышеизложенное рассуждение, попробуем выделить два основополагающих тезиса.

По мере того, как возможности общества все дальше уходят от уровня, необходимого для выживания, все бОльшая часть неравенства в потреблении смещается из области приобретения необходимых для выживания практических благ в символическую. Богатое общество кормит и одевает всех. Даже лечит и учит всех на каком-то минимальном уровне. Стимул работать возникает уже не из-за страха голодной смерти, а из-за желания приобрести более статусный значок на капоте.

Минимальный уровень неравенства, необходимый для того, чтобы стимулировать людей к труду, возрастает по мере того, как экономические возможности общества отрываются дальше от уровней, необходимых для выживания. В обществе, балансирующем на грани голода, неравенство не создает дополнительных стимулов. Все и так будут работать, чтобы не умереть голодной смертью. Чем общество богаче, тем больший объем благ обеспечивается для всех безотносительно к их трудовому вкладу. Можно ничего не делать и вполне неплохо жить. Согласно теории Маслоу, если физиологические потребности удовлетворены и существует определенный уровень безопасности, стимулы, способные заставить нас что-то делать, лежат в сфере потребностей в любви и уважении окружающих (далеко не все поднимаются до уровня самоактуализации).

Дорогой шильдик на капоте машины, аналогичный по размеру дом, но в дорогом районе, модный фитнес-клуб вместо гантелей, картина Дали, а не ее репродукция: все это — концентрированное уважение тех, у кого шильдик подешевле. И если нет дифференциации шильдиков, то совершенно непонятно, зачем отдельным людям долго учиться и много и эффективно работать, если те, кто этого не делал, могут задаром получить все то же самое?

По мере того, как общество становится все богаче и все дальше отрывается от минимума потребностей, необходимого для выживания, растет не только теоретически возможный максимум неравенства, но и его теоретически возможный минимум. Если неравенство окажется ниже этого минимума, общество просто физически не сможет дальше богатеть, ибо к этому не будет достаточных стимулов. И чем больше будет отрываться уровень богатства от уровня обеспечения базовых потребностей, тем больший уровень неравенства будет минимально необходим для достаточной мотивации к труду, тем в большей степени он будет сводиться не к неравенству в реальном объеме и качестве потребляемых полезностей, а к неравенству шильдиков.

Рост неравенства во вкладе в производство приведет и к политическим последствиям. Сегодня даже убежденные сторонники либеральных экономических концепций продолжают по инерции мыслить в логике представлений о неравенстве, характерных для начала XX в. Им кажется, что если не их собственное, то значительная часть богатства вообще создана за счет эксплуатации бедных и обездоленных. В отсталых коррумпированных странах или государствах, где доля природной ренты в ВВП высока, это еще остается так, но в богатых развитых странах эта парадигма уже по факту устарела. Понимание данного факта станет широко распространенным после долгих политических и социальных дискуссий. Однако, когда это понимание настигнет те 5–10% населения, которые производят большую часть общественного богатства, существующая социальная и политическая системы подвергнутся серьезным испытаниям.

На протяжении истории перераспределительной политики государства мы наблюдали неравенство в потреблении, а не в производстве.

Довольно легко перераспределить излишки богатых, отдав их нуждающимся, особенно когда даже среди состоятельных людей распространено убеждение, что большинство состояний унаследовано или нажито не совсем честным путем.

Труднее будет перераспределять от тех, кто понимает, что потребляет меньше своего личного вклада в создание общественного богатства, в пользу тех, кого в соответствии с понятиями всех предшествующих эпох сложно было бы назвать нуждающимися.

Не так просто объяснить, для чего в подобной системе необходимо всеобщее избирательное право и подотчетные непроизводящему большинству политические структуры, решающие, как забрать излишки у одних и передать другим.

Раньше создание внешних по отношению к богатым перераспределительных политических структур оправдывалось в том числе тем, что равенство возможностей игроков на старте более эффективно для реализации экономического потенциала всей системы в целом.

Но если равенство возможностей уже было предоставлено, и к определенному возрасту одни вносят в общественное благосостояние на порядок больший вклад, нежели другие? Если политические структуры в реальности не служат ничему, кроме манипуляции большинством? Причем манипуляции, осуществляемой силами талантливых представителей масштабируемой группы специальностей.

Разве те немногие, кто доказал компетентность и общественную полезность, кто уже обеспечивает большинство, не лучше понимают, как правильно структурировать ту помощь, которую они оказывают меньшинству?

Дискуссия о соотношении масштабов благотворительности и вмешательства, облагодетельствованных в управлении структурой благодеяний, более чем оправдана. И она создает серьезные угрозы для концепции всеобщего избирательного права, о которой мы будем подробно говорить ниже. Вопрос о большем объеме политических прав для продуктивного меньшинства вполне закономерен. Ведь если формулировать предельно жестко, то иждивенцев не спрашивают о том, как правильно их облагодетельствовать. И даже если бы спрашивали, то интеллектуальные способности вопрошаемых часто не позволили бы им дать ответ, максимально соответствующий их же собственным интересам.

Сегодня в условиях доминирования левого дискурса и религиозном отношении к равенству и демократии очень сложно представить политическое движение созидающего меньшинства под лозунгами «зачем иждивенцам право голоса». Однако в истории много раз происходили события, которые невозможно было даже представить за несколько десятилетий до этого.

На мой взгляд, подробное разъяснение того, что мы давно не живем в мире, где меньшинство эксплуатирует большинство, а наоборот — скорее содержит последних, станет полезным, поскольку в настоящий момент весь идеологический пейзаж занят левой пропагандой, выпячивающей рост неравенства денежных доходов в развитых странах и полностью игнорирующей иные тенденции.

2.2. Глобализация и изменения неравенства в масштабах планеты

Если рассматривать неравенство денежных доходов не внутри развитых стран, а в масштабах всей планеты, то вместо роста неравенства денежных доходов мы увидим некоторое его снижение в течение последних 30 лет.

Коэффициент Джини по денежным доходам для всего человечества в целом возрастал с начала XIX в. до второй половины 1980-х гг., с 1988 г. и по сегодняшний день стал снижаться18. Еще в 1988 г. соотношение глобального к внутристрановому неравенству составляло 80% к 20%, а уже в 2013 г. — 65% к 35% соответственно19.

Долгосрочный рост глобального неравенства доходов был связан с тем, что развитые страны в течение XIX и большей части ХХ вв. проводили индустриализацию, социальную модернизацию и внедрение инноваций гораздо более быстрыми темпами, чем остальной мир. До середины 1980-х гг. разрыв в уровне доходов между населением развитых и развивающихся стран только нарастал.

В конце ХХ в., во-первых, был дискредитирован советский проект, что, с одной стороны, снизило в развивающихся странах число вредных экономических экспериментов левого толка, а с другой — лишило многие архаичные диктатуры легитимности, построенной на защите от социалистической угрозы.

Во-вторых, развивались тенденции, которые принято называть глобализацией: снижение таможенных барьеров, резкое увеличение объемов международной торговли, облегчение международного перетока капитала и рабочей силы и т.д.

Открытость рынков развитых стран способствовала быстрому росту в некоторых развивающихся странах экспортоориентированной промышленности, а приход в развивающиеся страны транснациональных компаний и международных инвесторов способствовал быстрому перетоку инноваций, прогрессивным изменениям в институциональной среде, и, как следствие, росту производительности труда и валового внутреннего продукта (ВВП) на душу населения.

В развивающихся странах, по оценке Всемирного банка, доля населения, живущего в условиях крайней бедности, снизилась с 37% в 1990 г. до 2,1% в 2018 г. Таким образом, за этот период возник второй (после стран т.н. «золотого миллиарда») миллиард людей на планете, чей уровень жизни и доходы примерно соответствуют уровню жизни среднего класса развитых стран.

Помимо 3–4 млрд землян, выигравших в результате глобализации, у данного процесса были и свои проигравшие, к которым в первую очередь относится нижний средний класс развитых стран общей численностью около 400 млн человек.

Многие производства и низкоквалифицированные рабочие места были перенесены из развитых стран в развивающиеся. Даже в тех случаях, когда производства не переносились, рост зарплат низкоквалифицированных работников в развитых странах сдерживался конкуренцией с аналогичными производствами в развивающихся странах с дешевой рабочей силой. На практике подобные производства в развитых странах имели очень ограниченные возможности повышать зарплаты своим рабочим, и так получающим в несколько раз больше абсолютно аналогичных рабочих в развивающихся странах.

Бранко Миланович в книге «Глобальное неравенство» приводит следующую таблицу20 (табл. 1) данных о реальных доходах различных доходных групп мирового населения за 1988–2008 гг. Как видно из таблицы, 80% мирового населения за эти годы заметно увеличили собственные доходы, и лишь у 15% они выросли незначительно либо не поднимались совсем. Большая часть из последней группы относится к нижнему среднему классу развитых стран.

На графике (рис. 1) показан относительный (процентный) выигрыш в реальном доходе домохозяйства на душу населения (измеренный в международных долларах 2005 г.) между 1988 и 2008 гг. в различных точках глобального распределения доходов (начиная от беднейшего мирового перцентиля, 5%, до богатейшего, 100%). Выигрыш в реальных доходах был самым большим для людей около 50-го перцентиля глобального распределения доходов (медиана; точка А) и среди богатейших (верхний 1%; точка С). Выигрыш был самым маленьким для находящихся около 80-го перцентиля мирового распределения (точка B), большая часть из которых входят в низший средний класс богатой части мира.

Существует долговременное исследование зарплат в различных городах мира, проводимое UBS (Union Bank of Switzerland)21, уже несколько десятилетий. В нем по одной номенклатуре специальностей по каждому году приводятся текущие зарплаты по городам в текущих долларах.

Если выделить группу бедных городов (Мумбай, Манила, Каир, Джакарта, Мехико) и группу богатых городов (Цюрих, Лондон, Париж, Токио, Нью-Йорк) и сопоставить эти две группы по среднему уровню доходов представителей одних и тех же специальностей с одинаковыми функциями то можно увидеть следующее. В 1988 начальник отдела в бедных городах получал в 13 раз меньше начальника отдела в богатых городах, а в 2018 г. — в 5,5 раза меньше; повар — в 1988 г. в 12 раз меньше, а в 2018 г. — в 8 раз; водитель автобуса — в 18 раз, а в 2018 г. — в 12,5 раза; автомеханик — в 1988 г. в 20 раз, а в 2018 г. — в 14 раз меньше.

В то же самое время среди высококвалифицированных сотрудников в развитых странах рост доходов продолжался, ибо финансисты лондонского Сити, профессора Гарварда или инженеры NASA испытывают гораздо меньшую конкуренцию с работниками в Индии и Китае, нежели рабочие сталелитейных заводов или операторы в колл-центре.

Помимо переноса производств рабочая сила из развивающихся стран массово переезжала в развитые, напрямую конкурируя по зарплатам и сдерживая их рост в первую очередь среди низкоквалифицированных сотрудников.

Среди высококвалифицированной рабочей силы процесс был скорее обратным, высококвалифицированные рабочие тоже эмигрировали из развивающихся стран в развитые, однако зачастую вместе с ними туда же мигрировали сложные функции и высококвалифицированные рабочие места.

Штаб-квартиры транснациональных компаний находятся преимущественно в развитых странах, это можно рассматривать как экспорт управленческих услуг из развитых стран в развивающиеся. Он создает в развитых странах дополнительные высококвалифицированные рабочие места. Центры НИОКР (научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки) крупных корпораций также расположены преимущественно в развитых странах. Поток студентов из развивающихся стран в развитые создает дополнительные высококвалифицированные рабочие места в сфере образования и т.д.

Помимо этого, ежегодно в мире страну проживания меняют более 100 000 миллионеров22. Большая часть этого потока — миллионеры, переезжающие из бедных развивающихся стран в богатые развитые. Стабильный приток миллионеров в развитые страны очевидно увеличивает в них неравенство.

Таким образом, мы наблюдаем, что рост неравенства денежных доходов в развитых странах сопровождается снижением неравенства денежных доходов в масштабе всего населения Земли.

Низкоквалифицированные низкодоходные слои населения в развитых странах в объективном выражении не обеднели, но и не улучшили своего положения в течение длительного времени. В воспринимаемой реальности их относительное положение в сравнении с верхним средним классом развитых стран ухудшилось. Однако данный процесс был компенсирован заметным сокращением разрыва между доходами низкоквалифицированных рабочих в развитых и развивающихся странах.

Справедливо ли что в 1988 г. зарплата водителя автобуса в городах из богатых стран превышала зарплату точно такого же (и, как правило, работающего больше часов в неделю) водителя из бедных стран в 18 раз? Если к в 2018 г. эта разница сократилась до 12,5 раз, то наверное мир стал более справедлив? Да, за то же время разница в зарплате водителя автобуса в богатом городе и банкира в богатом городе возросла. Однако почему мы должны больше переживать о разнице в зарплате и так по мировым меркам богатого водителя автобуса из богатого города с банкиром, а не радоваться прогрессу доходов действительно бедного водителя автобуса из бедного города?

В целом текущие процессы характеризуют выравнивание диспропорций в доходах низкоквалифицированной рабочей силы в мировом масштабе при одновременном увеличении концентрации богатых и высококвалифицированных в узком числе развитых стран.

Довольно сложно назвать данные изменения несправедливыми. Бедные в богатых странах любят говорить о несправедливости разрыва своих доходов с доходами богатых в богатых странах, но масштаб разрыва их дохода с бедными в бедных странах гораздо более несправедлив.

Лучшей иллюстрацией этого уровня несправедливости является распределение т.н. «премии за гражданство» между различными доходными группами разных стран. Например, доходы шведов в среднем выше доходов жителей Конго в 72 раза. При этом доходы 10% самых богатых шведов превышают доходы 10% самых богатых конголезцев в 47 раз, а доходы 10% самых бедных шведов превышают доходы 10% самых бедных конголезцев в 105 раз23. И это касается не только Швеции. Чем беднее человек в развитой стране, тем больше его доход повышается за счет «премии за гражданство» в сравнении с аналогичными по доходной группе жителями бедных стран.

При анализе данных тенденций возникает еще один важный момент. Если условно взять беднейшие 10% населения Швеции, то они не просто получают в 105 раз больше, нежели беднейшие 10% населения Конго. Малообеспеченные слои населения развитых стран — преимущественно иждивенцы, живущие на различных социальных пособиях, выплачиваемых за счет налогов работающих шведов. Рассматривая ситуацию с позиций общечеловеческих ценностей и глобальной справедливости, совершенно непонятно, почему работающие шведы должны обеспечивать неработающим в 105 раз более высокий доход, нежели нуждающимся конголезцам.

Если мы говорим о какой-то глобальной справедливости, то следует распределять ресурсы мировым обездоленным поровну или по крайней мере в иных пропорциях, нежели существующие. Но по иронии судьбы именно происходящее изменение данных пропорций в мировом масштабе в более «справедливую» сторону называется левыми авторами ростом несправедливости. Относительные потери 5% мирового населения подчеркиваются левой пропагандой, при том, что и относительный, и абсолютный выигрыш 50–60% мирового населения прямо игнорируется. Каковы бы ни были относительные потери нижнего среднего класса богатых стран, составляющие 5% мирового населения, общая направленность происходящих процессов абсолютно «справедлива» в мировом масштабе.

Описанная ранее глобальная диспропорция, скорее всего, будет и далее сокращаться. Причем преимущественно за счет тех, кто получает огромную незаслуженную премию, — нижних доходных групп в богатых странах.

Бранко Миланович24 в книге о глобальном неравенстве пишет следующее: если в начале XIX в. экономическое благополучие людей, не важно, жили они в Англии, России или Китае, зависело от того, в какой семье (богатой или бедной) они родились, а страна рождения имела второстепенное значение, то ко второй половине ХХ в. ситуация кардинально поменялась. Уровень благополучия большинства землян стал в первую очередь определяться местом их рождения (в случае эмиграции — местом жизни) и в гораздо меньшей степени — состоянием их родителей. Совершенно непонятно, почему не заслуженные личным трудом преимущества, обусловленные местом рождения, воспринимаются современным левым мейнстримом как более справедливые, нежели не заслуженные личным трудом преимущества, связанные с состоянием родителей. Просто основными потребителями той литературы по неравенству, которая представляет собой современный мейнстрим, является средний класс развитых стран, которому неприятно осознавать, что он что-то получил незаслуженно.

Высказанные выше тезисы не новы, и в принципе я не стал бы на них останавливаться, если бы не один факт. В рамках многочисленных дискуссий по поводу неравенства с различными людьми и даже людьми, профессионально занимающимися экономикой, не раз замечал, что подавляющее большинство этого факта просто не знают или не хотят его замечать.

Это крайне характерный момент влияния господствующего идеологического дискурса на содержание экономических дискуссий. И рост неравенства в развитых странах, и снижение неравенства в масштабах мира в целом достаточно хорошо изучены и описаны. Данные процессы друг другу не противоречат. Однако нарратив про растущее неравенство полностью вытесняет из сознания большинства факты и исследования, рассказывающие про снижение неравенства и несправедливости в целом в масштабах планеты.

Глава 3

Реальные издержки экономического неравенства

Данная книга не ставит задачей подробное рассмотрение или оспаривание всех возможных механизмов негативного влияния экономического неравенства на различные сферы общественной жизни. Некоторые из подобных механизмов не вызывают сомнений даже у меня. Например, очевидно, что доходы родителей в целом влияют на неравенство возможностей детей получать образование и их доступ к социальным лифтам, поэтому высокий уровень неравенства может способствовать тому, что талантливые дети из бедных семей не смогут в полной мере реализовать свой талант на пользу общества, а бесталанные из богатых окажутся на руководящих позициях и будут принимать не оптимальные для системы решения. Об этом и других реальных негативных последствиях неравенства найдется кому рассказать и без меня.

В данной главе мое внимание будет сосредоточено лишь на тех связанных с экономическим неравенством проблемах, негативное последствия которых, на мой взгляд, сегодня переоценено.

3.1. Проблема элитного сверхпотребления

Под сверхпотреблением я понимаю подчеркнуто нерациональное использование ресурсов ради демонстрации социального статуса. В крайних формах оно выглядит как кидание золотых кубков в море после тоста, растворение в вине жемчуга, строительство дворца изо льда русской царицей Анной Иоанновной или намеренное сожжение дворца в качестве развлечения на празднике Петром Великим. В умеренной современности сверхпотребление чаще выражается в больших яхтах, роскошных автомобилях и прочих расходах, которые выглядят особенно несправедливо в сравнении с тем, как много голодающих детей Африки можно было бы накормить на эти деньги.

Именно сверхпотребление, как правило, вызывает наиболее сильную негативную реакцию со стороны большинства населения. То есть, помимо, собственно, подчеркнуто нерационального расходования ресурсов, сверхпотребление негативно влияет на всеобщее благосостояние и через такие механизмы как рост социальной напряженности и так далее.

Тем не менее и в этом случае существует несколько важных оговорок:

Сверхпотребление не является прерогативой богатых и, более того, даже функцией от богатства. Множество богачей живут подчеркнуто скромно, в то время как отдельные представители среднего класса часто из кожи вон лезут, чтобы пустить пыль в глаза демонстративным потреблением элитных товаров или услуг, часто в долг.

У Броделя25 очень ярко описана ситуация, когда в XV–XVIII вв. в Западной Европе параллельно сосуществовали два мира: в Голландии, Венеции и торговых городах Франции среди богатых людей было принято одеваться на улице максимально скромно, да и дома среди многих купеческих фамилий считалось дурным тоном проявлять излишнюю роскошь. В то же время при дворах французского и английского королей дворянство, которое зачастую было во много раз беднее описанного выше купечества и обременено огромными долгами, подчеркнуто разбрасывало деньги, ведя демонстративно расточительный образ жизни.

Никто не мешал купцам купаться в роскоши, а дворянам быть экономными. Тем не менее одни брали в долг, чтобы спустить деньги на наряды и карточные игры, другие воздерживались от демонстративных трат, будучи во много раз богаче (в обеих стратах, безусловно, встречались разные стратегии поведения, я говорю о преобладающих).

В современной Скандинавии среди богатых людей в целом считается дурным тоном акцентировать внимание на своем финансовом благополучии, а в странах Персидского залива или России 1990–2000-х гг. и среди богатых, и среди тянущегося за ними среднего класса, напротив, считалось правильным изо всех сил демонстрировать потребление элитных товаров сверх своих объективных возможностей. Следует отметить, что в России данная социальная норма стала менее ярко выраженной в 2010-е гг.

Таким образом, издержки сверхпотребления связаны не столько с самим фактом наличия имущественного неравенства, сколько с культурными и социальными установками, позволяющими либо поощряющими демонстрацию этого неравенства. Очевидно, что если бы имущественного неравенства не было вовсе, то никто и не смог бы его проявлять столь расточительным способом. Однако при одинаково высоком уровне фактического неравенства легко могут существовать как общества, в которых демонстративное потребление богатых считается нормой и на него расходуется значимый процент ВВП (Франция XVII–XVIII вв., Россия второй половины XVIII в. и начала XXI в., современные монархии Персидского залива), так и общества, демонстративное потребление в которых распространено меньше и социально осуждаемо (Голландия Нового времени, современная Скандинавия).

Это означает, что вопрос минимизации сверхпотребления лежит скорее в области культуры и в меньшей степени государственной политики (хотя прогрессивное налогообложение элитного потребления можно всячески приветствовать), нежели в области фактического неравенства в доходах или во владении капиталом.

Можно рассматривать сверхпотребление не как абсолютное зло, которое следует исключить из жизни любым способом, а как неизбежные издержки более эффективной организации экономической системы.

К примеру, в СССР расходы на сверхпотребление в рамках экономики были крайне незначительны. Даже партийная элита по мировым меркам жила весьма скромно, а возможности теневых цеховиков или представителей преступного мира конвертировать деньги в приобретение потребительских благ элитного уровня были ограничены. Однако советская система в целом оказалась экономически малоэффективной. Потери от ограничения предпринимательской инициативы для системы в целом были на порядок больше, чем любая возможная экономия общественных ресурсов на сверхпотреблении элит.

Возможность сверхпотребления, а также перспектива передать эту возможность своим детям является мощнейшим стимулом к труду и инновациям. Очень многие граждане СССР, которые были потенциально способны внести в развитие экономики серьезный вклад, зарабатывая свое право на сверхпотребление, вместо этого праздно проводили время, ибо уровень их реального потребления в рамках данной экономической системы очень мало зависел от приложенных ими усилий, а соответственно, отсутствовали и стимулы такие усилия прилагать.

Дом на Лазурном Берегу может быть продан за несколько сот миллионов долларов, однако себестоимость собственно строительства подобного дома измеряется единицами миллионов долларов. Разница между ценой и себестоимостью объясняется исключительно тем, что многие богатые люди хотят иметь дом в определенных районах Лазурного побережья, и как следствие там формируются астрономические цены на землю. Стоимость антиквариата, предметов искусства или крупных бриллиантов определяется не тем, что человечество потратило огромные физические ресурсы на их создание, а их редкостью и тем, что состоятельные люди стремятся обладать именно этим предметом.

Даже в наиболее осязаемых секторах роскошного потребления типа украшений или супердорогих автомобилей, заметной составляющей их себестоимости являются не груды золота и миллионы человеко-часов, а символический капитал. Себестоимость складывается из участия в рекламе моделей и знаменитостей, содержания бутиков на дорогих торговых улицах, стоимость аренды на которых высока по тем же причинам, что и стоимость дома на Лазурном Берегу, и других подобных вещей, которые сложно напрямую сопоставлять с ресурсами, расходуемыми для производства товаров массового спроса.

Необходимо понимать, что отказ миллиардера от покупки часов за миллион долларов автоматически не создаст несколько тысяч лишних тонн зерна для африканских детей, равно как отказ от строительства дома на Лазурном побережье не может быть прямо конвертирован в строительство тысячи домов для среднего класса в французской глубинке. На тысячу домов для среднего класса уйдет в 100–200 раз больше бетона, металла и человеко-часов работы, нежели на роскошный особняк на Лазурном Берегу. Хотя рыночная стоимость подобного особняка может при этом равняться рыночной стоимости указанной тысячи домов.

Массовое сознание, как правило, сильно переоценивает масштабы роскошного сверхпотребления. Приведем несколько цифр для сравнения:

Оборот сети Wallmart за 2019 г. составил 514 млрд долларов. Столько недорогих товаров продает пусть и крупная, но одна сеть магазинов «для всех» из нескольких тысяч существующих в мире. Продажи компании «Тойота», производящей автомобили для среднего класса, составили в 2019 г. 273 млрд долларов, а корпорации Apple — 266 млрд долларов.

За 2019 г. мировой рынок яхт составил 6,5 млрд долларов26, выручка от продажи автомобилей всемирно известной марки «Ламборджини» — 1,8 млрд евро, «Феррари» — 3,8 млрд евро. Всего в 2015 г. во всем мире было продано 28 500 новых автомобилей суперлюксовых брендов («Феррари», «Бентли», «Роллс-ройс», «Ламборджини», «Мазератти», «Астон Мартин» и прочее)27. Даже если предположить среднюю цену одной подобной машины в 400 000 долларов (а большая часть указанных машин находится в диапазоне 200 000–300 000, поэтому даже с учетом машин дороже миллиона, такая средняя цена кажется сильно завышенной), то общий объем продаж этих автомобилей составил около 11 млрд долларов или в 25 раз меньше, чем выручка одной только «Тойоты».

Весь рынок личных товаров роскошного потребления (часы, драгоценности, сумочки, алкоголь, косметика элитных брендов и прочее) составил в 2019 г. 281 млрд евро28. И очевидно, не весь этот объем потребили супербогачи. Большую часть дорогого алкоголя и косметики, а также ювелирные изделия нижнего ценового сегмента элитных брендов потребляют в первую очередь представители верхнего среднего класса.

И здесь снова следует напомнить, что большая часть из стоимости данных люксовых брендов приходится не на затраты физических ресурсов, которые могли бы быть перераспределены от роскошного потребления к голодным детям Африки, а на оценку символического капитала, часто созданного исключительно тем фактом, что другие богатые «носят это» или «хотят владеть этим». Доля реальных ресурсов (материалов, человеко-часов труда) в создании элитных товаров сильно меньше, чем в среднем по экономике. Если бы нам удалось какими-то административными методами пресечь элитное потребление и перераспределить ресурсы на помощь голодающим детям Африки, объем такой помощи, выраженной в тоннах продовольствия, был бы в несколько раз меньше, чем можно было бы предположить из ценового выражения рынка элитных товаров.

Строгая статистика, позволяющая оценить объемы мировых ресурсов, расходующихся на элитное сверхпотребление, отсутствует, равно как и строгая граница между товарами элитного потребления и товарами для верхнего среднего класса. Но если исходить из логики, что «БМВ» — это в пределах нормы, доступной верхнему среднему классу, а «феррари» — сверхпотребление, что полет бизнес-классом в пределах нормы, а частный самолет — сверхпотребление, а также считать в качестве расходов лишь произведенные в этом году элитные товары, оказанные элитные услуги и построенные элитные дома (без учета оборота ранее созданных произведений искусства, недвижимости или автомобилей), то со всеми максимальными допущениями вряд ли получится насчитать даже 1% мирового ВВП, приходящегося на сверхпотребление (причем на этот 1% мирового ВВП расходуется в разы меньше человеко-часов работы и материальных ресурсов в физическом выражении, нежели на любой другой 1% мирового ВВП — слишком велика доля стоимости брендов в цене товаров и услуг). Однако это довольно лукавая арифметика, и вполне допустимо, что исследователь с другими идеологическими установками при желании сможет насчитать и 2%, а при особой изобретательности даже 3% ВВП, т.е. выйдет на объем ресурсов, сопоставимый с мировыми военными расходами.

И это сравнение очень показательно. Зачем человечество вообще тратит деньги на военные нужды? В целом потому, что так исторически сложилось, что некоторые группы людей, всевозможными способами захватившие власть в разных географических точках, боятся и не доверяют друг другу. С точки зрения человечества в целом никакого рационального объяснения, зачем нужны военные расходы, не существует. В то время как меньшие по масштабу расходы на сверхпотребление можно рассматривать как плату за эффективную работу экономической системы.

Другая цифра для сравнения: расходы на обеспечение общественного порядка (полиция, тюрьмы, суды) составляют порядка 1,7% ВВП в ЕС29 и 2% ВВП в США30, без учета частных расходов на охрану и безопасность, не говоря уже о юридических услугах (если суммировать все это по максимуму, можно достичь 5% ВВП). Данные расходы по сути своей представляют плату за негативные стимулы против нарушения установленных правил. Если представлять сверхпотребление в качестве платы за создание позитивных стимулов к труду, то реальные объемы расходуемых на него ресурсов кажутся удивительно скромными.

Таким образом, в целом следует отметить, что: а) объективные издержки на сверхпотребление, которые несет экономическая система, сильно преувеличены в общественном сознании; б) главные негативные последствия сверхпотребления носят больше моральный (раздражение основной массы населения), нежели экономический характер; в) наиболее эффективные способы ограничения сверхпотребления относятся скорее к плоскости общественной морали и культуры, нежели к вопросам экономической политики; г) даже если принять за аксиому предположение, что в экономических системах, базирующихся на высоком неравенстве, издержки сверхпотребления выше, чем в обществах, построенных на иных принципах, можно воспринимать их как плату за создание более эффективных стимулов, позволяющих обществу в целом жить более благополучно. И эта плата удивительно скромна.

3.2. Проблема рантье

Одним из жупелов для борцов с неравенством является прослойка рантье — богатых бездельников, прожигающих жизнь на модных курортах. Это картинка особенно контрастно смотрится на фоне честных трудяг, едва сводящих концы с концами.

С точки зрения объективных экономических издержек общества данная проблема крайне незначительна и сводится лишь к тому, что небольшой процент населения (рантье) не вовлечен в процесс производства реальных благ, а живет за счет доходов с унаследованных активов. Однако подобный факт вызывает раздражение как вопиющий пример социальной несправедливости, а потому за последние 200 лет о вреде праздных было написано столько книг, и этот образ настолько прочно вошел в массовую культуру и сознание, что мне сложно обойти его вниманием.

В 1899 г. Веблен Торстейн написал книгу «Теория праздного класса», в которой среди прочего обосновал паразитическую сущность и экономическую ненужность рантье (богатых и праздных в целом). И хотя за последние 120 лет экономическая реальность радикально изменилась, тезисы данной книги до сих пор совпадают с представлениями о жизни заметного большинства населения.

Современный разговор про рантье необходимо начать с вопроса о том, кого мы, собственно, понимаем под этим понятием и как отделить рантье от советского термина тунеядец? Напомню, что в СССР любой здоровый неработающий человек трудоспособного возраста назывался тунеядцем и мог получить за безделье реальный тюремный срок.

Если начать с простого определения неработающих здоровых людей трудоспособного возраста, то мы увидим, что самой большой группой подобных людей в развитых странах окажутся домохозяйки. В частности, в США 14,3%31 всех женщин в возрасте от 25 до 54 лет не работают и не пытаются трудоустроиться по причине того, что заняты домашними обязанностями. Понятно, что воспитывать детей — это большой труд, но далеко не у всех домохозяек есть дети, и тем более маленькие дети. В СССР большинство таких женщин могли бы судить за тунеядство. А множество других женщин, имеющих детей, находят время, чтобы работать.

Второй по численности категорией неработающих трудоспособных окажутся безработные, получающие пособия от государства. Понятно, что большая часть безработных искренне стремится найти работу, однако, особенно в Западной Европе, существует достаточно большая категория людей трудоспособного возраста, сознательно живущих на социальные пособия и не предпринимающих реальных усилий для того, чтобы куда-то устроиться. Число подобных людей измеряется единицами процентов от трудоспособного населения. Что интересно, многие левые активно ратуют за введение безусловного базового дохода, который очевидным образом увеличит долю населения, живущего на ренту от государства.

Отдельно стоит выделить группу т.н. структурных безработных, которые не всегда зарегистрированы как безработные и необязательно получают социальные пособия. Довольно распространенными примерами такого рода являются люди среднего возраста, успевшие в прошлом поработать на средневысоких управленческих позициях или в качестве высококвалифицированных специалистов. По разным причинам они сегодня не могут трудоустроиться на аналогичную позицию и работать с потерей уровня иерархии или квалификации не хотят. Сделанные ранее накопления, работа супругов, ожидание пенсии или текущие социальные пособия позволяют им не работать, где придется, а работу предыдущего уровня оплаты и квалификации им, возможно, уже не суждено найти. Стоит ли их считать рантье или тунеядцами?

Несомненно, обличающие рантье сторонники всеобщего равенства имеют в виду совсем не безработных и не домохозяек, поэтому давайте пройдемся по иерархии доходов несколько выше.

Юрист или бухгалтер, получающий зарплату выше среднего по экономике, в возрасте 40 лет решает, что хочет поменять образ жизни. Сдает в аренду свою квартиру в Нью-Йорке или Париже и переезжает куда-нибудь на Бали или Гоа, чтобы наслаждаться серфингом или просто ничего не делать. Такую социальную стратегию обычно называют дауншифтингом. Подобный человек не богат, доходов со сдачи квартиры и накоплений не хватило бы ему на достойную жизнь в развитой стране, однако уровень цен Гоа вполне позволяет ему жить без особой нужды в свое удовольствие. Законодательство СССР назвало бы подобного дауншифтера тунеядцем и приговорило к тюремному заключению.

Идем далее. Средней руки предприниматель в 50 лет после десятилетий рискованного бизнеса и ненормированного графика работы продал за несколько миллионов долларов созданную им компанию, купил домик в деревне и завел семью (раньше просто времени не было). Решил посвятить «золотую осень» своей жизни воспитанию детей. Шахтеры или летчики в соответствии с законом выходят на пенсию раньше других профессий, ибо работа вредная. Работа предпринимателя вряд ли полезней для здоровья.

Понятно, что такого предпринимателя, помимо советского законодательства, осудили бы и многие современные левые. Однако это тоже не настоящий раньте, все-таки сам заработал и в деревню уехал. Настоящие рантье с детства палец о палец не ударили, их основной тип занятий — на «феррари» в казино.

Проблема в том, что статистика развитых стран никакими способами измерений в принципе не может обнаружить в современной экономике сколько-нибудь заметной прослойки «настоящих рантье». Начнем с того, что средний возраст получения наследства, например во Франции, составляет 50 лет32. Что сильно затрудняет соответствие условию «не работать с детства». И состоятельные родители, и общество в целом ожидают от богатых наследников учебы и построения самостоятельной карьеры.

Стратегия «с детства не работать» социально осуждаема и просто не модна. Молодые отпрыски богатых фамилий и правда иногда ездят на дорогих автомобилях в казино, однако параллельно учатся в престижных университетах, затем трудоустраиваются (в развитых странах преимущественно не в бизнесе родителей) и строят карьеры. Очевидно, что социальный капитал родителей способствует ускоренному карьерному росту детей, но до получения наследства в 50 лет в среднем, наследникам приходится довольно долго самостоятельно работать.

Если отталкиваться от исследований неравенства, сделанных левым экономистом Пикетти, то можно увидеть, что и среди 10% богатых и среди 1% самых богатых в развитых странах трудовые доходы сильно превышают доходы от капитала. Для того чтобы выявить долю населения, у которых доходы от капитала в среднем превышали трудовые, мы должны переместиться в зону 0,1% самых богатых людей, т.е. к каждому тысячному. Для выделения той части, у которой доходы от капитала бы превышали совокупность трудовых и смешанных33 доходов, следует сместиться в диапазон от 0,05% до 0,01% самых богатых (т.е. от каждого пятитысячного до каждого десятитысячного). Только в этой исчезающе незначительной группе преобладают состоятельные люди с основным доходом, получаемым от капитала, однако и среди них подавляющая часть работает.

Лишь 15% от всех живущих в США миллионеров унаследовали состояние, остальные заработали его сами. При этом подавляющее большинство из этих 15% наследственных миллионеров всю жизнь трудились. Уровень доходов обладателей 1% самых крупных наследств сегодня примерно равен уровню дохода обладателей 1% самых больших зарплат, в то время как течение XIX — начала ХХ вв. доходы 1% самых богатых наследников превышали уровень доходов обладателей 1% самых больших зарплат в 2,5–3 раза34.

Таким образом, можно смело утверждать (если мы говорим о развитых странах, а не о монархиях Персидского залива), что те классические рантье, с которыми так долго боролись левые мыслители, практически отсутствуют в современной экономике. Борьба с рантье сегодня сродни созданию общества по уничтожению мамонтов, которое немного запоздало, ибо мамонты вымерли довольно давно. При самых невероятных допущениях число рантье, соответствующих хрестоматийным представлениям (т.е. одновременно богатых и практически не работавших), может измеряться сотыми долями процента населения развитых стран, в то время как число социальных иждивенцев, живущих на пособия государства, измеряется десятками процентов населения, а среди них те, кто мог бы работать, но сознательно предпочитает пособия поиску работы, — единицами процентов. Число «рантье от государства» в сотни, если не в тысячи раз превышает число «рантье от капитала». Как верно подметил российский экономист Владислав Иноземцев, «праздный класс» сегодня — это не богатые, а бедные35.

И я не случайно начал разговор про рантье с домохозяек, дауншифтеров и советского законодательства о тунеядстве. Во-первых, справедливое желание, чтобы в обществе не было иждивенцев, может принимать довольно жесткие, крайне нежелательные для большинства формы. Свобода самому определять соотношение между объемом работы и объемом потребления — одна из важнейших в современном мире.

Во-вторых, необходимо задуматься о том, является ли потенциальная (в большинстве своем не реализуемая на практике) возможность для каждого сотого бездельничать и жить на уровне верхнего среднего класса, а для каждого десятитысячного — бездельничать и жить роскошно излишней платой за то, чтобы у абсолютного большинства населения были достаточные стимулы к тому, чтобы работать и создавать больше, чем необходимо для текущего потребления? Редчайшими, единичными случаями современных рантье от капитала мы платим за эффективные стимулы в экономике. А за что мы платим порядково более частыми случаями рантье от социальных пособий?

Есть и еще один вопрос: а так ли были вредны те самые «мамонты»-рантье, которые давно вымерли? В XIX в. общество рантье и правда существовало в Европе, в тот период до 1% населения не просто не работало, ведя роскошный образ жизни, но и считало труд чем-то предосудительным, недостойным высших классов.

У этого общества были безусловные минусы, и ни один человек в здравом уме не будет сегодня предлагать вернуться в то состояние. Однако был один очень большой плюс: прослойка праздных образованных людей не зависела не только от государственной власти и необходимости работать, но и от популярности у широких масс населения. Большинство подобных рантье, конечно, пьянствовали и ездили по балам, но были и такие, кто не мог бездельничать, размышлял и творил, создавая свои шедевры для равных себе, не ориентируясь на то, купит ли книгу большим тиражом массовый читатель.

Более подробно тему неэкономического неравенства мы рассмотрим во второй части книги.

3.3. О вреде больших состояний

Прежде чем перейти к общим рассуждениям, начну с частного примера так называемых «идеальных миллиардеров».

Билл Гейтс, Марк Цукерберг, Уоррен Баффетт и Ингвар Кампрад (построивший компанию IKEA с ноля) не унаследовали, а самостоятельно заработали свои капиталы. На сегодняшний момент Гейтс уже успел потратить на благотворительность примерно половину заработанного за всю свою жизнь капитала. И Гейтс, и Цукерберг завещали на благотворительность 99% того состояния, которое останется после их смерти. Оба баснословно богатых бизнесмена живут не то чтобы совсем скромно, но особыми проявлениями роскошного сверхпотребления не отличаются.

Уоррен Баффетт и Ингвар Кампрад (умер в 2018 г.) завещали половину заработанных ими денег на общественно полезные цели. Баффетт живет в доме, купленном в 1958 г. за 30 000 долларов, а Кампрад и вовсе отличался бережливостью на грани здравого смысла, селился в самых дешевых отелях, летал экономклассом, ездил на старой «Вольво», покупал одежду на барахолках, а стричься предпочитал «во время поездок в развивающиеся страны». Являясь самым богатым человеком Швеции с состоянием в 75 млрд долларов, Кампрад в личном потреблении позволял себе меньше, чем значительная часть жителей Швеции.

Понятно, что подобное поведение не является типичным для большинства сверхбогачей, но оно интересно именно как пример ситуации, когда очень сложно найти какие-либо минусы в существовании подобных миллиардеров. В течение жизни они занимались/занимаются активной и эффективной предпринимательской деятельностью, вносящей заметный вклад в развитие мировой экономики. Каких-то экстраординарных непроизводственных расходов на роскошное потребление не допускали. Потом переключились / завещали деньги на решение общественно полезных задач.

