Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга вторая

Интервью и литературная запись Валерия Перевозчикова

Валерий Кузьмич Перевозчиков

От издательства

Высоцкий категорически отказывался отвечать на вопросы о личной жизни. «Я не люблю… когда чужой мои читает письма, заглядывая мне через плечо…» Но такая уж судьба великого человека, особенно судьба посмертная, — быть рассмотренным под микроскопом потомками до последнего «лоскутка души».

Правда редко бывает деликатной, а люди обязаны щадить чувства родных и близких. Но надо говорить всё. Необходимо с максимально возможной точностью зафиксировать воспоминания всех людей, которые общались, работали, дружили или хотя бы видели Высоцкого. Проходит время, и остаётся одна голая правда. Но если мы не скажем всего сейчас, то правда может оказаться неполной. Чем больше мы узнаем правды — пусть самой горькой, — тем скорее поймём, что никакая правда не может бросить тень на личность Высоцкого…

В 1988 году в издательстве «Московский рабочий» вышла книга «Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого». В ней журналист Валерий Перевозчиков впервые собрал интервью и беседы с людьми, близко знавшими Высоцкого, где каждый из рассказчиков (а их несколько десятков) делился описанием наиболее запомнившихся и интересных для него событий.

В 1992 году была издана вторая книга с таким же названием (М.: Петит, 1992). Точнее, «книга третья»… Дело в том, что вторая книга готовилась к производству в том же году в издательстве «Россия молодая», однако напечатана так и не была. Но ещё до того, как было принято решение об её издании, Валерий, не будучи уверенным, что книгу возьмут в печать, передал в журнал «Вагант» бо́льшую часть её материала для публикации, которая и была осуществлена тогда же в «Библиотеке Ваганта» в виде четырёх небольших брошюр (№№ 6–9, 1992), озаглавленных «Страницы будущей книги».

Подзаголовок оказался пророческим: «страницы» так и остались страницами — сама книга, в том виде, в котором её задумал автор в свет так и не вышла. Отдельные её материалы впоследствии были включены в книгу Перевозчикова «Правда смертного часа» (М.: Вагриус 2006), фрагменты некоторых интервью использованы им для подготовки других сборников…

Непосредственно у нас в издательстве «Алгоритм» выходила книга Перевозчикова «Владимир Высоцкий: только самые близкие». Планировали издать ещё одну: Валерий хотел подробно осветить пребывание Высоцкого на Кавказе, собирал материал, присылал для ознакомления. В последнем письме писал мне: «Взгляни, что получается… Но это пока черновой вариант — ошибки, повторы, — буду править и дополнять! Удачи, здоровья!» К сожалению, самому автору здоровья не хватило — работу над новым произведением он закончить не успел.

Издательство посчитало целесообразным и необходимым в год 85-летия Высоцкого опубликовать наконец материалы второй книги «Живая жизнь» в виде полноценного издания, восстановить тем самым неизвестные штрихи к его биографии и отдать дань памяти Валерия Кузьмича Перевозчикова — первого биографа Владимира Высоцкого.

Сборник дополнен также не опубликованными в книгах интервью В. Перевозчикова, печатавшимися в разные годы в журнале «В поисках Высоцкого» (издание Пятигорского государственного университета), главным редактором которого он являлся.

Борис Акимов

Благодарю за помощь в подборе иллюстраций:

Сергея Жильцова, Татьяну Зайцеву, Игоря Рахманова, Светлану Сидорину, Викторию Чичерину, а также Галину Юрову — наследницу фотографа Александра Стернина, материалы из архива которого были использованы в этой книге.

Стоял тот дом, всем жителям знакомый

Предисловие

Стендаль сказал, что биографию великого человека «придётся заново переписывать каждые пятьдесят лет». Со дня смерти Владимира Высоцкого прошло немногим более десяти лет — биографии ещё нет, идёт накопление материалов. За эти десять лет многое изменилось в нашей жизни, даже человеческий воздух стал другим.