В случае если человек самостоятельно заработал большое состояние и потратил его на благотворительность, он приобретает право принять решение о том, куда и как тратить ресурсы для развития общества и достижения всеобщего благосостояния. В иной ситуации подобные решения принимают политики или бюрократы. Перед нами в чистом виде пример перехода права на принятие значимых решений.

С точки зрения общественного благосостояния важен лишь вопрос, кто примет более эффективное для системы решение: миллиардер, бюрократ или политик. И здесь следует заметить, что предыдущие решения заработавшего свое состояние миллиардера были неоднократно признаны удачными сотнями миллионов людей, проголосовавших за них своими деньгами. Это не гарантия того, что и следующие их решения окажутся удачными, однако существенно увеличивает на это шансы. В то время как политиков очень часто выбирают не за их эффективные решения в прошлом, а за обещания осуществить популярные решения в будущем. Таким образом, можно предположить, что вероятность принятия эффективных решений политиками несколько ниже, чем в случае с миллиардерами.

Остановлюсь на примере Билла Гейтса подробнее, ибо он идеально иллюстрирует механизм перераспределения власти от политических институтов к богатым благотворителям. Гейтс не просто раздает свои деньги абстрактным нуждающимся, но сам активно управляет деятельностью своих фондов, в рамках которых меценаты принимают решения, например, бороться ли в первую очередь с туберкулезом или малярией, и как распределить средства между этими целями. Фонд Гейтсов тратит заметные объемы средств на лоббирование крупномасштабных проблем. Например, именно его фонд поддерживает законодательные инициативы об ужесточении правил в отношении курильщиков и табачных компаний по всему миру. Гейтс занимает второе место (после США как государства) по размеру пожертвований Всемирной организации здравоохранения, и т.д.

Пример Гейтса не исключителен, но весьма показателен подходом к направлениям трат. Меценатство в развитых странах — весьма распространенное явление, доля благотворительности в ВВП хоть и растет, но крайне медленно, чтобы это на что-то влияло. Удивительно другое — благодетели вместо простой раздачи ресурсов нуждающимся все больше концентрируются на целенаправленном решении глобальных мировых проблем, жертвуя на это не только средства, но также свое время, внимание и талант. Гейтс олицетворяет собой попытку сверхбогатых людей подменить правительство как субъект решения глобальных проблем человечества.

«Идеальные миллиардеры» пока не составляют большинство среди сверхбогачей. Инициативу The Giving Pledge, участники которой обязуются завещать на благотворительность не менее половины собственного состояния, на май 2019 г. подписало всего 204 человека, около 50% из них миллиардеры, в то время как общее число баснословно богатых людей во всем мире превышает 2800 человек. Однако в развитых странах пропорция «идеальных миллиардеров» больше и уже превышает 10% от числа обладателей сверхкрупных состояний. Учитывая динамику данного процесса и моду на него, есть все основания предполагать, что в обозримой перспективе число подобных меценатов расширится. В любом случае примеры «идеальных миллиардеров» говорят о том, что помимо политической борьбы со сверхкрупными состояниями существует и такой путь, как культурная эволюция сверхбогатых людей в «идеальных миллиардеров». Данный путь, связанный с эволюцией общественной морали, позволил бы ликвидировать практически любые минусы наличия крупных состояний, не теряя их плюсов.

Обычно при обсуждении негативных аспектов больших финансовых состояний акцент делается на возможностях сверхбогатых людей искажать демократические процедуры, оказывать чрезмерное политическое влияние, а также добиваться необоснованных административных преимуществ для своего бизнеса. В наше время много подобных примеров, хотя и они тоже больше характерны для развивающихся стран.

Разговор об этом следует начать с того, что исторически демократические процедуры существовали, как правило, лишь в тех обществах, где власть и собственность были разделены. И в деспотиях древности, и в тоталитарных государствах ХХ в. можно было говорить о существовании власти собственности — ситуации, когда качество жизни и объем потребляемых благ прямо зависел от места в иерархии власти. Потеря места в иерархии означала потерю богатства и уровня потребления. Если исключить разговоры про так называемую «военную демократию», то примеров сколько-нибудь демократической организации власти в обществах, где власть и собственность не разделены, в реальной истории не наблюдалось.

Если собственность не является независимым от властной вертикали источником политических ресурсов, то властная вертикаль ничем не уравновешена и, как правило, способна не позволить сменить себя демократическими методами. Любая системная политическая активность, находящаяся в оппозиции к действующей властной вертикали, требует независимого финансирования. Исторически оно, как правило, поступало от владельцев крупных состояний36.

Если основные ресурсы сосредоточены в руках людей, прямо или косвенно включенных во властную вертикаль, а в стране появился авторитарный лидер, у подобных держателей ресурсов меньше стимулов и реальных возможностей для использования средств для противостояния авторитарным тенденциям, нежели у владельцев крупных состояний, которых нельзя уволить.

Фон Хайек говорил: «Частная собственность является главной гарантией свободы, причем не только для тех, кто владеет этой собственностью, но и для тех, кто ею не владеет»37. А Лев Троцкий прямо постулировал: «В стране, где единственным работодателем является государство, оппозиция означает медленную голодную смерть. Старый принцип — кто не работает, тот не ест — заменяется новым: кто не повинуется, тот не ест»38.

Одной из главных причин, почему, например, в Украине или Молдавии авторитарные тенденции были остановлены, а в России или Белоруссии этого не удалось сделать, состояла ровно в том, что в данных странах были сильные, независимые от власти олигархи, способные финансировать народные выступления или системную оппозиционную активность. В Белоруссии таких олигархов не было никогда, а в России они были разгромлены/подчинены центральной властью до того, как народное недовольство центральной властью оказалось на том уровне, который мог угрожать системе.

Очевидно, что обратной стороной воздействия на политические процессы богатой прослойки общества является злоупотребление подобным влиянием для получения необоснованных экономических преимуществ, однако такая ситуация, вероятно, позволит защититься от авторитаризма, который может привести к еще большим потерям.

В развитых демократиях, где нет особых проблем с авторитарными тенденциями правителей, данная функция сверхбогатых людей, возможно, и не востребована. Однако в развитых странах мы наблюдаем и гораздо меньше проблем с использованием политического влияния сверхбогатых людей для получения экономических преференций, и гораздо более социально ответственное поведение сверхбогатых людей в среднем, и растущую прослойку «идеальных миллиардеров».

Теперь доведем пример о покупке политического влияния до абсурда. Предположим, в развитой демократии с относительно низким уровнем коррупции отдельный самостоятельно сделавший свое состояние миллиардер использует большие деньги для достижения поста депутата или губернатора. Альтернативой ему является профессиональный политик, «честно» агитирующий людей и опирающийся на гораздо меньший финансовый ресурс.

Если рассуждать, кто из них абстрактно теоретически окажется общественно полезным, получив должность, то мы опять придем к противопоставлению политика, который раздает обещания принимать популярные решения в будущем, и бизнесмена, за эффективные решения которого в прошлом люди уже проголосовали деньгами.

Единственное бесспорное рациональное соображение о том, почему избыточное политическое влияние богатых людей в развитой демократии может быть объективно вредным для общественного блага, состоит в том, что если большинство политического истеблишмента происходит из богатых или зависит от политических пожертвований богатых, то это может препятствовать эффективному прогрессивному налогообложению богатых. Можно, конечно, поговорить о том, что тема прогрессивного налогообложения богатых затрагивает не только вопросы социальной справедливости, но и проблемы перераспределения прав на принятие решений по экономическим вопросам от бизнесменов к чиновникам. Но в целом я не буду спорить, что существуют ситуации, когда данное соображение может представлять собой реальную проблему. Однако данная проблема — едва ли не единственный минус на фоне огромного количества плюсов.

Подводя итоги, повторим основные тезисы о вреде больших финансовых состояний: 1) сверхкрупные состояния несут некоторые издержки для общественного благосостояния, которые также можно считать платой за эффективные стимулы по системе в целом; 2) сверхкрупные состояния могут быть не только вредны для общества, но и объективно полезны для него, например, в случае с «идеальными миллиардерами», увеличение числа которых — задача скорее культурной эволюции, нежели государственной политики; 3) в слабых неустоявшихся демократиях владельцы крупных состояний помимо очевидного вреда могут выполнять и объективно полезную функцию противодействия скатыванию в авторитаризм.

3.4. Неравенство во владении капиталом и качество принимаемых решений

Если неравенство (в том числе наследственное) во владении капиталом в целом оказывает позитивное влияние на качество принимаемых по системе экономических решений, то можно признать все остальные связанные с ним проблемы необходимыми издержками. Если же это влияние не столь очевидно, то концепции, рассматривающие неравенство как безусловное зло, могут быть более оправданными.

Прежде чем начать разговор о влиянии неравенства во владении капиталом на качество принимаемых решений, необходимо сделать два отступления.

Одно из них связано с противопоставлением предпринимателей и наследственных собственников капитала. Первых принято считать хорошими и полезными для экономики и прогресса, а вторых — пользующимися унаследованными ресурсами незаслуженно и неэффективно.

Однако в данном случае возникает одна большая проблема: большинство предпринимателей занимается этой рискованной деятельностью именно для того, чтобы впоследствии стать собственником капитала и передать его детям. Успешный бизнесмен, как правило, зарабатывает свой капитал достаточно быстро, и при невозможности передать состояние по наследству, он в довольно раннем возрасте потеряет стимулы к труду, вносящему существенный вклад в общее благосостояние.

Без сомнения, мне могут возразить, что многие настоящие предприниматели — это трудоголики, часто готовые работать и без материальных стимулов. Но подобные возражения поступят от тех же людей, которые несколькими страницами ранее стали бы мне доказывать, что «идеальные миллиардеры» — незначительное исключение в мире богатых людей.

Если предположить, что «идеальные миллиардеры» станут массовым явлением, то у нас не должно возникать вообще никаких рациональных стимулов, чтобы как-то ограничивать рост их состояний. Если же не верить в будущее преобладание такой группы богатых людей, то логически надо принять тезис о том, что большинство предпринимателей продолжит работать во многом для того, чтобы завещать свой капитал детям.

В некотором смысле наследственные собственники крупных состояний являются следствием и одновременно причиной существования предпринимателей, и нет никакой реалистичной возможности сохранить полезные функции предпринимателей, избавившись при этом от их богатых наследников. Поэтому далее в данном разделе, чтобы не перегружать текст постоянными оговорками, под словом «собственники» я буду объединять и людей, заработавших капитал самостоятельно, и тех, кто его унаследовал. И хотя логически очевидно, что качество решений первых, скорее всего, выше качества решений вторых, в силу неразрывной диалектической связи этих двух групп их невозможно разделить, а, следовательно, разумно говорить о некотором среднем качестве их решений.

Вторая оговорка связана с неоднократно высказанным ранее тезисом о том, что если человек самостоятельно создал свое состояние, это с определенной степенью вероятности означает, что он последовательно в течение жизни принял много продуктивных экономических решений.

Проблема данного тезиса состоит в том, что реальный мир полон множества «черных лебедей» и капризов фортуны. Существует огромное количество предпринимателей, случайно разбогатевших благодаря фортуне, равно как и предпринимателей, разорившихся, действуя на основе разумных расчетов, учитывавших все возможные обстоятельства. Но даже самый развитый человеческий разум не способен предвидеть всего разнообразия жизни.

Кто-то идет на неоправданный риск, и ему все равно везет, а кто-то рискует по минимуму и много работает, но прилетает «черный лебедь» и все идет прахом. Основатели Google, Amazon или Facebook вряд ли делали свой проект в 10 раз усерднее и умнее, чем их конкуренты, занимавшиеся тем же самым, однако они заработали в тысячи и миллионы раз больше, чем их конкуренты. Знаменитые певцы или футболисты могут самостоятельно заработать огромные деньги, хотя вряд ли накопленный ими опыт подскажет правильные экономические решения. И подобные примеры можно приводить долго.

В полной мере представление о капитале как накопленном результате большого числа правильных решений может быть применимо к бизнесменам, долго и успешно работавшим на высококонкурентном рынке, или к серийным предпринимателям, последовательно создававшим большое количество успешных бизнесов. Однако заметная часть самостоятельно заработавших такой капитал, на самом деле, не будет отличаться по качеству принимаемых ими экономических решений от случайной выборки победителей лотереи.

В этом смысле вновь созданное состояние известного рэпера или сотрудника выстрелившего IT-стартапа, которому на ранней стадии дали небольшой пакет акций, вдруг превратившийся в сотню миллионов долларов, по влиянию на качество решений никак не отличаются от наследников крупных состояний. И часто тратят и инвестируют заработанное гораздо менее разумно, нежели наследники завещанное, просто потому, что получают эти деньги в более раннем возрасте.

Однако утверждение, что люди, совершающие последовательно неправильные экономические решения, постепенно состояний лишаются, действует на всех в одинаковой мере.

Таким образом, часть попадающих в группу «собственников» оказываются там благодаря способности принимать качественные экономические решения, другая — случайно, но все те, кто впоследствии постоянно принимает экономические решения качества ниже среднего из этой группы, выбывает или спускается по этажам этой группы вниз.

В результате такого постоянного отбора и выбраковки принимающих плохие решения, средняя способность представителей группы «собственников» принимать качественные экономические решения выше, чем подобная способность в среднем по населению.

Тем не менее это не означает, что в населении не может быть других групп, сформированных по иному принципу, чья способность принимать качественные экономические решения еще выше. Поэтому не бессмысленно подумать над тем, какие альтернативы решениям собственников существуют в принципе.

В принятие значимых экономических решений во все исторические эпохи было вовлечено абсолютное меньшинство населения. В подавляющем большинстве случаев экономические решения являются результатом воли единиц. Если эта воля ограничена какими-то формальными процедурами или широкими голосованиями, то в большинстве случаев подобные процедуры и голосования по факту лишь одобряют уже принятые решения. Если в рамках подобных процедур вдруг возникают серьезные разногласия, то, как правило, они все равно по итогу разрешаются компромиссом среди двух-трех лиц, по факту принимающих решение.

И даже в тех редчайших случаях, когда в соответствии с процедурой или законом какое-то решение реально принимается посредством голосования среди широкого круга лиц с заранее неочевидным результатом, альтернативные варианты решения все равно готовит очень ограниченная группа людей, некоторые из которых его же потом и осуществляют.

То есть в принципе бессмысленно и нереалистично говорить о каких-то коллегиальных началах или вовлечении в решения широкого круга лиц. Речь всегда идет о единицах, и расхождения могут быть только в том, из кого данные единицы рекрутируются и в условиях каких ограничений принимаются решения.

Со времени возникновения первых государств существовало две условные категории людей, принимающих значимые экономические решения, в разных пропорциях сочетавшиеся в обществах различных времен. Это чиновники — т.е. люди, так или иначе уполномоченные политической властью, и собственники — группа, распоряжающаяся неким объемом ресурсов не по праву назначаемой должности, а по праву наследуемого владения или взаимной договоренности.

Именно чиновники (в эту категорию я в данном случае включаю жрецов или партийных функционеров в определенных обществах) решали, как и где правильно строить каналы в Древнем Египте или Китае, сколько людей нужно согнать для их строительства и каким образом обеспечить снабжение стройки. Назначенные верховной властью люди принимали все возможные экономические решения в СССР и принимают некоторые из них в современных развитых странах с рыночной экономикой.

Дискуссия о том, кто эффективнее выполняет свои задачи — чиновники или собственники, была исключительно масштабной и продолжительной. Только во второй половине ХХ в. на эту тему были написаны тысячи страниц текста и приведено бесчисленное количество аргументов. Ограничимся изложением трех базовых выводов по данной теме, с которыми сегодня вряд ли кто-то будет спорить: 1) в большинстве случаев управление экономическим процессом собственником обеспечивает большую эффективность данного процесса на микроуровне, в сравнении с управлением данным процессом чиновником; 2) существуют сферы и обстоятельства, в которых свобода деятельности собственников, не ограниченная регулированием со стороны чиновников, может вести к неоправданным издержкам на макроуровне, а равно отрасли экономики и процессы, прямое управление которых чиновниками может быть оправдано, ибо выгоды от этого на макроуровне превышают издержки от потери эффективности на микроуровне. Перечень таких сфер и отраслей сильно разнится от автора к автору; 3) при выборе между свободным рынком и регулированием практически все авторы сходятся в необходимости разумного сочетания этих двух начал, правда, весьма по-разному определяют практическую точку их «разумного» баланса.

Все вышесказанное, по сути, сводится к тому, что, за исключением редких маргиналов, большинство современных авторов сходится на том, что для экономики наиболее эффективно некоторое сочетание чиновников и собственников, пусть и видят его несколько по-разному.

К описанным выше тезисам я бы добавил еще один. Независимо от того, стоит ли во главе государства монарх или избираемый народом парламент, абсолютное большинство действующих чиновников принимается в состав бюрократии методом кооптации со стороны чиновников более высокого ранга. В стране могут существовать множественные формальные ограничения для обеспечения меритократического подхода при выборе чиновников, и они даже могут реально работать, однако это все равно кооптация, которая всегда способствует преимущественному отбору и продвижению людей с определенными качествами/навыками/взглядами.

Поощрения и наказания чиновников за правильные/неправильные экономические решения, а также критерии оценки подобных решений почти всегда носят субъективный характер. Неважно, относится ли это к субъективным оценкам абсолютного монарха или народных масс, на предпочтения которых ориентируются политики. Для чиновника субъективная оценка правильности его решения вышестоящими инстанциями всегда важнее объективного экономического результата принятого решения. Поэтому ресурс (должность) чиновников довольно слабо зависит от реального экономического результата принятого ими решения, но сильно — от субъективного мнения иных чиновников.

Результаты оценки эффективности экономических решений собственников носят более объективный характер. Собственник, сделавший правильные предположения, получает на вложенные ресурсы больше ресурсов, а тот, что сделал неправильные предположения, ресурсы теряет.

При этом по своим личностным и прочим качествам собственники гораздо более разнородны, нежели чиновники. Определенное число состояний наследуется, а в разных экономических ситуациях эффективными могут оказаться различные качества и способности, что приводит к тому, что в меняющихся обстоятельствах богатеют и беднеют люди совершенно разного типа и склада.

Чиновничьи должности также иногда наследуются, но в среднем заметно реже, и главное последующее продвижение унаследовавшего должность чиновника по службе всегда сильно зависит от совпадения его личных качеств и взглядов с преобладающими в чиновничьей корпорации на данный момент. Бюрократия всегда стремится к определенному единообразию действий и даже единомыслию, каковое наблюдается среди собственников гораздо реже.

Данное различие ведет к разной концентрации рисков принимаемых решений. У собственников мы наблюдаем разнообразие поведения при наличии обратной связи между адекватностью принимаемых решений и количеством ресурсов, а у чиновников — относительное единообразие и единомыслие при весьма ограниченной обратной связи между экономической адекватностью решений и объемом властных ресурсов.

Если несколько богатых наследников или предпринимателей, исповедующих устаревшую парадигму, начнут принимать откровенно неадекватные решения, объем ресурсов в их руках и возможность принимать дальнейшие решения сократятся и перераспределятся в иные руки, а экономическая система в целом не пострадает. Если же единомыслящая бюрократия будет последовательно реализовывать экономически неадекватные решения, которые по каким-то внутренним причинам кажутся ей правильными, то систему ждет катастрофа. Подобных кризисов немало случалось в экономической истории древности, но можно вспомнить и поздний СССР, и сегодняшнюю Венесуэлу39.

Мелкие неэффективные экономические решения некоторых наследников капитала — очевидная издержка, размазанная во времени и незначительная по масштабу. Риск катастрофических последствий государственной политики гораздо более концентрирован, хоть и не обязательно реализуется.

Исторически недавно сложилась третья группа людей, принимающих значимые экономические решения, — профессиональный менеджмент.

Специалисты, занимающиеся управлением имуществом собственников, существовали еще в древности, однако становление профессионального менеджмента как самостоятельной социальной группы произошло совсем недавно и связано в первую очередь с развитием фондового рынка и систем корпоративного управления. И в Древнем Египте, и в Европе XIX в., и сегодня в небольших семейных компаниях профессиональный наемный менеджер целиком и полностью зависел от собственника капитала, и одной из главных необходимых ему компетенций была способность выстраивать с собственником личные отношения.

С появлением множественных мелких акционеров, инвестиционных фондов и прочих институциональных инвесторов, усилением налогового контроля, развитием профсоюзов и многими другими явлениями, корпорация стала гораздо менее зависимой от своих основных владельцев сущностью, вынужденной отчитываться (вплоть до уголовной ответственности топ-менеджеров) перед кредиторами, аудиторами, государственными контролерами, представителями профсоюзов и т.д. Появились советы директоров с большим количеством независимых членов (многие из которых в прошлом — такие же профессиональные менеджеры), пришлось учитывать, как фондовый рынок отреагирует на назначение того или иного топ-менеджера, что скажут рейтинговые агентства и т.п.

Все это сформировало систему, в которой профессиональные менеджеры, сидящие в пенсионных или инвестиционных фондах, избирают в советы директоров компаний других таких же менеджеров (часто бывших), которые нанимают на высшие руководящие должности корпораций третьих профессиональных менеджеров, последние, в свою очередь, нанимают профессиональных менеджеров более низкого ранга, мечтающих в перспективе перейти в первые три категории. И над всем этим довлеет «мнение фондового рынка», которое во многом формируется действующими и «отставными» специалистами.

Перед нами очень похожая на бюрократическую модель самовоспроизводства корпорации людей определенного типа методом кооптации, с той существенной разницей, что степень обратной связи между адекватностью экономических решений и ресурсами профессиональных менеджеров несколько выше, чем в случае с бюрократией. Конечно, и на этом поприще есть множество примеров того, как отдельные топ-менеджеры принимали краткосрочно эффективные, но долгосрочно пагубные для компании решения, и на волне их высокой оценки рынком переходили в компанию покрупнее, однако это скорее исключения, нежели правило.

Корпорация профессиональных менеджеров многим хороша, она действительно позволила повысить эффективность принимаемых экономических решений в целом и сильно ограничила произвольные неадекватные решения собственников капитала, снизив этот тип издержек в масштабах экономики. И в случае людей, заработавших свои состояния самостоятельно, и в случае наследников качество значительной части экономических решений в развитых странах сегодня во многом определяется качеством инфраструктуры корпоративного управления и финансового рынка. При наличии карьерных менеджеров, аудиторов и необходимости учитывать реакцию финансовых рынков, делать крупномасштабные экстравагантные глупости, как минимум, затруднительно.

Теоретически можно представить себе мир без крупных состояний, где большая часть капитала распределена между мелкими и институциональными инвесторами, а функцию предпринимателей выполняют профессиональные менеджеры, нанятые другими профессиональными менеджерами, избранными третьими профессиональными менеджерами. Однако данной модели сопутствуют как минимум три серьезных недостатка.

Во-первых, корпорация профессиональных менеджеров очень хорошо умеет покупать перспективные стартапы и правильно применять/развивать их, однако гораздо хуже справляется с созданием новых идей в собственной среде. Пока с функцией создания и развития «с нуля» новых идей лучше справляются предприниматели, а как я говорил выше, наследники крупных состояний — неизбежная издержка от наличия предпринимателей.

Во-вторых, в отсутствии предпринимательской альтернативы, предлагающей нетрадиционные модели управления в виде разнообразных Бренсонов и Масков, корпорация профессиональных менеджеров быстро дрейфует в сторону единообразия и единомыслия присущего бюрократической корпорации. Мир, где все решения не только принимаются карьерными менеджерами, но и оцениваются другими карьерными менеджерами (сидящими на уровень выше либо в институтах финансового рынка), — это мир, где ошибки будут накапливаться, а конкуренция подходов и решений будет ограничена. Менеджер изначально имеет меньше прав на нестандартные и рискованные решения, нежели предприниматель.

В-третьих, следует обратить внимание на хорошо описанный в экономической науке эффект влияния крупного пакета акций в руках одного частного инвестора на результаты деятельности публичной компании.

Теория гласит, что если в крупной публично торгуемой компании, наряду с большим количеством мелких и институциональных инвесторов, есть один большой частный инвестор со значимым (например, 5–20%) портфелем акций, то это оказывает существенный положительный эффект на некоторые показатели деятельности компании, в частности, на объемы ее чистой прибыли.

Подобное влияние наличия крупного акционера обуславливается тем, что у каждого мелкого акционера слишком мало ресурсов, чтобы он мог осуществлять подробный системный контроль за менеджментом компании. Издержки на такой контроль заведомо выше возможной выгоды от изменения объема получаемых дивидендов, а для крупного акционера издержки контроля заметно ниже возможной выгоды от его результатов. Наличие крупного собственника снижает вероятность злоупотреблений со стороны менеджмента и заставляет последнего работать более усердно. В данном случае под злоупотреблениями понимается не обязательно воровство. Например, менеджменту может быть просто спокойнее держать на счетах фирмы избыточные финансовые средства, чтобы легко справиться со сбоями и форс-мажорами, а акционерам подобная политика долгосрочно не выгодна40.

Ситуация, когда менеджер подотчетен только перед большим количеством абстрактных мелких инвесторов, очень похожа на ситуацию, когда политик подотчетен большому числу абстрактных избирателей. В подобных случаях контроль за менеджером/политиком не только ослабляется, но и прямо провоцирует их на некоторые злоупотребления.

Таким образом, именно наличие крупных частных собственников задает важнейшие ограничители для злоупотреблений со стороны профессиональных менеджеров и тем самым позволяет экономике быть более эффективной.

Как это ни странно звучит, но за несколько тысяч лет письменной истории человечества каких-то других существенных групп людей, по факту принимавших экономические решения, не наблюдалось. И поскольку любая придуманная группа — это всегда натяжка, на практике выбор той немногочисленной категории людей, кому суждено принимать экономические решения в современном обществе, сталкивается лишь с различным соотношением представителей собственников, чиновников и профессиональных менеджеров.

При этом из рассуждений, приведенных выше, следует, что: а) наличие прослойки собственников необходимо для нормального функционирования демократической системы и лучшего контроля над чиновниками; б) передача решений от чиновников к собственникам способствует снижению общих рисков по системе и улучшает микроменеджмент; в) крупные собственники способствуют лучшему контролю над менеджментом, а предприниматели создают инновации и дополнительную конкуренцию в стремящейся к единообразию среде профессиональных менеджеров.

Несмотря на то, что история знала общественные системы, где собственники как класс отсутствовали, и теоретически можно было бы придумать систему, состоящую только из чиновников и профессиональных менеджеров, наличие собственников в данном треугольнике не просто позволяет принимать некоторые решения более эффективно, но главное, в целом способствует большей эффективности и тех решений, которые принимаются чиновниками или профессиональными менеджерами.

Даже в том случае, если попадание в категорию крупных собственников является абсолютно случайным и происходит на основании лотереи, сам факт наличия крупных собственников создает правильные стимулы для чиновников и менеджеров, а с течением времени даже среди выбранных по итогам лотереи собственников будет происходить выбраковка тех из них, кто принимает наименее эффективные решения, следовательно, и ресурсы будут перераспределяться в пользу принимающих лучшие решения.

С учетом того, что значимые экономические решения всегда принимаются ограниченным кругом людей, эффективно было бы, чтобы в состав данного круга входили крупные собственники, присутствие которых положительно повлияет на объективные выгоды, производство экономикой объективно большего объема благ. В то время как издержки от их существования носят преимущественно субъективный характер.

В завершение первой части приведем основные выводы.

Рост неравенства в денежных доходах, наблюдающийся в последние десятилетия в развитых странах, не сопровождается ростом неравенства в потреблении реальных благ. Доля людей, не имеющих доступа к питанию, крову и минимальной медицине, а также разница между объемом реально потребляемых благ верхнего и нижнего среднего класса сегодня гораздо меньше, чем 50 или 100 лет назад.

Значительная часть неравенства в потреблении благ заведомо не устранима. Мы можем изменить принципы распределения некоторых благ, но не можем ликвидировать неравенство в их потреблении. Изменение таких принципов всегда создает риски снижения стимулов и общей производительности экономики.

Другая часть неравенств переведена в символическую плоскость и почти не влияет на практические свойства потребляемых товаров. Данная символическая разница является значимым стимулом для того, чтобы верхний средний класс работал на благо нижнего среднего класса, практически не отличаясь от последнего по реальному качеству жизни.

С ростом богатства общества и его отрывом от уровня, необходимого для обеспечения простого выживания, растет как возможный максимум неравенства, так и его возможный минимум. Чем больший объем благ обеспечивается обществом для всех, тем большее неравенство символической составляющей необходимо для создания достаточных стимулов к труду.

Рост неравенства доходов в развитых странах сопровождался снижением неравенства в масштабах человечества и сокращением разрыва в зарплатах между низкоквалифицированными рабочими богатых и бедных стран. В целом тенденции изменения неравенства в области доходов и потребления не настолько очевидны, как это обычно преподносится левыми авторами.

Неравенство в объеме времени, затрачиваемом на работу, между богатыми и бедными, как минимум, сократилось. В большинстве развитых стран сегодня можно утверждать, что высший класс и представители верхнего среднего класса работают больше часов, чем представители нижнего среднего класса. В то же время в составе рабочей силы изменился баланс между теми профессиями, в которых вклад более талантливых сотрудников заведомо сильно отличается от вклада менее талантливых, и теми, где эта разница заведомо незначительна. Изменение баланса привело к тому, что объективно вырос разрыв в реальной производительности труда на единицу отработанного времени между высоко- и низкоквалифицированными работниками. По совокупности эти две тенденции привели к тому, что неравенство вклада богатых и бедных в общественное благосостояние сильно возросло, скорее всего, гораздо сильнее, чем, собственно, неравенство денежных доходов в богатых странах. Богатые своим трудом создают все больше реальных благ, бедные — все меньше.

Издержки роскошного сверхпотребления или существования прослойки рантье тотально преувеличены в сознании современного общества. Объемы реально расходуемых на них ресурсов человечества несопоставимы с положительными стимулирующими эффектами. При этом даже те негативные эффекты роскошного сверхпотребления, которые несет современное общество, являются следствием скорее культурных норм, нежели экономического неравенства. Снижение этих издержек может быть достигнуто скорее и с меньшими издержками в результате эволюции культурных норм, нежели вследствие выравнивания доходов.

Проблема сверхкрупных состояний воспринимается сегодня излишне односторонне. Состояния сверхбогатых людей в большей своей части не про владение самолетами и яхтами — сегодня это концентрированные права на принятие значимых экономических, технологических и социальных решений. Полезно ли наличие сверхкрупных состояний для человечества в целом или нет, зависит лишь от того, насколько компетентны и эффективны эти сверхбогатые люди, а также от господствующих в обществе культурных норм, стимулирующих появление «идеальных миллиардеров».

Наследуемые состояния — оборотная сторона и неотъемлемое условие предпринимательства. Помимо этого, есть все основания полагать, что система, где право на принятие решений распределено между чиновниками, профессиональными менеджерами и собственниками крупных состояний, подвержена меньшим рискам и способна принимать в среднем более эффективные решения, нежели система, где влияние крупных собственников на принятие значимых решений ограничено.

Часть 2

Другие составляющие неравенства

Прежде чем перейти от экономики к анализу других аспектов неравенства, я еще раз попробую обозначить предмет данной книги и принцип выбора обсуждаемых тем.

Я не ставлю перед собой задачу рассмотреть все возможные аспекты неравенства. Я не буду затрагивать те темы, в которых я согласен с господствующим сегодня нарративом или не способен привести убедительные контраргументы. В частности, я в принципе не буду касаться темы прав секс-меньшинств или вопросов гендерного неравенства, несмотря на то что тема очень хорошо разработана в литературе.

Я и близко не пытаюсь отстаивать тезис, что неравенство — это хорошо, а равенство — это плохо, или что любая борьба с неравенством контрпродуктивна. Я лишь вижу, что господствующий сегодня нарратив борьбы за равенство в любом вопросе и любой ценой в некоторых сферах общественной жизни приносит больше вреда, чем пользы. Моя задача — сконцентрироваться именно на тех вопросах, в которых, на мой взгляд, заметны вредные для общества перегибы стремления к равенству.

глава 4

Образование, интеллектуальные элиты и наука

4.1. Обратная сторона равенства в образовании

В одном из эпизодов романа Л. Н. Толстого «Война и мир» граф Пьер Безухов приезжает к князю Андрею Болконскому и среди прочего рассказывает ему о том, как построил в своих деревнях школы для крестьян. Болконский в ответ недоумевает, поскольку, по мнению князя, учеба в школе лишь сделает простого мужика несчастным. «Ты хочешь им дать мое образование, не дав им моих возможностей», — говорит он графу. И действительно, в строго сословном обществе России начала XIX в. даже свободный крестьянин, получивший образование, имел мало шансов как-то применить его и с высокой степенью вероятности был обречен на тяжелый крестьянский труд всю жизнь. Не факт, что крестьянин, имеющий образование и знания о другой жизни, смог бы быть так же счастлив, как и крестьянин, ничего кроме своей деревни не видевший и воспринимающий свою участь как норму. Многое ли изменилось с тех пор?

Без сомнения, рост среднего уровня образования был одним из важнейших факторов экономического, социального и технического прогресса за последние несколько столетий. Получившие лучшее образование специалисты способны выполнять более сложные операции, использовать высокотехнологичные инструменты, а производительность труда у них, как правило, выше. Доступность образования для низших классов увеличивает вероятность того, что самые одаренные из них внесут вклад в развитие общества. Система образования — один из оптимальных и справедливых механизмов вертикальной социальной мобильности.

Однако любой процесс имеет как положительные, так и отрицательные стороны, которые мы часто склонны не замечать. Образование формирует не только навыки, но и ожидания от жизни, не только дает возможности реализовать себя, но и создает риски фрустрации, если преуспеть не получится. Давайте рассмотрим эти негативные аспекты образования с разных сторон.

В книге Банерджи и Дюфло «Экономическая наука в тяжелые времена»[1] подробно описываются последствия предоставления (в том числе в рамках экономического эксперимента) молодым жителям Индии из бедных семей возможности получить качественное образование. Некоторые из них благодаря предоставленному шансу действительно получили приличную работу с высокой зарплатой в отличие от их сверстников, не обладающих таким преимуществом. Однако велик был и процент тех, кто довольно длительный период времени просто не работал. Экономика не создавала достаточного числа вакансий, соответствующих профессиональному уровню молодых специалистов, а менее выгодные предложения о трудоустройстве, на которые были согласны другие кандидаты, не заинтересовали обладателей лучшего образования. В итоге многие из них, бессмысленно потратив в поисках несбыточного 5–10 лет жизни, в ущерб карьере соглашались в зрелом возрасте на работу, не требующую каких-либо дополнительных квалифицированных знаний.

Подобные случаи не являются редкостью в наше время. Если заглянуть в московские торговые центры верхнего ценового сегмента, то мы обнаружим, что большая часть продавцов — люди с высшим образованием, потратившие несколько лет на изучение права, экономики или инженерного дела. При сравнении количества предложений и спроса на специализированных сайтах по трудоустройству в некоторых российских городах-миллионниках можно увидеть, что их соотношение колеблется в диапазоне 10–15 резюме на одну вакансию, например среди выпускников юридических направлений, и, соответственно, 2–4 резюме на вакансию среди не требующей никакой квалификации специальности того же продавца. Поражает тот факт, что средний уровень зарплат, предлагаемых соискателям позиции продавца, не имеющих опыта, не ниже (а по некоторым не требующим никакой квалификации специальностям даже выше) среднего уровня оплаты труда предлагаемым соискателям позиции помощника юриста из числа выпускников юридических вузов.

Конечно, профессиональные юристы с большим стажем работы в среднем получают значительно большую зарплату, нежели продавцы без высшего образования. Это значит, что жизненная стратегия отдельных юристов оправдалась. Однако как быть тем, кто вынужден работать всю жизнь на заведомо менее квалифицированной работе, нежели те ожидания, которые были сформированы у них высшим образованием?

Помимо того, что были потрачены несколько лет жизни на обучение профессии, которая в результате не пригодилась, вложенные в образование средства, человеческие и финансовые ресурсы общества и государства (время и усилия профессоров, функционирование зданий университетов и т.п.), ожидания и мечты об успешной карьере разбились о жестокую реальность. В конечном счете, после длительного периода безработицы такие специалисты вынуждены рассматривать и другие предложения (работу продавцом / официантом / сотрудником колл-центра), в то время как многие их знакомые строят успешную карьеру по специальности.

Была бы жизнь такого человека более счастливой, работа — более любимой, если бы он еще в школьные годы планировал стать продавцом, а не предпринимал бесплодных попыток получить юридическое образование и впоследствии устроиться на работу по специальности? Понятно, что в каждом отдельном случае ответ на этот вопрос будет различным: люди и судьбы индивидуальны. Однако мне почему-то кажется, что продавцы, которые не планировали и не пытались стать юристами, в среднем счастливее коллег, пришедших в данную профессию после неудавшейся попытки стать кем-то более значимым. Между тем, в эти минуты только в России несколько сот тысяч человек учатся основам юриспруденции, и при самом оптимистичном сценарии лишь треть из них проработает по специальности долгие годы. Кто-то уйдет в бизнес или займется чем-то еще, где профессиональные навыки будут востребованы. К сожалению, остальных ожидают лишь потерянные годы и фрустрация.

С одной стороны, рост среднего уровня образования увеличивает благосостояние общества и в долгосрочной перспективе способствует созданию новых рабочих мест для молодых специалистов. С другой — для каждого конкретного поколения процесс получения образования можно сравнить с лотереей, количество и сумма выигрышей в которой фиксированы и не зависят от числа купленных билетов. Чем больше людей приобретает билет (тратит время и деньги на образование), тем меньше вероятность выигрыша для остальных участников данной лотереи.

В некоторых исследованиях (Кларка А. и Освальда А., 1996 г.; Ферранте Ф., 2009 г.) была выявлена отрицательная корреляция между показателями образования и удовлетворенности жизнью. А с учетом того, что уровень доходов положительно коррелирует и с уровнем образования, и с уровнем удовлетворенности жизнью, то среди людей с одинаковым финансовым достатком разница в удовлетворенности жизнью еще более заметна (при одинаковом уровне дохода более образованный человек в среднем гораздо менее счастлив, чем менее образованный).

В результате большое число людей с хорошим образованием при недостаточном количестве мест в социальной иерархии для дипломированных специалистов зачастую приводит к потерянным годам и гарантированной фрустрации для миллионов. Несомненно, на всех этапах должна присутствовать здоровая конкуренция, тем более рынок труда постоянно испытывает структурные изменения, поэтому необходимо производить неизбежно большее количество квалифицированных кадров, не соответствующих числу вакансий. Однако насколько больше? Наблюдаемая сегодня в развитых странах тенденция напоминает очевидное перепроизводство. И толкает современные общества на подобное перепроизводство именно нарратив всеобщего равенства, постулирующий, что предоставление всем желающим возможности получить лучшее образование — это безусловное благо.

Вместе с тем необходимо отдавать себе отчет, что «продавцы» (социально непрестижные профессии) всегда необходимы в любом обществе. Кому-то, так или иначе, придется выполнять «плохую» работу. Для этого отсутствуют реалистичные альтернативы. Даже если завтра роботизация и технический прогресс ликвидируют те специальности, которые считаются непопулярными сегодня, какие-то работы из престижных сегодня станут считаться «плохими». Негативное отношение к своей работе — это чисто субъективная вещь, сформированная у людей в голове. Выполняя одну и ту же работу, одни и те же люди могут быть фрустрированы, с обманутыми ожиданиями, провоцирующими социальную нестабильность, а могут воспринимать сложившиеся обстоятельства как должное или даже наслаждаться своим положением. Этот выбор зависит преимущественно от тех представлений о справедливости и неравенстве, которые господствуют в обществе в определенный момент времени.

Давайте рассмотрим, как практически проблема «плохих работ» решается в некоторых обществах.

Одним из крайних (и крайне неэффективных) вариантов решения данной проблемы является кастовая система Индии. Сотни миллионов людей с детства приучены воспринимать себя членами определенной касты. Существуют, например, касты мусорщиков или нищих и множество других подобных. Правительство страны много десятилетий предпринимает совершенно оправданные, но не очень успешные попытки для разрушения кастовой системы. О минусах кастовой системы написано множество книг и приведено немало совершенно справедливых аргументов. Нет смысла их здесь повторять. Негативное влияние кастовой системы на экономику, эффективное использование трудовых ресурсов или социальную мобильность очевидно.