Меняются и воспоминания о Высоцком. Заканчиваются публикации определённого и довольно ограниченного круга людей, становятся известными другие имена. Имена, как правило, менее известные, но люди зачастую более осведомлённые.

Содержание и стиль воспоминаний тоже изменяются. Разумеется, «у памяти — хороший вкус». И это её благородное несовершенство вначале оправдывало и вполне понятную восторженность, и вполне определённую недоговорённость. Тем более, что времена были не самые искренние. Теперь и времена совсем другие, и судьба Высоцкого состоялась. В ней нет ничего случайного и незначительного. Важно всё.

Однажды Высоцкий сказал об обработке своих песен профессиональными композиторами: — получается не совсем то, что он хотел выразить. Главное, «затушёвывается трагизм». «Смерть Высоцкого — это человеческая жертва», — сказал в июле 1980 года Иван Никитович Денисюк (первый советский номограф, по его чертежам был сделан макет к спектаклю Театра на Таганке «Пристегните ремни».) Неужели жизнь человека масштаба Высоцкого — это трагическая трата и отдача?

На наших глазах «сошли с дистанции» достаточно крупные поэты. Им не повезло — они умели экономить силы. Теперь живут в уюте воспоминаний о самих себе. Но «с точки зрения вечности» этот комфорт относителен.

Обыкновенные люди живут от жизни, а Высоцкий жил от смерти. Его трагический реализм не только в трагических стихах, но и в другой цене времени. «Время не есть некая данность, оно созидается» (Илья Пригожин, лауреат Нобелевской премии). Поэтому возможно, что время — категория творимая, творимая человеком. Можно предположить, что самая честная единица времени — это прожитая человеческая жизнь.

Давно известно, что не из каждой жизни получается судьба, и что «нельзя стать великим малой ценой». Высоцкий расплатился главным — своей жизнью.

«Человеческая судьба, оплачивающая своим жизненным трагизмом творческий акт, служит гарантией нешуточности обращённого к людям слова» (С. С. Аверинцев). Может быть, именно в этом глубинная причина интереса не только к творчеству Высоцкого, но и к его жизни и судьбе. «Нам важно знать, каким был человек, который состоялся несмотря ни на что, который один сумел поднять глыбу молчания» (А. Битов).

Вспоминая о других, нельзя не говорить о себе. Рассказывая о себе, трудно сохранить беспристрастность. Конечно, воспоминание не исповедь — исповедь предполагает покаяние, — но людям свойственно естественное чувство вины перед ушедшими. Мы поняли и приняли тяжеловесную истину Достоевского: «все виноваты перед всеми». «Только почему моя вина всех очевиднее и тяжелее?» (Ю. Гордеев).

Марина Влади первой задала вопрос: «Почему Володя умер в 42 года»? Физическую причину она знала заранее, но хотела выяснить все факты и обстоятельства. Истина редко бывает деликатной, кроме того, мы обязаны щадить чувства родных и близких. И всё же необходимо с максимальной точностью зафиксировать воспоминания всех людей, которые встречались, общались или хотя бы видели Высоцкого на концертах, спектаклях, потому что в «непредсказуемом потом» будут рассматриваться самые мелкие косвенные факты, будут выдвигаться самые невероятные версии…

Что же касается людей, которые «отказываются помнить», то неужели они прожили жизнь, которой не было?! В конце концов «все пройдёт — останется только правда».

Время идёт, множатся издания стихов и песен Владимира Высоцкого. Но удивительным образом Высоцкий в большей мере присутствует в нашей жизни, а не в литературе. А что может быть лучше для поэта?! Для русского поэта.

Виктор Борисович Шкловский в своей последней книге успел написать о Высоцком, о его странных песнях… Что они поются так, что человеку «нужно вырасти и душевно переодеться».

Силу воздействия живого слова измерить трудно. Но можно предположить, что подлинный шедевр отличается от талантливой вещи наличием некоего энергетического поля. Вот тогда произведение искусства может стать личным происшествием, тогда оно способно вмешаться в человеческую судьбу.