Однако, как и у всего прочего, у данной системы есть и другая сторона, в данном случае позитивная. Представители разных каст изначально уверены, что люди не равны, и не считают это несправедливым. Многие «плохие» работы выполняются в обществе теми, кого с детства приучают к мысли, что их удел — данная работа. В рамках каст возникают целые мифологические комплексы, объясняющие их членам, что работа, принятая в их касте, совсем не плоха и даже завидна. Я не обладаю какими-то объективными данными, позволяющими сравнить удовлетворенность жизнью, однако резонно было бы предположить, что мусорщик в Индии, родившийся в семье мусорщиков, женившийся на дочери мусорщиков, всю жизнь знавший, что будет мусорщиком, и не пытавшийся получить лишнее образование, в среднем фрустрирует от того, что он мусорщик, гораздо меньше, нежели мусорщик из Швейцарии (даже если тот окончил лишь среднюю школу, и ту плохо). Я уже не говорю про мусорщика из Швейцарии, который учился на юриста, но не нашел соответствующей работы.

Очевидно, что кастовая система во многом и обуславливает отставание Индии по эффективности экономики и уровню жизни, и я, упаси боже, не призываю заимствовать этот опыт. Я просто иллюстрирую один из возможных ответов на проблему «плохих работ».

Другим полюсом, очевидно, являются англосаксонские страны, чьему опыту во многом следуют и страны Восточной Азии, и современная Россия. Вся школьная система образования там основана на стимулировании амбиций и достижений. Ученикам с детства внушают, что люди равны и каждый может всего добиться самостоятельно. Но уж если не всего, то каждый уважающий себя успешный ученик должен стремиться попасть в университет. Для многих из них лишь затем, чтобы потеряв несколько лет жизни на учебу, стать фрустрированным продавцом.

Данная система имеет огромное количество плюсов по сравнению с индийской системой каст. Но вот проблему «плохих работ» она не решает. По большому счету, в англосаксонских странах проблема «плохих работ» в принципе решается почти исключительно за счет иммигрантов и/или дискриминированных меньшинств. Не будь англосаксонский мир столь привлекателен для выходцев из бедных стран, для которых даже работа мусорщика в Лондоне — шаг вверх в иерархии доходов в сравнении с работой юриста в Пакистане, то либо все улицы Лондона были бы завалены мусором, либо огромное количество коренных жителей, вынужденных убирать мусор, впали бы в депрессию или пополнили состав радикальных марксистских группировок. Если вы массово пропагандируете «американскую мечту» и возможность достижения чего угодно любым членом общества, это, наверное, будет способствовать большей эффективности экономики, но и фрустрация для проигравших также будет обеспечена.

Промежуточное положение в этой системе занимают некоторые страны континентальной Европы. Систему образования Германии или Франции часто критикуют за то, что она не предоставляет (затрудняет) учащимся второй шанс. В Германии серьезное разграничение между будущими лидерами и аутсайдерами определяется уже в 10–12 лет, когда дети распределяются по школам различных типов: гимназия (Gymnasium), реальная школа (Realschule), основная школа (Hauptschule), отличающимся различными программами и уровнем образования. Несмотря на то, что в теории ничто не мешает даже ученику, поступившему в школу более низкого уровня, впоследствии доучиться и поступить в университет, на практике для значительной части учащихся их будущий образовательный и профессиональный путь определяется уже в 10–12-летнем возрасте.

Во Франции аналогичная критика часто звучит в отношении высших учебных заведений. Между студентами, окончившими несколько элитных вузов, и выпускниками других высших учебных заведений существует ощутимый стеклянный потолок. Хотя теоретически возможно все, на практике человек, не сумевший в юности поступить в элитное учебное заведение, имеет мало шансов занять высокие позиции в профессиональной иерархии. Понятно, что и в США есть элитные частные школы и Лига плюща, обеспечивающие своим выпускникам серьезные преимущества, однако считается (по крайней мере, критиками континентальной системы), что в англосаксонских странах гораздо больше возможностей наверстать в зрелом возрасте возникшее в юности отставание.

С одной стороны, англосаксонская модель, вероятно, обеспечивает более эффективное использование талантов, раскрывающихся в разном возрасте. Однако с другой — немецкий ученик в 12 лет, попавший на путь, который сделает его заводским рабочим, наверное, в среднем испытывает в течение жизни гораздо меньшую фрустрацию из-за невозможности стать юристом, нежели его коллега-рабочий из США, который до завершения колледжа мечтал о подобной карьере. Следует также отметить, что Германия традиционно является одним из лидеров в процентном соотношении людей, трудоустроенных в соответствии с их специальностью, да и социальная престижность рабочих профессий там традиционно выше в сравнении с англосаксонским миром.

Интересный (весьма извращенный, на мой взгляд) ответ на проблему «плохих работ» был предложен в период позднего СССР. Вся советская система школьного образования была ориентирована на максимизацию числа учеников, поступающих в вузы. Количество высших учебных заведений стремительно росло, опережая реальные потребности экономики в производимых ими специалистах. Поскольку советское государство гарантировало всем полную занятость, то в экономике стали развиваться два встречных процесса. С одной стороны, бессмысленно раздувались штаты всевозможных НИИ, адсорбирующие миллионы реально не нужных экономике инженеров, зарплата которых не росла, но с другой — все более явно ощущалась нехватка рабочих рук в простых рабочих специальностях, и зарплату на заводах приходилось де-факто повышать.

В итоге эти две встречных тенденции привели к тому, что рабочие иногда получали больше инженеров, а в среднем разница между оплатой высоко- и низкоквалифицированного труда была крайне незначительна. При этом согласно укорененным в обществе представлениям о престижности работ, труд инженера все равно считался более престижным, нежели работа на заводе. С точки зрения создания стимулов и влияния на производительность труда данная ситуация имела весьма катастрофические последствия для экономики, однако с точки зрения восприятия справедливости и самоощущения занятых на «плохих работах» ситуация выглядела совсем неплохо.

Помимо «плохих работ» перепроизводство людей с высоким уровнем образования порождает и иную проблему. Структурно-демографическая теория41 связывает периоды роста политической нестабильности с т.н. «перепроизводством элит». В интересующем нас аспекте теория описывает примерно следующую причинно-следственную связь: предположим, есть какой-то набор ресурсов (определенный уровень дохода или образования), которые ранее обеспечивали их обладателям высокие шансы на попадание в состав политической элиты, а соответственно, многие владельцы подобных ресурсов традиционно обладают и политическими амбициями. Если в силу каких-то причин42 количество обладателей подобного набора ресурсов возрастает, а число мест в составе политической элиты, как правило, стабильно, то из-за возрастающей конкуренции и большого числа не состоявшихся элитариев с нереализованными политическими амбициями элите становится все трудней обеспечивать консенсус по важным вопросам, а следовательно, возрастает риск революций, гражданских конфликтов, войн или политических репрессий.

Безотносительно к оценке общей состоятельности указанной теории, нельзя не заметить, что в целом ряде случаев перепроизводство специалистов с престижным образованием в количестве большем, нежели число адекватных их квалификации мест в иерархии, действительно, довольно часто становилось одним из важных факторов возникновения революционной ситуации. Этот фактор особенно заметен на примере Великой Французской революции, русских революций начала ХХ в., а также распада СССР.

Франция в XVIII в. становится безусловным мировым лидером по численности научного сообщества. В середине века создается ряд высших технических школ (Школа дорог, Школа мостов и др.), происходит резкий скачок развития интеллектуальных салонов, экспоненциально возрастает число издаваемых книг и журналов. Вследствие всего этого в стране увеличивается число относительно малообеспеченных людей, чье образование еще 50–100 лет назад соответствовало бы уровню высшей политической элиты, однако в конце XVIII в. давало гораздо меньше шансов в нее попасть. Именно данная прослойка общества оказалась одним из двигателей Французской революции.

В рамках реформ Александра II в России была усовершенствована система образования, в частности, расширены полномочия учебных заведений и доступность получения образования для всех слоев общества. В начале 1860-х гг. численность студентов всех высших учебных заведений империи была менее 5000 человек, к началу 1890-х гг. их число приблизилось к 25 000, на 1917 г. составило 135 000 человек. В связи с этим уже к концу XIX в. университетский диплом или окончание гимназии не гарантировали выпускникам тех перспектив, которые они обеспечивали в середине века, но амбиции, проистекавшие из самого факта обучения в подобных заведениях, у выпускников сохранялись. Подавляющее большинство русских революционеров начала ХХ в. вышли из числа подобных выпускников-неудачников. Сложись у Ленина карьера адвоката, он вряд ли бы стал вождем революции.

В СССР в 1960–1970-е гг. наблюдалось вопиющее перепроизводство инженеров и обладателей научных степеней в естественных науках. В 1960-е гг. темп роста численности сотрудников научных учреждений в СССР достигал 24% в год, а всего за 1950–1970-е гг. численность научных кадров выросла в 5,7 раз43. И если еще в 1950-е гг. наличие научной степени гарантировало ее обладателю высокий социальный статус и часто место в иерархии принятия решений, то последующие 30 лет реальная ценность научных степеней постоянно линейно девальвировалась, притом что нереализованные амбиции людей, инвестировавших много лет собственной жизни в получение подобных регалий, не исчезали. Значительная часть демократов первой волны, внесших большой вклад в распад СССР, была из состава той самой технической интеллигенции, разбуженные амбиции которой на попадание в элиту не могли быть удовлетворены.

Таких примеров множество. Интересно, что П. Турчин в рамках структурно-демографической теории предсказывал неизбежность роста политической поляризации и числа политически мотивированных столкновений в США44. Одним из аргументов в пользу высокой вероятности подобных событий, по мнению исследователя, было перепроизводство выпускников юридических вузов, из состава которых традиционно рекрутируется около половины политической элиты США. Между 1900 и 1970 гг. число дипломированных юристов на душу населения в США незначительно колебалось между отметками 1,13 юриста на 1000 жителей (1930 г.) и 1,5 юриста на 1000 жителей (в 1900-е и 1970-е гг.). Экономика за это время резко усложнилась, благосостояние населения выросло, но численность юристов не увеличивалась, т.е. гипотеза об обязательном росте их числа при усложнении экономики критики не выдерживает. Однако после 1970 г. число юридических специальностей стало экспоненциально расти, достигнув на 2010-е гг. четырех юристов на 1000 жителей. Согласно Турчину, подобное положение вещей чревато ростом напряженности из-за большого количества людей, чьи политические амбиции заведомо не могут быть реализованы.

Перепроизводство элит (среди прочего) влияет на ситуацию следующим образом. Представим себе жесткое сословно-аристократическое общество, в котором количество людей, чей изначальный статус, ресурсы и образование позволяют рассчитывать на место в элите, примерно соответствует (незначительно превышает) число де-факто существующих элитных позиций. Соответственно, число людей с разбуженными, но не реализованными амбициями ограничено, а людей, одновременно обладающих и нереализованными амбициями, и хорошим по своему времени образованием, еще более ограничено.

Большинство нарративов так или иначе формируются под воздействием элит или же людей, обладающих достаточным образованием, но по каким-то причинам в состав элиты не попавших. Можно придумать некоторые исключения, но в целом сложно оспаривать тот факт, что большинство идей, представлений и концепций, оказавших серьезное влияние на развитие общества, формировались в среде образованной его части.

Если большинство хорошо для своего времени образованных людей неплохо устроены в текущей модели социального устройства, а образованных с нереализованными амбициями мало, то физически меньшее количество людей будет критиковать текущее устройство и формировать нарративы о желательных изменениях. Представления большинства о справедливости/несправедливости текущего устройства общества зависят не только и не столько от фактического распределения доходов или власти, сколько от господствующих представлений (нарративов) о справедливости этого устройства. Если большое число образованных людей с нереализованными амбициями начинает активно критиковать сложившуюся систему (а это логично, ведь им не нашлось в ней достойного места), то вероятность того, что и основная масса населения станет ей недовольна, резко возрастает.

С одной стороны, критика — это неплохо. Иногда она провоцирует позитивные изменения. Без критики крайне несправедливые сословные общества могут консервироваться, а элиты — осуществлять самую беззастенчивую эксплуатацию дискриминированных масс. Однако случаи, когда недовольство провоцирует исключительно издержки, едва ли не более часты. Издержки на подавление протестов, на «маленькие победоносные войны», которые затеваются правителями для отвлечения внимания населения, издержки гражданских войн и беспорядков, а также безумных социальных экспериментов зачастую сильно превышают текущие издержки несправедливости социального устройства.

Царская Россия начала ХХ в. была бедной страной, большинство населения которой жило в страшной нищете, а социальное устройство было крайне несправедливо. Однако уровень жизни большинства россиян, который они имели в 1913 г., был достигнут в СССР только в начале 1960-х гг. Десятки миллионов россиян за это время умерли от Гражданской войны, репрессий и голода. Плата за демонтаж несправедливой системы оказалась слишком высокой. Во многом ровно потому, что несправедливость царизма сильно переоценивалась населением (под воздействием агитации образованных с нереализованными амбициями), и вместо поступательных изменений люди хотели изменить все и сразу.

Вернемся к диалогу графа Безухова и князя Болконского как к метафоре влияния «религии» всеобщего равенства на социальные процессы. Россия начала XIX в. представляла собой довольно бедное и крайне неравное общество, где элита жила в роскоши, а крестьяне — в нищете (половина из них и вовсе в рабстве). Оно было объективно несправедливо.

Однако у данного общества были и другие объективные характеристики. Например, 90% населения занималось примитивным сельским хозяйством. Численность городского населения оставалась низкой, промышленность и торговля развивались в медленном темпе. В таком обществе объективно было очень мало позиций, требовавших наличия образования. Большая часть таких позиций была в составе гражданской и военной бюрократии, должности которой традиционно занимали представители аристократических фамилий, и вход туда людям со стороны был сильно затруднен. Минимальная грамотность требовалась также от духовенства, однако и его значительная доля воспроизводилась из детей священников. Потребности промышленности и купечества в образованных людях были крайне ограничены.

Граф Безухов видел несправедливость социального устройства и хотел ее исправить, открывая школы для крестьян за собственный счет. В рамках ограниченного эксперимента для отдельных крестьян подобная политика и правда могла бы изменить их жизни к лучшему. Однако в том обществе и той экономике, которые представляла собой Россия начала XIX в., любая массированная попытка дать образование большому числу крестьян неизбежно породила бы множество фрустрированных людей и с высокой вероятностью — бессмысленные кровавые бунты, никак не способные жизнь этих крестьян улучшить.

Борьба за равенство в образовании, если оно реализовывается очень постепенно и поступательно, может способствовать прогрессу и улучшению качества жизни. Но абсолютизация идей равенства, стремление во что бы то ни стало предоставить всем возможности получить лучшее образование, без адекватного ему по скорости создания соответствующих позиций, — это образование вознаграждающих ни к чему, кроме роста фрустрации и социального напряжения, привести не может.

Утверждать, что какая-то из моделей баланса между прогрессивной функцией образования, уровнем фрустрации занятых на «плохих работах» и политической стабильностью является оптимальной, очень сложно. Я лишь пытаюсь показать, что у любых решений есть и обратная сторона, и князь Андрей Болконский был не так уж и не прав, считая, что открытие школ принесет крестьянам больше вреда, нежели пользы. Даже если эти школы открываются из лучших побуждений и светлого стремления ко всеобщему равенству.

4.2. Интеллектуальные элиты, равенство и прогресс

Когда-то чтение и письмо были занятиями элитарными, а прослойка образованных людей относительно небольшой. Возможность обучения в большинстве случаев упиралась в случайность рождения, а дистанция между «культурой для благородных» и массовой культурой была огромной.

У этого положения вещей было множество минусов, самым очевидным из которых являлось неэффективное использование талантов выходцев из низших сословий. Многие потенциальные Ньютоны с Эйнштейнами всю жизнь пахали землю. Однако, у данного положения вещей был как минимум один явный плюс, который следует подробно проиллюстрировать.

Чтение из занятия элитарного стало превращаться в более-менее массовый навык, когда на дворе стояла эпоха Просвещения. Авторы того времени, безотносительно к тому, рассуждали ли они об устройстве общества или писали художественные произведения, одной из важнейших своих задач видели просвещение темных масс и воспитание в них желаемых этических качеств.

Мыслители эпохи Просвещения писали книги, не оглядываясь на то, что популярно или не популярно в широких слоях населения. Они стремились сделать людей «лучше» сообразно своим «умным» представлениям об общественном благе. Высокие тиражи популярных у черни романов считались признаком «низкого жанра». Образованный класс формулировал, «что есть хорошо», и пытался «воспитать» безграмотный народ. Мысль о том, чтобы спросить крестьян о том, как правильно организовать государство, представлялась тогда весьма экстравагантной, а мысль о том, чтобы специально писать не то, что думаешь, а то, что понравится массовому читателю, и вовсе аморальной.

Авторы того времени были в первую очередь заинтересованы в изложении своих передовых взглядов на мир и уж потом в больших тиражах. Они в гораздо меньшей степени гонялись за спросом. Тому способствовало и наличие у многих из них хорошей материальной базы. Если ты от рождения владеешь поместьем и ни от кого не зависишь, у тебя меньше стимулов гоняться за тиражами и доходами, подстраиваясь под вкусы толпы. Если же автор не был богат от рождения, то, как правило, он пользовался поддержкой какого-нибудь аристократа из почитателей своего таланта. А соответственно, ориентировался на вкус своего утонченного мецената, а не на мнение широких масс.

С течением времени погоня за коммерческим успехом и массовым читателем стала оказывать все большее влияние на содержание книг, дидактизм стал не моден, распространились бульварная пресса и романы. Однако писатели еще долго считались инженерами человеческих душ (многие серьезно относились к подобному предназначению).

Когда-то политические публицисты от марксистов и либералов до нацистов и анархистов стремились в первую очередь к тому, чтобы убедить массового читателя в правоте своих теорий, а не к тому, чтобы понравиться публике, излагая что угодно, лишь бы это было модно и популярно сегодня.

В наши дни все совсем по-другому. Мне не раз приходилось, общаясь с действующими политиками или экспертами, спрашивать их (с разной степенью вежливости и экивоков): «Зачем ты пишешь эту глупость / зачем заведомо передергиваешь и упрощаешь? Ты же прекрасно понимаешь, что…». Ответ всегда сводился к тому, что так больше читателей/лайков/хайпа, а иногда даже к поучению о том, что писать надо не то, что реально думаешь, а то, что «лучше зайдет в аудиторию».

В процессе создания данной книги я обсуждал ее будущее содержание с разными людьми. От нескольких из них получил весьма похожие советы: «Сначала с издательством обсуди, какие тезисы лучше зайдут» и «Ты лучше вот эти пункты не публикуй, а то тебя в фашизме обвинят, и тиражи упадут». Подобные советы мне давали не какие-то корыстные подлые люди, а люди, которых и окружающие, и я сам назвали бы весьма принципиальными и щепетильными. В огромном количестве других жизненных ситуаций, я уверен, они бы повели себя более принципиально, нежели я. Просто написать ровно то, что хорошо «зайдет», не считается сегодня сколько-нибудь осуждаемым. Мы же производим те ботинки или автомобили, которые больше понравятся покупателю, почему же нельзя использовать данный подход при производстве идей и смыслов? Не уверен, что титаны эпохи Просвещения одобрили бы такой подход.

Стремление к равенству привело к смещению моральных камертонов. Сегодняшняя интеллектуальная элита не пытается «просветить» широкие массы и подтянуть их к своему уровню, вместо этого она живет в логике модели спрос — предложение, откровенно потакая глупости и низменным инстинктам большинства.

Однако проблема не только и не столько в элитах. Это двусторонний процесс.

В 2017 г. вышла книга профессора Йеля Тома Николса «Смерть экспертизы»45, в которой он подробно рассматривает проблематику, связанную с изменением отношения большинства населения развитых стран к экспертному (научному) знанию. На основании большого числа весьма убедительных примеров Николс констатирует, что в сравнении с первой половиной ХХ в. сегодняшние американцы менее склонны считать мнение узких специалистов по теме более значимым, нежели свое собственное — некомпетентное по данной теме. С его точки зрения в современном обществе происходит «агрессивное вытеснение экспертных суждений или традиционных знаний и замена их твердым убеждением, что каждое мнение по любому вопросу так же хорошо, как любое другое».

По мнению Николса, в обществе посредством педагогических практик (детей реже подавляют и относятся к ним как к равным) и декларируемых ценностей выработалось гипертрофированное уважение к праву на собственное мнение любого человека, насколько бы малокомпетентным он ни был, что дискредитировало в глазах многих науку и экспертизу как таковую.

Иными словами, он пишет о воинствующем невежестве, охватившем современное общество и прямо опирающемся на нарратив всеобщего равенства.

Одним из ярких примеров, приведенных автором, является рассказ о студенте второго курса, который стал оспаривать тезисы лауреата Нобелевской премии, читавшего лекцию. И когда заслуженный ученый развернуто объяснил своему ученику, в чем же тот заблуждается, студент ответил в том духе, что «у вас есть свое мнение, а у меня свое, и эти мнения равнозначны».

Всегда теоретически существует некая вероятность, что студент окажется гением или провидцем и его точка зрения действительно будет ближе к истине, нежели мнение человека, получившего Нобелевскую премию за исследования в данной области, однако совершенно очевидно, что их позиции никак не могут считаться равнозначными как минимум в силу колоссальной разницы в теоретической вероятности их правоты. Мнение нобелевского лауреата априори имеет больший вес в сравнении с мнением студента, ибо вероятность того, что он прав, сильно выше. Но студент, воспитанный в лоне «религии» всеобщего равенства, этой разницы не понимает.

В эпоху, когда средневековая наука еще не отделилась от церкви и над любыми новыми гипотезами или рассуждениями довлел авторитет Священного Писания или трудов отцов Церкви, борьба с авторитетами за равенство мнений играла для прогресса позитивную роль. Без права на собственное суждение и даже некоего аванса доверия новой мысли поиск свежих технических решений или более эффективных социальных практик был бы затруднен. Однако с тех пор наука продвинулась далеко вперед, а разрыв между экспертным знанием по узкому вопросу и обывательским мнением в этой же сфере достиг небывалых значений. В этих условиях концепция неограниченного равенства взглядов начинает сказываться на эффективности многих решений негативно. Уважение к любому суждению и гипотетическая равнозначность точек зрения специалиста и обывателя уменьшают вероятность выбора оптимального решения. По этому поводу следует процитировать Бертрана Рассела: «Скептицизм, который я отстаиваю, сводится всего лишь к следующему: (1) если эксперты согласны в чем-то, то противоположное мнение не может считаться надежным; (2) если эксперты не согласны друг с другом, человек, не являющийся экспертом, не может считать надежным ни одно из мнений; (3) если все эксперты считают, что для окончательного вывода недостаточно данных, обычный человек должен воздержаться от суждений»46.

Когда-то просветители активно проповедовали всеобщее равенство. Прошли века, и большинство населения действительно в него поверила. И вот концепция всеобщего равенства бумерангом вернулась к интеллектуальным потомкам просветителей, деформируя их мотивацию и уничтожая их авторитет.

4.3. «Религия» всеобщего равенства и политические элиты

В политике происходили похожие процессы. Монархи эпохи Просвещения не искали у широких масс дешевой популярности, а иногда, напротив, вполне сознательно шли на непопулярные в народе меры, направленные на просвещение широких масс. (Например, внедряя более прогрессивные сельскохозяйственные культуры вопреки «картофельным бунтам», создавая обязательные сельские школы в районах с консервативным религиозным населением, запрещая наиболее одиозные религиозные практики и далее по списку).

Со временем история постепенно заставила более внимательно прислушиваться к народным чаяниям (неизменное «хлеба и зрелищ»), тем не менее воспитательная функция государства очень долго воспринималась как одна из ключевых.

Монструозное Советское государство в целях просвещения и воспитания вместо популярной на современном телевидении эзотерики, псевдонаучных измышлений и прочих «битв экстрасенсов» целенаправленно показывало по телевизору глубокие естественнонаучные передачи, которые не могли бы соревноваться с эзотерикой в популярности, но формировали у населения более адекватную картину мира. В случае Советского государства издержки всех его воспитательных мер, возможно, превышали пользу от них, однако я акцентирую внимание на мотивах.

Такие известные исторические личности, как Владимир Ленин или Адольф Гитлер, были манипуляторами и политиканами, однако для обоих на первом месте стояла идеология, а не достижение популярности у населения. Ленин или Геббельс писали о том, как эффективнее манипулировать сознанием народных масс, не потому что считали, что манипуляция это хорошо, а потому что верили в то, что для построения коммунизма или нацизма хороши все средства.

В отличие от большинства современных политиков, и Ленин, и Гитлер сначала считали, что их идеи в перспективе несут благо, а потом убеждали в этом массы. В наше время политики сначала проводят социологические опросы и, ориентируясь на то, какие идеи нынче популярны у избирателя, выбирают смыслы, которые будут потом использоваться в избирательной кампании.

Несомненно, и большевики, и нацисты пропагандировали страшные вещи, однако они действительно в них верили. Сегодня же мы наблюдаем множество ситуаций, когда политические элиты и лидеры ради сиюминутной выгоды сознательно играют в шовинизм, ксенофобию или апеллируют к антинаучным теориям, не веря в них сами и прекрасно понимая долгосрочный вред, наносимый обществу распространением подобных идей.

Уинстон Черчилль потому и стал в критический момент премьер-министром, что имел мужество в течение нескольких лет вопреки массовому общественному мнению, рискуя карьерой и слыша, как его речи освистывают в парламенте, говорить о том, что надо остановить Гитлера даже ценой военной интервенции. Черчилль мог идти на тактические уступки общественному мнению, но только ради стратегической реализации своего видения того, куда нужно вести страну. Мысль о том, что реформы надо осуществлять на основании социологии, проведенной среди шахтеров, показалась бы ему абсурдной, если не преступной.

Подобные Черчиллю профессиональные политики, стремящиеся реализовать свое видение вопреки настроению большинства, встречаются сегодня все реже. Наиболее распространенный тип современного успешного политика — человек, пытающийся уловить и возглавить существующие общественные настроения, говорящий не то, что он считает правильным, а то, что лучше «зайдет» в аудиторию.

Пока демократии были цензовыми, для политиков не имело смысла заигрывать с широкими массами. В первые десятилетия после того, как избирательное право стало условно всеобщим, политики чаще транслировали населению идею собственной исключительности и наличия у них «сокровенных знаний» о том, как лучше управлять государством.

И Уинстон Черчилль, и Шарль Де Голль могли производить популистские жесты, демонстрируя, что они вместе со всеми несут тяготы войны, говорить о равенстве или единстве нации. Но это не означало, что сами эти политики или их народы воспринимали их как равных. Да и многим фабричным рабочим того времени, вероятно, мысль о том, что страной может управлять «такой же, как они», показалась бы страшноватой.

Постепенно модель голосования сменилась с «голосуем за того, кто знает, как» на «голосуем за похожего на нас». Именно с этим связано постепенное измельчание политических лидеров стран Запада. «Такой, как все» и «великий» — понятия прямо противоположные. А притворяться «своим парнем» и «таким, как все» лучше всего умеют те, кто и правда к этому близок.

Политические лидеры демократического мира из образцов для подражания, героев и отцов нации, на которых дети мечтают стать похожими, превратились в зеркало, ежедневно убеждающее обывателей, что и они сами не так плохи.

В сравнении с эпохой Просвещения и даже первой половиной XX в. во многих сферах процесс подтягивания уровня широких слоев населения до уровня элиты сменился на обратный. Частично это произошло по причине цинизма и безответственности элит, однако большее значение имеют созданные современной политической и экономической системой стимулы.

Политик, который вместо ассоциирования себя с массами и потакания замеренным социологией представлениям толпы начнет транслировать то, что он действительно думает, скорее всего, проиграет выборы. Автор, пишущий что-то сильно противоречащее мейнстриму, как минимум привлечет небольшую читательскую аудиторию, а как максимум — подвергнется травле.

Массы отвечают элитам не меньшей безответственностью. В упомянутой выше книге «Смерть экспертизы» Николс приводит следующие характерные примеры47.

В 2015 г. проводили опрос посредством случайной выборки американцев, которых просили ответить, следует ли США применять военную силу в конфликте на Украине, а потом показать географическое положение последней на карте. Была выявлена четкая обратная зависимость между информированностью людей о том, где находится страна, и их отношением к военному вмешательству своего правительства. Другими словами, респонденты, которые считали, что Украина находится в Латинской Америке или в Австралии, чаще высказывались о необходимости интервенции в Украину, нежели те, кто знал о ее реальном местоположении. В другом исследовании случайным американцам задали вопрос о том, какая доля бюджета США в процентном соотношении уходит на помощь другим странам, среднее значение ответов опрошенных составило более 25% (в реальности 0,75%) и лишь 5% опрошенных дали ответы, близкие к правильному. Очевидно, что люди, имеющие абсолютно неадекватно завышенное представление о масштабе ресурсов, затрачиваемых на помощь другим странам, в целом считают такую помощь избыточной и голосуют на выборах исходя из этого.

Среди американцев также проводился опрос на предмет того, поддержали бы они бомбардировку выдуманной страны Аграба. Треть республиканцев и пятая часть демократов ответили положительно. Важно, что огромное количество респондентов высказало политическое суждение о целесообразности или нецелесообразности бомбежки выдуманной страны. Не сказало «у меня недостаточно информации для высказывания своего суждения», не запросило эту информацию, или не воздержалось, на худой конец, от каких-либо оценок, но уверенно высказало свое абсолютно некомпетентное мнение.

Если бы подобные опросы проводились среди европейских фабричных рабочих XIX — начала ХХ вв., наверное, там бы тоже нашлись личности, высказывающие свою некомпетентную точку зрения по политическим вопросам, однако значительным было бы и число тех, кто сказал бы что «это правительство / образованные господа должны решать, не нашего ума это дело».

«Религия» всеобщего равенства провоцирует некомпетентных людей считать собственное невежественное суждение ничем не худшим, нежели любое другое, а соответственно, высказывать его и в рамках социологических опросов, и в процессе политических выборов.

В демократической системе, в которой политики реагируют на запросы избирателей, подобное мнение, основанное на абсолютном непонимании фактических реалий, оказывает влияние на принятие практических решений.

Рантье и аристократия сегодня практически отсутствуют как заметные социальные группы. Кого-то это радует, как наивысшее достижение «религии» всеобщего равенства. Однако именно различные формы рантье/аристократии исторически снабжали общество независимыми мыслителями и политическими деятелями, исповедующими то, что проповедуют.

Рантье/аристократы — не просто люди, которые ни от кого не зависят финансово. Это культура, в которой зарабатывать деньги считается «недостойным занятием», ну или как минимум не считается зазорным жить на унаследованное состояние и всю жизнь праздно философствовать. Современный культ успеха (в котором для достижения уважения окружающих важно добиться успеха самостоятельно) такого поведения не поощряет.

В этих условиях независимые мыслители/политики становятся все большей редкостью. На место им приходят мыслители и политики, зависящие от спроса читателей или государства, а потому неизбежно потакающие низменным вкусам и некомпетентным мнениям обывателей. Вместо распространения знаний и воспитания моральных качеств большинства элита лишь убеждает большинство в его значимости и правильности некомпетентного суждения.

Попытки заполнить данный пробел всевозможными независимыми исследовательскими центрами, стипендиями и грантами не могут быть до конца успешными, потому что даже то финансирование, которое не является политически мотивированным, все равно опосредуется вопросами репутации самих институтов и аналитических центров. Исследование или размышление, сильно расходящееся с мейнстримом, создает для подобных институтов и самих исследований риск потери репутации, а впоследствии и дальнейшего финансирования. Следовательно, сами исследователи в своей работе и мыслительной деятельности не могут не оглядываться на подобные риски.

Рантье или аристократ в этом смысле гораздо свободнее и в мышлении, и в высказываниях, ему проще сопротивляться и моде, и единомыслию. Они отвечают только перед историей и именем предков.

У меня нет детальных предложений о том, как можно переломить подобные тенденции, и я не призываю к тому, чтобы вернуться в эпоху, когда культура и политика были уделом аристократии. Однако у меня нет и сомнений в том, что учет мнения или вкусов большинства, диктуемый концепцией всеобщего равенства, это отнюдь не всегда хорошо. Иногда излишняя степень ориентированности на данные вкусы и представления может вести к деградации. И, напротив, некоторая степень элитарности может способствовать прогрессу.

Очевидно, что во всем нужно искать баланс, однако сегодняшнее общество излишне приблизилось к одной из крайностей.

4.4. «Религия» всеобщего равенства и наука

В качестве преамбулы я приведу пару историй, которые обозначают те крайние точки, до которых иногда доходит бездумная борьба за всеобщее равенство.

В начале 2000-х гг. в США в рамках клинических испытаний лекарственного препарата BiDil было выявлено, что данный препарат статистически более эффективен для лечения сердечно-сосудистых заболеваний афроамериканцев и гораздо менее — для других жителей США. Этот факт был подтвержден многочисленными клиническими исследованиями.

Понятно, что научное объяснение причин разной эффективности действия препарата для различных пациентов имело мало общего с такими понятиями, как раса или цвет кожи. Однако на практическом уровне прослеживалась очень высокая корреляция: среди тех, кто сам считал себя афроамериканцем, был высок процент тех, кому препарат объективно помогал, среди тех, кто не считал себя афроамериканцем, такой процент был в разы ниже.

Несмотря на фактические данные исследований и способность помогать людям, препарат не раз критиковался в прессе на предмет того, насколько этично или научно разрабатывать и рекламировать препарат для людей определенной расы. На этапе одобрения препарата американской комиссией по контролю за лекарствами и продуктами (FDA — Food and Drug Administration) данные вопросы также активно поднимались, а разработчикам пришлось заручиться поддержкой препарата со стороны таких объединений как «Ассоциация чернокожих кардиологов», «Форум чернокожих конгресса» и т.д.

И хотя в случае с BiDil все закончилось хорошо, и FDA одобрило его к применению в 2005 г., в силу чисто идеологических предубеждений разработчики столкнулись с задержками и дополнительными издержками на этапе одобрения препарата, а также с некоторыми сложностями в его маркетинге, поскольку часть потенциальных потребителей имело предубеждение к «расовому препарату», вследствие чего рекламная кампания постоянно рисковала вызвать острую критику за неполиткорректность.

Эта история вызывает у меня ассоциации с теми проблемами, которые в эпоху Возрождения возникали у ученых, чьи теории противоречили Священному Писанию, или с гонениями на генетические исследования в период существования СССР.

Рассмотрим еще один, совсем курьезный, пример, который приводится в книге Тома Николса «Смерть экспертизы»48. Студенты Йельского университета написали в деканат жалобу о том, что программа курса классической английской литературы страдает расизмом и сексизмом, так как в ней преобладают авторы — белые мужчины.

Понятно, что это скорее анекдот, и любому сколько-нибудь образованному человеку очевидно, что в силу объективных исторических фактов в классической английской литературе мало авторов-женщин и совсем отсутствуют афроамериканцы или индейцы. Однако история СССР изобилует примерами того, когда подобные идеологические аргументы приводили к совершенно конкретным изменениям учебных программ или художественных произведений. Современное общество ушло не так далеко от подобных практик, как это кажется на первый взгляд.

Тем не менее на другой чаше весов лежит история фашистской Германии и Холокост. Нацисты пытались подвести под свои преступления научную базу, и «научный расизм» рядился во вполне респектабельные одежды строго статистического измерения черепов и других подобных «исследований». Эта ужасная историческая травма довлеет над нами и сегодня. Главный аргумент против любых изысканий в области межэтнических или межконфессиональных различий и, в особенности, против любых практических выводов из подобных исследований, сводится к тому, что подобные исследования дадут аргументы праворадикальным движениям, что в результате может привести к нетерпимости, насилию и убийствам.

Однако экономические и философские построения Карла Маркса и Фридриха Энгельса были использованы леворадикальными политическими движениями и привели в ХХ в. к заметно большему количеству бессмысленных смертей (СССР, КНР, Камбоджа), нежели фашизм. Разницу между массовыми убийствами по принципу этнического или социального происхождения увидеть сложно. Тем не менее у нас не возникает и мысли на этом основании запретить экономику или философию. И даже собственно «Манифест коммунистической партии»49 в отличие от «Майн Кампф»50 нигде не запрещен, хотя степень радикальности и конкретность призывов данного текста заметно выше.

Написанные в наше время книги «Капитал в XXI веке» Тома Пикетти и «Германия. Самоликвидация» Тило Саррацина стилистически очень похожи. В данных произведениях содержится множество объективной статистической информации, на основании которой выносятся суждения о том, что существующий порядок вещей несправедлив / не эффективен, описываются перспективы, ожидающие нас, если этот порядок не изменить, и предлагаются вполне конструктивные (по форме), далекие от радикализма предложения по изменению государственной политики. Оба автора очень далеки от призывов к насилию.

Однако Тило Саррацина, приводящего информацию об объективных статистических различиях между мигрантами из разных стран или представителями различных конфессий, некоторые посчитали фашистом, а Пикетти, описывающий аналогичные статистические различия между различными доходными группами общества, — уважаемый мейнстримный экономист.

«Капитал в XXI веке» Тома Пикетти может с не меньшей вероятностью спровоцировать массовые убийства, нежели труд Саррацина. Констатация факта, что выходцы из Турции учатся в среднем хуже этнических немцев и платят немецкому государству меньше налогов, чем получают пособий, а выходцы из Вьетнама учатся лучше немцев и платят больше, чем получают, в этом смысле мало отличается от констатации факта о росте экономического неравенства. Идея «бей богатых» не менее увлекательна для определенных слоев общества, чем идея «бей мусульман». Первична тут принципиальная готовность к насилию, а не то, какие идеи будут подняты на щит, чтобы подобное насилие оправдать.

Если же оставить за скобками вероятность насилия и рассматривать лишь вопросы изменения экономической политики, к которым по факту призывают оба автора, то, на мой взгляд, решения, основанные на идеях Пикетти, могут нанести всеобщему благосостоянию гораздо больший урон нежели предложения, основанные на аргументах Саррацина.

Оба типа идей спорны и имеют равное право на существование. Однако борьба с экономическим неравенством за счет богатых, предлагаемая Пикетти, совершенно не обязательно приведет к долгосрочному росту среднего или медианного дохода. По факту в истории часто получалось ровно наоборот (и я привел много аргументов на данную тему в первой части книги). Напротив, ограничение безусловной социальной поддержки мигрантов, предлагаемое Саррацином, теоретически может в долгосрочной перспективе привести к росту благосостояния не только в Германии в среднем, но и среди самих мигрантов, ибо создаст среди них правильные стимулы к созидательной деятельности.

Налицо явно неравное отношение к идеям левого и правого толка, иногда доходящее до тоталитарной цензуры или самоцензуры. Современный мейнстрим склонен благодушно посмеяться над историей про обвинения курса классической английской литературы в расизме и сексизме и при этом бурно возмущаться простой констатации статистического факта, что мусульмане в среднем хуже учатся или получают больше социальных пособий.

Существующие ментальные блоки, обусловленные историческими травмами, не позволяют нам трезво и рационально мыслить, собирать и анализировать всю доступную информацию.

Однако если в социальных науках подобное положение вещей для нас привычно, то в науках, обладающих более точным аппаратом исследований и лучшей предсказательной силой, бои с идеологической цензурой предстоят нам в ближайшее время. И в таком случае в зоне наибольшего риска находится генетика, ибо многие выводы, к которым ученые начали приходить сегодня и, весьма вероятно, придут завтра, вступают в прямое противоречие с нарративом всеобщего равенства.

Изучение влияния генетических особенностей человека на его социальное поведение пока находится в самом зачаточном состоянии. Точность любых предположений невысока. По большому счету все, о чем нам известно, — это набор корреляций. Пока мы не способны к точному предсказанию результатов решений, основанных на подобных корреляциях, а вероятность ошибок и неверных суждений велика. Однако наши знания о корреляциях постепенно накапливаются, а вероятность ошибочных суждений в перспективе будет снижаться. Использование знаний об этих корреляциях при регулировании общественных отношений с течением времени станет все более оправданным.

Далее я приведу несколько примеров, на основании которых пока преждевременно делать какие-либо практические выводы, однако, на мой взгляд, данные примеры хорошо обозначают те точки, в которых завтра исследования генома могут войти в прямое противоречие с «религией» всеобщего равенства51.

Ряд медицинских исследований52 выявили, что генотип MAOA-L статистически значимо увеличивает вероятность проявлений агрессивного антисоциального поведения его носителей. По состоянию на 2015 г. в США и Италии было зафиксировано 11 судебных разбирательств, в рамках которых адвокаты использовали наличие у обвиняемого генотипа MAOA-L в качестве аргумента защиты. В ряде случаев суды приняли данный довод для оправдания или смягчения наказания53.