«Смерть поэта расставляет окончательные точки и ударения в его стихах» (Поль Валери), но, разумеется, не в его жизни. Это дело времени и людей. Можно ещё раз напомнить об ответственности современников, ответственности, главным образом, перед будущим.

Что касается позиции автора, то она в следующих словах Н. Н. Бахтина: «Биография дарственна: я получаю её от других и для других».

Спасибо всем.

Валерий Перевозчиков,

апрель 1990 года.

Михаил Яковлевич Яковлев

Ну, что вам рассказать о нашем доме…

Однажды я шёл по проспекту Мира: от Рижской до самой Колхозной площади… И вдруг поймал себя на мысли — а я ведь старше всех этих домов. Весь проспект был построен на моей памяти… А когда меня в школе спрашивали: «Где живёшь?» и я отвечал: «В большом доме», — то все знали, что это трёхэтажный дом на Первой Мещанской у Рижского вокзала. Тот самый дом, где родился Володя Высоцкий.

Сошлюсь на Нину Максимовну, она вспоминает:

«Буквально на второй день после рождения Володи от Миши Яковлева в роддом пришла открытка такого содержания:

«Мы, соседи, поздравляем Вас с рождением нового гражданина СССР! И всем миром решили назвать Вашего сына — Олегом.

Олег — предводитель Киевского государства.»

Когда я пришла с ребёнком домой, соседские дети с любопытством рассматривали своего Алика… А узнав, что мальчика назвали Володей, обиделись…».

А мы, коридорная мелюзга, не просто обиделись — мы «бойкотировали» комнату Высоцких. Наверное, недели две никто из нас не заходил к ним. А почему Олег? Потому что тогда все пацаны нашего двора бредили подвигами киевского князя Олега.

Так что Володю я знал с самых первых дней его жизни. И с самых первых дней к нему был повышенный интерес всех наших соседей. Ведь он был самым последним ребёнком из тех, кто родился перед войной в нашем коридоре.

Володя был очень симпатичным и общительным мальчиком, его любили искренне и по-настоящему.

Соседка Высоцких Нина Михайлова с подругами была яростной поклонницей Ляли Чёрной. Они собирали все её фотографии, ходили на все концерты и спектакли. Потом они как-то познакомились с Лялей Чёрной, и она стала проводить девчонок на свои выступления. Видя совершенно безграничную любовь этих детей, она даже согласилась прийти к ним в гости. И вот Ляля Чёрная пришла к нам в дом и обалдела, увидев всё это, всю нашу бедность. Кто-то попросил её спеть, она ответила: «С удовольствием!» Но в комнату Михайловых набилось столько народу, что ей пришлось выйти в коридор. Конечно, высыпали все жильцы, поднялись люди со второго, а потом и с первого этажа. И был потрясающий импровизированный концерт Ляли Чёрной в нашем коридоре! Дружба эта длилась долгие годы…

Ещё одна соседка — тётя Варя. Воспоминания, которые тогда нам были неинтересны, ей они были безумно приятны. Просто потому, что это была её жизнь. И когда мы переезжали в новый дом, ну, кто мог перевезти тётю Варю? — конечно, мы — соседи… И на долю каждого из наших мальчишек и девчонок досталось по две иконы, и мы шли по улице с этими иконами. А прохожие просто обалдевали:

— Это что — крестный ход?!

А мы отвечали:

— Нет, это тётя Варя переезжает в новый дом!

Трёхэтажный дом № 126 («Дом Абрикосова» — по имени его первого домовладельца) состоял из основной части, фасад которой выходил на Первую Мещанскую улицу, и пристроенного к ней сзади флигеля.

Июль 1937 г.

Ну а в старом — комнаты Высоцких, Михайловых, Климовых и наша — это фасадная часть — выходили на Первую Мещанскую. А дом — бывшие меблированные комнаты «Наталис» — был старинный, толщина стен около метра. И каждый вечер, подложив под себя подушки, мы ложились на подоконники и смотрели на улицу. Это было самое любимое развлечение!

— Смотри, вот идёт дядя Петя из тридцать четвёртой. Ага — под мухой! А это к тёте Клаве идёт поклонник! Да нет — не к ней…

Это было очень увлекательное занятие и один из немногих источников информации. Телевизоров ещё не было, репродукторы-диффузоры работали несколько часов в день… У Высоцких и у нас было по два окна, и иногда к нам приходили соседи, окна которых выходили во двор. И самое забавное, что мы ещё и переговаривались! Высунув голову, мы обсуждали, а к кому именно пошёл этот незнакомый человек? А некоторым было не лень выбежать на лестницу и удостовериться: нет, этот гражданин пошёл не к тёте Клаве!

Климовы… Сам Климов работал милиционером, а его жена — тётя Галя — воспитывала трёх дочек. С ними я учился в одной школе. И вот рано утром тётя Галя выстраивала нас в один ряд и каждого крестила:

— Чтобы тебя сегодня не спросили! Чтоб у тебя не было двоек!

Я просил:

— Тёть Галь, перекрести меня два раза…

У Климовых очень интересно обедали… Тётя Галя своим пронзительным, как сирена, голосом кричала на весь коридор:

— Девки! Обедать!

Со стола снималась скатерть, на клеёнку ставилась большая железная миска с супом. Все ели деревянными ложками. И первую ложку первым должен был зачерпнуть глава семьи. А если кто-то вылазил, то тут же получал ложкой по лбу! Мне это так понравилось — из большой железной тарелки, да ещё деревянной ложкой! Прихожу домой:

— Я теперь буду есть только деревянной ложкой и только из железной миски.

В общем, жили одной семьёй, общими для всех радостями и заботами. И выручали друг друга во всем… Забыл купить хлеба? — Зашёл к Высоцким! Кончился сахар? — Попросил у Климовых! Нет соли? — Пожалуйста! А ещё — все комнаты практически не запирались. Во-первых, никто ничего и никого не боялся, а во-вторых, просто нечего было воровать… Можно так сказать, что у нас был не общий коридор, а общая квартира.

И в этой квартире мою маму, Гисю Моисеевну Яковлеву, называли «Валерьянка». Знаете, почему? Жили у нас люди достаточно простые — дворники, шофёры, милиционеры, — конечно, выпивали. И частенько были скандалы, выясняли отношения с битьём посуды и даже рукоприкладством. И всегда звали на помощь маму. Она закуривала папиросу, брала с собой несколько штук и шла в «район конфликта» в бой! Не знаю, откуда у неё брались и храбрость, и смелость (на улицах она очень боялась пьяных), а главное — такт и подход к людям. Но минут через сорок мама приходила домой, возбуждённая, с красными щеками. Папа или я спрашивали:

— Ну, что — помирила?

— Конечно!

Она всегда находила какую-то логику во взаимоотношениях, находила нужные слова. И конечно, маму за это уважали.

Нина Максимовна Серёгина (Высоцкая)

Семён Владимирович Высоцкий, 1947 г.

Вообще, у мамы — где бы мы не жили — врагов не было. Она всегда была настроена на помощь, иногда даже в ущерб себе… Папа ушёл в московское ополчение в августе 1941 года, хотя у него была бронь. И погиб в октябре под Вязьмой. А пошёл в ополчение ещё и потому, что семье сохранялся его оклад, чтобы нам было хорошо…

И в семье Высоцких были погибшие, воевали два брата Высоцких: Семён Владимирович и Алексей Владимирович… Володя просто обожал своего дядю Алёшу, гордился своей тётей Александрой Ивановной. Это Володя рассказывал мне прекрасную и трагическую историю их любви. Ведь во время войны Алексей Владимирович и Александра Ивановна считали друг друга погибшими. Я помню, как они приходили в гости на Первую Мещанскую. Их дочь Ирена была ещё совсем маленькой, и как ловко одной рукой пеленала её Александра Ивановна…

Вообще, семью Высоцких я знал довольно хорошо. Должен сказать, что Нина Максимовна очень много дала Володе. Тогда она работала в «Интуристе» переводчицей с немецкого, приносила зарубежные журналы, которые в то время никто нигде не видел, да и не мог видеть. Из этих журналов вырезались фотографии звёзд кино: Рудольфо Валентино, Вальтер Слезак, Дуглас Фербенкс и Мэри Пикфорд — их портреты я впервые увидел у Нины Максимовны… И гитара была у них в комнате. Кажется, на ней играла сестра Нины Максимовны — Рая.