Таким образом, ситуации, когда знание о некоторых генетических особенностях конкретного человека могут смягчить/снизить его ответственность, уже де-факто наблюдаются. Очевидно, что попытка использовать те же знания, например, для того чтобы ограничить носителей данного генотипа в некоторых правах, была бы моментально заклеймена прогрессивной общественностью как проявление крайнего фашизма. Хотя логически, если мы готовы смягчить ответственность носителя определенного генотипа за агрессию, потому что статистически достоверно знаем, что его носителям сложнее контролировать эмоции, было бы вполне рационально ограничить трудоустройство людей с таким генотипом, например, на службу в полицию, где склонность к насилию представляет большую общественную опасность.

Следует отметить, что я ни в коем случае не призываю к подобной мере, а лишь обозначаю отдельную группу вопросов, которая будет возникать у общества по мере увеличения объема информации о таких корреляциях.

В последние пару десятилетий проведено множество исследований влияния на поведение человека генотипа DRD4* с аллелью 7R54, который иногда называют геном авантюризма. Выявлены значимые корреляции наличия данного аллеля с гиперактивностью, склонностью к риску и поиском новизны. Люди, обладающие такой особенностью, более агрессивны, но менее креативны55, склонны чаще менять половых партнеров. При определенных условиях этот генотип предопределяет либеральные взгляды носителей56.

Считается, что ген авантюризма давал преимущество при расселении древних людей по планете и кочевом образе жизни, но подвергался негативному отбору при переходе к оседлому образу жизни57. В результате у отдельных кочевых племен Южной Америки подобным генотипом обладает до 70% населения, в Европе — от 10% до 25%, например, в Китае или Камбодже, где тысячелетиями преобладало сельское хозяйство, а сильное репрессивное государство способствовало негативной селекции склонных антисоциальному поведению авантюристов, его распространенность менее 2%.

Оставим пока за скобками пробелы в этих исследованиях и научную критику некоторых их выводов. Наука стремительно развивается, и уже завтра их результаты станут точнее и доказательнее. Предположим, что все изложенные выше последствия наличия генотипа DRD4*7R абсолютно достоверны (а когда-нибудь это станет ровно так).

Исследования на российских студентах показали, что носителей DRD4*7R значительно чаще отчисляют из университетов. В исследовании, проводившемся на базе двух университетов58, на первом курсе среди учащихся со славянским происхождением число студентов с генотипом DRD4*7R составляло 19,4%, а к пятому-шестому курсу их количество снижалось до 3,5%. Среди всех отчисленных за антисоциальное поведение славян-студентов 58,9% имели генотип DRD4*7R. Часто мотивом их отчислений были алкоголизм и наркомания.

Вдумайтесь в приведенные выше цифры. Если верить результатам исследования, из пяти студентов-славян с генотипом DRD4*7R, поступивших в институт, по статистике его окончит только один. Другие четверо будут по разным причинам отчислены с различных курсов.

Если данная статистика достоверна, то с точки зрения среднестатистического носителя данного генотипа попытка учиться в университете выглядит не очень рационально. Скорее всего, он впустую потеряет несколько лет жизни. Зная об особенностях своего генотипа, рациональный носитель DRD4*7R будет искать работу где-нибудь в геологической экспедиции или экстремальных видах спорта, но не в рекламном агентстве или бухгалтерии. Просто потому, что первый тип работ соответствует его склонностям, а второй — нет.

Более того, в рационально устроенном обществе может встать вопрос о том, стоит ли вообще принимать в институты носителей данного генотипа. По крайней мере в бесплатные государственные институты. Ведь при их обучении ресурсы расходуются крайне нерационально, и большая часть расходуемых государством денег уйдет впустую.

Предыдущие два абзаца были призваны продемонстрировать читателю, как работают ментальные блоки светской «религии» всеобщего равенства. Предположу, что большая часть позитивно отреагировала на предложение предоставить носителям гена DRD4*7R информацию о том, какие работы им больше подойдут, но негативно — к идее ограничивать прием носителей DRD4*7R в университеты. Хотя содержательно эти идеи равнозначны: определение вида деятельности на основании статистических данных о поведении носителей определенного генотипа. Понятно, что любые гены формируют конечные признаки во взаимодействии с факторами среды, и само по себе наличие определенного аллеля не является приговором, лишь высокой степени вероятностью. Но в чем заключается разница? Возможно, правила статистически дадут больший положительный эффект. В особенности в ситуации, когда приговор самому себе должен вынести носитель гена авантюризма.

Я не считаю результаты данных исследований достаточно достоверными, не предлагаю прямо сейчас делать из них какие-либо практические выводы и понимаю, сколь низка сегодня точность обобщений такого рода. Я говорю лишь об интеллектуальном вызове концепции всеобщего равенства, проистекающем из подобных исследований.

Если не сдерживать фантазий, то можно предположить, что для общества, в котором носителями генотипа DRD4*7R являются 70% населения, окажутся более эффективными другие законы и система правоприменения, нежели для общества, где лишь 1% носителей подобного генотипа. Данные отличия невозможно выдумать, сидя в кабинете, но многочисленные эксперименты социальных психологов с группами с разными аллелями соответствующего гена со временем могут дать надежные и полезные сведения о большей или меньшей эффективности различных норм и практик в средах с различными преобладающими генотипами.

Понятно, что пока мы очень далеки от этого. Но наука идет вперед и знания стремительно накапливаются. В ближайшие десятилетия генетические исследования будут снабжать нас новой информацией обо все большем объеме корреляций определенных аллелей с определенными типами поведения, и данные корреляции будут все более точны. Весь этот набор знаний глупо не реализовать, если он позволит применять существующие ресурсы более рационально. Однако любое практическое использование подобных знаний входит в прямое противоречие с базовыми догматами светской «религии» всеобщего равенства. И перед человечеством неизбежно все острее будет стоять выбор между отказом от использования полученных знаний и демонтажем тех ментальных блоков, которые я пытаюсь обозначить.

Одна из теорий о возникновении табу в примитивных племенах отражает картину в целом: однажды члены племени отравились рыбой, что привело к запрету есть любую рыбу. История некоторых религий показывает, что подобное табу, один раз возникнув из случайного факта, может тысячелетиями осложнять жизнь последователей данной религии. Влияние катастрофы холокоста на науку носит сходный характер. Один болезненный опыт привел к табуированию целой области знаний. Хотя тот факт, что одна рыба оказалась ядовитой или тухлой, не означает, что рыбу в принципе нельзя есть. Надо лишь научиться в ней лучше разбираться и отличать полезную от вредной.

Иррациональность существующих табу можно проиллюстрировать следующим примером: никто не осудит изучение генетических причин того, почему из членов кенийского племени календжин получаются лучшие в мире бегуны на длинные дистанции. Более того, мало кто возмутится, если спортивные школы будут направленно отбирать для тренировок по данной дисциплине перспективных детей именно из этого племени.

Попытка найти генетические причины (или доказать их отсутствие) того, почему корейцы в среднем демонстрируют лучшие результаты теста IQ, нежели арабы, уже станет скользкой темой. А если кто-нибудь проведет генетическое исследование, доказывающее (чисто гипотетически, по факту нет оснований так думать), что немцы обладают лучшими в мире способностями к математике, и начнет отбирать в математическую школу только выходцев из чистокровных немецких семей, то такого человека без сомнения объявят фашистом. А ведь содержательная разница между указанными примерами отсутствует.

Для начала нужно преодолеть табу и вернуть себе способность проводить исследования, свободно обсуждать любые различия между любыми группами людей. Практические выводы можно будет сделать лишь тогда, когда будет накоплен больший объем знаний. Текущий идеологический дискурс подобному накоплению прямо препятствует.

Глава 5

Этнические различия

5.1. О голландцах и филиппинцах

Я долго сомневался, стоит ли вообще затрагивать тему межэтнических и межкультурных различий, прекрасно отдавая себе отчет в том, что любые неосторожные слова могут вызвать шквал критики и обесценить другие идеи, высказанные в данной книге. Однако я искренне считаю, что те, кто не согласен, но молчит из политкорректности, несет за настоящие и будущие проблемы не меньшую ответственность, нежели проповедники «религии» всеобщего равенства.

Для начала попробуем на нейтральном примере рассмотреть некоторые аспекты практически наблюдаемого неравенства.

Статистически достоверно известно, что средний рост представителей разных народов отличается. Если мы сравним средний рост взрослых жителей Голландии и Филиппин, то увидим различие более чем в 20 сантиметров.

Безусловно, не все население Голландии является этническими голландцами, а Филиппин — филиппинцами. Понятно, что бывают очень высокие филиппинцы и очень низкие голландцы. Более того, можно предположить, что текущая разница в росте обусловлена не столько генетическими особенностями, сколько многовековым отличием в рационе питания жителей. И если в течение ближайших нескольких поколений все филиппинцы изменят привычный рацион, возможно, разница в росте с голландцами сократится. Ведь мы наблюдали за последние полвека увеличение роста японцев или возникновение разницы в росте между северными и южными корейцами.

Филиппинцы, скорее всего, не обречены быть всегда низкорослыми. Все может поменяться. Однако утверждение, что голландцы и филиппинцы одинаковы по тем или иным физическим параметрам, было бы прямо неверным. Знать об особенностях физиологического развития отдельно взятой народности практически полезно: это позволяет принимать оптимальные решения при производстве одежды и мебели, проектировке домов и т.п. Никому не придет в голову поставлять одинаковую номенклатуру размеров одежды в голландские и филиппинские магазины просто из веры, что все люди равны.

Несмотря на то, что данная разница в росте долгосрочно генетически не предопределена, скорее всего, и через 20, и через 50 лет голландцы будут выше филиппинцев. Идеи о том, что каждый конкретный филиппинец может изменить эту разницу, больше прыгая в детстве или поедая голландскую сельдь, не выдерживают серьезной критики.

Теоретически, если бы вдруг возникла необходимость сшить сегодня одежду для людей, которые будут жить через 30 лет, то рационально было бы шить для будущих голландцев одежду большего размера, чем для будущих филиппинцев. И вряд ли кто-то назовет подобное решение проявлением расизма.

Для пошива разной одежды будущим голландцам и филиппинцам необязательно получать точное научное объяснение, вследствие комбинации каких факторов сегодняшние голландцы выше сегодняшних филиппинцев. Достаточно просто разумно экстраполировать текущие тенденции, чтобы сделать относительно обоснованное предположение о необходимых размерах одежды.

Объяснения причин различий всегда слабы и уязвимы. Накопленных сегодня научных знаний не хватает, чтобы точно объяснить, почему одни представители народностей выше других. Мы можем выдвинуть несколько гипотез разной степени оправданности, но любая из них будет крайне уязвима к критике, т.к. средний рост — явление многофакторное. Однако незнание реальных причин не мешает нам производить сегодня для каждой страны одежду адекватных размеров и даже слабо влияет на точность наших прогнозов о том, какие размеры тем и другим понадобятся через 30 лет.

Рассуждения о физиологических особенностях различных народов пока не осуждается. Но стоит лишь затронуть культурные нормы, экономические или политические практики и т.п. — любые рассуждения об отличии в каком-то качестве этнических или социокультурных групп, всегда возникает риск быть обвиненным в фашизме. И если кто-то все-таки осмеливается привести данные, демонстрирующие, что подобная разница существует, правилом хорошего тона считается снабдить эти факты политкорректным объяснением типа последствий колониализма или рабства, а также утверждением, что если обеспечить равенство в образовании или социальном окружении, то наблюдаемая разница быстро исчезнет.

При этом можно безнаказанно предполагать, что через 30 лет голландцы будут выше филиппинцев, без объяснений того, почему они выше сегодня, и без каких-либо оговорок о колониализме. Никто за это не осудит, и всем очевидно, что данное предположение имеет экстремально высокие шансы сбыться.

Однако утверждение, что, например, датчане были в среднем менее склонны к коррупции, чем русские, и 100, и 50 лет назад, и в настоящий момент, и, соответственно, через 30 лет ситуация вряд ли изменится, многие сочтут неполиткорректным. Стоит только заменить слово «русские» на «зулусы», то сразу же последуют обвинения в расизме. Хотя точность подобного предсказания мало отличается от точности предсказания разницы в росте между голландцами и филиппинцами через 30 лет.

Предположение, что случайным образом отобранные голландцы обыграют случайным образом отобранных филиппинцев в баскетбол, не вызовет споров и подозрений в расизме. Тем временем, предположение, что случайным образом отобранные датчане в одинаковых институциональных условиях будут менее коррумпированными и более эффективными чиновниками, нежели случайным образом отобранные зулусы, многими будет воспринята негативно. Хотя статистическая вероятность правильности данного предположения мало отличается от вероятности правильности предположения о результатах игры в баскетбол.

Попробуем на примере разницы в росте филиппинцев и голландцев, который оскорбляет чувства верующих во всеобщее равенство в наименьшей степени, отделить друг от друга ряд аспектов, которые часто и неоправданно смешиваются в современном общественном сознании.

Я ни в коем случае не спорю с утверждением, что разница в росте между голландцами и филиппинцами не делает одних лучше других, что нельзя делать выводы о желательности достижения всеми «правильного» роста, и уж тем более о необходимости уничтожения тех, чей рост «неправилен».

Особых возражений не вызывает (точно мы не знаем) и утверждение, что филиппинцы не обречены всегда быть ниже голландцев, при определенных условиях за несколько поколений филиппинцы, возможно, способны догнать голландцев по росту. Кроме того, отдельные филиппинцы и сегодня могут быть выше отдельных голландцев, и не надо заранее думать, что любой филиппинец низкого роста.

Я нейтрально отношусь к модному ныне желанию исправить историческую несправедливость и заботиться о рационе филиппинцев больше, нежели о питании голландцев, чтобы первые смогли быстрее изменить физиологические параметры. Для результатов игры в баскетбол сегодня это не важно, мы ведь сегодня можем использовать для нее голландцев. Да и в целом не факт, что лучшее питание обязательно ликвидирует такую разницу. Однако если сейчас в обществе господствует подобное субъективное восприятие справедливости, а перекармливание филиппинцев не вызовет голода среди голландцев, я готов относиться к этому с уважением.

Возможно, для некоторых филиппинцев оскорбительна констатация разницы в росте с голландцами, и уж тем более предположение о том, что они в среднем хуже играют в баскетбол. Но этот факт никоим образом не должен затруднять изучения разницы в росте и ее влияния на качество игры в баскетбол, более того, ограничивать смелость исследователя в построении гипотез и выводов. А результаты подобных изысканий не должны искажаться обязательными политкорректными уточнениями. Научное знание не следует подстраивать под политику или религию. В итоге развитие данного знания окажет положительное влияние и на жизнь филиппинцев, и на жизнь голландцев.

По моему глубокому убеждению, ответ на вопрос о том, вправе ли тренер на основании доступной информации о существующей разнице в росте отдавать предпочтение голландцам при формировании баскетбольной команды, зависит от двух факторов: точности доступной информации и того, что стоит на кону по результатам игры.

Если от игры мало что зависит, то можно руководствоваться логикой пункта 3. Если же от результата игры в баскетбол зависит ваша жизнь и благополучие, то обеспечивать равное присутствие филиппинцев и голландцев в команде может быть слишком рискованно. Даже если точность информации, свидетельствующей о том, что голландцы в среднем играют лучше, далека от 100%, но сильно выше 50%, а ставки высоки, то решение о предпочтительном выборе голландцев оправданно.

5.2. Субъективное и объективное

Неравенство, обусловленное принадлежностью к определенной социальной или этнической группе, чаще принято называть словом «дискриминация». Дискриминация определенной группы означает неравенство ее членов с участниками других групп. Далее я буду преимущественно пользоваться термином «дискриминация» как более привычным, однако нельзя забывать, что, по сути, мы продолжаем говорить о вопросах неравенства.

При разговоре о неравенстве определенных этнических или социальных групп необходимо различать его объективные и субъективные составляющие. Субъективно любое ущемление прав неприятно, однако его степень зависит не столько от уровня дискриминации, сколько от нарратива ее восприятия. В Средневековье дискриминированной группе крестьян церковная пропаганда весьма эффективно внушала мысль, что существующий сословный порядок установлен богом, а потому — справедлив. И несмотря на высокий уровень фактической дискриминации, со стороны, например, дворян, субъективно большинство крестьян воспринимали эту жесткую дискриминацию спокойнее, нежели некоторые этнические меньшинства в наше время (по факту испытывающие в сотни раз меньшую дискриминацию).

Согласно ряду исследований одной из наиболее дискриминированных групп в США являются люди с избыточным весом, которые по факту сталкиваются с заметно большим ущемлением прав, нежели например афроамериканцы59 (это справедливо как минимум в отношении женщин и подростков). Однако общественная и политическая значимость этих двух явлений отличается на порядок. Использование неполиткорректных выражений, подразумевающих расизм, табуировано намного сильнее и может вызвать более серьезные последствия, нежели применение бестактных слов об избыточном весе. Мы не знаем о квотах в советах директоров компаний, входящих в S&P500 (Standard & Poor’s 500), для людей с избыточным весом и не видим такого количества организаций, занимающихся защитой интересов полных людей, и далее по списку.

Возможно, если бы вместо «Хижины дяди Тома» культовой книгой американцев стало произведение об издевательствах над положительным героем-толстяком, а несколько активистов борьбы за права людей с избыточным весом в свое время были убиты ненавистниками переедания, то и нарратив восприятия дискриминации толстых был бы другим60.

В следующей части данной книги я приведу ряд исследований, которые на больших выборках демонстрируют, что фрустрация по поводу неравенства в доходах зависит не столько от фактического уровня неравенства, сколько от того, как много внимания уделено теме неравенства в медийном и культурном пространстве. В странах, где об экономическом неравенстве много говорят, большинство населения радикально переоценивает уровень такого неравенства и от этого становится лишь несчастней. Несчастней не столько от факта неравенства, сколько от переоценки его уровня.

Вопросы дискриминации во многом похожи. С одной стороны, борьба с дискриминацией и привлечение общественного внимания к ее факту может способствовать снижению ее уровня, однако с другой — может создать у определенных групп преувеличенное представление об уровне их реальной дискриминации, что ведет только и исключительно к снижению их уровня удовлетворенности жизнью.

Если масштабы дискриминации реально велики и создают группе большое количество реальных проблем, борьба с такой дискриминацией приносит больше пользы, чем вреда. Однако в последнее время гораздо чаще встречается ситуация, когда масштабы реальной дискриминации определенной группы уже не столь велики, как раньше, однако разговоров о такой дискриминации гораздо больше, чем раньше. Это может приводить к фрустрации среди людей не сталкивающихся или редко сталкивающихся с реальными фактами дискриминации, однако при этом совершенно убежденных в том, что они подобной дискриминации подвергаются. Иными словами, когда фактическая дискриминация незначительна, но вопросы ущемления прав определенной группы постоянно находятся в фокусе общественного внимания, представители этой группы могут испытывать гораздо больший субъективный дискомфорт в сравнении с ситуацией, когда вопрос их дискриминации не находится в фокусе общественного внимания.

К некоторым аспектам субъективного восприятия дискриминации мы вернемся чуть позже, а пока лишь еще раз отметим важный момент: негативные последствия дискриминации per se и негативные последствия господствующего нарратива восприятия дискриминации — это совершенно разные вещи, которые, как правило, неоправданно смешивают.

Разговор об объективных последствиях дискриминации следует начать с того, что довольно сложно отделить собственно дискриминацию от простого и рационального использования человеком накопленных знаний о мире.

Допустим, когда во время ночной прогулки нам встретится в темном переулке крупный мужчина со шрамом, мы будем больше опасаться его нападения, нежели нападения проходящей мимо хрупкой женщины. Является ли подобное поведение проявлением дискриминации крупных мужчин? Или мы просто рационально применяем накопленные знания о мире для прогнозирования ситуации?

Назначив деловую встречу немцу или скандинаву, я лично с большей вероятностью приеду строго вовремя, и напротив, после договоренности, например, с греком или украинцем, позволю себе немного опоздать. Весь мой жизненный опыт свидетельствует, что немец почти наверняка придет заранее, а грек опоздает как минимум на 20 минут. Является ли подобное мое поведение дискриминацией тех греков, что придут вовремя, или я просто рационально экономлю собственное время?

В Европе на протяжении столетий считалось, что цыгане с большей вероятностью украдут или обманут при сделке, нежели представители других национальностей. Поэтому в их присутствии больше следили за своими вещами и проводили любые переговоры с повышенной осмотрительностью.

Это очевидная дискриминация, однако на протяжении нескольких веков такое предубеждение позволяло миллионам людей принимать более эффективные рациональные решения с точки зрения их собственных интересов. Цыгане действительно массово (с большей вероятностью, чем местное население) и профессионально занимались воровством и иными аферами, весь их образ жизни, культура и даже религия относились к подобному поведению более лояльно, и так далее. Всему этому можно найти извиняющие оправдания, но факт статистически значимой разницы в поведении сложно отрицать.

Возможно, в современном мире, где большинство цыган адаптировалось к обычной городской культуре и во многом утратило самобытность, сохранение стереотипа о них является уже ничем не оправданной дискриминацией по этническому признаку и предрассудком. Несмотря на это, еще сотню лет назад подобное предубеждение было, в первую очередь, рациональным применением накопленных знаний о мире, и уже во вторую — предрассудком и ксенофобией.

Во многих случаях предрассудок — это лишь форма знаний о социальных реалиях. Если предвзятое отношение в целом соответствует действительности, это позволяет экономить ресурсы, а множество людей в повседневной жизни принимают более рациональные решения. Прямой вред от предубеждений возникает лишь тогда, когда они не соответствуют действительности.

Предположим, группа людей, отличающаяся по принципу А, дискриминируется в определенном отношении не законодательно, а в результате общественного предубеждения. Например, распространено представление, что группа людей А обладает качествами типа В ниже среднего уровня, а соответственно, не желательно нанимать их на работы требующие владения навыком В. Экономические последствия такого предубеждения для общества зависят от того, насколько данное предубеждение соответствует реальности.

Если группа А не отличается по качеству В от средних показателей, то подобное предубеждение играет исключительно негативную роль — затрудняет талантливым выходцам из группы А попадание на определенный тип работ, что в свою очередь, снижает среднее качество сотрудников на подобных работах. Если же предубеждение верно, то помимо отрицательного аспекта (даже если группа А в среднем действительно имеет пониженное качество В, это не означает, что отдельные представители А не могут иметь качество В выше среднего), есть и очевидный положительный: 1) не тратятся ресурсы на отбор или обучение заведомо плохих кандидатов; 2) вероятность выбора плохого кандидата снижается, ибо группа в среднем с заведомо худшими качествами В исключена из выборки.

Предположим, что позитивные экономические эффекты в этом случае сильно перевешивают негативные. Помимо экономики есть еще и представления большинства о справедливости, которым такое положение вещей может противоречить, да еще и представители группы А от такого положения вещей фрустрируют. Однако оба эти момента зависят только от нарратива восприятия данного типа дискриминации, а фрустрация — прямое и исключительное следствие того, как к подобному ущемлению прав принято относиться в обществе.

Высокие люди в среднем имеют преимущество при игре в баскетбол перед низкорослыми. Даже если юноша очень хочет играть в баскетбол и готов приложить максимум усилий к этому, но его рост составляет 150 см, вряд ли у него получится сделать карьеру профессионального баскетболиста. И даже если молодой спортсмен будет к этому стремиться, то столкнется не только с объективными проблемами физиологического характера во время игры, но и с предубеждением тренеров, отбирающих игроков для своих команд. Безусловно, в данном примере мы наблюдаем дискриминацию в чистом виде. Причем она обусловлена не столько какой-то особой ненавистью тренеров к низкорослым людям, сколько объективным стремлением не тратить время и усилия впустую на заведомо малоперспективного спортсмена.

Если мы хотим ликвидировать дискриминацию по росту в баскетболе, у нас есть два пути. Первый путь — создать отдельную баскетбольную лигу для людей низкого роста. Однако, например, в боксе, где соревнования разделены по весу соперников, бои тяжеловесов все равно пользуются большей популярностью у публики, нежели бои в легком весе. Поэтому для низкорослого юноши, страдающего от невозможности стать знаменитым баскетболистом, ситуация не сильно изменится.

Другой путь — ввести в профессиональных баскетбольных командах квоты для людей определенного роста. Ну, например, чтобы не меньше 30% команды было с ростом ниже 170 см и был как минимум один игрок ростом менее 160 см. Главным негативным результатом подобного решения будет снижение среднего уровня игры, и, потенциально, снижение удовольствия миллионов зрителей от ее просмотра. Среди позитивных моментов будет то, что возможно, низкорослые люди, мечтающие о баскетбольной карьере, будут немного счастливее.

Если мы понимаем, что в обществе будут всегда рождаться люди более высокого и более низкого роста, то, наверное, решение о квотах на рост в баскетболе не покажется нам адекватным. Оптимальными, с точки зрения счастья большинства населения, были бы культурные установки, изначально не способствующие тому, чтобы люди низкого роста мечтали о баскетбольной карьере. Если такая мысль им в голову не придет, то и несчастными от невозможности стать знаменитыми спортсменами они не будут.

Таким образом, мы снова возвращаемся к вопросу о субъективном восприятии дискриминации. Если с детства человеку внушают мысль о равных возможностях для профессиональной игры в баскетбол для людей разного роста, низкорослые люди будут бороться за свое право играть в NBA, а средний рост профессиональных спортсменов будет назван результатом дискриминационной политики высоких по отношению к низким. Тогда мы неизбежно получим либо большое количество несчастных людей низкого роста, либо снижение качества и зрелищности баскетбольных игр. То есть идея о необходимости и справедливости всеобщего равенства в отношении игры в баскетбол ни к чему, кроме негативных последствий, привести не может.

Возвращаясь к разговору о голландцах и филиппинцах, предположим, что теоретическая вероятность хорошо играть в баскетбол для людей низкого роста и для филиппинцев равна. И вот помимо того, что и физически во время игры филиппинцам сложнее противостоять голландцам, так еще и тренеры баскетбольных команд дискриминируют таких кандидатов при отборе в команды. Не потому, что не любят филиппинцев, а потому что рационально не хотят впустую тратить время и усилия на малоперспективных игроков.

Полагаю, большинство читателей по-разному отнеслись к дискриминации тренерами невысоких баскетболистов и ущемлению в правах филиппинцев. Хотя в данном случае и рост, и национальность — никак не зависящие от человека факторы (часто совпадающие в данном случае). Более того, во вводных условиях мы обозначили, что филиппинцы играют в среднем хуже с той же вероятностью, что и люди невысокого роста. И практические результаты ущемления в правах филиппинцев никак не отличаются от практических результатов дискриминации низкорослых.

Предубеждения могут не соответствовать действительности, и тогда они наносят общественному благосостоянию прямой ущерб. Борьба с подобными пережитками осмысленна. Однако в случае, когда предрассудки в отношении определенной группы соответствуют действительности, борьба с ними может быть объективно вредна. С точки зрения интересов общественного благосостояния гораздо рациональнее пропагандировать среди группы, страдающей от такого предубеждения, смирение с его последствиями. Даже если отдельные низкорослые юноши, которые действительно могли бы стать великими баскетболистами, благодаря такому подходу лишатся своего шанса, общий объем издержек по системе окажется гораздо меньше. Меньше фрустраций, меньше мер, ведущих к прямо нерациональному расходу ресурсов, и т.д.

Предвзятое отношение тренеров, отдающих предпочтение более рослым спортсменам, обеспечивает экономию ресурсов, а мечты низкорослых юношей о карьере великого баскетболиста несут больше вреда, чем пользы. Пропаганда равенства во всем без разбора вредна, пропаганда смирения с некоторыми видами дискриминации, напротив, может быть полезна.

Возможно, сегодня баланс таков, что неоправданных стереотипов гораздо больше, чем оправданных, и бороться за равенство чаще полезно. Однако мы однозначно и быстро движемся в направлении, где пропорция будет обратной.

Помимо этого, господствующий ныне идеологический мейнстрим затрудняет сбор и применение информации о некоторых группах населения. Можно спокойно изучать, допустим, дальтоников, и на основании полученных результатов исследования составить рекомендации о разумных ограничениях в выдаче таким людям водительских прав. Нарратив о дискриминации дальтоников в обществе отсутствует. Однако по целому набору общностей, вокруг которых сформирован устойчивый нарратив о борьбе против ущемления их прав (афроамериканцы, секс-меньшинства и т.д.), даже сбор информации может осуществляться только в рамках канона изучения масштаба дискриминации, а не объективных отличий. Какие-либо выводы из обнаружения фактических отличий прямо табуированы.

5.3. Причины неравенства этнических и религиозных групп

Дисклеймер. Содержание данного раздела никоим образом не преследует своей целью доказывать неполноценность или ущербность каких-либо этнических групп. Тот факт, что одни группы в силу накопленных культурных или генетических особенностей обладают в определенных исторических условиях некоторыми конкурентными преимуществами, никак не означает, что они чем-то лучше тех групп, чьи особенности в определенных исторических условиях обернулись недостатками. Факторы среды меняются быстрее, нежели культура и тем более генетика, поэтому вчерашние преимущества могут завтра обернуться недостатками, равно как и наоборот.

Объективная статистика фиксирует множество примеров того, как в рамках одной страны, при относительно равных условиях, одни этнические или религиозные группы в среднем сильно превосходят другие группы по уровню доходов, образования или иным признакам. Политкорректное объяснение этих фактов сводится к тому, что такая ситуация является следствием долговременной дискриминации определенных групп в рамках государственной политики или культурных стереотипов. Другой вариант обоснования сводится к накопленному преимуществу: «группа А уступает группе В качеством Х, но это обусловлено тем, что представители группы А выросли в гетто, а представители группы В учились в элитных частных школах, и если бы их поменяли местами в детстве, то и соотношение бы поменялось».

Во многих случаях подобные толкования вполне справедливы и способны объяснить большую часть различий в социальных успехах представителей различных групп. Однако существует и множество примеров, когда их очевидно недостаточно.

Один из примеров демонстрируется в книге Тило Саррацина «Германия. Самоликвидация»[2]. На большой статистической выборке сопоставляются различные характеристики второго поколения эмигрантов в Германию. То есть детей эмигрантов, которые родились, выросли и получили образование в Германии.

Эти эмигранты во втором поколении сравниваются по следующим показателям: процент окончивших школу, средний выпускной балл, процент получивших высшее образование, уровень средней зарплаты в определенном возрасте, процент безработных в том же возрасте и т.д.

Подчеркиваю, это сопоставление проводится среди людей, родившихся и выросших в одной стране, с единой, достаточно эгалитарной системой образования, с одним рынком труда, законами, программами телевидения. Их родители начали жизнь трудового мигранта в Германии с ноля и в массе своей имели невысокий социальный статус. Основная разница между мигрантами во втором поколении сводится к генетике и культуре стран происхождения их родителей.

Тем не менее разница в социальных достижениях потомков выходцев из различных стран огромна. По некоторым параметрам в разы, а по уровню безработицы и вовсе на порядок. Лучшие (в том числе в сравнении со среднестатистическими немцами) показатели демонстрируют выходцы из Китая, Кореи и Вьетнама, следом идут выходцы из других стран ЕС и бывшего СССР (кто-то чуть лучше, кто-то чуть хуже средненемецкого уровня), заметно худшие — выходцы из Турции, в разы худшие — выходцы из стран Ближнего Востока и Африки. И все это статистически значимо демонстрируется на миллионной выборке.

Иммиграционная политика Германии находится за пределами сферы моих интересов, и я не вижу смысла обсуждать те выводы, которые делает из этих данных Саррацин (с ними можно не соглашаться). Для меня важно то, что, во-первых, эти данные прямо противоречат тезису, что равное образование и возможности ликвидируют любое неравенство, а во-вторых, сам факт сбора и изложения подобных данных вызвал шквал критики и обвинения автора едва ли не в фашизме.

Приведем другой пример исследования неравенства доходов в Малайзии61. Население Малайзии на 62% состоит из малайцев и на 22% — из китайцев. Китайская диаспора была сформирована преимущественно в XIX в., когда британская колониальная администрация массово завозила китайцев для работы на рудниках. То есть китайцы не приехали недавно из другой страны, оба народа живут рядом более 100 лет, в одной стране, с единой системой образования, экономическими и иными условиями.

Однако среднестатистические доходы и капитал китайцев, живущих в Малайзии, более чем в два раза больше доходов и активов среднестатистических малайцев62. На 22% китайцев приходится 40% национального дохода, на 62% малайцев — 50% национального дохода. И это колоссальная выборка, сопоставляющая многомиллионные группы, составляющие большинство населения.

На рисунке 2 продемонстрировано распределение этнического состава в разных доходных группах малайского общества63. Примечательно, что наряду с китайцами индусы массово мигрировали в Малайзию в то же время и по тем же причинам. По прошествии 150 лет жизни в одной стране разница в доходах между индусами и малайцами заметно меньше, в сравнении с огромным отрывом китайцев от тех и других.

Подобное расхождение в доходах воспроизводится столетиями, несмотря на то что политическая власть в Малайзии сосредоточена в руках малайцев. Если и можно говорить о какой-то дискриминационной политике и неравных условиях для двух народов, то ущемляются в правах именно китайцы. Социальные программы государства направлены в первую очередь на поддержку бедных малайцев. На уровне государственной политики прямо провозглашается цель увеличить долю предприятий, управляемых малайцами. Возможности работать на госслужбе и извлекать из нее коррупционную ренту также больше у коренных жителей. На протяжении долгого времени в стране существовали непропорциональные численности населения этнические квоты представительства в парламенте.

Посещая Малайзию, я очень подробно интересовался причинами данного явления и разговаривал на эту тему и с китайцами, и с малайцами, и с работающими в стране европейскими инвесторами. Понятно, что результаты моих изысканий не репрезентативны, тем не менее они любопытны. Европейцы (представители разных национальностей, приехавшие в Малайзию несколько лет назад и не имевшие никаких исходных оснований для предпочтения к какой-то из живущих в ней этнических групп) прямо говорили, что по опыту ведения бизнеса здесь стремятся набирать малайцев на низкоквалифицированные работы, а китайцев — на высококвалифицированные.

Коренные жители Малайзии (в том числе неформально высказывавшиеся малайские чиновники) на мой вопрос, как вообще могла сложиться разница в доходах не в пользу титульной нации, чаще объясняли это тем, что китайцы трудолюбивы, а у малайцев иные приоритеты в жизни. Единственное сколько-нибудь политкорректное обоснование сложившегося неравенства сводится к тому, что британцы привлекали китайцев в передовые по тем временам экспортно ориентированные отрасли, а малайцы оставались работать в традиционном сельском хозяйстве. Однако слабость данной теории в том, что индусов в то же самое время также привлекали в те же отрасли, что и китайцев, однако разницы в доходах подобного масштаба между индусами и малайцами не возникло.

Можно предположить, что пример Малайзии аномален и исключителен, однако похожая картина наблюдается в целом ряде стран китайской миграции. Китайцы составляют по разным оценкам от 1,2 до 3% населения Индонезии. Это отнюдь не малочисленная группа представителей элиты, а 3–7 млн человек, рассредоточенных по всем слоям общества и живущих в стране несколько поколений.

Власть в Индонезии принадлежит этническим яванцам, если и есть какая-то дискриминация, то скорее можно говорить о дискриминации китайцев, однако более половины всего крупного бизнеса в стране принадлежит китайцам, а если посетить офисы крупных компаний в Джакарте, то можно увидеть, что доля работающих там китайцев минимум в 10 раз превосходит их долю в населении страны. Средний доход китайцев в Индонезии в три раза64 превосходит средние доходы яванцев.

Этнические китайцы составляют чуть более 1% населения Филиппин и живут там уже не первую сотню лет. При этом они контролируют более трети из 500 крупнейших компаний страны, котирующихся на бирже, а по некоторым оценкам и вовсе более 60% экономики страны65. На Филиппинах, так же как в Малайзии и Индонезии, можно говорить о многочисленных фактах дискриминации китайцев на уровне государственной политики. Таким образом, мы видим минимум три страны с разной историей с совокупным населением более 400 млн человек, в которых живут более 10 млн китайцев, приехавших туда при разных обстоятельствах в качестве бесправных мигрантов долгое время назад. Несмотря на отсутствие политической власти, а иногда и на прямую дискриминацию, китайцы во всех этих странах на протяжении очень долгого периода имеют в среднем заметно большие доходы в качестве наемных работников и владеют диспропорционально крупной долей капиталов этих экономик.

Часть указанной разницы в доходах можно объяснить, например, низкой долей китайцев среди сельского населения, и другими, по сути верными, но имеющими крайне ограниченное значение факторами. Однако весь масштаб подобных отличий невозможно свести ни к одной политкорректной теории. Совершенно очевидно, что какие-то культурные паттерны или генетические особенности китайцев позволяют им быть более успешными в сравнении с местным населением в условиях городского капиталистического хозяйства даже при их дискриминации на уровне государственной политики.

Если брать данные по медианным доходам домохозяйств в США в зависимости от их этнической принадлежности, то вырисовывается четкая картина, что средние доходы выходцев из Восточной Азии сильно выше и среднеамериканского уровня, и уровня белых американцев, а средние доходы выходцев из субсахарской Африки или Карибов находятся в самом низу списка66. Европейские данные в целом демонстрируют сходную картину.

Можно предположить, что выходцы из Африки или Карибов сталкиваются с типичной для США дискриминацией в отношении всех афроамериканцев, но вряд ли кто-то возьмется утверждать, что в США действует положительная дискриминация в отношении китайцев, корейцев или японцев, чьи медианные доходы заметно выше медианных доходов WASP (White Anglo-Saxon Protestant). То есть политкорректные разговоры о том, что какие-то группы населения отстают по доходам и образованию исключительно потому, что их кто-то там дискриминирует (ранее дискриминировал), не выдерживают никакой критики и прямо противоречат здравому смыслу. Этнические группы отличаются по имманентным качествам, и именно поэтому одни этнические группы иммигрантов стабильно в разных странах достигают большего успеха даже в сравнении с коренным населением, а другие подобные группы всегда и везде стабильно достигают меньшего успеха не только в сравнении с коренным населением, но и в сравнении с любыми другими иммигрантами.

Если рассмотреть историю построения рыночной экономики в странах бывшего СССР (а эта история примечательна тем, что экономическое расслоение и первоначальное накопление капитала начиналось буквально с чистого листа, а все преимущества, связанные с образованием и социальным происхождением, одномоментно обнулились), то можно заметить, что везде доля этнических евреев и в списке Forbes, и в среднем среди бизнесменов сильно превышала их долю среди населения.

Данная тенденция не зависела от политических сил у власти, особенностей проведения приватизации или этнического состава населения отдельных стран. При этом во всем СССР до перестройки была крайне эгалитарная система образования, жесткая идеология и практическое отсутствие рыночных отношений. В СССР имела место прямая дискриминация евреев по этническому принципу. Сохранение их культурных особенностей не поощрялось. Никаких преимуществ, кроме генетики или воспроизводящихся в кругу семьи культурных паттернов, за 70 лет социалистического эксперимента сохраниться у этнических евреев не могло. Тем не менее они обладали какими-то свойствами, которые обеспечили им серьезные конкурентные преимущества в сложившихся обстоятельствах.

Можно пытаться объяснить худшее материальное положение определенных групп населения их дискриминацией, однако пример китайцев в Юго-Восточной Азии или евреев в истории Европы последних столетий демонстрирует, что определенные группы могут добиться социальной успешности, несмотря на дискриминацию. При этом есть множество примеров групп, которые десятилетиями являются объектом целенаправленной государственной поддержки и при этом сильно отстают по показателям социальной успешности от среднего уровня.

Я не буду выдвигать каких-либо теорий, объясняющих данные факты. Любые подобные теории крайне уязвимы для критики и уводят дискуссию в совершенно контрпродуктивную плоскость.

Для меня важно подчеркнуть следующий тезис: далеко не всю наблюдаемую разницу в социальной успешности определенных этнических или религиозных групп можно свести к вопросам дискриминации или накопленных преимуществ. Очевидно, есть и другие, во многих случаях более важные, факторы. То есть преимущества или слабости определенных групп можно рассматривать как накопленные ранее, однако не в форме экономического или социального капитала предшествующих поколений, а в виде неких генетических или культурных особенностей. И если первый тип преимуществ/слабостей может быть нивелирован направленной государственной политикой выравнивания, то второй — нет. По крайней мере, на горизонте ближайших поколений.

Многие истории дискриминации определенных групп в современном мире прошли за последние 100 лет весьма схожий цикл развития.

На первом этапе цикла существовала сложившаяся исторически сильная фактическая дискриминация одной группы со стороны другой. Данная дискриминация, как правило, сопровождалась фактическим перераспределением ресурсов от дискриминированной группы в пользу привилегированной, а также набором законодательно установленных ущемляющих права мер, которые без какого-либо практического смысла для совокупного благосостояния обеих групп прямо осложняли жизнь и затрудняли рост благосостояния дискриминированной группы. То есть данные меры прямо уменьшали совокупное благосостояние.

На втором этапе цикла сначала исчезало фактическое перераспределение ресурсов от дискриминированной группы к привилегированной, потом — законодательно установленные дискриминационные меры, уменьшающие совокупное благосостояние.

На третьем этапе (который возникал там, где после прекращения дискриминации социальная успешность групп не выравнивалась) сначала фактически перераспределялись ресурсы от в прошлом привилегированной группы к в прошлом дискриминированной, а потом на нормативном уровне вводился набор дискриминационных мер, которые без какого-либо практического смысла для совокупного благосостояния обеих групп прямо осложняли жизнь и затрудняли рост благосостояния той группы, которая в начале цикла была привилегированной.

Данный цикл можно отследить в отношении темнокожего населения в США и ЮАР, а также в отношении выходцев из Турции, Африки и стран Ближнего Востока в некоторых европейских странах. Во всех этих примерах группа, которая ранее эксплуатировала дискриминированную группу, сегодня дотирует в прошлом дискриминированную группу через различные инструменты государственной перераспределительной политики. Более того, в прошлом привилегированная группа, по сути, через механизмы различных квот сама подвергается дискриминации.

С точки зрения общего благосостояния нейтральной была лишь середина цикла. И в его начале и конце дискриминация в любую сторону сопряжена с издержками для совокупного благосостояния. Вопрос об оправданности данных издержек сводится к вопросу о том, сколько времени требуется для выравнивания диспропорций и можно ли их выровнять в принципе.

Эмигранты из Восточной Азии в США или эмигранты из Восточной Европы в Западную без какой-либо льготной поддержки со стороны соответствующих государств довольно быстро достигли общественного и материального положения на уровне или даже выше среднего уровня соответствующих стран. В то же самое время афроамериканцы в США или выходцы из Турции, Африки и стран Ближнего Востока в Западной Европе являются нетто-получателями социальной поддержки и частично объектами положительной дискриминации иногда уже не первое поколение, но при этом отличия в их социальной успешности от среднего уровня сохраняются.

И если объем социальных трансфертов мало влияет на совокупное благосостояние и представляет лишь перераспределение имеющегося по каким-то критериям, считающимся сегодня справедливыми, то политика квот по сути своей сводится к тому, что преимущество получают не те, кто более эффективен. Это прямые издержки для всеобщего благосостояния.

В СССР евреи были прямо дискриминированы в приеме в высшие учебные заведения, поскольку считалось, что доля евреев среди ученых и деятелей искусства неоправданно высока, а доля, допустим, представителей народностей Северного Кавказа или Средней Азии неоправданно низка. Поэтому еврею было сложнее, чем среднему русскому поступить в университет, а представителям указанных народов гораздо легче, чем среднему русскому.

Сложно оценить, какие потери в советское время понесли от подобной политики наука и искусство, однако на сегодняшний день очевидно, несмотря на десятилетия такого режима, соотношение представителей различных национальностей среди выдающихся профессионалов в указанных сферах практически не менялась. Доля евреев была все так же высока, а доля выдающихся деятелей из народностей, которым предоставлялись привилегии, так и осталась в границах статпогрешности. Единственное следствие дискриминации в СССР состояло в том, что многие тысячи талантливых евреев не смогли реализовать свои способности в полной мере, а многие тысячи выходцев из других этнических групп занимали впоследствии места, которым мало соответствовали.

Одно дело нести подобные издержки, понимая, что это временное явление и благодаря квотам ситуация скоро выровняется. Совершенно другое — нести эти издержки постоянно, понимая, что ни в какой обозримой перспективе ситуация выровняться не может в принципе, т.к. она связана с подверженными лишь медленному изменению факторами, влияющими на успешность определенных групп в современном обществе.

Квоты для низкорослых баскетболистов в командах NBA не могут ни в какой перспективе выровнять разницу в способности играть в баскетбол между высокими и низкими людьми. И разницу в росте между людьми они тоже не нивелируют. Если введение квот для низкорослых баскетболистов проистекает из наших представлений о справедливости, следует, как минимум, прямо признать, что подобные представления наносят ущерб эффективности и общественному благосостоянию. То есть не говорить о том, что квоты даются для выравнивания и в перспективе повысят эффективность, а прямо признать, что они снижают эффективность и вводятся лишь потому, что нам так удобнее считать себя хорошими.

Другим негативным следствием постулата о равенстве культур является ограничение конкуренции культурных паттернов. Разговоры о ценности самобытного часто защищают откровенно неэффективное. Декларируемое равенство культур и религий и так по факту ограничено. Никто не будет отстаивать равноправие религиозного культа, требующего человеческих жертвоприношений (хотя это такое же верование, как и остальные), точно так же никто не будет защищать право племени каннибалов на культурную самобытность. Хотя чем каннибализм не обычай? Однако если мы способны выявлять устойчивые корреляции определенных культурных паттернов с более высоким доходом, образованием или продолжительностью жизни, то эти данные сегодня сознательно маскируются ворохом политкорректных оговорок. Пропагандируемые ныне тезисы о равноправии культур и защите самобытности часто прямо препятствуют заимствованиям менее успешными группами полезных паттернов и способствуют сохранению вредных.

Выскажу данный тезис другими словами. Если в обществе распространено и социально одобряемо мнение, что группа А лучше группы В, потому что культура А содержит паттерн Х, данный паттерн с гораздо большей скоростью будет заимствован группой В, нежели в обществе, в котором активно пропагандируется идея о равенстве любых культур, а даже известные факты о превосходстве группы А максимально завуалированы политкорректностью. Как и в других подобных случаях, попытка защитить представителей группы В от чувства собственной неполноценности на самом деле долгосрочно лишь мешает данной группе заимствовать более прогрессивные практики и жить лучше.

Требование толерантности в высказываниях по последствиям ничем не отличается от последствий государственной пропаганды СССР или фашистской Германии, преувеличивавшей достижения и относительное положение данных стран. Это прямая сознательная дезинформация, затрудняющая объективную оценку ситуации и препятствующая позитивным изменениям.

Подводя итоги, отметим, что не все различия в социальной успешности различных этнических или религиозных групп обусловлены дискриминацией или экономическим/социальным капиталом, накопленным предыдущими поколениями. Часть различий обусловлена культурой или генетикой, а соответственно, не может быть быстро нивелирована перераспределительной политикой (если вообще может).

Необходимо обеспечить интеллектуальную свободу изучения данных факторов, без цензуры и самоцензуры, проистекающей из угрозы обвинений в недостаточной политкорректности, а иногда и прямой травли. Накопление подобных знаний будет способствовать более эффективной организации общественной жизни в будущем.

Если в какой-то сфере разное представительство определенных групп проистекает из каких-то их имманентных свойств, а не из дискриминации, то любые квоты (как минимум в среднесрочной перспективе) способны лишь ухудшить качество работы соответствующей сферы, но не устранить долгосрочные диспропорции между группами.

Господство нарратива политкорректности прямо затрудняет заимствование более эффективных культурных паттернов и поведенческих практик.

глава 6

Идеи равенства и политика

В данной главе мы затронем ряд примеров негативного влияния идей равенства на конкретные политические процессы. В целом не отрицая того, что движение к равенству политических прав между людьми, группами и народами имело и множество положительных последствий, я намеренно обращаю внимание читателя исключительно на его негативные стороны. На мой взгляд, именно издержки процесса движения к политическому равенству сильно недооценены в сознании современного общества.

6.1. Ошибки деколонизации

«Дать право голоса африканцам, находящимся на нынешнем уровне бедности и неграмотности, — не значит помочь им. Наоборот, это сделает их жертвами, потому что сразу же найдется какой-нибудь лидер бандитского склада, который эту бедность и неграмотность использует в корыстных целях»67.

Реджинальд Педжет, член парламента Соединенного Королевства, начало 1960-х гг.

В XVI–XIX вв. европейские державы захватили и жестко экономически эксплуатировали колонии по всему миру. Для данного периода было характерно одностороннее перераспределение ресурсов из колоний к метрополиям и нарастающая разница в доходах между их населением. При этом граждане метрополии часто обладали в колониях большим количеством неоправданных преимуществ, а жители колоний были существенно дискриминированы.

В ряде колоний эксплуатация принимала крайне жестокие и разрушительные формы. Одни отрубленные руки в бельгийском Конго многого стоят. Работорговля причинила населению Африки южнее Сахары очевидный ущерб. И даже если некоторые авторы в рамках современного дискурса склонны данный ущерб преувеличивать, сам факт негативного воздействия европейских колониальных практик того периода на колонизированные страны никаких сомнений не вызывает.

Сложно точно определить, когда курс на максимально жестокую эксплуатацию вдруг оказался непопулярным и критикуемым. Как минимум можно выделить две волны развития соответствующего нарратива.

Первая была связана с движением аболиционизма в Англии и гражданской войной в США. В результате работорговля прекратилась, рабство постепенно отменялось в большинстве стран, а максимально жесткие формы эксплуатации и откровенно бессмысленные жестокости стали общественно осуждаемыми и (пусть не всегда на практике, но хотя бы в теории) законодательно преследуемыми.

Вторая волна началась в конце XIX в. (создание Национального конгресса в Индии или «Антиимпериалистической лиги» Марка Твена в США) и приобрела огромный масштаб на фоне Первой мировой войны и революции в России. К 1920-м гг. значимая часть населения метрополий прямо осуждала факт наличия колоний и «империалистическую эксплуатацию». Такая позиция поддерживалась различными силами из самых разных соображений, начиная от коммунистических до националистических и общегуманистических. Данный нарратив оказал безусловное положительное влияние на уровень эксплуатации колоний и степень дискриминации в них коренного населения. Достаточно быстро были отменены различные формы принудительного труда, ликвидированы наиболее одиозные дискриминационные законы, защиту получили личные права и права собственности коренного населения, кое-где коренное население даже получило некоторые права политического представительства.

Европейский колониализм образца середины ХХ в. очень сильно отличался от колониализма XVI–XVIII вв. И дело не только в том, что к этому моменту европейцы уже давно не торговали рабами и не рубили рук, но и в том, что последние несколько десятилетий колониализма метрополии вкладывали в развитие колоний гораздо больше, чем получали с них.68

Есть все основания полагать, что африканские колонии были убыточны для метрополий даже в последней четверти XIX в. В частности, результаты немецкой колониальной политики 1880–1914 гг. были глубоко убыточны для метрополии по всем возможным параметрам. Доходы не покрывали и 60% возможных затрат.69

Некоторые ислледователи70 считают, что даже Британская колониальная империя была убыточна для метрополии уже в 1870–1914 гг.71 В 1945–1955 гг. государственные расходы и в британских, и во французских колониях в Африке выросли в четыре раза, при резком многократном росте доли расходов на инфраструктурные проекты и образование72. Это было в значительной степени обеспечено прямыми субсидиями метрополий. В 1952 г. прямые субсидии Франции превышали 30% всех государственных расходов колоний в Западной Африке.

Таким образом, если в период 1870–1945 гг. вопрос об экономическом балансе взаимоотношений колоний и метрополии еще мог быть спорным, то после Второй мировой войны метрополии прямо дотировали колонии. Это справедливо как минимум в отношении англо-французских колоний в Черной Африке — в среднем. (При этом некоторые британские колонии / зависимые территории, богатые природными ресурсами, например, Малайзия или Кувейт, были для метрополии более чем прибыльными).

Уже в 1930-е гг. некоторые западные экономисты выдвигали тезис о том, что содержание колониальных империй прямо не выгодно метрополиям73. К 1950-м гг. совокупные расходы на содержание и удержание колоний уже значительно превосходили любые выгоды от них.

Если колониальные практики европейцев XVI–XIX вв., вне всякого сомнения, являлись очевидной хищнической эксплуатацией, то утверждать подобное в отношении первых 60 лет ХХ в. прямо неверно, особенно в отношении территорий, чей уровень развития до колонизации был низок.

Наглядная иллюстрация неоднозначности данного периода для колонизируемых территорий приводится в книге «Бремя империи» Л. Ганна и П. Дуигнана74. В 1880-х гг. Южная Родезия была территорией, заселенной племенами, живущими еще в раннем железном веке. В тот же самый момент Эфиопия была страной с письменной историей в несколько тысячелетий, развитым феодальным государством, городами, письменностью, церковной организацией и школами. В конце 1880-х гг. англичане колонизировали Южную Родезию, а Эфиопия, как известно, осталась единственной страной субсахарской Африки, которая никогда не была колонизирована европейцами. Наглядное сравнение экономических показателей Южной Родезии и Эфиопии по состоянию на начало 1960-х гг. приведен в таблице 175.

Авторы книги, написанной в 1967 г., еще не могли знать, что Зимбабве (которой станет Южная Родезия) будет одной из немногих стран мира, чей подушевой ВВП в 2020 г. будет ниже, чем в 1960 г.

Динамика подушевого ВВП в Африке южнее Сахары в первые 60 лет ХХ в. как минимум не отставала, а скорее опережала динамику подушевого ВВП других развивающихся стран76.

1960 г. был назван Годом Африки, потому что в этот год свободу от колониальной зависимости получили 18 африканских стран. Подавляющее большинство стран Африки стали независимыми в 1960-е. Однако следующие 60 лет оказались для освободившейся от колониализма Африки гораздо менее успешными, нежели предыдущие.

Все страны мира, ВВП на душу населения которых в 2019 г. был меньше, чем в 1960 г., находятся в Африке южнее Сахары77. Если взять 20 стран мира, продемонстрировавших наихудшие результаты по росту подушевого ВВП с 1960 г., то по разным оценкам 15–18 из них окажутся тоже в Африке. За период 1960–2005 гг. в 41 стране субсахарской Африки ВВП на душу населения в среднем рос с темпом 0,5% в год, в то время как в других 57 развивающихся странах мира за тот же период подушевой ВВП в среднем рос на 3% в год78. Это шестикратная разница в средних темпах роста за 55 лет!

Если в первые 60 лет ХХ в. доля населения, погибшего из-за различного рода конфликтов или голода в Африке, была ниже, чем в Азии или Европе, то в последующие годы, а особенно начиная с 1980-х гг., субсахарская Африка опережает по данным печальным показателям любые другие регионы мира. Большинство политических практик и свобод, которые в первой половине ХХ в. дрейфовали в регионе в сторону европейских стандартов, было отброшено на десятилетия назад, во многих странах выросла вероятность бессудных или жестоких казней и пыток, ликвидировали свободу слова, притеснялись религиозные меньшинства. И этот список можно продолжать долго.

Африка южнее Сахары — самый наглядный, но отнюдь не единственный регион, последствия освобождения которого от колониальной зависимости неоднозначны. Если взять государства и территории, расположенные в Карибском бассейне, и по одной оси отложить год получения ими независимости, а по другой — текущий ВВП на душу населения, то мы увидим почти линейную зависимость: чем раньше страна освободилась от колониального гнета, тем беднее она живет сегодня (см. рис. 3). Самое бедное — обретшее независимость первым Гаити, самые богатые — территории, до сих пор являющиеся европейскими колониями. Причем первыми независимость получали те регионы, которые на тот момент были наиболее экономически развитыми. Они же к текущему моменту оказались самыми бедными. Развал СССР также привел к достаточно серьезной деградации экономики ряда стран Средней Азии, ранее колонизированных русскими.

Если отбросить политкорректность, то довольно очевидно, что быстрое и успешное экономическое развитие, позволившее достигнуть показателей подушевого ВВП уровня Западной Европы, после освобождения от колониальной зависимости пока наблюдалось только в следующих странах: 1) с большим объемом природных ресурсов на душу населения (Кувейт, Катар и т.д.); 2) с существенной долей китайцев или европейцев в населении; 3) Южной Корее. Все остальные примеры будут как минимум спорными79.

Что характерно: некоторые территории, которые 100 лет назад прямо эксплуатировались, но при этом экономически развивались, сегодня являются нетто- получателями помощи со стороны развитых стран, продолжая при этом экономически деградировать. В отдельных регионах, например в Южном Судане или Сомали, объемы международной помощи в расчете на душу населения иногда достигали 50% от ВВП. То есть до трети всего потребления в стране обеспечивалось международной помощью.

О причинах столь неблагоприятного развития событий в большинстве стран субсахарской Африки после освобождения континента от колониального гнета написано много книг и придумано множество теорий. Причин может быть и правда много, но самыми очевидными и бросающимися в глаза являются множественные гражданские войны, политическая нестабильность, крайне экономически неадекватные или коррумпированные диктатуры. В тех странах Черной Африки, где был обеспечен минимальный уровень гражданского мира и адекватности госуправления (например, в Ботсване), экономическое развитие протекало успешно, в несколько раз опережая средние темпы роста по региону.

Покидая колонии, европейцы в большинстве стран оставили собственную правовую систему, относительно работающие государственные институты и даже системы демократического представительства. Что характерно, 1960-е гг., пока все эти институты не успели окончательно деградировать, были с экономической точки зрения гораздо более успешными для независимой Африки, чем последующие периоды.

Однако дальше ситуация пошла в другом направлении. Институты быстро деградировали, либо начались гражданские конфликты, либо к власти пришли абсолютно неадекватные (в большинстве своем малообразованные) диктаторы, чья власть ничем не была ограничена. В бывших метрополиях ничего подобного не происходило, а те же самые институты продолжали работать на повышение общественного благосостояния в условиях гражданского мира.

Почему так произошло?80 Одной из главных проблем институциональной теории является сложность эффективного перенесения формальных институтов и практик из одной страны (культуры) в другую. Вряд ли кто-то будет спорить с тем фактом, что Дания управляется гораздо эффективнее, нежели большинство стран Африки южнее Сахары. При этом мало сомнений в том, что, если какая-то из этих стран Африки просто сегодня дословно скопирует датское законодательство, то это само по себе не обеспечит датского уровня эффективности экономики или госуправления. Примеров дословно скопированного законодательства развитых стран развивающимися — огромное количество, но большинство из них привели к весьма ограниченным результатам. Еще в XIX в. Либерия полностью воспроизвела конституцию США, однако до сих пор является одной из беднейших стран мира.

Многие институты, повторившие лучшие западные образцы законов, в странах-реципиентах давали результаты, сильно отличающиеся от результатов в стране происхождения, поскольку принятые в стране-реципиенте неформальные практики часто искажают и извращают «правильные» правовые нормы. Для эффективного заимствования определенного института необходимо скопировать не только сами правовые нормы, но и желательно также практики и культуру их применения.

Исторически один из наиболее эффективных способов воспроизведения более прогрессивных институтов состоял в том, чтобы импортировать вместе с правовыми нормами и физических носителей соответствующей культуры. Проще говоря, нанимать на бюрократические должности или брать советниками жителей тех стран, чей институциональный дизайн в настоящий момент считается более прогрессивным. Согласно некоторым объяснительным теориям, уровень терпимости к коррупции во многом определяется культурой, и назначение на чиновничьи позиции людей, выросших в странах, менее терпимых к коррупции, может само по себе снизить уровень коррупции в стране-реципиенте.

Ряд успешных реформ стран догоняющего развития был сопряжен с массовым привлечением иностранцев на госслужбу. Классическими примерами таких действий были реформы Петра Великого в России или реформы эпохи Мэйдзи в Японии. Опыт успешного догоняющего развития Российской империи XVIII–XIX вв. во многом обусловлен непропорционально большим количеством носителей западной культуры в бюрократии империи. В некоторые периоды доля иностранцев в составе высшей бюрократии империи превышала треть (большая часть из них была прибалтийскими немцами, жившими на территориях, завоеванных при Петре Великом, формально не являясь иностранцами, они тем не менее были носителями отличной от метрополии культуры).

В некоторые периоды развития Османской империи или Персии роль иностранцев в проведении прогрессивных реформ была весьма существенна. Еще в XVIII — начале XIX вв. привлечение иностранных специалистов на государственные должности было нормой для многих европейских стран.

Один из последних примеров успешного привлечения большого числа иностранных специалистов на госслужбу — сверхуспешный период правления Ли Куан Ю в Сингапуре. Позднее, объясняя успехи своих реформ, он говорил: «Не будь талантливых иностранцев, Сингапур не стал бы таким преуспевающим государством. В составе первого правительства, состоявшего из 10 человек, я был единственным, кто родился и получил образование в Сингапуре».

Помимо привнесения новых технологий, иностранцы позволяли сломить сопротивление традиционных элит, пытавшихся законсервировать сложившиеся практики ради защиты собственных интересов, в том числе являлись носителями некоторых технических ноу-хау. Так же, как и в сфере экономики, прямые иностранные инвестиции в развивающиеся страны приносят им пользу не столько в виде инвестированного капитала, сколько в виде технологий и ноу-хау, привносимых инвестором, пришедшим из экономики с более высокой производительностью труда.

Если исходить из понимания того, что оставленные европейцами в африканских странах правовые и государственные институты были более прогрессивными и в интересах большинства населения африканских стран было сохранение данных институтов в работоспособном состоянии, то наиболее очевидным и функционирующим вариантом достичь этого было… сохранение европейцев на руководящих государственных должностях. Просто как носителей культуры, а также неформальных практик и правил, соответствующих работоспособному состоянию данных институтов в стране происхождения.

Я, разумеется, не утверждаю, что европейская бюрократия решила бы все проблемы субсахарской Африки. Некоторые из них носят вполне объективный характер. Понятно, что горстка профессиональных европейских чиновников не смогла бы даже полностью предотвратить деградацию институтов, но, по крайней мере, затруднила бы и замедлила ее. Европейская бюрократия и политические элиты относительно поддерживали гражданский мир и политическую стабильность в Африке первой половины ХХ в. и в Европе после 1960 г., поэтому мало сомнений, что и в Африке после 1960 г. они бы справились с данной задачей лучше, в сравнении с тем, что произошло по факту. Как минимум Ж. Б. Бокасса81 или И. Амин Дада82 при них были абсолютно невозможны.

Наверное, потом, как-то очень постепенно, за многие десятилетия или даже столетия, политическую и управленческую культуру можно было передать местному населению, сохраняя работоспособность тех конструкций, которые вырабатывались в Европе веками. Быстрый отъезд чиновников колониальных администраций не оставлял шансов на передачу данного опыта. Переходный период был слишком коротким.

Однако массовое сохранение европейцев на ключевых государственных позициях прямо противоречило всему тому нарративу борьбы против угнетения и тезису равенства народов между собой.

Нарратив равенства народов и борьбы со всеобщим угнетением на начальном этапе способствовал улучшению благосостояния жителей Африки, уменьшая в XIX–XX вв. степень их эксплуатации и дискриминации колониальными властями. Тот же нарратив на рубеже 1960-х гг. предопределил для многих стран Африки десятилетия экономической стагнации и политической нестабильности. Абсолютизация и доведение до абсурда идей «равенства народов» и «борьбы с колониальной эксплуатацией» привели к тому, что местное население уже не готово было терпеть европейцев в качестве своей элиты. А дальше — и представителей соседнего племени тоже.

Народы равны в том смысле, что ни у одного народа не должно быть права эксплуатировать или уничтожать другой, однако это не значит, что не может быть отдельных вещей, которые в определенный момент времени одни народы могут делать лучше, чем другие. В среднем более высокие голландцы сегодня лучше сыграют в баскетбол по сравнению со средними филиппинцами. У средних датчан сегодня получится быть менее коррумпированными, нежели у средних африканцев. И, очевидно, есть немало вещей, которые у голландцев или датчан получатся хуже. Все это может поменяться, но не мгновенно.

Вопросы поддержания политической стабильности и минимальной эффективности госаппарата и на 1960-е гг., и на сегодняшний момент, очевидно, удались бы опирающимся на тысячелетнюю политическую историю европейцам (или китайцам) лучше, чем политическим элитам Африки, часть представителей которых в буквальном смысле выросли в ведущих натуральное хозяйство племенах, не прошедших соответствующие стадии исторического развития.

Но признание подобного факта прямо противоречит господствовавшему нарративу всеобщего равенства и борьбы с угнетением. Оно неполиткорректно, а потому его фактическая адекватность действительности не важна. Даже если из-за излишней политкорректности ежегодно бессмысленно умирают миллионы людей, а сотни миллионов ведут менее благополучную жизнь, чем могли бы.

Весь этот экскурс про полезность сохранения европейских чиновников в Африке я привел отнюдь не для обоснования превосходства одних групп над другими, а исключительно для иллюстрации издержек нарратива всеобщего равенства. Импорт абстрактных датских чиновников мог бы способствовать росту качества управления и благосостояния абсолютного большинства стран: и России, и Китая, и даже Испании. Просто в силу текущей разницы в качестве государственного управления, очевидно, что датские чиновники в Зимбабве могли бы обеспечить гораздо больший относительный прогресс, нежели в Испании, а благодаря разнице в цвете коже именно в Зимбабве нарратив всеобщего равенства затрудняет прогресс силами датских чиновников в наибольшей степени.

Давайте проведем мысленный эксперимент. Предположим, что в Зимабве к власти приходит местный Ли Куан Ю и решает вместе с датским законодательством завезти несколько тысяч датских чиновников. Он назначает на ключевые посты в правительстве и региональных администрациях множество датчан, выбираемых после консультации с датским правительством. Руководство полиции — датчане, все судьи — датчане. Все они как минимум имеют в среднем лучшее образование, нежели местные кадры, а еще выросли в среде с низкой толерантностью к коррупции и заранее знают, что в случае правонарушений будут отвечать перед датским судом.

Предположим, датское правительство само командирует для подобного проекта хорошо зарекомендовавших себя чиновников, а какой-нибудь благотворительный фонд (например, фонд Билла и Мелинды Гейтс) берет на себя расходы на зарплаты этим датчанам в размере необходимом, чтобы они согласились поехать в Зимбабве вместо благополучной жизни в Дании. Допустим, что подобная конструкция не будет сразу сметена военным переворотом, потому что фонд Гейтсов ради успешности эксперимента компенсирует выпадающие коррупционные доходы генералитету.

Вроде бы в описанной идеальной модели следовало бы ожидать снижения уровня коррупции, адекватной экономической политики, прихода иностранных инвестиций и прочих радостей от улучшения институциональной среды. Однако главное препятствие на пути реализации данной идиллии — именно нарратив всеобщего равенства.

Жители Зимбабве не вспоминают ежедневно об эпохе колониализма, не сравнивают себя с датчанами и даже были бы рады, если бы их конкретное частное дело в суде рассматривал датский, а не местный судья. Но как только датчане начнут реально управлять большинством процессов, это моментально начнет продуцировать массовое раздражение местного населения. Тезисы «мы ничем не хуже их» или «мы сами вправе решать свою судьбу» слишком глубоко укоренены в общественном сознании, и засилье датчан не будет восприниматься как справедливое. Многие разумные и полезные решения «чужаков» начнут объясняться злым умыслом и эксплуатацией. Довольно быстро найдутся политические лидеры, которые станут использовать тему равноправия для достижения политической власти. Окруженный датчанами местный Ли Куан Ю вряд ли выиграет честные выборы, а удержание власти силами оплаченных фондом Гейтсов военных лишь усилит раздражение в отношении иноземцев.

Не то, чтобы подобный эксперимент совсем обречен. Пример соседней Ботсваны демонстрирует, что при обеспечении минимально работающих институтов Зимбабве вполне себе способно перейти от экономического хаоса к устойчивому и быстрому экономическому росту, и, может быть, продержись датчане несколько лет, местное население оценит экономические успехи и поддержит продолжение эксперимента. Однако именно укорененность нарратива всеобщего равенства будет главным препятствием на этом пути83.

Пример постколониального развития Африки южнее Сахары во многих отношениях хрестоматиен. Как и в ситуации с борьбой с неравенством в доходах, до определенного момента нарратив о равенстве народов играл для угнетаемых и эксплуатируемых позитивную роль. Еще в колониальную эпоху и уровень эксплуатации, и степень дискриминации местного населения неуклонно снижались именно благодаря росту популярности данного нарратива. Однако после превышения неких пределов разумной самообороны тот же самый нарратив обернулся против тех, кого он был призван защитить.

Международный концерн, открывающий подразделение в Африке, с высокой степенью вероятности пришлет часть менеджмента из страны своего происхождения, чтобы обеспечить эффективность ведения бизнеса. Многие благотворительные организации, работающие в Африке, специально присылают представителей из развитых стран, чтобы проконтролировать целевое использование денег, опасаясь, что в противном случае они будут разворованы. Однако МВФ, Всемирный Банк или европейские правительства не могут, предоставляя помощь или списывая долги африканским странам, поставить условием этой помощи включение в правительство нескольких датчан, хоть это и сделало бы помощь гораздо более эффективной. Ведь подобное требование господствующий сегодня нарратив назовет очевидным фашизмом.

Я понимаю, что не все определяется экономикой. Возможно, население многих африканских стран было бы несчастнее под управлением датчан, даже несмотря на лучшие материальные условия жизни. Но несчастнее оно было бы исключительно из-за укорененного в головах представления о равенстве, из которого логически следует, что управление ими со стороны датчан, а не собственными силами, несправедливо. Справедливость — понятие, легко подверженное направленной манипуляции. И если текущие представления о справедливости прямо противоречат интересам роста благосостояния, то логичнее трансформировать эти убеждения, а не поддерживать верования, наносящие благосостоянию прямой ущерб.

Если смотреть на мир не сквозь призму текущих представлений о справедливости, а исключительно с точки зрения экономического благополучия или, допустим, смертности от войн и голода, то совершенно очевидно, что для большинства стран Африки южнее Сахары освобождение от колониальной зависимости было прямой и страшной катастрофой. Все поддающиеся количественной оценке показатели свидетельствуют о том, что 1900–1960 гг. были для региона гораздо более удачным периодом, нежели 1960–2020 гг. То, что в рамках господствующего сегодня нарратива принято считать деколонизацию прогрессивным явлением, пошедшим на пользу освобожденным народам, говорит о полной неадекватности данного нарратива реальности.

В завершение хотелось бы обозначить, что все вышесказанное никоим образом не является призывом вернуть Африку под колониальное управление. Описание оптимальных стратегий решения проблем Африки находится далеко за пределами задачи данной книги. Основной предмет нашего разговора — как нарратив равенства может влиять на благополучие общества.

6.2. Издержки стремления к политическому равенству в странах догоняющего развития

Политическая мифология и представления о справедливости, сформировавшиеся в передовых странах, переносятся в отсталые до того, как в последних был достигнут тот экономический, культурный и образовательный уровень, при котором эти представления сформировались в передовых странах. И это ключевая проблема стран догоняющего развития. Там может объективно не хватать ресурсов или условий для претворения этих представлений в жизнь. При этом постоянный разрыв между представлениями о справедливом устройстве общества и фактическим положением дел чреват серьезными политическими потрясениями и кризисами.

Самым ярким, хоть и далеко не единственным, примером подобного является переход ко всеобщему избирательному праву с пропуском сразу нескольких стадий развития.

Подавляющее большинство стран, которые сегодня называют развитыми демократиями, начинали путь к демократизации с введения выборов, предусматривающих разного рода избирательные цензы. Где-то право голоса имели лишь те, кто обладал определенным имуществом либо платил установленный объем налогов, где-то — только те, кто, например, мог написать свое имя в бюллетене (200 лет назад это был важный образовательный ценз).

Во Франции в 1815–1848 гг. только 0,25–0,6% населения участвовало в голосовании. В Англии по закону 1832 г., расширившему избирательные права, их получили от 14 до 18% взрослых мужчин. При этом, если мы представим себе политические практики тех же Англии и Франции 1830-х — 1840-х гг., их уровень свобод, в том числе свободы прессы, учет общественного мнения при принятии решений правительством, степень судебной защиты прав граждан, и попробуем сравнить их с некоторыми современными странами, где ежегодно проводятся выборы на основе всеобщего избирательного права, то сравнение окажется в пользу цензовых демократий двухсотлетней давности. В силу фальсификаций выборных процедур, или манипуляций общественным мнением через СМИ, или плохой работы институтов даже в условиях абсолютно честных выборов, которые выигрывают популисты, очень многие современные формальные демократии с формально всеобщим избирательным правом обеспечивают и худшую эффективность работы государственных институтов, и меньшую степень защиты свобод и прав граждан, нежели цензовые режимы прошлого.

Реально работающая цензовая демократия зачастую отвечает интересам большинства населения лучше, нежели та, где формальное равенство политических прав было провозглашено, но на практике институты работают плохо. Что еще важнее, на мой взгляд, цензовая демократия как первый шаг в сторону демократического устройства с гораздо большей вероятностью может постепенно эволюционировать в сторону политических практик развитых стран, нежели попытка одномоментного переноса текущих институтов развитых стран в отсталые.

Во многих современных бедных странах и даже странах со средним доходом привнесенное из более развитых государств всеобщее избирательное право часто не только не способствует реальной демократизации управления, но, напротив, является важным фактором сохранения авторитарных тенденций. В относительно бедных странах с низким уровнем образования более вероятен как приход к власти лидеров-популистов, на волне народной поддержки ломающих институциональную рамку, так и господство олигархической плутократии, получающей контроль над политическими процессами путем коррупции и подчинения СМИ.

В Европе, начиная с момента подписания великой Хартии вольностей, процесс демократизации неизменно развивался по следующему принципу: сначала некоторые права на учет их интересов и участие в принятии решений получали высшие слои общества, затем эти же самые права постепенно распространялись на прочие имущие слои, и только затем — на все население.

Богатым и ресурсным группам проще пользоваться созданными механизмами ограничения верховной власти. Они с большей вероятностью сделают их рабочими. Во-первых, просто потому, что обладают ресурсами для контроля и противодействия верховной власти; им есть что защищать. Во-вторых, властям, как правило, сложнее купить поддержку таких групп или манипулировать ими — хотя бы в силу более высокого уровня информированности и осознания собственных интересов.

Поэтому путь, в рамках которого демократические права и институты сначала создаются для богатого привилегированного и, как правило, более образованного меньшинства, с гораздо большей вероятностью может привести к долгосрочной работоспособности таких институтов, нежели путь, при котором равные права предоставляются сразу всем. В обществе с недостаточно развитыми и устоявшимися институтами крайне высока вероятность того, что правящие группы заметно исказят смысл институтов и, по факту, узурпируют власть при формальном сохранении политического равенства голосов.

Ряд исследователей (С. Липтон, С. Хантингтон, Л. Даймонд и т.д.) выдвигали различные гипотезы о зависимости устойчивости демократических институтов от уровня экономического развития страны или качества человеческого капитала (урбанизации, развития коммуникаций, образования). Обобщенно их смысл сводился к следующему: чем страна богаче (образованнее, чем выше в ней индекс развития человеческого капитала и т.д.), тем более устойчива в ней демократия. Чем беднее — тем менее устойчива.

Я бы предложил взглянуть на дискуссию о том, недостаток каких именно показателей развития (доходы, социальная защищенность, уровень образования и т.д.) приводит к неустойчивости демократии, под немного иным углом. Вопрос не столько в общем уровне развития страны, сколько в доле обладающих правом голоса людей, живущих в условиях, (доходы, образование и т.д.) не позволяющих им быть полноценными гражданами. Бедный, зависимый и малообразованный с одинаково большей вероятностью будет обманут, запуган или куплен любыми группами влияния. Кроме того, у него, как правило, нет ни ресурсов, ни внутренней мотивации, чтобы защищать свои политические права. Чем выше процент подобных людей, обладающих правом голоса, тем менее устойчива демократия, тем хуже работают институты, ограничивающие злоупотребления верховной власти.

Аристотель, Макиавелли и многие другие мыслители прошлого говорили о том, что тираны часто приобретают власть (которой впоследствии злоупотребляют), опираясь на поддержку низов. Политическая мысль тысячелетиями видела защиту демократических институтов в том, чтобы право голоса принадлежало неким средним слоям. Наличие права голоса у плебса и устойчивая демократия на протяжении тысячелетий считались плохо совместимыми.

Очевидно, что в современных развитых странах процент людей, чей уровень жизни, образования и социальной защищенности (уверенности в завтрашнем дне) плохо совместим с обладанием политическими правами, гораздо ниже, чем в Древнем Риме или современных странах субсахарской Африки. Поэтому всеобщее избирательное право создает там меньше проблем управления, чем в бедных странах.

Однако попытки демократизации Афганистана, Ирака, Палестины и далее по списку последовательно терпели крах. В том числе и потому, что в обществах с таким уровнем доходов, образования и социальных связей всеобщее избирательное право не может работать так же, как в богатых и образованных обществах. Оно с высокой долей вероятности ведет либо к анархии, либо к новой диктатуре. Вполне возможно, что введение на первом этапе неких вариантов цензовой демократии с ассиметричными правами глав племен, кланов или просто богатых людей позволило бы быстрее построить эффективно работающие институты. Но подобное решение столь сильно противоречило бы идеологическому мейнстриму и распространенным в развитых странах соображениям о справедливости, что на практике оно даже не рассматривается.

Довольно часто в истории устремление к более справедливому и передовому строю оборачивалось ровно обратными результатами. Режим царизма в России начала ХХ в. был ужасно несправедливым и малоэффективным. Большая часть населения жила бедно, экономическое расслоение общества зашкаливало, а объем политических прав населения катастрофически отставал от передовых стран Запада. Понимание несправедливости системы и стремление к равноправию являлись главными социальными идеями последовавшей революции.

Однако в результате данной революции в России был установлен куда более репрессивный тоталитарный режим. Объем политических и гражданских прав населения радикально сократился в сравнении с эпохой царизма. Число жертв репрессий увеличилось в десятки раз. Степень эксплуатации населения резко возросла. Урожай изымали у крестьян в таких объемах, что в мирное время от голода умерло более 10 млн человек. Уровень реального потребления населения превысил показатели 1913 г. лишь в середине 1950-х. Подобных примеров можно привести огромное количество.

В предыдущем разделе мы рассматривали проблемы Африки сквозь призму влияния на процесс деколонизации тезиса о равенстве народов, теперь попробуем посмотреть на пример некоторых африканских стран сквозь призму неравенства политических прав различных групп населения внутри одной страны.

По состоянию на 1960-е — 1970-е гг. Южная Родезия являлась одним из самых экономически развитых государств субсахарской Африки. Да, богатство распределялось неравномерно, и доходы европейских колонистов ощутимо превышали заработки большинства коренного населения. Однако даже его уровень жизни в сравнении с положением в соседних странах в Южной Родезии оказывался явно выше.

В отличие от ЮАР, в Южной Родезии дискриминацию и сегрегацию не провозглашали целями официальной политики. Для участия в выборах и замещения государственных должностей устанавливались лишь имущественный и образовательный цензы. Понятно, что преодолеть их были способны преимущественно европейские колонисты, однако представители коренного населения, соответствующие установленным критериям, также голосовали. Африканцы становились высокопоставленными чиновниками; родезиец стал первым профессором-африканцем; личный состав армии был на 90% сформирован из африканцев; в организацию образования коренного населения инвестировали немало средств — и т.д.

Понятно, что на уровне бытовых практик дискриминация присутствовала, и с точки зрения современных представлений социальный и политический строй был несправедлив. Однако нельзя утверждать, будто режим не эволюционировал в сторону предоставления всем жителям равных прав, пусть, быть может, и не теми темпами, которых требовало мировое сообщество.

Несмотря на международные экономические санкции и партизанскую войну, в течение 1960-х — 1970-х гг. режим белого меньшинства обеспечивал в Южной Родезии рост и развитие более сложной и эффективной экономики, чем у большинства соседей по региону. Что еще важнее — в стране работали институты: пусть цензовая, но демократия, независимый суд, свободная пресса; уровень коррупции был значительно ниже среднего по региону. Так или иначе, при всей дискриминации, коренное население Южной Родезии 1970-х жило в лучших социально-экономических условиях, нежели коренное население большинства стран Африки южнее Сахары.

Сам процесс перехода власти от белого меньшинства к представителям коренного населения был осуществлен в максимально возможно компромиссной форме, при серьезной поддержке и давлении на всех участников переговоров со стороны мирового сообщества (без такого давления подобного компромисса вряд ли удалось бы достигнуть). Выборы в новый парламент проходили под контролем британских эмиссаров, 20% мест в парламенте было зарезервировано за представителями белого меньшинства, составлявшего на тот момент немногим более 5% населения. Белое меньшинство получило гарантии прав собственности, при этом Великобритания выделила целевые средства на выкуп части земель у белых фермеров для раздачи их коренному населению, что должно было сгладить противоречия. Весомую помощь на переходный период предоставили и другие страны. В первое правительство вошли и министры из состава белого меньшинства, и министры — выходцы из других народностей — не только из племени победившего на выборах Мугабе.