И однажды в нашем доме появился Семён Владимирович, он учился в одном техникуме с Володей — братом Нины Максимовны. Красивый, обаятельный молодой человек, очень контактный. А мама моя славилась ещё и тем, что гениально готовила украинский борщ, который очень полюбил Семён Владимирович. Он мог вернуться домой очень поздно и, не заходя к себе, постучаться в нашу комнату:

— Гися! (они с мамой были «на ты») У тебя сегодня — борщ?

— Борщ…

— Тогда грей!

Мама вставала, разжигала керосинку, грела борщ. Я же говорю, что жили одной семьёй.

Я уверен, что своим умением общаться с самыми разными людьми Володя обязан отцу. Потому что в Семёне Владимировиче, по моему мнению, пропал блестящий актёр. Как он умел «вести стол», как он рассказывал анекдоты!

Семён Владимирович работал на телефонной станции и сумел себе и нам поставить телефоны. Конечно, это был праздник! Но праздник очень быстро кончился…

— Гися Моисеевна, сестра заболела. Можно позвонить?

— Конечно.

Только болезнью сестры разговор ограничиться, разумеется, не мог…

— Ну, а как там невестка? А тётя Лида приезжала из деревни? Там все нормально?

Соседка чувствовала некоторое неудобство и в качестве благодарности начинала пересказывать весь разговор. Но и противоположные ситуации тоже имели место. Звонок:

— Гися Моисеевна, Вы очень добрая женщина. Позовите Валю со второго этажа…

В общем, мы были в курсе всех дел нашего дома. Примерно то же самое происходило у Высоцких. Правда, в несколько меньших размерах, потому что они уходили на работу…

Помню Сергея Серёгина, брата Нины Максимовны, знаменитого лётчика-испытателя. Он был репрессирован в сталинские времени. Хорошо помню Николая, двоюродного брата Володи Высоцкого… И вот однажды Николай появляется у нас, появляется после сталинских лагерей. И попал он туда ни за что, кажется, с голоду украл буханку хлеба… В лагере заболел туберкулёзом… Я помню, как он уезжал из Москвы — здоровый, ухоженный ребёнок, — а вернулся, по существу, инвалидом.

И вот мы втроём — Володя, Коля и я — иногда сидели до утра: Коля рассказывал нам про лагерную жизнь, пел какие-то тюремные песни… Я глубоко уверен, что это оказало влияние на первые песни Высоцкого — так называемые «блатные». Да ещё общение с Толей Утевским, который брал его «на операции». Однажды Вовка прибежал бледный.

— Мы с Толяном были на задержании. Вдруг — стрельба! Чуть не убили…

Ну, может быть, Володя и преувеличил немного… Но Толя Утевский действительно, был ему как старший брат. И когда Утевский женился на известной певице — Наталье Разинкиной, — Вовке это жутко льстило. Я помню, как он гордился, когда ему после концерта доверяли нести её чемоданчик…

Утевский — да, но прежде всего Коля. Ведь он прожил у нас на кухне полгода (это уже в новом доме). Представьте, человек с туберкулёзом лёгких живёт на общей кухне, и никто слова не говорит. Одна семья… И я думаю, что влияние личности Николая на Володю ещё недостаточно оценено.

«Дом Абрикосова» и строящиеся на этом месте сталинские многоэтажники. 1951 г.