Казалось бы, выстроилась просто идеальная конструкция для дальнейшего развития. Но что-то пошло не так. Довольно сложно списать это «не так» на личность самого Мугабе или другие случайные факторы. Нельзя сказать, что правительство сразу занялось безумными экономическими экспериментами. Или что Мугабе не искал компромиссов и не слушал западных советников. Однако за непродолжительный период институциональная рамка была разрушена, качество государственного управления резко снизилось, а экономика начала стремительно деградировать.

Последующие 40 лет развития Зимбабве можно назвать катастрофой. ВВП на душу населения Зимбабве в 2020 г. оказался ниже уровня 1960 г., страна долгое время являлась мировым лидером по уровню инфляции, из экспортера продовольствия превратилась в получателя гуманитарной помощи во избежание голода; большинство белых колонистов покинули страну.

Вряд ли борцы за равноправие хотели разрушить тот уровень благосостояния и развития институтов, который сформировался при цензовой демократии. Они совершенно справедливо стремились к равенству политических прав. Однако фактически крах режима меньшинства и введение всеобщего избирательного права в 1980 г. спровоцировали полномасштабную экономическую и институциональную катастрофу.

По состоянию на тот же 1980 г. ЮАР с экономической точки зрения была среднеразвитым государством, где, с одной стороны, действовал дискриминационный и крайне несправедливый режим апартеида, а с другой — существовали необычно сильные для стран этого уровня развития государственные институты: низкая по меркам региона коррупция, защита прав собственности, независимые суды, реально работающая в пределах белого меньшинства демократия.

С одной стороны, государственное устройство воспринималось большинством населения и мировым сообществом как крайне несправедливое, однако с другой — само качество государственного управления в ЮАР было гораздо выше, чем можно ожидать от стран подобного уровня развития.

Несмотря на свою относительную эффективность режим апартеида настолько противоречил господствующим представлениям о справедливости, что был объективно обречен. Страну захлестнула волна насилия, едва не приведшая к гражданской войне. Издержки сохранения сегрегации и дискриминации (то есть системы, которую большинство населения не считало справедливой) постоянно росли, и никакая эффективность государственных институтов или экономической политики не могли компенсировать потерь.

Во многом благодаря гибкости и склонности к компромиссам Ф. де Клерка и Н. Манделы после демонтажа режима апартеида ЮАР удалось избежать полномасштабной катастрофы по образцу Зимбабве. Однако долгосрочные последствия произошедшего как минимум неоднозначны.

В 1980 г. ЮАР по подушевому ВВП находилась в начале пятого десятка стран мира примерно на одном уровне с Мексикой, Португалией и Чили. К 2020 г. ЮАР съехала по этим показателям почти на 50 позиций вниз, пропустив вперед не только страны Восточной Азии, но и большую часть Латинской Америки, в целом не отличавшейся в этот период высокими темпами роста84.

Всемирный банк оценивает различные показатели эффективности работы государственных институтов по выборке из 229 стран. В единой методологии эти данные доступны с 1996 г. «Прогресс» ЮАР с тех пор можно увидеть в табл. 2 (оценка показателя в процентилях: 100 — наивысшая оценка из выборки, 0 — самая низкая).

Продолжительность жизни в ЮАР осталась на уровне начала 1990-х гг., а степень экономического неравенства (по коэффициенту Джини) даже несколько выросла в сравнении с уровнем, наблюдавшимся в момент окончания апартеида.

Единственный показатель, по которому после падения режима апартеида был достигнут заметный прогресс, — это более чем двукратное снижение количества насильственных смертей. То есть отмена апартеида ликвидировала ровно те издержки, которые проистекали из борьбы с ним. Во всех остальных отношениях ощутимых улучшений не наблюдалось.

Обобщим эти примеры. В двух странах существовали режимы власти белого меньшинства, сочетавшие относительную эффективность государственных институтов и экономическое развитие с дискриминацией большей части населения. Несмотря на последнее обстоятельство, в 1960–1980 гг. уровень жизни африканского чернокожего населения рос в ЮАР и Южной Родезии быстрее, чем в странах-соседях. При всей несправедливости апартеида чернокожее население мигрировало в основном не из ЮАР, а в ЮАР. Многие предпочитали относительное экономическое благополучие при ущемлениях бедности в странах, где подобной дискриминации не допускалось.

Навряд ли коренное африканское население когда-либо считало расовую дискриминацию справедливой, однако очевидно, что степень ее неприятия менялась с течением времени. С апартеидом легче мирились (устраивали меньше протестов и терактов) в середине ХХ в., т.е. в период, когда фактическая дискриминация была более жесткой. А к 1980-м гг., когда она заметно снизилась в сравнении с серединой века, режим апартеида стал нестерпим настолько, что страна оказалась на грани гражданской войны.

Таким образом, пример режима апартеида в ЮАР демонстрирует нам, что готовность бороться против несправедливости определяется не столько масштабами ее фактических проявлений, сколько изменением представлений о ней. Причем представлений даже не столько в самих ЮАР и Зимбабве, сколько в мире вокруг них. Успех борьбы за гражданские права в США, те книги и фильмы, которые доминировали в дискурсе обсуждения данной проблемы в передовых странах, изменили представления о справедливости в глазах как белого, так и коренного населения ЮАР и Зимбабве. Именно поэтому мы наблюдали меньше антиправительственных выступлений и терактов при большем уровне дискриминации — и нарастание протестной активности по мере ее смягчения.

Борьба с притеснениями в итоге увенчалась успехом. В Зимбабве это привело к катастрофе и снижению уровня жизни в сравнении с периодом дискриминации. В ЮАР результаты оказались менее однозначными, однако можно констатировать, что отмена дискриминации не привела к существенному улучшению уровня жизни коренного населения. Налицо долгосрочная экономическая стагнация на фоне снижения качества государственного управления. Как и в других примерах, до определенного момента борьба с дискриминацией улучшала положение ущемленных, но, перешагнув разумный оптимум, стала приводить к прямо противоположным последствиям.

А теперь попробуем на секунду забыть о различиях в цвете кожи и представим, что в обеих странах было внешне однородное население. При этом более образованная его прослойка, воспитанная в определенной культуре, например дворянство, дискриминировала менее образованную часть населения.

По каким бы несправедливым причинам этот разрыв в образовании и культуре ни возник когда-то85, на момент описываемых событий он был объективно велик, и даже при отмене любой дискриминации никак не мог быть преодолен быстро. Как и разрыв и в среднем уровне чиновников, рекрутируемых из двух групп, и в понимании стоящих перед страной проблем, и в адекватности голосования на выборах различных пластов населения.

И вот подобное общество оказывается перед развилкой: или быстрое достижение всеобщего политического равенства, что соответствует текущим представлениям о справедливости в развитых странах, но ценой деградации экономики и государственных институтов, — или же длительный переходный период, например, с образовательным цензом для голосования на выборах.

Даже если элиты, понимая опасности слишком быстрого движения к передовым стандартам, будут ему успешно противодействовать, все равно не удастся избежать издержек от того, что данные стандарты стали вдруг популярны в отсталом обществе. Если значительная часть населения считает текущее положение вещей несправедливым, а движение к справедливости — медленным, неизбежны протесты, а возможно, теракты или другие проявления насилия. Таким образом, привнесение в общество представлений о справедливости, опережающих его возможности эффективно реализовать их, приносит больше вреда, чем пользы.

Однако мир развивается неравномерно, и представления о справедливости, принятые в передовых обществах, очень быстро распространяются на отсталые, объективно не способные претворить их в жизнь. Русская революция начала ХХ в. была во многом предопределена огромным разрывом между реальностью аграрной архаичной страны и представлениями ее образованного класса о справедливом устройстве общества.

Эта прослойка российского общества практически ничем не отличалась от образованного класса Западной Европы, и их представления о справедливости были близки. Однако на Западе доля сытых и образованных в составе населения была в несколько раз выше, нежели в Российской империи, а соответственно, и последствия социальной нестабильности сильно отличались.

Успех борьбы за гражданские права в США не угрожал эффективности государственных институтов и экономической системы, так как дискриминированные афроамериканцы составляли сравнительно небольшой процент населения, были относительно образованы и имели опыт участия в демократических выборах. В ЮАР или Зимбабве по всем трем пунктам все обстояло с точностью до наоборот. Одномоментное предоставление равных прав малообразованному большинству с минимальным опытом участия в демократических процедурах не могло не иметь разрушительных последствий как для государственных институтов, так и для экономики.

Повторюсь: подавляющее большинство современных развитых демократий начинало свой путь с системы имущественных и образовательных цензов, а всеобщее избирательное право и равный доступ к госслужбе предоставляло лишь по мере достижения всем обществом определенного образовательного и материального уровня. Быстрое предоставление равных политических прав в большинстве случаев провоцировало разнообразные риски, замедляя развитие и экономики, и институтов.

Я уверен: кризис демократических институтов первой половины ХХ в., характеризовавшийся массовым откатом от цензовых демократий к фашистским или коммунистическим диктатурам, был во многом (если не в первую очередь) обусловлен именно резким расширением политических прав населения в недостаточно богатых и благополучных обществах. Цензовая демократия способна гораздо успешнее противостоять авторитарным тенденциям, нежели режим с бедным населением и всеобщим избирательным правом.

На данном этапе своих рассуждений я даже не ставлю под сомнение гипотезу о том, что демократия, основанная на всеобщем избирательном праве, является желанным конечным результатом. Я говорю лишь о том, что отсталые и бедные общества с большей вероятностью придут к подобной демократии, двигаясь постепенно, шаг за шагом, нежели пытаясь сразу внедрить стандарты, опережающие их объективный уровень развития.

6.3. Проблемы равенства политических прав в устойчивых демократиях

6.3.1. Надуманные преимущества

Современные развитые (полные) демократии в среднем менее коррумпированы и обладают более компетентным государственным аппаратом, нежели не демократические и гибридные режимы. Это непреложный факт. Однако казуальная связь между этими двумя свойствами политических систем сильно преувеличена, да и обеспечивается цензовыми демократиями в той же мере, в какой и режимами, основанными на всеобщем избирательном праве.

Для начала проведем грань между двумя явлениями: 1) компетентность бюрократии и ограничение низовой коррупции; 2) способность политической системы предотвращать злоупотребления политической элиты.

Эти явления постоянно смешивают. Строительство торгового центра на важной развязке, вызвавшее в городе транспортный коллапс, может быть следствием как коррумпированности мэра города, так и банальной недальновидности: сотрудники администрации просто не предвидели подобных последствий. Примеров того, как откровенно вредные решения принимаются властями исключительно от некомпетентности, огромное количество, равно как и примеров того, как одни коррумпированные администрации избегают серьезных ошибок там, где другие такие же коррумпированные их допускают.

Разговор о влиянии демократических процедур на компетентность бюрократии и низовую коррупцию можно начать со сравнения Дании и Швейцарии с Индией и ЮАР.

Современные Индия и ЮАР имеют не только демократическую конституцию (очень многие страны, формально принявшие такую, далеки от реальной демократии), но и довольно давнюю традицию публичной политической конкуренции, свободы слова и смены власти в результате конкурентных выборов. И с формальной, и с практической точки зрения довольно сложно обозначить какие-то существенные отличия Индии и ЮАР от Дании и Швейцарии в плане механизмов влияния общественного мнения на персональный состав правительства или политику властей. Однако в том, что касается качества госуправления, низовой коррупции и эффективности правоприменения, разница огромна.

В значительной (а скорее, в большей) мере разница в уровне коррумпированности и компетентности бюрократии между странами обуславливается разницей не столько в институтах, сколько в среднем уровне развития человеческого капитала.

Швейцарцы и датчане в среднем более образованы, нежели среднестатистические индусы и зулусы; они воспитаны в иной культуре и являются носителями иных этических ценностей. Эти факторы влияют и на качество самой бюрократии, состоящей в большей степени из более образованных и не коррумпированных людей, и на результаты голосований: более образованное население с присущей ему культурой менее толерантно к коррупции и падко на популистские лозунги.

Можно с уверенностью предположить, что, если завтра в Дании и Швейцарии к власти придет жесткая авторитарная диктатура, то эти страны будут еще много десятилетий жить благополучнее демократических Индии и ЮАР, а их бюрократы будут менее коррумпированы и более компетентны.

Социализм советского образца навязали многим странам Восточной Европы, однако социалистическая ГДР жила лучше социалистической же Албании или Румынии — примерно настолько же, насколько Германия жила лучше этих территорий и до, и после социалистического эксперимента. Немцы, имевшие за спиной историю жизни в более развитом обществе, даже в условиях искаженной социалистической системы принимали в среднем более продуктивные решения, нежели румыны или албанцы.

Текущая эффективность экономики и госуправления большинства развитых демократий во многом определяется их ранее накопленными преимуществами.

Отдельным полюсом, не похожим ни на Индию, ни на Швейцарию, является Сингапур. Если оценивать степень влияния населения на личный состав или политику правительства, то в период правления Ли Куан Ю в Сингапуре это влияние было очевидно слабее, нежели, например, в Индии. Тем не менее, не имея на старте существенных накопленных преимуществ в виде человеческого капитала, Сингапур совершил крайне успешную авторитарную модернизацию и за несколько десятилетий не только догнал, но и обогнал большинство развитых демократий как по уровню развития экономики, так и в построении эффективных государственных институтов, и в борьбе с коррупцией, и во многих других сферах.

Пример Сингапура демонстрирует, что низкая коррупция и компетентное госуправление вполне могут быть обеспечены и без действенных механизмов влияния населения на правительство.

Однако на одного Ли Куан Ю, как известно, приходится два десятка Мугабе; а подавляющее большинство экономически благополучных стран с хорошим управлением — развитые полные демократии.

И это не случайно. Разница обуславливается двумя факторами: меньшими издержками демократий при смене власти и способностью демократической системы предотвращать злоупотребления элиты в ущерб общественному благу.

При авторитарных режимах государственные ресурсы чаще тратятся на бессмысленные для страны, но выгодные для отдельных политиков проекты, или наоборот — тормозятся начинания, благотворные для развития страны, но создающие угрозу текущему режиму. В авторитарных странах чаще можно увидеть, как друзья президента, пользуясь административным ресурсом, отнимают приглянувшийся бизнес, разрушая рыночную конкуренцию и подрывая экономические стимулы. Такие страны чаще ввязываются во внешнеполитические авантюры из внутриполитических соображений. И так далее. В развитых демократиях подобных явлений гораздо меньше.

Здоровая конкуренция и развитые демократические институты помогают бороться именно со злоупотреблениями высшей политической элиты, либо стремящейся сохранить власть вопреки интересам страны, либо использующей эту власть для личного обогащения.

Однако здесь возникает вопрос: необходимо ли именно всеобщее избирательное право для ограничения злоупотреблений элиты? Ведь такое ограничение было одной из основных задач любых демократических систем прошлого от древних Афин до Англии XIX в. Конкурентные выборные процедуры, свободная пресса, независимый суд и парламентский контроль над исполнительной властью — все это вполне успешно функционировало и во многих европейских странах периода цензовой демократии. Причем 100 или 200 лет назад там зачастую боролись с бесконтрольностью политической элиты гораздо более эффективно, чем это делают многие современные страны со всеобщим избирательным правом. Швейцария, Дания или Голландия XIX в. преуспели в этом отношении гораздо больше, нежели современная Украина или ряд стран Латинской Америки.

Современное общество воспринимает «демократию» как единый комплекс, отдельные элементы которого не работают друг без друга. В господствующем сегодня нарративе понятия «демократия», «государство со всеобщим избирательным правом», «эффективно управляемая» и «справедливо устроенная страна» если не тождественны, то, по крайней мере, синонимичны. Это, как минимум, не совсем верно. Различные составляющие политического механизма развитых демократий могут функционировать и в отрыве друг от друга.

Всеобщее избирательное право существует в первую очередь потому, что соответствует господствующим сегодня представлениям о справедливости. Это важная составляющая нынешней политической мифологии. Вера большинства населения в справедливость текущей политической системы благотворна сама по себе: меньше полицейских издержек на поддержание порядка, меньше риск гражданской войны и т.д. Однако если бы представления о справедливости были иными, если бы общество считало справедливой цензовую демократию, всех тех же эффектов можно было бы достичь и без всеобщего избирательного права.

Эту мысль я хочу особо подчеркнуть. Всеобщее избирательное право сегодня во многом неизбежно исключительно в силу господства в общественном сознании нарратива о справедливости равенства политических прав. С функциональной же точки зрения оно никак не влияет ни на компетентность госаппарата, ни на ограничение верховой коррупции. Первое, как правило, является следствием ранее накопленных развитыми странами преимуществ в качестве населения. Второе обусловлено наличием политической конкуренции, разделения властей, свободы прессы и многих других элементов, которые могут быть (и были) обеспечены в рамках цензовой демократии с таким же успехом, как и в условиях всеобщего избирательного права.

Другим достаточно сильно переоцененным фактором является влияние демократических процедур на меритократический отбор политических элит. Само по себе наличие конкуренции не означает, что благодаря ей право принимать решения получают способные делать это наилучшим образом.

В древности у многих племен существовал вполне себе конкурентный отбор политического руководства. Кто был сильнее и смелее, тот с большей вероятностью занимал место в элите, физически устранив своих конкурентов. И большинству членов племени подобная практика казалась справедливой. Однако сила и смелость не всегда коррелируют, например, со способностью эффективно управлять хозяйством86.

Далеко ли мы ушли от данного состояния? Конкурентный отбор политиков в современных развитых демократиях осуществляется на нескольких уровнях. Частью это конкуренция манипулятивных политтехнологий: рекламных ходов, каналов коммуникации с избирателем, слоганов и тому подобного. Частью — конкуренция внешнего вида и умения себя держать. Лучшим примером, иллюстрирующим важность этих двух составляющих, является история первых в истории президентских теледебатов между Никсоном и Кеннеди в 1960 г. Пока дебаты шли по радио, по опросам их выигрывал более содержательный и компетентный Никсон. Однако в телевизоре Кеннеди просто лучше выглядел и в отличие от Никсона не отказался от услуг гримера перед съемкой, что предопределило перевес симпатий избирателей в пользу Кеннеди. Подчеркиваю: не в пользу того, что Кеннеди говорил содержательно (ведь по радио он проигрывал), а просто в пользу того, как он выглядел. Вряд ли приятная наружность лучше свидетельствует о наличии у человека лидерских качеств, чем способность убить оппонента в поединке.

Конкуренция политических программ и видения будущего во многом девальвирована, т.к. любые программы пишутся на основе социологических опросов с учетом текущих настроений избирателей и по сути своей тоже являются соревнованием в манипуляциях (кто лучше угадает настроения и подберет верные слова), а не собственно конкуренцией идей и виденья будущего. Конкуренция в реальных способностях подобных политиков к управлению сложными системами влияет на отбор победителей в наименьшей степени. Вся современная демократическая система, с гипертрофированной ролью СМИ в ней, заточена скорее на отбор лучших манипуляторов, а не на отбор лучших управленцев.

Ли Куан Ю сказал на эту тему следующее: «Поразительно, но в современном западном мире людям во власти не нужно специальное образование, подготовка и квалификация. Многих избирают, потому что они хорошо выглядят на экранах телевизоров и красиво говорят. Результаты этого могут оказаться плачевными для их избирателей».

Иными словами, те принципы политического равенства, которые мы наблюдаем в современных развитых демократиях, во многих своих проявлениях не дают никаких функциональных преимуществ. Они просто соответствуют сложившимся представлениям о справедливости.

6.3.2. Качество решений

В Англии XVIII–XIX вв. парламентариев избирали на основе имущественного ценза главным образом из членов ограниченного круга семей, имевших длинную историю взаимоотношений. Членов парламента того времени сложно назвать профессиональными политиками в современном понимании (т.е. теми, чья основная специальность — уметь нравиться избирателю). Они были в первую очередь аристократами, землевладельцами или купцами, а уже во вторую — политиками с точки зрения современного значения данного термина. Мнение светского общества или деловых партнеров об их действиях, а также соображения фамильной чести зачастую были для них гораздо важнее, нежели мнение собственно избирателей. Парламент выражал волю правящего класса, а не настроения основной массы населения.

Экономика и социальная сфера того периода были организованы во много раз проще современных, и отдельный интересующийся политикой и экономикой человек мог понимать содержание большинства эконосических и социальных проблем. Парламент же являлся носителем совокупного личного опыта во всех существующих отраслях экономики. В таких условиях английский парламент имел все шансы быть компетентнее просвещенного монарха континентальной Европы, опирающегося на бюрократическую экспертизу.

Между таким положением вещей, характерным для начала современной демократической традиции, и состоянием устойчивых демократий XXI в. произошло два фундаментальных изменения.

Первое связано с описанным в первой главе данной части изменением отношения политических и интеллектуальных элит к мнению большинства населения. Если коротко, то в современных развитых демократиях профессиональные политики, стремящиеся реализовать свое видение вопреки настроениям большинства, встречаются все реже. Наиболее распространенный тип успешного политика — человек, пытающийся уловить и возглавить существующие общественные настроения, говорящий не то, что считает правильным, а то, что лучше «зайдет в аудиторию».

Вторым важным изменением стал рост значения экспертного знания как сущности, отличающейся и от классовых (клановых) интересов, и от народных представлений о желаемом или правильном. Данное изменение обусловлено следующими факторами.

Во-первых, усложнились сама экономика и механика социального взаимодействия, а объем накопленных научных знаний о законах их функционирования резко возрос. Сегодня даже представители политического класса не способны охватить всю актуальную социально-экономическую проблематику и научные подходы к ее разрешению.

Основная же масса населения не может понять эти проблемы даже на базовом уровне. Одни (и их большинство) просто не обладают достаточными когнитивными способностями, другие не готовы тратить свое время на изучение общественных наук, ведь у них свои интересы. И это хорошо: кто-то же должен заниматься изучением законов физики, лечить людей или заниматься бизнесом. Чтобы достигнуть определенного уровня знаний в какой бы то ни было сфере, потребуется много времени, внимания и узкой специализации. (В этом смысле общественное сознание обесценивает социальные науки: нейрохирурги не советуют, как проектировать атомную электростанцию, а физики-ядерщики не высказывают идей по изменению плана операции на мозге; однако и те, и другие считают свое мнение по вопросам организации госуправления и экономической политики весьма профессиональным).

Во-вторых, современное знание в области управления экономикой и социальной сферой стало во многом контринтуитивным. Статистические или полевые исследования показывают, что самоочевидное решение вопроса часто приводит к результатам, прямо обратным планировавшимся. Строительство дополнительных дорог в городе может лишь усугубить пробки, а вложение нефтяных сверхдоходов петрогосударства «в развитие промышленности» может убить эту самую промышленность, запустив механизм «голландской болезни».

Если раньше при возникновении проблемы пробок и дураку было понятно, что надо строить еще дороги — и подобный самоочевидный ответ в подавляющем большинстве случаев был верен, — то в современных сложных социально-экономических системах самоочевидные решения, базирующиеся на здравом смысле, все чаще прямо противоречат научному знанию, основанному на объективных эмпирических данных.

В-третьих, исследования в области социальной психологии выявили такое количество когнитивных искажений в восприятии информации и принятии решений, что под серьезным вопросом оказалась принципиальная способность широких слоев населения адекватно оценивать полученные данные и на их основе принимать рациональные решения. Иными словами, на подавляющее большинство людей манипулятивные механизмы подачи информации оказывают значительно большее влияние, нежели само ее содержание, а значит, во главе угла уже не качество информации, а приемы ее распространения. Поэтому якобы демократический выбор большинства, по сути, определяется в соревновании меньшинства в эффективности манипулятивных технологий.

Таким образом, к оппозиции «частные интересы — общественное мнение о коллективном благе» добавился третий самостоятельный полюс — экспертное (научное) знание, которое может противоречить и конкретным интересам, и массовым представлениям. Устойчивые демократии научились противостоять удовлетворению частных интересов в ущерб общественному благу, а вот с противоречиями между массовыми представлениями и экспертным знанием справляются пока гораздо хуже.

На рисунке 4 эта проблема отображена графически. В современных развитых демократиях решение, не популярное как среди большинства населения, так и среди экспертов, не реализуется и даже не обсуждается. Если же решение вызывает положительный отклик в обеих этих группах, то оно, как правило, либо уже принято, либо его физически слишком сложно реализовать. Ни один политик не упустит возможности сделать то, что и сегодня будет популярным у избирателя, и завтра будет приносить положительный результат, который только добавит ему очков.

Проблемы возникают тогда, когда простое и популярное сегодня у избирателя решение, по мнению экспертов, завтра принесет негативные результаты, или когда непопулярное на данный момент решение, по мнению большинства экспертов, принесет долгосрочный положительный эффект.

Это противоречие можно удачно разрешить лишь при наличии ответственной политической и научной элиты, чья миссия — объяснять широким массам новые знания и обосновывать непопулярные решения. Однако и у политиков, и у экспертов практически отсутствуют стимулы «объяснять» населению полезное, каким-то образом воспитывая его. Те, кто занимаются чем-то подобным, неизбежно проиграют конкурентную борьбу тем, чья задача — просто понравиться массам. Горизонты планирования у большинства политиков сводятся к следующим выборам, а популяризаторы чаще измеряют свою эффективность числом просмотров и лайков, которое тем выше, чем ближе сказанное к тому, что их аудитория и так думает.

Подобные тенденции приводят к увеличивающемуся разрыву между двумя информационными контурами. В первом политики, стремящиеся нравиться избирателю, эксперты, гонящиеся за тиражами, а также шарлатаны и конспирологи всех мастей поддерживают массы населения в их заблуждениях. (Если ваша задача — число лайков и просмотров, то гораздо эффективнее рассказывать про мировой еврейский заговор или влияние вышек 5G на распространение вируса, нежели приводить скучные экономические расчеты последствий второстепенных решений правительства). Во втором академическая наука и профессиональная бюрократия накапливают знания о более эффективных решениях, многие из которых невозможно реализовать, так как в широких массах популярны упрощения в духе «отнять и поделить».

По многим вопросам у экспертов также нет единого мнения. Однако если вынести за скобки вопросы ценностей и обсуждать только механизмы и дизайны мер, то уровень разногласий между экспертами, сконцентрированными собственно на науке, окажется гораздо меньше, чем между популяризаторами, каждый из которых специализируется на достижении популярности у своей аудитории.

Наглядной иллюстрацией разрыва между этими контурами является деятельность МВФ и Всемирного банка. Не зависящие ни от массового избирателя, ни от массового читателя, эти организации вырабатывают рекомендации, основываясь исключительно на современных экспертных знаниях. Неудивительно, что их (в целом абсолютно разумные) рекомендации оказываются крайне непопулярными в подавляющем большинстве развивающихся стран и становятся объектами активной критики политиков-популистов и разнообразных модных шарлатанов.

В большей части этих стран правительства (как правило, прекрасно понимающие, сколь разумны предлагаемые международными организациями меры) начинают рассказывать населению, что они-де и не хотели этих болезненных реформ, но вот, мол, МВФ заставил. Подобная тактика может принести краткосрочный успех и позволить правительствам проводить разумные реформы, сохраняя популярность. Однако, как говорил Авраам Линкольн, можно долго дурачить немногих, недолго — многих, но невозможно дурачить всех бесконечно. Чем больше разрыв между реально реализуемой политикой и массовыми представлениями о правильном, тем выше риск отката к популизму и снижения качества государственного управления.

Сегодняшний расцвет антиэлитаристских настроений во многом обусловлен тем, что «хорошие» политики обещают заведомые глупости, нравящиеся большинству населения, а «плохие» бюрократы в меру своих сил блокируют объективно вредные, но популярные решения и потихоньку реализовывают непопулярные, но полезные с точки зрения экспертного знания. В итоге у электората складывается ощущение, что его постоянно обманывает некая темная воля элит.

В отличие от Англии XIX в., парламент современных развитых демократий является носителем личного опыта преимущественно из одной сферы жизни — там хорошо знают лишь о том, как нравиться избирателю и манипулировать им. Без опоры на профессиональную бюрократию парламент в принципе не способен ничем управлять. Растущий разрыв между собственно политиками (чья специализация — нравиться населению) и профессиональной бюрократией, являющейся носителем экспертного знания, совершенно закономерно приводит к призывам отдельных популистов «осушить вашингтонское болото» и другим протестам против традиционных элит.

Архитектор, принимающий решение о конструктивных особенностях моста на основе голосования рабочих, или врач, выбирающий план лечения по результатам опроса больных, показались бы нам чудаками. Однако мы считаем профессиональную бюрократию обязанной подчиняться примитивным представлениям обывателей в сложнейших вопросах регулирования социальных и экономических процессов. Жан-Клод Юнкер прокомментировал данное противоречие следующим образом: «Мы все отлично знаем, что нужно делать. Чего мы не знаем — так это того, как затем переизбраться на новый срок».

Демократическая традиция изначально развивалась из необходимости предотвращать злоупотребления элит, что на определенном историческом этапе (который большинство стран еще не преодолели) давало положительный результат, перекрывающий любые потери эффективности в принятии решений.

Однако уровень коррупции в мире линейно снижается. Где-то она до сих пор остается массовой, но общемировая тенденция очевидна. Деятельность бюрократии алгоритмизируется и автоматизируется (а в перспективе будет и роботизироваться). В то же время экономические и социальные процессы, как и экспертное знание о них, усложняются. Разрыв этого знания с житейским здравым смыслом и представлениями обывателей будет только нарастать.

Не за горами день, когда выгоды от снижения уровня злоупотреблений могут оказаться меньше издержек от снижения качества принимаемых решений в угоду некомпетентному общественному мнению.

История знает огромное количество примеров того, как популистские режимы проводили самоубийственную экономическую политику при массовой поддержке населения. Если что-то и спасает современные развитые демократии от подобного развития событий, так это профессиональная бюрократия и достаточно высокий уровень ответственности элит. Однако все сегодняшние стимулы работают против добросовестности, и разрыв между манипулятивным контуром (политики — общественное мнение) и контуром реального управления только растет.

Что характерно: ряд авторов «леволиберальной» политической ориентации часто называют проблемой тот факт, что нижние страты развитых стран все менее активно участвуют в выборах. Якобы бедные не видят для себя выгод в демократической системе и потому не голосуют. И с точки зрения «левых» этот факт — не желанное состояние дел, а именно проблема, требующая устранения.

Таким образом логика нарратива о всеобщем равенстве провоцирует откровенно вредные действия, направленные на то, чтобы привлечь к участию в голосовании заведомо менее информированных людей, чье волеизъявление может повлиять на конечное качество решений только негативно. «Левые» предлагают потратить дополнительные ресурсы на то, чтобы помочь самым малоинформированным еще более ухудшить и без того низкое качество коллективных суждений. Гораздо рациональнее было бы вместо этого изменять господствующие представления о справедливости таким образом, чтобы неравные права голоса по определенным вопросам большинство населения воспринимало как приемлемую норму.

И когда-то представители идеологического мейнстрима не стеснялись идти именно по этому пути. В частности, Спенсер писал следующее: «Прислушайтесь к беседе фермеров на рынке и скажите, много ли в ней слышится ума, который необходим для того, чтобы оценить ум в другом человеке? Прочтите эффектные речи, произносимые на предвыборных митингах, и вы оцените по достоинству умственное развитие тех, кого можно привлечь такими речами».

6.3.3. Существуют ли альтернативы?

Изобретение более совершенных политических конструкций не входило в задачи данной книги, однако я столь часто противопоставлял всеобщему избирательному праву цензовую демократию, что следует сказать пару слов о том, как она могла бы выглядеть в современных условиях.

В бизнесе, существующем в гораздо более конкурентной среде, нежели политические образования, система управления напрямую зависит от размера предприятия и отрасли, в которой оно работает. На маленьком предприятии все решения часто принимаются вполне авторитарно — одним человеком. В среднем бизнесе возникают некоторые проверочные механизмы, согласования между отделами, визы аудиторов, специальные контрольные структуры. В крупной корпорации есть советы директоров, комитеты по оценке рисков, внешние юридические консультанты, комплаенс перед банками и биржами, а также множество других норм корпоративного управления.

Излишняя регламентация и сложные системы контроля разорительны для малого бизнеса, но и авторитарная модель управления без встроенных ограничителей вряд ли благотворно скажется на работе крупной корпорации. А эффективное управление лесопилкой, скорее всего, будет разительно отличаться от грамотного руководства конструкторским бюро.

При поиске оптимальных механизмов государственного управления все обстоит точно так же. Не существует универсальных решений, эффективных для любой ситуации. Для систем разного размера и вопросов разной степени сложности будут оптимальны свои методы принятия решений.

В деревне с населением 1000 человек жители неплохо знают друг друга и примерно на одном уровне понимают местную проблематику. Она, как правило, не слишком сложна и не требует каких-то специальных знаний. В деревне вопросы предотвращения злоупотреблений власти гораздо больше влияют на благосостояние жителей, нежели наличие или отсутствие у этой самой власти специальных компетенций.

Самоуправление, основанное на всеобщем избирательном праве, в подобной деревне столь эффективно, что даже такие страны, как КНР или Саудовская Аравия, не склонные к демократизации на более высоких этажах государственного управления, пытаются внедрять демократические механизмы со всеобщим избирательным правом на уровне малых населенных пунктов.

Государство, где проживают десятки или сотни миллионов человек, состоит из бесчисленного количества профессиональных, этнических и прочих групп. Что важнее, в масштабах государства функционирует множество узкоспециальных подсистем, проблематика которых понятна лишь сотням или тысячам граждан.

В такой большой и сложной системе все вопросы можно условно разделить на три категории, для каждой из которых существует своя оптимальная модель принятия решений.

Первая категория — вопросы о ценностях и целях. К ним относится, например, вопрос о том, хотим мы жить в государстве с высокими налогами и высоким уровнем социальной поддержки или с низкими налогами и низким уровнем социальной поддержки; разрешить ли гей-браки; стоит ли пускать в страну мигрантов и беженцев; должна ли церковь быть отделена от государства и т.п.

На вопросы о ценностях не существует «правильного» экспертного ответа. При их обсуждении мнение людей, обладающих высокими компетенциями, ничем не лучше мнения людей, ими не обладающих. Поэтому решение вопросов о ценностях на основе всеобщего избирательного права оправдано.

Вторая группа вопросов касается глобальных механизмов, способствующих достижению принятых целей (трансформации согласованных ценностей в практические решения). К этой группе относятся вопросы вроде: стоит ли отдавать предпочтение прямым или косвенным налогам, какой уровень бюджетного дефицита следует считать приемлемым, на каких принципах должна работать система медицинского страхования и т.д.

Чтобы составить компетентное мнение по данным вопросам, не нужно узкоспециальных знаний; однако относительное понимание их проблематики на деле доступно в лучшем случае 5% населения современных обществ. Оставшиеся 95% либо просто не обладают достаточными когнитивными способностями, либо, обладая ими, не считают нужным тратить достаточное время на изучение подобных тем.

Повторюсь: на мой взгляд максимум 5% населения одновременно обладает достаточными когнитивными способностями и уделяет достаточное время и внимание тому, чтобы хотя бы примерно понять реальную аргументацию сторон при спорах, допустим, о налоговой или пенсионной реформе. Не на том же уровне, на котором такие споры понимает большинство населения, а на минимальном содержательном.

Если бы для приобретения права голоса в подобных вопросах требовалось пройти квалификационный экзамен, то можно было бы сохранить плюсы демократических процедур, позволяющих противодействовать злоупотреблениям политической элиты, и избежать минусов, которые влечет за собой количество малоинформированных избирателей. Такой квалификационный экзамен мог бы состоять из вопросов на знание базовых реалий: статистики, истории, простейших экономических концепций и т.д.

Понятно, что по-настоящему сложные решения фактически принимаются политической элитой на уровне правительств и парламентов, где преобладают люди информированные. Однако выбирают их массы — либо исходя из их позиции по вопросам ценностей, либо и вовсе голосуют за того, кто лучше умеет носить галстук. Большинство населения принципиально не способно делать выбор на основании других критериев. Компетентное меньшинство, напротив, может обстоятельно оценить программы политических игроков в отношении механизмов, обеспечивающих достижение целей (ценностей), определенных всеобщим голосованием.

Третья группа вопросов носит узкоспециальный характер и не доступна пониманию даже 5% населения. Это, например, проблемы регулирования фондового или страхового рынка, разработка медицинских стандартов или системы налогообложения добычи полезных ископаемых, стимулирующей более полное извлечение нефти из месторождения.

Подобные вопросы решаются только узкими специалистами. Но сегодня это специалисты, выбранные в рамках достижения компромисса между двумя политиками, один из которых преуспел, потому что красиво носит галстук, а другой — потому что всю жизнь боролся за права морских котиков.

Совершенно несведущие люди не только назначают этих специалистов, но еще и искажают их решения ради политических компромиссов или из необходимости понравиться некомпетентному большинству.

Альтернативы подобным механизмам уже существуют во многих странах мира. Это саморегулирование целого ряда сфер деятельности от адвокатуры до рынка ценных бумаг и страховых услуг. Допуск в круг лиц, имеющих в подобной организации право голоса, может осуществляться на основании специального экзамена на знание профессиональной проблематики. В некоторых из саморегулируемых организаций, например American Bar Assosiation, разрабатывающей правила для юридического сообщества США, уже сегодня право голоса есть лишь у тех, кто сдал соответствующий экзамен.

Такая практика может быть распространена на более широкий круг вопросов. (Фактически она и так постепенно распространяется). В узких отраслях деятельности общественное мнение уже нормально относится к ситуации, когда правом голоса обладает только компетентный в своей сфере специалист. При этом на макроуровне любое отклонение от принципа «один человек — один голос» воспринимается как нечто посягающее на основы основ.

Мы согласны с тем, что оперировать может лишь дипломированный хирург, а выступать в суде — только дипломированный адвокат. При этом мы позволяем людям, считающим Украину страной Латинской Америки, не просто иметь свое мнение по вопросу, стоит ли США вводить туда войска, но и влиять на реальный процесс принятия решений. А ведь от подобных вопросов наша жизнь зависит не меньше, чем от качества знаний хирурга или адвоката.

Таким образом, некая идеальная модель, сохраняющая плюсы современных демократий в вопросах обратной связи или предотвращения коррупции, но позволяющая, как минимум, сократить издержки, описанные в данной главе, могла бы выглядеть примерно так: демократические механизмы, основанные на всеобщем избирательном праве, применяются в местном самоуправлении и при решении ценностных вопросов на уровне государства. Голосования, участвовать в которых могут лишь сдавшие (или регулярно сдающие) экзамен на знание реалий, применяются для решения вопросов второй и третьей группы. Для второй существует всеобщий стандартизированный экзамен: любой гражданин может попробовать его сдать. Для отдельных узких подсистем третьей группы есть свои специальные экзамены и, возможно, иные профессиональные критерии, которым нужно соответствовать, чтобы быть допущенным к голосованию по определенной теме.

Я не вижу смысла вдаваться в фантазии о конкретных политических механизмах, которые могли бы использоваться для сопряжения решений этих трех уровней. Я хотел обозначить лишь общий принцип, способный сгладить некоторые из проблем, описанных в этой главе. Фактически он уже работает в ряде областей. Расширение сферы его применения не видится невозможным, да и очень мало сомнений в том, что это позитивно скажется на эффективности системы.

А вот как добиться того, чтобы население сочло подобную систему справедливой, — вопрос гораздо более сложный. Одна из целей данной книги в этом и состоит. Неприкосновенность принципа «один человек — один голос» не обусловлена ничем, кроме религиозных догматов светской религии всеобщего равенства.

В завершение главы повторю ее основные тезисы.

Основная мысль моего повествования не меняется: до достижения некоего оптимального уровня равенства борьба за равные права в любой сфере дает заметные положительные результаты; однако после того, как данный оптимум оказывается преодолен, стремление обеспечить максимально возможное равенство начинает создавать отрицательные эффекты. Равенство политических прав граждан — безусловно прогрессивная концепция, однако для обществ разного уровня развития предпочтительной представляется разная степень такого равенства. Даже в современных развитых странах некоторые отступления от принципа всеобщего политического равенства могут быть полезны.

Почти все развитые демократии прошли в своей эволюции через длительный этап, когда право голоса в них ограничивалось имущественным или образовательным цензом. Неудачные попытки демократизации многих бедных развивающихся стран объясняются тем, что государства перескакивают этап цензовой демократии, чтобы сразу ввести равные политические права для масс бедного и малообразованного населения. Очень часто подобные решения оказываются контрпродуктивными и ведут к плачевным результатам. Догматичное, почти религиозное, отношение к равенству прав нередко вступает в прямое противоречие с рациональным подходом и здравым смыслом.

Мы можем сколько угодно соглашаться с тезисом о том, что все народы в принципе равны и ни один не должен эксплуатировать другой. Однако очевиден тот факт, что в текущей ситуации, с накопленным уровнем культурных отличий и образования, способности различных народов к эффективному самоуправлению объективно различаются. Большинство населения, например, Зимбабве жило бы значительно лучше, если бы правительство Зимбабве состояло, например, из датчан. Главное препятствие для подобного положения вещей — светская религия всеобщего равенства. Именно ее постулаты разрушили в многих местах по миру эффективно работающие конструкции и обрекли миллиарды землян на худшие условия жизни в сравнении с теми, что могли бы быть достигнуты, если бы тезис о всеобщем равенстве не воспринимался бы столь буквально.

Часть 3

Восприятие неравенства и реальность. Объективное и субъективное

В предыдущих частях мы обсуждали некоторые аспекты фактического неравенства в экономической и других сферах. Однако помимо объективного измерения неравенство имеет и субъективное, которое довольно часто играет первостепенную роль. Ниже я приведу ряд аргументов в пользу того, что фактический уровень неравенства и господствующие представления населения об этом уровне часто бывают никак не связаны или связаны в гораздо меньшей степени, чем это принято считать.

Я продемонстрирую, что зачастую сформированный в культуре нарратив отношения к неравенству или ложные представления о некоторых процессах влияют на восприятие неравенства в гораздо большей степени, нежели его фактический уровень. Из этого тезиса следует логический вывод о том, что следует различать последствия, связанные с объективно неравным распределением прав и ресурсов, и последствия, связанные с отношением большинства населения к такому распределению.

Иными словами, мы поговорим о факторах, влияющих на представления большинства населения о справедливости, а также о том, как эти представления о справедливости, в свою очередь, влияют на благосостояние общества и эффективность работы его институтов.

Глава 7

Восприятие экономического неравенства

7.1. Разрыв между представлениями населения о неравенстве и его фактическим уровнем

Анализ данных исследования EU-SILC ISSP 200987, свидетельствуют о том, что по состоянию на 2009 г. во Франции и Швейцарии реальный уровень неравенства, выраженный в коэффициенте Джини, практически совпадал. Однако с утверждением, что уровень неравенства в стране слишком высок, согласились 69% французов и лишь 39% швейцарцев. С тем же утверждением были согласны одинаковое (30%) количество англичан и датчан, хотя коэффициент Джини (уровень фактического неравенства) в Англии того времени был почти в полтора раза больше, чем в Дании, и на 10% больше, чем во Франции. В Венгрии с данным утверждением были согласны почти 77,5% населения, хотя коэффициент Джини там мало отличался от уровня Дании. Таким образом, если сравнивать крайние значения Англии и Венгрии, можно увидеть ситуацию, когда в стране с фактически в полтора раза более низким уровнем неравенства в 2,5 раза больше жителей считают неравенство излишне высоким, нежели в стране с в полтора раза более высоким фактическим неравенством. Корреляция между фактическим значением коэффициента Джини и оценкой неравенства большинством населения по исследованным странам отсутствовала.

Ю. Нихус провела крайне интересное сопоставление данных исследования ISSP 2009 с фактическими данными о действительном распределении доходов в указанных странах.

В рамках ISSP 2009 жителям 24 стран (выборка по стране в среднем 1000 респондентов) предложили ответить на вопрос, который можно увидеть на рисунке 5. Оценка доли различных ответов позволила составить для каждой страны картину представлений населения о распределении общества по доходным группам. На рисунках 6–9 можно увидеть, насколько представления жителей различных стран о структуре общества по доходам соответствуют его фактической структуре согласно данным национальной статистики.

Мы видим, что представления населения об уровне неравенства, допустим, в Венгрии, соответствуют реальному положению дел в США, хотя фактический уровень неравенства в Венгрии даже ниже немецкого. При этом средние американцы представляют пирамиду неравенства американского общества почти так же, как средние немцы своего, хотя фактическое неравенство в США соответствует представлениям венгров о неравенстве в Венгрии.

Уровень неравенства и степень реальной социальной мобильности в Германии и Швейцарии практически не отличаются, однако представления немцев и швейцарцев о том, как устроено их общество, не совпадают довольно сильно, и этот список можно продолжать бесконечно.

США оказались единственной страной из попавших в исследование, в которой представления населения о пирамиде доходов их общества более оптимистичны, нежели реальность, а Норвегия — единственной страной, где представления населения об уровне неравенства соответствуют фактическому положению дел. Во всех остальных странах население оценивает уровень неравенства гораздо выше его реальных статистических значений. От умеренных расхождений представлений и факта в Швейцарии до абсолютно неадекватных представлений о реальности в Восточной Европе.

В рамках работы Нихус были также проанализированы иные факторы, которые могли бы влиять на отклонение представлений населения об уровне неравенства от его фактического уровня: доход респондентов, степень фактической вертикальной социальной мобильности населения, показатели безработицы, ВВП на душу населения, возрастная структура населения и т.д. Несмотря на то, что некоторые корреляции выявить удалось, их совокупность никак не позволяет объяснить наблюдаемый разрыв между фактическим уровнем неравенства, характерным для определенного общества, и представлениями об этом уровне.

В работе Нихус88, посвященной исследованию разницы между объективным уровнем неравенства и его субъективной оценкой респондентами в Германии, делается вывод, что 59% этого отклонения невозможно объяснить никакими гипотезами, основанными на влиянии известных строгих статистических данных, в том числе уровня дохода, размера активов, образования и т.д.

Единственная разумная гипотеза, объясняющая, почему в различных странах представления об уровне неравенства так сильно отличаются от его фактического уровня, сводится к влиянию на данный процесс культуры, мифологии, традиций и стереотипов, характерных для определенного общества.

Ярким примером может послужить культурная традиция в США через книги и фильмы возвеличивать миф об «американской мечте», в соответствии с которым считается, что любой американец, даже выходец из низов, может добиться любых высот сам. Неважно, насколько этот миф соответствует действительности, очень многие американцы в него верят.

Данная вера, вместе с другими особенностями американской культуры и традиции, приводит к тому, что жители США недооценивают реально существующий в их стране уровень неравенства. И считают, что находятся в более справедливом обществе, чем это есть на самом деле. В то же время французы или венгры, сильно переоценивающие объективно существующий уровень неравенства в своих странах, делают это под воздействием культурной традиции защиты обездоленных и обличения богачей. Традиции, сформированной литературными произведениями, революциями и социалистическими экспериментами.

Между «Отверженными» Гюго и «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд лежит идеологическая пропасть. Люди, в детстве читавшие Гюго или Диккенса, будут с большей вероятностью оценивать уровень неравенства в обществе как высокий, нежели люди, читавшие в детстве Айн Рэнд.

В этой связи следует обратить особое внимание на разнонаправленный характер искажений в восприятии населением общего уровня неравенства в обществе и собственного положения в нем.

Согласно теории референтных групп, в среднем люди в обычной жизни, как правило, взаимодействуют с другими, принадлежащими к той же социальной группе, и мало пересекаются с теми, кто занимает в социальной пирамиде положение сильно выше или сильно ниже них. Это приводит к тому, что, оценивая свое место в обществе или делая предположения о зарплатах работников специальностей с другого края социальной пирамиды, человек склонен ориентироваться непосредственно на собственное окружение.

В результате представители верхних и нижних доходных групп смещают оценку своего положения ближе к центру по отношению к реальности89. На просьбу отнести себя к одной из 10 доходных групп общества подавляющее число респондентов включают себя в диапазон 3–7 доходных групп, даже если фактически они относятся к первой или 10-й группам.

При ответе на вопрос «Какая зарплата, по вашему мнению, в среднем характерна для следующих специальностей?» представители высокодоходных групп склонны завышать зарплаты низкооплачиваемых специальностей, а представители низкодоходных групп — занижать зарплаты высокооплачиваемых специальностей.

Таким образом, практические оценки неравенства, базирующиеся на знаниях человека из его повседневной жизни, усредняют его субъективную самооценку и способствуют снижению уровня представляемого неравенства.

Однако, когда тем же людям задают вопросы об абстрактном уровне неравенства, характерном для общества в целом, в большинстве стран оценка уровня неравенства оказывается завышенной.

Знание об этом абстрактном уровне неравенства человек черпает из книг, фильмов и публицистики. Помимо подобных источников большинству просто негде получить данную информацию в обычной жизни. Восприятие социальной структуры общества как несправедливой для большинства определяется не личным жизненным опытом, а пропагандирующими левые идеи художественными фильмами и книгами, историей революций, спекуляциями журналистов и политиков-популистов, рассказами о жизни знаменитостей в гламурных журналах.

Исследование ISSP охватывает большинство т.н. развитых стран и позволяет однозначно утверждать, что представления населения о существующем уровне неравенства не могут быть объяснены исключительно фактическим уровнем неравенства или любыми иными доступными статистическими данными. Другими словами, представления населения о существующем уровне неравенства практически не зависят (или незначительно зависят) от фактического уровня неравенства, по крайней мере, в современных странах ЕС и США.

Среди выводов в публикации Нихус (2014) также содержится предположение, что незначительное изменение фактического уровня неравенства, скорее всего, не может оказать никакого влияния на представления населения об уровне неравенства. Позволю себе расширить эту мысль.

Исследование ISSP охватывает страны с уровнем неравенства, варьирующимся от уровня Скандинавии до уровня США. Это очень широкий диапазон значений экономического неравенства, в рамках которого находится абсолютное большинство стран мира. Если мы видим, что даже в рамках столь широкого диапазона значений фактический уровень неравенства не коррелирует с представлениями о нем населения, то можно с некоторой степенью уверенности предположить, что и изменение перераспределительной политики государств в рамках этого диапазона также не может повлиять на представления населения об уровне неравенства или повлиять на него незначительно90.

Изменения уровня неравенства в обществе масштаба большевистской революции в России или ее зеркальной копии — либеральных реформ после распада СССР, очевидно, влияют на представления населения об уровне неравенства в обществе (хотя и здесь важна скорее смена доминирующей риторики, нежели реальные изменения). Однако изменения масштаба налоговых реформ и реформ социальной политики, которые происходят в США при смене республиканской и демократической администраций, скорее всего, не могут влиять на эти представления или влияют на них ничтожно мало.

7.2. Влияние фактического уровня неравенства via влияние представлений населения об уровне неравенства

Большинство современных работ по теме экономического неравенства не делает различия между негативными последствиями фактического неравенства per se и негативными последствиями его восприятия. Ниже я приведу несколько примеров, подчеркивающих данное различие.

В Норвегии с 2001 г. налоговые данные о доходах всех граждан находятся в открытом доступе в интернете (для граждан Норвегии). Процент граждан, пользовавшихся сервисом, позволяющим узнать доходы соседей, начальства или родственников, превысил 40% населения Норвегии.

Исходя из изложенной выше теории референтных групп, бедные склонны переоценивать уровень своих доходов в сравнении с окружающими, а богатые — недооценивать. Свободный доступ к информации о доходах окружающих очевидным образом должен был скорректировать эти представления.

Для проверки данной гипотезы исследователи91 сопоставили корреляцию между фактическим положением в иерархии доходов и степенью удовлетворенности жизнью в 1985–2013 гг. в Норвегии и Германии (страна-бенчмарк, в которой налоговые данные не попали в открытый доступ). Сравнение показало, что в Германии 1985–2013 гг. и Норвегии 1985–2001 гг. корреляция между удовлетворенностью жизнью и фактическим положением в иерархии доходов никак не отличалась между респондентами с высоким и низким доступом в интернет. После 2001 г. корреляция между фактическим положением в иерархии доходов и удовлетворенностью жизнью резко (на треть) выросла среди норвежцев с высоким уровнем доступа в интернет и почти не изменилась среди норвежцев с низким доступом в интернет. В Германии и после 2001 г. не наблюдалось разницы в данной корреляции между респондентами с высоким и низким уровнем доступа в интернет.

Иными словами, в группе норвежцев с высоким уровнем доступа в интернет (а соответственно, с большей вероятностью узнать о доходах окружающих через описанный сервис) бедные, узнав о реальности, ощутили себя еще беднее и стали от этого менее удовлетворенными жизнью, а богатые, напротив, ощутили себя еще богаче и стали счастливее. В группе с низким доступом в интернет, а соответственно, с меньшей вероятностью узнать доходы окружающих, подобных изменений не наблюдалось. То есть изменение уровня удовлетворенности жизнью части норвежцев стало прямым следствием решения о публикации информации о доходах92.

Перед нами ярко выраженный пример того, как на удовлетворенность жизнью влияет не уровень неравенства сам по себе, а исключительно степень информированности о нем.

Большинство авторов в числе главных негативных последствий экономического неравенства указывает на его негативное влияние на уровень удовлетворенности жизнью населения.

Когда молодой наследник большого состояния, доставшегося ему без особых усилий, ездит на дорогом «феррари», а много и эффективно работающий врач не может себе позволить даже думать о покупке подобного класса машины, или когда сын графа свободно путешествует на карете с гербом, а самостоятельно заслужившему положение в обществе купцу такая роскошь запрещена, подобная ситуация, вполне вероятно, сделает врача и купца менее счастливыми.

Однако купец может считать деление людей по сословиям «от бога» нормальным, а обладание гербом на карете для человека низкого происхождения — греховным. Врач же может просто не знать о существовании наследника, потому что на «феррари» последний ездит только в Монте-Карло, где простой доктор не бывает, газеты о молодом баловне судьбы не пишут, а политики-популисты не обличают роскошь элит.

Таким образом, степень неудовлетворенности жизнью, допустим, того самого врача вследствие его субъективного восприятия неравенства зависит от трех факторов: (1) самого факта имущественного неравенства, позволяющего наследнику купить «феррари»; (2) уровня демонстративного потребления наследника, который в состоянии купить машину поскромнее либо может ездить на «феррари» только в Монте-Карло или по рабочим кварталам Парижа; (3) культурной и политической традиции (какие в обществе с детства читают книжки, какие сегодня пишут статьи в газетах, риторики политиков и т.д.).

Дискуссия о влиянии уровня неравенства на экономический рост тянется уже не первое столетие и столь обширна, что только перечисление литературы по теме заняло бы несколько страниц текста. Существуют теории, обосновывающие позитивное влияние неравенства на экономический рост, теории, доказывающие ровно обратное, теории, утверждающие, что неравенство позитивно влияет на экономический рост в богатых странах и негативно в бедных93, а также теории, подтверждающие различные механизмы взаимовлияния неравенства и экономического роста на разных стадиях экономического развития. У каждой из них есть свои эмпирические доказательства, и консенсуса по данной теме не существует, однако вряд ли кто-либо из экономистов будет оспаривать следующее утверждение: экономическое неравенство стимулирует экономический рост посредством одних механизмов и взаимосвязей, однако при этом препятствует ему посредством других механизмов и взаимосвязей.

При этом следует обратить внимание на то, что значительная часть механизмов негативного влияния неравенства на экономический рост, описанных в экономической литературе (политическая нестабильность, ведущая к меньшей уверенности в правах собственности, а соответственно, к снижению инвестиций; поддержка населением политиков-популистов, склонных осуществлять неразумную редистрибутивную политику; рост коррупции, обусловленной необходимостью манипулировать результатами выборов, и т.д.)94, обусловлены влиянием не объективного уровня фактического неравенства, а представлений о неравенстве, господствующих в обществе.

История человечества знает множество примеров обществ, имевших гораздо более высокий уровень фактического неравенства, но не сталкивавшихся с данными негативными эффектами, равно как и обществ, столкнувшихся с подобными эффектами при относительно низком уровне фактического неравенства. Данные негативные эффекты являются следствием, как минимум, комбинации объективного и субъективного неравенства. Их избежание может обеспечиваться не только фактическими изменениями уровня неравенства, но и корректировкой представлений о нем, особенно если подобные представления неадекватны и отклоняются от реальности.

7.3. В поисках оптимума

Попробуем порассуждать о том, какие корректировки представлений о неравенстве будут полезны в одних обстоятельствах, а какие — в других.

Предположим, что конечным критерием эффективности экономического равновесия является уровень удовлетворенности большинства населения жизнью (А). Предположим, что этот уровень зависит всего от двух факторов: уровня объективного богатства — объема фактически производимых материальных и нематериальных благ (В) и восприятия справедливости устройства общества, который (пока мы говорим только об экономике) определяется субъективным восприятием неравенства (Хс). Таким образом, А = В – Хс.

Я не буду подробно обосновывать тезис, что очень низкий уровень неравенства может негативно влиять на экономические стимулы и возможности роста благосостояния. Достаточно вспомнить результаты социалистических экономик или на бытовом уровне представить себе ситуацию, когда доходы не зависят от объема и качества работы. Слишком низкое объективное неравенство (Хо), очевидно, влияет на среднее благосостояние В отрицательно.

Мало кто будет спорить с тем, что существует некий оптимальный диапазон Хо, заметное отклонение от которого (как вверх, так и вниз) будет влиять на показатель В негативно. Назовем этот диапазон оптимумом фактического неравенства (Хоо). Возможно, что для экономик разного уровня развития Хоо отличается, однако в каждом конкретном случае он теоретически существует. Если объективный уровень неравенства Хо попадает в диапазон оптимальных значений неравенства Хоо для данного уровня экономического развития, то В имеет максимальные значения. Если Хо больше или меньше Хоо, то В уменьшается.

Изначально мы сформулировали, что удовлетворенность жизнью А зависит не напрямую от объективного уровня неравенства Хо, а от субъективного ощущения неравенства Хс, которое, в свою очередь, помимо Хо зависит от господствующего социокультурного нарратива восприятия неравенства (Н). Таким образом мы имеем Хс = Хо × Н.

Часть факторов, напрямую негативно влияющих на фактическое благосостояние В, также связаны с субъективным уровнем неравенства Хс, т.е. для определения конечного В нужно из потенциального уровня благосостояния (Вп), характерного для данного объективного уровня неравенства Хо, вычесть субъективное восприятие неравенство Хс. Таким образом, В = Вп – Хс. Суммируя сказанное, у нас получит следующее:

А = В – Хс.

Хс = Хо × Н.

В = Вп – Хо × Н, следовательно:

А = Вп – 2 × Хо × Н.

В данной конструкции Н > 1 (т.е. ситуация, когда Хс > Хо или, простыми словами, когда представления о неравенстве выше фактического неравенства) приводит и к снижению конечного благосостояния В, и к снижению удовлетворенности жизнью А.

На этом можно было бы остановиться и заявить, что в проблемах, связанных с неравенством, виновато не само неравенство, а Маркс с Пикетти, а потому любые действия, завышающие представления о неравенстве, вредны, а любые действия, занижающие представления о неравенстве, полезны. Однако реальность сложнее.

На первом этапе я сознательно проигнорировал некоторые факторы, чтобы избежать чрезмерной сложности. В частности, уровень демонстративно роскошного потребления богатых. Избыточное демонстративное потребление (С) само по себе отрицательно влияет на общее благосостояние В (ресурсы тратятся не производительно), но, что важнее, также приводит к росту субъективного восприятия уровня неравенства Хс с вытекающими негативными последствиями и для общего уровня счастья А, и для фактического благосостояния В. Таким образом, высокий уровень С однозначно негативно влияет на все. При этом нарратив Н > 1, осуждающий неравенство, теоретически должен вести к снижению роскошного потребления С. Данную зависимость можно проиллюстрировать сравнением уровней демонстративного потребления в скандинавских странах с одной стороны и монархиях Персидского залива с другой95. В первых среди богатых роскошь выпячивать не принято, а во вторых — наоборот. И это прямое следствие влияния нарратива отношения к неравенству Н на поведение богатых.

Другим важным фактором является близость фактического неравенства Хо к оптимальному уровню неравенства Хоо. Теоретически, если господствующие в обществе нарративы восприятия неравенства не толерантны к нему (Н > 1), подобная ситуация через политические перераспределительные механизмы должна вести к снижению фактического неравенства Хо.

Соответственно, если мы имеем высокий уровень демонстративного потребления С и ситуацию, где фактический уровень неравенства Хо больше оптимального уровня неравенства Хоо, то осуждающий неравенство нарратив Н > 1 может оказывать положительное влияние и на удовлетворенность жизнью А и на фактический объем благ В. Однако если фактический уровень неравенства меньше или равен оптимальному уровню неравенства (Хо ≤ Хоо), а значение С невелико, то осуждающий неравенство нарратив Н > 1 оказывает негативное влияние на благосостояние и удовлетворенность жизнью.

То есть, при Xo > Хоо хорошо иметь Н > 1.

А при Хо ≤ Хоо хорошо иметь Н < 1.

Суммируя сказанное, я вовсе не утверждаю, что неравенство — это хорошо, а его негативных последствий не существует. Однако я вижу, что господствующие ныне нарративы анализа данной проблемы часто выходят далеко за пределы полезных для общества значений нарратива восприятия неравенства Н. Даже если читать не только откровенно «левых» авторов, а, например, вполне взвешенного и разумного Бранко Милановича, то бросается в глаза, что неравенство изначально определяется как некое (пусть неизбежное) зло, с которым необходимо в меру сил бороться. В то время как в реальности злом является лишь выход неравенства за пределы неких оптимальных значений и вполне реальна ситуация, когда наносящим объективный вред обществу будет недостаточный уровень неравенства или избыточная борьба с ним (если неравенство близко к оптимуму, характерному для данного уровня развития экономики).

Можно спорить о том, где находится этот оптимум. Такая дискуссия будет гораздо полезнее одностороннего осуждения неравенства и поиска методов борьбы с ним даже тогда, когда подобная борьба наносит обществу прямой урон. На мой взгляд, в условиях современной экономики тот уровень неравенства, который характерен для развитых стран сегодня, и так близок к оптимуму. А господствующие ныне нарративы в обсуждении данной проблемы сильно от оптимума отклоняются (Н > 1). На мой взгляд, в текущих условиях развитых стран борьба с экономическим неравенством наносит гораздо больше вреда, чем приносит пользы. Возможно, я ошибаюсь. Однако я прошу рассматривать мои рассуждения не как апологию неравенства или призыв к игнорированию его негативных последствий, а как попытку скорректировать господствующий нарратив в тех аспектах, где он явно превышает пределы необходимой самообороны.

глава 8

Восприятие политического неравенства

8.1. Влияние представлений населения о справедливости политического устройства

Любая политическая система держится отчасти на насилии, а отчасти на вере большинства населения в ее справедливость. Система, построенная на чистом насилии, по определению недолговечна, нестабильна и полностью зависит от взаимоотношений между теми, кто физически осуществляет это насилие. Негативные стороны насилия также очевидны.

Чем крепче вера населения в справедливость существующего порядка вещей, тем меньше необходимость в насилии и тем, соответственно, ниже текущие издержки поддержания баланса (полицейские функции власти) и риски выхода ситуации из-под контроля.

Помимо насилия, массовое восприятие политической системы как несправедливой чревато и другими последствиями. История знает множество примеров того, как ради поддержания популярности действующей власти или снижения уровня недовольства населения начинались «маленькие победоносные войны», устраивались разного рода чистки и травли, раздавались неумные социальные обещания и совершались другие действия, наносящие прямой ущерб общественному благу. Иными словами, чем больше искренняя вера населения в справедливость текущего порядка вещей, тем меньше издержки.

Режимы и элиты во все времена были заинтересованы в наличии неких долгосрочных обоснований справедливости текущего строя, хотя бы ради того, чтобы меньше тратить на покупку народной поддержки и полицейское подавление недовольства.

В ходе исторического развития человечество придумало не так много идей, которые могут стать основой веры большинства населения в справедливость действующей политической системы. Практически все они сводятся к трем основным:

Текущий порядок вещей установлен божественным промыслом, а действующий правитель является помазанником божьим / живым божеством.

Текущий порядок вещей необходим для достижения определенной «сверхблагой цели», будь то построение коммунизма, обеспечение немецкого народа жизненным пространством или строительство пирамид.

Текущий порядок вещей рационален и выгоден всем членам общества96.

Обоснование справедливости большинства политических режимов базировалось на комбинации трех этих составляющих в разных пропорциях.

Однако все эти аргументы недолговечны. «Благие цели», даже если в какой-то момент в их «всеблагость» веровало большинство, довольно часто представлялись потомкам форменным безумием. Мы больше не строим пирамид, не провозглашаем распространение определенной религии приоритетом государства, не уничтожаем расово неполноценных или классово чуждых ради построения идеальных обществ.

Представления о рациональности меняются столь же стремительно. Мы уже не считаем разумным строить канал или завод ценой тысяч жизней и не платим за уши волков, считая необходимым их полностью истребить. Напротив, мы вкладываем ресурсы, например, в сохранение популяции уссурийских тигров (что показалось бы нашим предкам ужасной глупостью, ведь эти хищники порой убивают людей).

Можно сослаться на прогресс и сказать: «Сегодня мы лучше понимаем вектор развития человечества. Вчера было меньше демократии и равенства, а завтра будет больше; вчера человеческая жизнь или экологический ущерб стоили меньше, а завтра будут больше — и т.д. Мы же видим, в каком направлении развивается цивилизация уже несколько веков».

Однако это иллюзия. Большую часть времени история человеческих обществ развивалась в целом циклично — и с материальной точки зрения, и в плане господствующих концепций. За расцветом следовали смута и закат, а новый расцвет с трудом достигал технологического уровня предыдущего цикла. Представления об оптимальном государственном устройстве кардинально менялись, а затем, на новом витке, возвращались к давно отжившим формам.

Разговоры о «конце истории» и о том, что мы живем в лучшее из времен, велись и несколько сотен, и несколько тысяч лет назад. Цивилизация не застрахована от очередных поворотов совсем не в ту сторону, куда ожидает большинство современников; наши взгляды на справедливость вполне могут снова измениться под воздействием внешних вызовов или новых знаний.

За последние несколько веков поступательного развития и научного прогресса наши представления об эффективном и справедливом устройстве общества не раз менялись.

В 1930-е гг. только ленивый не писал о большей эффективности социалистического планирования в сравнении с экономикой свободного рынка и справедливости системы, в которой нет богатых. В демократических странах, столетиями развивавшихся в либеральной парадигме, в то время были популярны идеи государственного планирования и регулирование цен.

В 1920–1930-е гг. подавляющее большинство населения России и даже заметная доля мирового были уверены: система государственного управления в раннем СССР была эффективнее устаревшей системы царской России. Более того, очень многие тогда не сомневались и в том, что данная система более прогрессивна, чем порядки, установленные на тот момент в странах запада. Сегодня все это видится совсем иначе.

Большинство населения Франции (и заметная часть населения Европы в целом) во время Французской революции считало установленные в Париже политические порядки более прогрессивными, чем современные им английские. Опять же, сегодня это вовсе не кажется очевидным.

Таких примеров можно привести множество. Я не просто не исключаю, но и полагаю крайне вероятным, что через 50–100 лет наши представления о справедливости и рациональности претерпят значительные изменения, и то, что в 2120-х гг. будет считаться «очевидным трендом развития человечества», будет разительно отличаться от тренда, который кажется «очевидным» сегодня.

В настоящий момент большинство населения Земли разделяет представление о том, что равенство политических прав — это хорошо и справедливо.

Однако в другие исторические эпохи в разных обществах могли господствовать и иные представления. Идея о равенстве всех граждан в политических правах относительно нова и завоевала всеобщую популярность совсем недавно. На протяжении истории человечества большинство населения считало вполне справедливым и правильным неравенство политических прав по факту рождения или иным, на наш взгляд, нелепым, основаниям. С точки зрения современного мейнстрима рабовладельческие полисы древней Греции или тоталитарные режимы ХХ в. представляются крайне несправедливыми. Однако те, кто принадлежал к данным обществам, не согласились бы с подобной оценкой.

Справедливость — понятие исключительно субъективное, и объективного измерения не имеет. Никакого абсолютного камертона здесь нет. Мы можем говорить лишь о том, что есть такие-то представления о справедливом устройстве общества — и оценивать, как они влияют на объективные показатели экономического благосостояния, качества и продолжительности жизни и т.д.

8.2. Влияние изменений представлений о справедливости на политику

Итак, мы выяснили, что представления о справедливости всегда субъективны, относительны и непостоянны. Однако вера населения в справедливость текущей политической системы представляет самостоятельную ценность, так как снижает издержки функционирования режима, уменьшает уровень необходимого полицейского насилия и вероятность разрушительных революций или гражданских войн. Иными словами, вера населения в справедливость политической системы повышает не только ее устойчивость, но и ее способность к эффективному функционированию.

Маркс объяснял революции противоречиями между производительными силами и производственными отношениями. Однако перевороты могут быть связаны и с противоречиями между современными представлениями о справедливости и текущей системой социальных и экономических взаимоотношений.

Серьезные сдвиги в представлениях о справедливости могут создать революционную ситуацию даже там, где политическая и экономическая системы не теряли эффективности. Недовольство текущим положением вещей и требование перемен возникают не столько там, где установленные порядки идут вразрез с объективными интересами определенных групп, сколько там, где они вступают в противоречие с изменившимися представлениями о справедливости.

Если сильно упрощать, Маркс говорил о том, что буржуазные революции возникли вследствие того, что феодальные порядки мешали буржуазии эффективно производить и торговать. Однако не меньшее право на существование имеет тот тезис, что революции происходили вследствие того, что буржуа вдруг переставали считать справедливыми чисто символические проявления социального порядка. Например, то, что дворяне могут размещать герб на карете (носить что-то, ходить куда-то), а буржуа — нет. Вот буквально вчера буржуа считали подобное неравенство установленным богом порядком, а потом представления о справедливости изменились, и они вдруг стали считать то же самое неравенство вопиющей дискриминацией.

То есть в основе нарушения социального порядка могут лежать не какие-то объективные интересы сословий, а совершенно субъективные изменения представлений этих сословий о должном и справедливом. Исходя из этого тезиса, по аналогии с марксисткой традицией объяснения исторических закономерностей, можно сказать, что революционная ситуация возникает тогда, когда скорость изменения представлений о справедливости опережает скорость адаптации к ним социальной и экономической структуры общества.

Подобные сдвиги в представлениях о справедливости далеко не всегда способствовали прогрессу и развитию. История изобилует примерами того, как восстания, проистекающие из откровенной несправедливости текущего порядка, приводили лишь к колоссальным человеческим жертвам, ухудшению материального положения народа и еще большей несправедливости.

Восстание Желтых повязок в Китае в некотором смысле явилось ответом на бедность, эксплуатацию и бесправие. Однако его результатом стали 20 лет опустошительной гражданской войны, а в итоге — падение династии Хань и затянувшаяся на несколько веков деградация экономической и социальной жизни Китая: раздробленность, постоянные междоусобицы, вторжения варваров, возникновение жестких милитаристских государств с еще большим уровнем бесправия и эксплуатации. История одного только Китая знает несколько повторяющихся сюжетов, когда борьба с очевидной несправедливостью приводила к еще большей несправедливости. Последний из них разыгрался в середине ХХ в.

8.3. Мифология справедливости

Юваль Ной Харари говорит о том, что взаимодействие большого количества людей проще всего построить на основе вымысла, красивых историй, в которые люди верят легче, чем в факты. Заставить большое количество людей делать общее дело, рассказывая им правду, практически невозможно. И с этим тезисом сложно спорить.

Именно поэтому большинство устойчивых систем политической власти в истории человечества были основаны на вымысле, вера в который носила полурелигиозный характер. Неважно, был ли это миф о божественном происхождении монархической власти, о неизбежности торжества идей коммунизма или о том, что демократия, основанная на равных избирательных правах, — наиболее эффективная или справедливая форма правления.

Религиозная вера населения в «правильность» власти и «справедливое» распределение благ необходима для устойчивости государства, снижения уровня насилия и конфликтов. Даже если осуществляющие власть элиты в господствующий миф не верят.

Персидский царь Камбис II, Александр Македонский, а за ними и эллинистическая династия Птолемеев в Египте принимали титул фараонов — детей Ра — и короновались по древнему обряду, сохраняя тысячелетний религиозно-политический культ Египта.

Очень маловероятно, что Птолемеи, как и преимущественно греческая элита Египта периода их правления, массово верили в Ра. Более того: для эллинизированного населения отдельно отправлялся совершенно особый религиозный культ обожествления Птолемеев в греческой традиции. Однако устойчивость власти требовала соблюдения и презираемого многими греками древнеегипетского культа.

Впоследствии и некоторые римские императоры, подобно Птолемеям, принимали титул фараона и выполняли его обрядовые функции, хотя большинство из них сложно заподозрить в вере в египетскую мифологию. Так же нелегко поверить, что брежневская элита поголовно верила в идеалы марксизма и возможность скорого построения коммунизма в СССР, а элита современного Китая (одной из самых либеральных экономик нашего мира с минимумом социальных гарантий) и впрямь верит в то, что строит в Китае социализм. Однако все эти догматы и ритуалы необходимы для нормального функционирования соответствующих государств; вера в них большинства населения (как правило) полезна для их благополучия.

Точно таким же образом различные современные правители ряда в различных странах мира, с де-факто разными политическими системами, рядятся в одежды демократии, основанной на всеобщем избирательном праве как наиболее распространенной современной религии о правильном государственном устройстве. При этом на деле многие из них реализуют слабо совместимые с идеалами демократии практики. Во многих из этих государств выборы и имитация политической конкуренции выполняют ту же роль, что и коронация Птолемеев по древнеегипетскому обряду.

Однако для основной массы населения любой эпохи фараон — сын Ра или же строительство самого совершенного на земле коммунистического (или демократического) общества были (или являются) общепризнанными ценностями. А потому представителям элит для управления сложившейся системой приходится рядиться в одежды фараонов, строителей коммунизма или избранных президентов.

Таким образом:

Миф, обосновывающий справедливость текущего социального устройства, необходим любому обществу. Даже понимая, что он базируется на малообоснованных или откровенно ложных суждениях, мы должны также отдавать себе отчет: нельзя разрушить миф только из-за того, что он не выдерживает критического анализа. Разрушив господствующее заблуждение, мы разрушим государство и общественный порядок. Можно лишь заменить один миф на другой. Ибо существование сложных социумов без общей мифологии невозможно.

Вера большинства в определенный миф может играть положительную или отрицательную роль в зависимости от того, считает ли это большинство окружающую действительность соответствующей мифу. Если большинство верит в миф и считает, что их общество организовано в соответствии с ним, подобная вера увеличивает эффективность политической системы и снижает издержки. Если же большинство верит в определенный миф, но считает устройство общества противоречащим ключевым составляющим мифа, то издержки резко возрастают.

Господствующая мифология всегда в той или иной мере ограничивает или затрудняет эффективную реализацию существующего экономического и научно-технического потенциала. Если для господствующей мифологии важен тезис, что Земля плоская, ее приверженцам довольно непросто полететь в космос. Это не являлось проблемой для Древнего Египта, но очень осложняло бы жизнь в современном обществе. Абсолютное большинство существовавших в истории режимов ограничивали распространение угрожающих им знаний и информации, а также другими способами препятствовали экономическому и научному прогрессу. Данное противоречие невозможно устранить полностью, но желательно свести к минимуму.

Чтобы обеспечить сопряжение перечисленных выше тезисов, можно пойти по одному из двух путей: трансформировать саму мифологию в соответствии с накапливаемыми знаниями или убеждать население в правильности мифа и соответствии ему реальности.

Страна с сильной государственной пропагандой, контролем над СМИ и отсутствием серьезных политических оппонентов правительства теоретически может обеспечить гораздо большую веру населения в господствующую мифологию и соответствие ей действительности, нежели страна с гораздо лучшими объективными показателями уровня жизни, но такая, в которой СМИ регулярно ругают правительство или популярны идеи, призывающие к радикальным изменениям существующего порядка.

Иными словами, как и в случае с экономикой, восприятие людьми справедливости текущей политической системы зависит не столько от объективной динамики показателей качества жизни, сколько от того, в плену каких нарративов находится основная масса населения.

В то же время консолидированная элита, опирающаяся на сильный пропагандистский аппарат, имеет мало стимулов для постоянной адаптации мифологии к новым знаниям о социальной или технической реальности. Поэтому в долгосрочной перспективе системы, умеющие эффективно обеспечивать веру населения в свою справедливость безотносительно к меняющейся действительности, как правило, доводят ситуацию до той стадии, когда неадекватность господствующего мифа реальности становится столь велика, что миф в одночасье рушится, погребая под собой всю политическую систему.

Представляется оправданным предположение, что для обществ с разным уровнем экономического и культурного развития, сложности социальных структур и степенью социальной мобильности будут оптимальными разные типы мифологии.

Пожалуй, божественное обоснование власти было весьма эффективным в малообразованных аграрных обществах, где статус подавляющей части населения определялся рождением и не менялся в течение жизни. Вера в богоизбранного монарха для бедного населения, имеющего минимум шансов подняться в социальной иерархии, не только снижала уровень насилия, но и помогала простым людям примириться со своим положением.

Тоталитарные идеологии ХХ в. были в некоторых отношениях эффективны для государств, где большинство населения занято тяжелым однотипным трудом в промышленности. Они позволяли сглаживать противоречия классов с минимумом издержек и довольно легко обеспечивали веру большинства населения в справедливость устройства системы.

Однако вряд ли подобные механизмы будут так же эффективны в современном постиндустриальном обществе, образованном и сложном. Возможно, в современной Северной Корее благодаря эффективности тоталитарной пропаганды процент граждан, верящих в то, что они живут в справедливом обществе, больше, чем в современной Калифорнии. Но будь в Северной Корее информация столь же доступна, а процент людей, занятых в постиндустриальных отраслях, социальная мобильность и уровень образования столь же высоки, как в Калифорнии, то тоталитарная пропаганда была бы гораздо менее эффективна, а культ обожествления Кима — прямо невозможен. С другой стороны, также крайне маловероятно, что американская либеральная мифология может быть быстро и эффективно перенесена в Северную Корею (с течением времени — возможно, но не мгновенно). В различных социальных реалиях, при различном уровне образования и культуры населения наибольшей убедительностью обладают различные мифологические конструкции. Иными словами, представления о справедливости, очень успешно распространяющиеся в обществах одного уровня развития, могут быть плохо доступны пониманию общества другого уровня развития, даже если соответствующая мифология в них активно пропагандируется.

Как и в случае с имущественным неравенством, оценить справедливость текущего неравенства политических прав можно лишь по его соответствию или несоответствию представлениям большинства населения о его справедливом уровне.

Опять же, как и в случае с имущественным неравенством, борьба за обеспечение равенства политических благ полезна лишь тогда, когда технические, экономические, культурные, образовательные и иные характеристики общества могут обеспечить более высокий уровень равенства политических прав без ущерба или даже с пользой для общественного благосостояния. И, напротив, борьба за равенство политических прав контрпродуктивна в ситуации, когда объективные технические, экономические, культурные и иные характеристики общества таковы, что снижение уровня политического неравенства может с высокой степенью вероятности привести к ущербу для общественного благосостояния.

Формально равенство политических прав провозглашено практически повсюду: и в путинской России, и в Венесуэле Мадуро, и даже в КНДР Кима большинство граждан имеют право голоса и формально могут быть избраны на любые государственные посты. Закрепленных в законе гарантий политических прав у граждан России или Турции не меньше, чем у граждан Франции или США.

На практике же равенства политических прав не существовало нигде и никогда. Даже в самых развитых демократиях владельцы СМИ или просто богатые люди по факту всегда имеют больше возможностей влиять на политический процесс, нежели рабочие с окраин. Семейные кланы, громкие фамилии и устойчивые коалиции дают своим бенефициарам масштабные преимущества. Сотрудники аппаратов и чиновники средней руки всегда оказывают несоизмеримо большее влияние на итоговые практические решения просто потому, что сами же их и готовят.

Современный идеологический мейнстрим, признавая невозможность достичь абсолютного равенства политических прав, тем не менее провозглашает всякое движение в его сторону безусловным благом. Практически любая идея уравнять чьи-то права формально либо обеспечить фактическое равенство там, где оно уже провозглашено на бумаге, встречает поддержку «прогрессивных сил».

Я не спорю: по совокупности результатов за последние несколько столетий движение политических институтов и практик к равенству прав сделало жизнь человечества лучше, а сами институты — более эффективными. Возможно, во многом путь к дальнейшему повышению качества жизни и эффективности институтов лежит скорее через рост фактического равенства политических прав, а не через его снижение. Во многом, но не во всем. Я лишь пытаюсь привлечь внимание к тем ситуациям, когда чрезмерное стремление к политическому равенству вызывает негативные последствия.

Глава 9

Метафора из теории игр

Экономисты и психологи в последние десятилетия неоднократно проводили так называемые ультимативные игры. В рамках эксперимента одному участнику эксперимента дается некая сумма Х, которую он может любым образом по своему усмотрению разделить между собой и другим участником эксперимента. Может предложить 50% на 50%, а может, например, 90% себе и 10% другому участнику. Второй участник либо принимает результаты распределения суммы, тогда оба получают ту часть денег, которую назвал первый участник, либо не принять, и тогда никто ничего не получает.