К этому времени ту часть старого дома, где мы жили, уже сломали. А началось это так: вся Первая Мещанская была застроена одноэтажными домами, их снесли и начали возводить восьмиэтажный «сталинский» дом. Сломали и фасадную часть нашего дома. Я хорошо это помню. Иду в метро, а в это время ломают переднюю стену. И вдруг я вижу свою комнату, вижу место, где висела картина, там обои другого цвета… Ломали не один день… Ужасное состояние, я даже не думал, что это может так на меня подействовать. Но когда каждый кусок штукатурки связан с твоим прошлым…

А новый дом строился сразу с двух сторон. Новую фасадную часть от Рижского вокзала, которая прекрасно сохранилась до сих пор, действительно, строили пленные немцы… Мы к ним привыкли, все с ними здоровались. Помню, как Нина Максимовна иногда подкармливала этих немцев… И все мы очень удивлялись, как здорово они работают.

В старом доме у Высоцких и у нас были самые большие комнаты, но к этому времени прописано было по два человека в каждой. А у всех остальных комнаты были маленькие, а народу жило много. В общем, им давали двух-трёхкомнатные квартиры… В результате все очень быстро выехали, а в отсечённой части дома остались только Нина Максимовна с Володей и я с мамой… Почему мы не выезжали? Потому, что нам предложили по одной комнате, а в новом доме однокомнатных квартир не было. А потом вышло постановление Моссовета о предоставлении такой же жилплощади с удобствами, но в любом районе Москвы. И один знакомый юрист подсказал, что нас могут задвинуть куда-нибудь очень далеко, на самую окраину, в такую же коридорную систему. Поэтому мы держались…

Постепенно — свято место пусто не бывает — у нас организовалась «малина»: рядом — Рижский вокзал и Рижский рынок, там шпаны хватало. Причём, они запирали входные двери! Мы с мамой приезжали поздно, вынуждены были стучать. «Кто? — Свои!» Нас они пропускали. И мы видели, как прямо на лестнице сидели ребята и девушки, тут же водка, закуска. И на ночь мы стали запирать двери. Высоцкие, кажется, засовывали топор. Уже тогда отключили газ, радио, телефон, оставили только воду…

Вот так мы жили несколько недель, и все-таки мы добились уникального решения! Настаивая на том, что мы почти родственники, мы получили на две семьи трёхкомнатную квартиру в нашем же новом доме. Беспрецедентный случай — нам «в порядке исключения» выписали ордера не на квартиры, а на метраж! У нас даже был выбор, и мы выбрали трёхкомнатную квартиру на четвёртом этаже с окнами на проспект Мира.

Квартира по тем временам была фантастической — коридор с альковом, — двенадцать метров! У нас была комната для мусоропровода! Добавьте лепнину и двухстворчатые стеклянные двери, в общем, из грязи да в князи! Но была и некая сложность — одна комната, первая, была изолированная, а две другие — вторая и третья — смежно-изолированные. Мы решили тянуть жребий. И Высоцким повезло больше: Нина Максимовна «вытянула» первую комнату и половину третьей.

И вот в этой общей комнате и жили после свадьбы Володя Высоцкий и Иза Жукова. Поставили ширму, за ней стояла кровать — семейное гнездо. Я рано утром уходил на работу и будил Володю. Он открывал глаза:

— О, друх! (Он меня так называл — «друх») О, друх! Привет!

Никогда не было — вот разбудил, не дал поспать. У Володи был очень мягкий характер, я никогда не видел его в плохом настроении…

Появилось телевидение, начинался наш КВН… Точнее, мы — Аксельрод, Муратов и я — «рожали» этот самый «Клуб весёлых и находчивых». На ходу надо было придумать правила игры — новые конкурсы, которые потом становились традиционными. «Разминка» или «Гимнастика ума», «Домашнее задание», «Конкурс капитанов» — всё это придумывалось там, в нашей квартире. И всё это было на глазах Володи.

И конечно, в нашем доме бывали весьма интересные люди. Приходил Олег Табаков, с которым мы вместе делали киновикторину «Игра без дублей». Бывал Олег Стриженов, мы вместе с ним учились в театрально-техническом училище: Олег на бутафорском, а я на механическом отделении. Заходили Валя Леонтьева и Света Жильцова, которые вели передачи. Но главную роль играли, конечно, Алик Аксельрод — великолепный врач и прекрасный режиссёр, и Сергей Муратов — профессиональный журналист, теперь — известный кинокритик, преподаватель факультета журналистики МГУ.