Несмотря на то, что с рациональной точки зрения второму игроку выгодно принять даже 1% от изначальной суммы Х, ибо 1% лучше, чем ничего, тем не менее, как показали результаты эксперимента, чем дальше предложение первого игрока отклоняется от равного распределения, тем выше вероятность того, что второй игрок откажется принять деньги ради того, чтобы и первый не получил ничего. В некотором смысле подобное решение можно обозначить как плату за обеспечение справедливости.

Обычно подобные игры проводились с относительно небольшими суммами Х в 10 или 100 долларов. Та часть суммы, от которой отказывался второй игрок, чтобы наказать первого за несправедливое предложение (плата за справедливость) априори не была для второго игрока критически важной. При этом пороговое значение при предложении, ниже которого второй игрок в любом случае отказывался от предложенного, в первых экспериментах колебалась между 20% и 26% от суммы Х.

Если мы мысленно смоделируем ситуацию (подобных экспериментов по понятным причинам не проводилось), что сумма Х крайне существенна для игроков, допустим, 1 млн долларов для участвующих в эксперименте студентов, ну или по-другому: второй игрок голодает, и те деньги, что он может получить по результатам игры, — единственные деньги, на которые он сможет купить себе еды в обозримой перспективе. Очевидно, что в подобной ситуации нижний порог предложения, который будет готов принять второй игрок, станет значительно меньше. Мало кто согласится принять один доллар из 100. Один доллар — посильная плата за то, чтобы сделавший несправедливое предложение первый игрок не получил свои 99 долларов. Однако готов ли будет второй студент отказаться от 10 000 долларов ради того, чтобы не дать первому получить 990 000 — большой вопрос.

А теперь представим, что для второго студента те деньги, которые он может получить в ходе эксперимента, — это единственные деньги, на которые он сможет купить себе еды в ближайшие две недели, но он об этом еще не знает. Он считает, что легко может отказаться от 10 долларов, чтобы наказать алчного первого игрока, предложившего разделить деньги 90/10, но не знает, что 10 долларов могли бы существенно облегчить ему предстоящее тяжелое голодание. Огромное количество эпизодов реальной истории, в частности, примеры многих революций, больше похожи на данную умозрительную ситуацию.

Но вернемся к ультимативным играм. Из множества проведенных экспериментов мы знаем, например, о том, что если двум игрокам перед игрой дать пройти какой-нибудь тест и сказать, что право быть первым игроком получает тот, кто справился с заданием лучше, то уровень несправедливости раздела средств, с которым будет согласен второй игрок, резко возрастает. Если второй игрок считает, что первый получил свою позицию благодаря личным заслугам, его толерантность к неравному разделу средств возрастает. Ведь первый игрок заслужил это.

Существенным моментом в этом эксперименте является тот факт, что не важно, кто прошел тест лучше. Если второй игрок на самом деле прошел его с лучшим результатом, но не знает об этом, то он все равно более склонен принять неравное предложение. Также на склонность второго игрока принять более неравный раздел суммы Х влияет то, выражается ли предлагаемая ему часть в процентах или деньгах (при процентах планка отказа выше), а также ситуация, когда второй игрок не обладает полной информацией о размере суммы Х (чем меньше информации, тем ниже планка принятия денег).

Теперь представим себе три следующие ситуации: 1) вторые игроки своими отказами от сделок, значение которых для них несущественно, добиваются от первых более выгодных условий; 2) вторые игроки отказываются от сделок на несущественную для них сумму и ничего не получают; 3) вторые игроки отказываются от сделок, считая, что сумма для них несущественна, и не зная, что в ближайшие недели им будет не на что есть. Иными словами, вторые игроки не осознают реальную стоимость своей борьбы за справедливость.

В первом случае борьба за справедливость успешна, во втором — все понесли несущественные потери, в третьем — потери участников носят критический для них характер.

Как сказано выше, организаторы эксперимента вполне способны манипулировать мнением игроков о справедливости раздела суммы: проводить тесты, давать неполную информацию, выражать предложение в процентах или абсолютных числах. Результаты подобной манипуляции в любую сторону будут полезными или вредными для вторых участников эксперимента в зависимости от того, в какой из описанных ситуаций они находятся. В первой им может пойти на пользу манипуляция, мотивирующая их бороться за справедливость, в третьей — даже очевидная дезинформация о том, что они написали тест хуже, может спасти их от голодной смерти.

Описанные выше примеры представляют собой метафору всей дискуссии о неравенстве, не важно, политической, научной или ведущейся в рамках художественных произведений. Нарративы, призывающие добиваться большего равенства, или, напротив, смириться с текущим порядком вещей, полезны или вредны не сами по себе, а в зависимости от того контекста, к которому они применяются.

Контекст, в котором мы живем сегодня, таков: по мере развития технологий и экономики растет разрыв в производительности труда между продуктивным меньшинством, производящим все большую долю благ в экономике (первые игроки в ультимативной игре) и большинством иждивенцев и малопродуктивных работников (вторые игроки). По мере нарастания объема экспертного знания об экономике и социальном мире также растет разрыв между «первыми игроками» и «вторыми игроками» в их способности принимать эффективные решения о дальнейшей стратегии развития социально-экономической системы.

С одной стороны, «первые игроки» могут сформулировать любое предложение о распределении создаваемых ими благ, с другой — отказ «вторых игроков» мириться с распределением, которое по любым причинам кажется им несправедливым, грозит нарушить социальный мир, сломать всю систему, и никто не получит ничего.

Ситуация осложняется одним важным фактором: «организаторы игры», (которыми в данной метафоре являются группы, способные манипулировать представлениями игроков о справедливости: писатели, политики, журналисты и т.д.) уже пару столетий строят всю свою манипуляцию таким образом, чтобы поднять планку представлений «вторых игроков» о справедливом размере причитающейся им доли. Вместо того чтобы говорить, что «первые игроки» проходят тест сильно лучше «вторых» (а они проходят лучше, и чем дальше, тем с большим отрывом), организаторы врут про то, что тест все пишут в среднем одинаково. Вместо того, чтобы излагать условия игры в величинах, скрывающих диспропорцию распределения «выигрыша», они соревнуются в том, как бы привлечь внимание к тем величинам, которые эту диспропорцию подчеркивают.

Таким образом, «вторые игроки» оказываются прямо дезинформированы о реальном масштабе их потерь в случае отказа. Те, кого в реальности содержат, думают, что их эксплуатируют. При этом представления «вторых игроков» о «справедливой доле» уже и так невероятно велики.

Наверное, направленность манипуляции «организаторов» способствует увеличению средней доли «вторых игроков», однако она также способствует и росту вероятности «отказа». И подобных «отказов» за эти 200 лет случилось множество, как на макро-, так и микроуровне, со всеми возможными негативными последствиями.

Вместо заключения

Подводя итоги, повторю свои ключевые тезисы.

1. В середине XIX в. неравенство в мире во всех возможных измерениях было гораздо выше текущих показателей. Живущее в роскоши и праздности меньшинство действительно эксплуатировало живущее в нищете большинство. Вертикальная социальная мобильность была затруднена, и сыну заводского рабочего было почти невозможно достичь стандартов жизни сына владельца фабрики. Существовали сословные привилегии и рабство. Метрополии и правда эксплуатировали колонии. Превосходство европейцев над другими расами, а мужчин над женщинами считалось очевидным. Большая часть стран управлялось монархами и так далее.

С тех пор мир очень сильно изменился. Изменился в лучшую сторону. И нарратив борьбы с неравенством сильно способствовал этим позитивным изменениям. Однако в изменившемся мире сохранился тот нарратив восприятия проблем неравенства, который соответствует реалиям XIX, а отнюдь не XXI в.

Сегодня в развитых странах неравенство в потреблении реальных благ минимально. Большая часть неравенства доходов конвертируется в символическое неравенство и неравенство в праве на принятие решений. Вертикальная социальная мобильность беспрецедентна: большая часть богатых людей не унаследовала свои состояния, а заработала их самостоятельно. Богатое меньшинство физически работает больше остального населения, а с учетом разницы в производительности труда производит гораздо больше. Наиболее развитые страны уже близки к ситуации, когда меньшинство содержит большинство, и данная тенденция будет только нарастать. Равенство политических прав в развитых странах в принципе превосходит границы разумного.

Неравенство в доходах между жителями богатых и бедных стран снижается. Беднейшие страны давно никто не эксплуатирует. Наоборот, они являются нетто-получателями помощи от богатых стран. За отдельными исключениями сословная, расовая или гендерная дискриминация отсутствует как минимум на уровне юридических норм. А там, где она сохраняется на уровне реальных практик, за редкими исключениями ее уровень снижается.

В то же время человечество за последнее столетие наработало большой опыт того, как излишнее стремление к равенству порождает прямо негативные последствия. Целый ряд социалистических экспериментов закончился катастрофами, включая массовый голод с миллионами жертв. В этих катастрофах, спровоцированных идеями всеобщего равенства, погибло гораздо больше людей, чем в результате холокоста. Поспешная деколонизация как минимум в половине случаев закончилась негативными последствиями разного масштаба. Зигзаги экономической политики неоднократно демонстрировали пределы, за которыми стремление к равенству наносит прямой экономический ущерб. Нарастают опасения по поводу прямой цензуры научных исследований. Цензуры, по природе очень похожей на цензуру инквизиции или социалистических режимов.

Мы очень близки к оптимуму неравенства, возможному на текущем технологическом уровне. Однако продолжаем воспроизводить представления, описывающие реальность XIX в., порождая тем самым фрустрацию, политическую нестабильность и неэффективные решения.

2. Последние десятилетия популярность приобретали психоанализ, эзотерические практики, буддистские верования и другие течения, в той или иной форме содержавшие в следующий тезис: «важно не столько то, что реально происходит, сколько то, как я к этому отношусь». Психотерапевты, личные коучи и разного рода гуру учат нас принимать мир таким, каким он является, не переживать по поводу вещей, которые мы не можем изменить, настраиваться на позитивный лад и многому подобному.

Хорошие психологи или гуру не призывают нас отказаться от карьеры или амбиций, но учат излишне не переживать в тех случаях, когда достижение наших целей невозможно или от нас не зависит. Они говорят нам, что главное — быть счастливыми.

Политические и экономические теории, касающиеся вопросов неравенства, существуют в прямо противоположной парадигме. Ни капли смирения, никаких компромиссов и готовности довольствоваться малым. Подавляющее большинство авторов увлечены обличением масштабов имущества, сконцентрированного в руках 0,1% населения, описанием уровня дискриминации определенных этнических или социальных групп и другими антиэлитаристскими построениями.

Если сравнивать инфлюэнсеров (экономистов, политиков, писателей) с родителями, а общество с ребенком, то та подача информации о неравенстве и устройстве общества, которую мы наблюдаем сегодня, похожа на то, как если бы родители с детства внушали ребенку, что если он не сможет заработать миллиард, то станет неудачником и проживет жизнь зря. Возможно, подобное внушение с детства и придаст чьей-либо карьере и мотивации дополнительное ускорение, но сделает большинство воспитываемых подобным образом детей куда менее счастливыми по жизни, чем они могли бы быть.

Я могу ошибаться в оценке того, где находится оптимум экономического или политического неравенства и насколько далеко от него современное общество. Однако в чем я точно не ошибаюсь, так это в том, что весь нарратив обсуждения данной проблематики в современной экономической литературе и политической риторике запредельно однобок. Отовсюду слышится лишь одна эмоциональная коннотация. Даже те авторы, которые исповедуют праволиберальные экономические взгляды, вынуждены повторять мантры о вреде неравенства и другие стандартные формулы, оказывающее определенное психологическое влияние на общественное сознание.

Это влияние однозначно негативно и делает миллиарды людей менее счастливыми. Возможно, средневековая церковь, учившая угнетенных крестьян смиренно относиться к своему положению, была перегибом, но господствующий сегодня нарратив восприятия тех же проблем — не меньший перегиб в иную сторону.

3. Господствующий сегодня нарратив всеобщего равенства имеет две разных линии обоснования. Первая линия носит религиозно-этический характер. Равенство провозглашено безусловным благом, а любая дискриминация — безусловным злом. Эти утверждения можно назвать этическими максимами, а можно — догматами светской религии, как кому больше нравится.

Вторая сводится к рационально-утилитаристскому обоснованию. Равные избирательные права способствуют лучшему контролю над бюрократией, снижают коррупцию и ведут к росту общественного благосостояния. Высокий уровень экономического неравенства может провоцировать бунты и забастовки. Равный доступ к образованию позволяет наиболее талантливым детям, вне зависимости от социального происхождения, привносить больший вклад в развитие науки и социальной сферы.

В этой рациональной составляющей пока еще допустимы и дискуссии о том, до какой степени неравенство может быть полезно. В частности, дискуссия о вероятности снижения стимулов для экономической активности из-за высокого уровня государственного перераспределения, обеспечивающего большее экономическое равенство, пока еще вполне допустима и респектабельна. Хотя 100 лет назад вполне были респектабельны и дискуссии том, что имущественный ценз на выборах увеличивает качество государственного управления, каковые сегодня могут быть преданы анафеме как нарушающие религиозно-этические догматы о всеблагости равенства.

Таким образом, мы наблюдаем, что зона допустимого рационалистического обсуждения оптимального неравенства неуклонно сокращается. Все меньше вопросов, в ответах на которые можно рассуждать в терминах оптимально/неоптимально, и все больше тех проблем, где доминирует религиозно-этическое определение добра и зла.

Одним из механизмов, из-за которого зона рационального осмысления проблем сокращается, является безропотное согласие экономистов и политиков правых взглядов произносить ритуальные фразы и «символы веры» о том, что неравенство — это зло, что с ним нужно бороться, что проблемы народов не в имманентных качествах этих народов, а в мифических последствиях колониализма, рабства и т.д. Если название структуры смещается с «изучения неравенства» на изучение методов борьбы с неравенством, то зона допустимой дискуссии неминуемо сократится.

Культ политкорректности, охвативший страны Запада, порождает те же проблемы. Это в полном смысле слова религиозный культ дезинформации, тотально затрудняющий рациональное осмысление многих вещей. Мешающий в том числе и самим дискриминированным. Как минимум заимствовать более эффективные практики и развиваться.

Современный капитализм вряд ли мог возникнуть, если бы церковь в Средние века не изменила (как минимум по факту) свое отношение к богатству и ростовщичеству. Там, где большинство искренне верит, что богатство — это грех, эффективная экономика невозможна. Сложно изучать астрономию, если ежедневно повторяешь молитву «спасибо Господу, создавшему плоскую землю». Даже простое ритуальное повторение политкорректных оговорок само по себе вредит социальным наукам.

4. И еще раз повторю ключевую мысль. Нарратив очень часто оказывает большее влияние, нежели объективная реальность. Фрустрация, восприятие дискриминации, политическая нестабильность — все это часто больше зависит от господствующего нарратива, нежели от объективного уровня неравенства или дискриминации. Если объективные возможности дальнейшего снижения неравенства ограничены нарратив о необходимости бескомпромиссной борьбы с неравенством прямо вреден. На мой взгляд, именно эту картину мы сегодня и наблюдаем.

Примечания

1. National Center For Education Statistics. 120 Years of American Education: A Statistical Portrait [Electronic resource]. — https://nces.ed.gov/pubs93/93442.pdf.

2. The overweight and obesity transition from the wealthy to the poor in low- and middle-income countries: A survey of household data from 103 countries. Tara Templin, Tiago Cravo, Oliveira Hashiguchi, Blake Thomson, Joseph Dieleman, Eran Bendavid [Electronic resource]. — https://journals.plos.org/plosmedicine/article?id=10.1371/journal.pmed.1002968, (27.11.2019), (27.11.2019).

3. Average, Median, Top 1%, and all United States Household Income Percentiles in 2019 [Electronic resource]. https://dqydj.com/average-median-top-household-income-percentiles/.

4. Там же.

5. Inequality and Mobility over the Past Half Century using Income, Consumption and Wealth Jonathan D. Fisher Stanford University David S. Johnson1 University of Michigan [Electronic resource]. — https://www.nber.org/chapters/c14444.pdf (27.06.2020).

6. The Expanding Workweek? Understanding Trends In Long Work Hours Among U. S. Men, 1979–2004 Peter Kuhn Fernando Lozano [Electronic resource]. — Explaining the Increase in Long Work Hours among American Men, 1979–1999 (nber.org) (12.2005).

7. Там же.

8. The times they are not changin’: Days and hours of work in Old and New Worlds, 1870–2000 Michael Hubermana Chris Minns Explorations in Economic History Volume 44, Issue 4, October 2007, Pages 538–567.

9. У нас нет строгих статистических данных по отработанному времени богатых на длинной исторической перспективе, но мы однозначно можем утверждать, что число работающих среди 2% богатых женщин сегодня выросло минимум в пять раз даже по отношению к 1950 г., и по всей видимости во многие десятки раз по отношению к 1870 г. Среди самых богатых 2% мужчин образца 1870 г. также был довольно велик процент мало работающей аристократии и рантье, ниже мы обсудим, что среди самых богатых 2% мужчин современных развитых стран процент неработающих исчезающе мал.

10. https://www.epi.org/publication/ib348-trends-us-work-hours-wages-1979–2007/.

11. https://www2.census.gov/library/publications/1952/demographics/p60-09.pdf.

12. https://ifstudies.org/blog/the-real-housewives-of-america-dads-income-and-moms-work.

13. https://www.nber.org/system/files/working_papers/w13837/w13837.pdf.

14. https://www.princeton.edu/~ceps/workingpapers/125krueger.pdf.

15. Banarto, McClellan, Kagy and Garber, 2004.

16. Kaiser Family Foundation analysis of Medical Expenditure Panel Survey, Agency for Healthcare Research and Quality, U. S. Department of Health and Human Services 2016.

17. Вокруг мотивации и масштабов такого поведения существует грандиозная дискуссия, однако факт диспропорции вклада сомнений не вызывает. Весьма подробное обсуждение природы данных механизмов см.: Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели: От инстинктов к сотрудничеству. — М.: Эксмо, 2013.

18. Poverty and Shared Prosperity 2016. Taking on Inequality. World Bank Group. [Electronic resource]. https://openknowledge.worldbank.org/bitstream/handle/10986/25078/9781464809583.pdf.

19. Там же.

20. Миланович Б. Глобальное неравенство. Новый подход для эпохи глобализации. — М.: Издательство Институт Гайдара, 2017.

21. Cost of living in cities around the world. Prices and Earnings 2018. [Electronic resource]. — https://www.ubs.com/minisites/prices-earnings/en/cities/doha/.

22. The AfrAsia Bank. 2019 Global Wealth Migration Review. Summary Presentation. [Electronic resource]. https://e.issuu.com/embed.html?u=newworldwealth&d=gwmr_summary_presentation_2019 (April 2019).

23. Миланович Б. Глобальное неравенство. Новый подход для эпохи глобализации. — М.: Издательство Институт Гайдара, 2017.

24. См. там же.

25. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Том 2. Игры обмена. — М.: Весь мир, 2007.

26. Yacht Market Size, Share & Trends Analysis Report By Type (Super Yacht, Flybridge Yacht, Sport Yacht, Long Range Yacht), By Yacht Length (Up To 20 Ft, 20 To 50 Ft, Above 50 Ft), By Region, And Segment Forecasts, 2019 — 2025 [Electronic resource]. — https://www.grandviewresearch.com/industry-analysis/yacht-market.

27. Super luxury car sales posted a double-digit growth as world billionaires expand [Electronic resource]. — https://www.jato.com/luxury-car-sales-posted-a-double-digit-growth-as-world-billionaires-expand/, 22.03.2017.

28. Value of the personal luxury goods market worldwide from 1996 to 2019 [Electronic resource]. — https://www.statista.com/statistics/266503/value-of-the-personal-luxury-goods-market-worldwide/.

29. Government Expenditure on Public Order and Safety [Electronic resource]. — https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php/Government_expenditure_on_public_order_and_safety, 02.2020.

30. Public Order and Safety Spending Worldwide [Electronic resource]. — https://knoema.com/infographics/gqzvwxc/public-order-and-safety-spending-worldwide, 01.03.2019.

31. https://www.bls.gov/opub/btn/volume-4/people-who-are-not-in-the-labor-force-why-arent-they-working.htm.

32. Пикетти Т. Капитал в XXI веке / пер. с фр. А. А. Дунаев. — М.: Ад Маргинем, 2016. График 11.3.

33. Когда человек самозанятый или ведет небольшой собственный бизнес, у него очень сложно отделить трудовые доходы от доходов от капитала. Адвокаты, нотариусы, певцы или средние бизнесмены получают смешанные доходы.

34. Пикетти Т. Капитал в XXI веке / пер. с фр. А. А. Дунаев. — М.: Ад Маргинем, 2016. График 11.10

35. Иноземцев В. Отношения между богатыми и бедными радикально изменились. Праздность и роскошь во все меньшей мере выглядят привилегией состоятельных классов [Электронный ресурс]. — https://www.mk.ru/economics/2020/06/29/otnosheniya-mezhdu-bogatymi-i-bednymi-radikalno-izmenilis.html, 29.06.2020.

36. В развитых странах сегодня мы видим примеры широкого краудфандинга и гражданского активизма для достижения политических целей, однако в историческом контексте это пока редкость.

37. Фон Хайек Ф. Дорога к рабству / Пер. с англ. — М.: Новое издательство, 2005. С. 116. [Электронный ресурс]. — https://www.r-5.org/files/books/economics/goverments/Friedrich_A_Hayek-Road_to_Serfdom-RU.pdf.

38. См. там же. — С. 129.

39. У решений собственников существуют свои издержки, и излишнее сосредоточение экономической власти в их руках также может привести к катастрофе, правда, не экономического, а политического свойства.

40. Справедливости ради, стоит сказать, что исследования выявляли и негативные эффекты от наличия крупного акционера, однако абсолютное большинство подобных эффектов связано не с чистой прибылью (показателем, в наибольшей степени отражающим экономическую эффективность принимаемых решений) самой корпорации, а с эффектами, возникающими на рынке ее акций. На эффективность экономической системы в целом первый фактор влияет гораздо больше, нежели второй.

41. Turchin P. Ages of Discord: A Structural-Demographic Analysis of American History // Paperback-October 2, 2016.

42. Для целей нашего повествования я не вижу смысла излагать всю последовательную логику структурно-демографической теории.

43. Аллахвердян А. Г. Динамика научных кадров в советской и российской науке: Сравнительно- историческое исследование / Науч. ред. Е. З. Мирская. — М.: Когито-Центр, 2014.

44. Turchin P. Ages of Discord: A Structural-Demographic Analysis of American History // Paperback — October 2, 2016.

45. Николс Т. Смерть экспертизы. Как интернет убивает научные знания. — М.: Эксмо, 2019. 350 с.

46. «Правило Рассела».

47. Николс Т. Смерть экспертизы. Как интернет убивает научные знания. — М.: Эксмо, 2019. 350 с.

48. Николс Т. Смерть экспертизы. Как интернет убивает научные знания. — М.: Эксмо, 2019. 350 с.

49. В работе К. Маркса и Ф. Энгельса «Манифест коммунистической партии» 1848 г. декларируются и обосновываются цели, задачи и методы борьбы зарождавшихся коммунистических организаций и партий. — Прим. авт.

50. Автобиографическая книга А. Гитлера «Моя борьба» (Adolf Hitler. Mein Kampf) была написана в 1925 г. — Прим. авт.

51. Заранее оговорюсь, что я человек максимально далекий от генетики и медицины и не могу иметь никаких профессиональных суждений по описанным ниже примерам. Возможно, они не верны или спорны. Однако даже если конкретный пример не верен, это не отменяет тех вопросов, которые в связи с ним возникают. — Прим. авт.

52. Caspi A., McClay J., Moffitt T. E., Mill J., Martin J., Craig I. W., … Poulton R. Role of genotype in the cycle of violence in maltreated children. Science. 2002; 297(5582):851–854. Dorfman H. M., Meyer-Lindenberg A., Buckholtz J. W. Neurobiological mechanisms for impulsive-aggression: The role of MAOA. In: Miczek K. A., Meyer-Lindenberg A, editors. Neuroscience of Aggression. Springer; Berlin Heidelberg: 2014. pp. 297–313.

53. The Forensic Use of Behavioral Genetics in Criminal Proceedings: Case of the MAOA-L Genotype [Electronic resource]. — https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC5250535/ (04.11.2016).

54. Molecular Genetics and the Human Personality. [Electronic resource]. — https://www.researchgate.net/publication/216608383_Molecular_Genetics_and_the_Human_Personality (01.2002); Molecular genetics of personality. [Electronic resource]. — https://europepmc.org/article/med/15717990 (01.03.2005).

55. The association between creativity and 7R polymorphism in the dopamine receptor D4 gene (DRD4). [Electronic resource]. — https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3752433/ (26.08.2013).

56. Friendships Moderate an Association Between a Dopamine Gene Variant and Political Ideology. [Electronic resource]. — https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3265335/ (24.01.2012).

57. Population migration and the variation of dopamine D4 receptor (DRD4) allele frequencies around the globe. [Electronic resource]. — https://escholarship.org/uc/item/7br14384 (1999); Novelty‐seeking DRD4 polymorphisms are associated with human migration distance out‐of‐Africa after controlling for neutral population gene structure [Electronic resource]. — https://onlinelibrary.wiley.com/doi/abs/10.1002/ajpa.21507 (05.04.2011).

58. Роль полиморфизма гена DRD4 дофаминэргической системы в успеваемости и поведенческих стереотипах этнически различных когорт студентов. [Electronic resource]. — http://ngmu.ru/cozo/mos/article/text_full.php?id=1980 (2015).

59. Смотри, например: Puhl R. M., Andreyeva T., Brownell, K.D (2008). Perceptions of weight discrimination: prevalence and comparison to race and gender discrimination in America. International Journal of Obesity. doi:10.1038/ijo.2008.22.

60. Предвижу возражение, что с избыточным весом можно бороться, а цвет кожи задан врожденно, однако это как минимум не совсем так. Для довольно значительного числа тучных людей их состояние во многом обусловлено генетически, кроме того, религию тоже можно сменить, однако дискриминацию религиозных групп господствующий нарратив ставит в один ряд с дискриминацией этнических. — Прим. авт.

61. Muhammed Abdul Khalid (National University of Malaysia) Li Yang (Paris School of Economics). Income inequality and ethnic cleavages in Malaysia evidence from distributional national accounts (1984–2014). [Electronic resource]. — http://www.ecineq.org/ecineq_paris19/papers_EcineqPSE/paper_481.pdf. (April 15, 2019).

62. Там же. Таблица 4.18.

63. См. там же. Рисунок 4.2.

64. Daniel Suryadarma, Wenefrida Widyanti, Asep Suryahadi, Sudarno Sumarto. From Access to Income: Regional and Ethnic Inequality in Indonesia. [Electronic resource]. — https://media.neliti.com/media/publications/51092-EN-from-access-to-income-regional-and-ethnic-inequality-in-indonesia.pdf. (May, 2006).

65. Gomez, Terence E.; Hsiao, Michael Hsin-Huang (2013). Chinese Business in Southeast Asia: Contesting Cultural Explanations, Researching Entrepreneurship. Routledge. p. 108. ISBN978–0700714155. [Electronic resource]. — https://opinion.inquirer.net/31223/ethnic-chinese-dominate-ph-economy (22.06.2012).

66. American Community Survey 2018. United States Census Bureau. Retrieved (July 26, 2020).

67. Карамаев С. Белый и черный национализм в Родезии. [Электронный ресурс]. — https://cyberleninka.ru/article/n/belyy-i-chernyy-natsionalizm-v-rodezii/viewer.

68. Колониализм принимал разные формы и траектории развития. Например, английские колонии сильно отличались от португальских, не говоря уже о том, что происходило на территориях, контролируемых милитаристской Японией. Упоминая общие тенденции колониализма, я имею в виду в первую очередь колонии Англии, Франции, Голландии и Бельгии. — Прим. авт.

69. https://www.ucl.ac.uk/economics/sites/economics/files/7._cokic_german_colonies_profitable.pdf.

70. См., например, https://onlinelibrary.wiley.com/doi/abs/10.1111/j.1468–0289.1993.tb01331.x.

71. Тут, правда, очень большую роль играет вопрос глобального распределения имперских военных расходов. С одной стороны, английское адмиралтейство еще в начале ХХ в. стыдило колонии и доминионы за небольшой вклад в содержание армии, а средний англичанин тратил на содержание имперской армии примерно в 50 раз больше, чем средний житель африканской колонии. Если рассматривать содержание английской армии как плату за защиту, то африканские колонии и близко не были способны покрыть подобные расходы. С обретением независимости их прямые расходы на оборону возросли. С другой стороны, в дорогую геополитику играли отнюдь не африканские вожди, а английские лорды. Англичане платили за влиятельность собственной элиты, за что платили жители колоний, непонятно.

72. https://halshs.archives-ouvertes.fr/halshs-01820209/document.

73. Clark G. The Balance Sheets of Imperialism By Grover Clark Foreign Affairs (October 1936).

74. Gann L., Duignan P. (1967) Burden of Empire: An Appraisal of Western Colonialism in Africa South of the Sahara.

75. Там же.

76. Мы обладаем гораздо меньшим объемом сопоставимых данных для первой половины ХХ в., нежели для последующего периода, и строгие данные по подушевому ВВП отсутствуют. Однако целый набор косвенных данных (динамика экспорта и инвестиций, изменение отношения средних зарплат к цене потребительской корзины по ряду стран) позволяют с высокой уверенностью предполагать, что подушевые доходы в колониальной Африке первой половины ХХ в. росли быстрее, чем в среднем развивающихся странах, и не сильно медленнее, чем в развитых странах, в тот же период. См. например Benno J. Ndulu, Lopamudra Chakraborti, Lebohang Lijane, Vijaya Ramachandran, Jerome Wolgin. Challenges of African Growth. Opportunities, Constraints, and Strategic Directions [Electronic resource]. — http://documents1.worldbank.org/curated/en/329071468010472960/pdf/399890PAPER0AF101OFFICIAL0USE0ONLY1.pdf. При этом в некоторых британских колониях подушевой ВВП за период 1900–1946 гг. мог вырасти более чем в три раза. Так или иначе, такого бросающегося в глаза разрыва в темпах роста, который наблюдался между Африкой и другими развивающимися странами в последние 60 лет, в 1900–1960 гг. и близко не наблюдалось. — Прим. авт.

77. Max Roser. Economic Growth. Our World in Data. [Electronic resource]. — https://ourworldindata.org/economic-growth.

78. Benno J. Ndulu, Lopamudra Chakraborti, Lebohang Lijane, Vijaya Ramachandran, Jerome Wolgin. Challenges of African growth. Opportunities, Constraints, and Strategic Directions. [Electronic resource]. — https://documents1.worldbank.org/curated/en/329071468010472960/pdf/399890PAPER0AF101OFFICIAL0USE0ONLY1.pdf.

79. Я привожу объективный факт, который сложно опровергнуть и у которого могут быть любые объяснения. Он не содержит никаких призывов к насилию или даже утверждений о чьем-либо превосходстве. Просто несколько резонирует с мейнстримной идеологической картиной мира. — Прим. авт.

80. Одно из возможных объяснений, на котором я не настаиваю, ибо не способен строго обосновать, состоит в следующем. 6000 лет назад человечество жило в социальной среде примерно одинаковой сложности. Последние 100 лет большая часть человечества также живет в социальной среде сопоставимой сложности. Однако между этими двумя периодами много поколений людей существовало в различных условиях.

У охотников-собирателей кооперация и сотрудничество реализовывались лишь в небольших однородных группах и носили несложный характер. В то же время разрешение споров путем прямого открытого личного или группового конфликта было обычной практикой. Конкуренция между племенами или внутри племени часто была построена на принципе «мы или они». Проигравшие конфликт часто лишались жизни. Чужой был почти всегда врагом.

В более развитых аграрных обществах механизмы кооперации усложнялись, а разрешение прямых конфликтов все в большей степени становилось уделом специализированных групп (воины, знать). Кровавые конфликты среди рядовых крестьян или рабов пресекались. Таким образом, несмотря на то что войны могли носить еще более кровавый характер, нежели в первобытном обществе, общая практика повседневной жизни абсолютного большинства населения сводилась либо к подчинению вышестоящим, либо к поиску компромисса с равными. Разрешение конфликта в логике «мы или они» стало уделом специализированных групп и было слишком рискованно для большинства. Проигравшие конфликт вместо уничтожения чаще просто теряли социальный статус. Доверие начинает распространяться на более широкую группу людей, нежели семья или племя: на единоверцев или сограждан.

Способность к компромиссам и кооперации — необходимое условие развития сложноустроенных обществ, с большой долей городского населения: гильдии, цеха, соседство различных религий, разделение труда, сложные политические альянсы. Умение выстраивать взаимовыгодную кооперацию, построенную на множественных компромиссах, становится важнейшим фактором как личного, так и межгруппового отбора. Помимо умения сплотить «своих» не менее важным становится умение доверять и сотрудничать с «чужими» и не похожими.

Конфликты и конкуренция в таких обществах носят более сложный характер и реже приводят к уничтожению оппонентов. Умение подчиняться и соблюдать правила становятся важнее для естественного отбора, нежели способность биться за место под солнцем до последнего вздоха. Конфликты, где ставка — жизнь, в логике «мы или они» в подавляющем большинстве случаев — удел специализированных групп знати или бандитов. Даже у военных для успеха важнее становится способность слушаться приказов, а не личная агрессивность. И естественный отбор работает соответствующим образом.

В последнее время появляется все больше свидетельств влияния генетики на уровень кооперации и доверия незнакомцам (см. например, David Cesarini, Christopher T. Dawes, James H. Fowler, Magnus Johannesson, Paul Lichtenstein, Björn Wallace. Heritability of cooperative behavior in the trust game // PNAS, March 11, 2008. V. 105. №10. P. 3721–3726). О влиянии генов на стратегию поведения в конфликте подробно писал еще Ричард Докинз, согласно которому линия «обострение конфликта — избегание конфликта» запрограммирована генетически, а культура и воспитание предопределяют скорее форму, в которую облекается данная стратегия в конкретных обстоятельствах.

Очевидно, что тысячелетия жизни разных человеческих популяций в столь разных условиях социального взаимодействия и отбора, привели к тому, что разные народы на сегодняшний момент в среднем имеют несколько отличающиеся навыки кооперации, доверия и поведения в конфликтах. Везде встречаются разные люди, но в обществе, отстоящем от охотников-собирателей или примитивных аграрных обществ на пять поколений, процент людей, чья генетика меньше способствует компромиссам и доверию, будет объективно меньше, чем в обществе, отстоящем от них на 200 поколений.

Отдельный человек, не склонный к компромиссам и кооперации, может быть вполне успешен и в современном развитом обществе, где сети доверия и кооперации поддерживаются большинством населения. Однако если в обществе в целом высок процент людей, не склонных к доверию и кооперации, воспринимающих конфликты в логике «мы или они», то построение в подобном обществе устойчивой системы достижения компромиссов и учета интересов — задача гораздо более сложная. Какой бы продуманной ни была институциональная площадка для достижения компромисса, вероятность его достижения все равно зависит от средней генетической склонности участников к тому, чтобы договариваться. В подобном обществе более вероятен выбор между гражданской войной и диктатурой.

Понятно, что строгое научное обоснование генетической природы подобных различий на сегодняшний момент отсутствует, однако если заменить слово «генетика» на слово «культура», выводы изменятся не сильно. — Прим. авт.

81. Жан-Бедель Бокасса — один из диктаторов XX в., президент ЦАР в период 1966–1976 гг., император ЦАР в период 1976–1979 гг. — Прим. авт.

82. Иди Амин Дада — угандийский военный и государственный деятель, президент Уганды в 1971–1979 гг. — Прим. авт.

83. Можно, конечно, возразить что препятствие состоит в том, что африканцы помнят, как португальцы торговали рабами, а бельгийцы отрубали африканцам руки за плохую выработку. Однако, допустим, маори еще совсем недавно поедали врагов и отрезали человеческие головы в ритуальных целях. Многие ли из нас, отправляясь в Новую Зеландию, реально опасаются быть съеденными или обезглавленными живущими там маори? Ожидать, что современные бельгийцы поведут себя так же, как бельгийцы при короле Леопольде, примерно то же самое, что опасаться быть съеденным маори в современной Новой Зеландии. — Прим. авт.

84. Режим апартеида пал в 1994 г., однако те экономические сложности, с которыми страна столкнулась уже в 1980-е, были обусловлены в основном ростом нестабильности и международными санкциями из-за борьбы с несправедливостью режима. Устойчивое эффективное состояние режима апартеида, когда издержки от его несправедливости не превышали выгод от эффективности, — это скорее 1960–1970 гг., а не волатильные 1980-е.

85. Понятно, что лучшее образование белого меньшинства было во многом обусловлено политикой направленной дискриминации и ограничения расходов на образование не белого населения. Однако далеко не только этим. Европейские колонисты приехали с континента с другим уровнем и традициями образования. Их родители и прародители были более образованны (как родители и прародители дворян были более образованны в сравнении с основной массой населения). Даже при равном доступе к образованию на уровне государственной политики нивелировать разницу такого масштаба возможно лишь через несколько поколений.

86. Довольно легко представить ситуацию, в которой наследование власти обеспечивало лучшее среднее качество решений политической элиты, нежели конкурентный отбор. Например, бедные античные и средневековые общества не располагали ресурсами для того, чтобы дать образование всем. Отбор по случайности рождения подразумевал, что тот, кому повезло родиться в знатной семье, с детства получит какое-то образование, и являлся большим шагом вперед по сравнению с вполне себе меритократическим отбором, при котором вождем становился тот, кто смог убить всех противников в поединках. Система наследования мест в иерархии не только снижала издержки конкуренции, но и в среднем обеспечивала более высокий уровень образования представителей элиты, теоретически способствовавший принятию более качественных решений.

87. Niehues J. 2016. Ungleichheit: Wahrnehmung und Wirklichkeit — ein internationaler Vergleich. Wirtschaftsdienst 96, Nr. 1 (22. Marz 2016): 13–18. (Нихус Ю. Международные сравнения субъективных представлений о неравенстве и предпочтений по перераспределительной политике.).

88. Там же.

89. Markus K. Helmut S. Perceptions of Inequality Markus Knell and Helmut Stix — Oesterreichische Nationalbank [Electronic resource]. k http://www.ecineq.org/ecineq_nyc17/FILESx2017/CR2/p88.pdf (02.2017).

90. Очевидно, что для строгого обоснования подобного тезиса необходимо сопоставление изменений фактического уровня неравенства и изменения представлений о неравенстве в рамках широкой выборки стран на протяжении длительного времени в рамках единой методологии. Выскажу гипотезу, что со временем и накоплением данных о статистических рядах, низкий уровень корреляции между этими двумя показателями будет доказан. — Прим. авт.

91. Perez-Truglia R. The Effects of Income Transparency on Well-Being: Evidence from a Natural Experiment [Electronic resource]. — https://www.nber.org/system/files/working_papers/w25622/w25622.pdf (02.2019,09.2019).

92. В указанном исследовании разбираются и другие гипотезы подобных изменений поведения, однако все они признаются недостаточными.

93. Robert J. Barro (1999).

94. Erik Thorbecke & Chutatong Charumilind, Economic Inequality and Its Socioeconomic Impact, 30 World Development 1477, 1488 (April 22, 2002).

95. Следует оговориться, что скорее всего С = 0 также будет оказывать дестимулирующий эффект на экономику, лишая многих людей стимула к труду, и тут существует некий оптимум Со и если С < Со, то это плохо. Однако представляется, что Со сильно ниже Хоо.

96. Макс Вебер формулировал эту мысль несколько иначе, я намеренно сместил здесь акценты.

[1] Банерджи А., Дюфло Э. Экономическая наука в тяжелые времена. Продуманные решения самых важных проблем современности. — М: Издательство Института Гайдара, 2021.

[2] Саррацин Т. Германия. Самоликвидация. — М.: АСТ, 2016

Руководитель проекта И. Позина

Дизайнер Д. Агапонов

Корректор Е. Жукова

Компьютерная верстка Б. Руссо

© Некрасов Д., 2021

© Оформление. ООО «Альпина ПРО», 2022

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2022

Некрасов Д.

Социальное неравенство: Альтернативный взгляд / Дмитрий Некрасов. — М.: Альпина ПРО, 2022.

ISBN 978-5-9075-3426-1

Content

Некрасов Дмитрий Социальное неравенство: Альтернативный взгляд @bookinieros