Однажды получилось так, что мы с Аликом Аксельродом к утру должны были закончить сценарий очередного КВН (Серёжа Муратов был в Болгарии). И надо же такому случиться, у меня дико болели зубы. Я курил сигарету за сигаретой… И вот именно тогда мы придумали конкурс «Будем зубастыми!»

Отцы-основатели КВН Михаил Яковлев, Альберт Аксельрод, Сергей Муратов. Вместе с ними в студии редактор Елена Гальперина. 1961 г.

На сцене стояли два стоматологических кресла — самых настоящих! — их даже проверяли у микрофона. Потом выходил Алик с Наташей Защипиной — тогда они вели КВН — и говорил:

— Самых смелых милости просим!

Причём, чтобы не было никаких претензий, свою смелость надо было зарегистрировать у нотариуса. И нашлись два смелых человека, по одному из каждой команды, которые сели в эти кресла. А мы специально «держали паузу», нагнетали атмосферу… И наконец два ассистента выносили две гигантские зубные щётки и объявляли конкурс. На ручках этих щёток с помощью бормашин надо было выгравировать ‘Будем зубастыми!», у кого получится лучше и быстрее, тот и победил…

Ну, а в ту ночь, когда мы придумывали этот конкурс, меня мучили зубы, и мне казалось, что никотин хоть немного заглушает боль. Примерно к двум часам ночи у меня кончились сигареты. И Володя, который всё время был с нами, исчез… А через полчаса появился снова с пачкой сигарет. Оказывается, он увидел, что у меня кончились сигареты, и сбегал на Рижский вокзал. Вот такой он был человек. При том, что именно в это время ему жилось очень несладко.

Бывал в нашей квартире и Андрюша Донатов… Я с ним познакомился в Ташкенте, в эвакуации. Мы с ним были записаны сразу в три секции Дворца пионеров. Сразу в три, потому что в каждой давали по пятьдесят граммов хлеба… А потом, спустя много лет, мы с ним совершенно случайно столкнулись на телевидении — Андрей работал ответственным редактором самой популярной тогда передачи «Журнал искусств». Собственно, с этой встречи я и начал сотрудничать на телевидении…

А потом было время, когда Андрей жил в нашей квартире, у него был ремонт. А в это время в Ленинграде запускался фильм «713-й просит посадку», сценарий которого написали Андрей Донатов и Алексей Леонтьев… Мы сидим с Андреем, заходит Нина Максимовна:

— Ребята, ну помогите Володе. Может быть, есть хоть небольшая роль?

Андрей тут же позвонил режиссёру. Оказалось, есть эпизод. Надо было сыграть роль американского морского пехотинца, который защищает кинозвезду. Это была первая роль Володи в кино…

Примерно в 1963 или 1964 году мы с Высоцкими разменялись, наши встречи с Володей стали нечастыми, но всегда дружескими. А когда появилась Марина Влади, я и сам старался держаться подальше, зачем примазываться… Однажды Нина Максимовна пришла к моей тёте — одно время мы жили у неё — и рассказала:

— Представьте, возвращаюсь после работы усталая, вымотанная. Падаю на стул, вытягиваю руки и ноги. И вдруг Марина — кинозвезда с мировым именем! — стягивает с меня сапоги. Меня это тронуло до слёз.

Михаил Яковлев и Владимир Высоцкий на ВДНХ. 1959 г. Фото Давида Половинчина.

И вот Марина Влади написала книгу, которая мне очень не понравилась. Мало того, что она неуважительно говорит о Нине Максимовне, она просто несправедлива по отношению к Люсе Абрамовой. И как можно так писать о Семёне Владимировиче, человеке уважаемом и заслуженном… Она утверждает, что Володя запил в тринадцать лет, — это чушь! Я говорю об этом, как очевидец.

Виделись мы редко… Да и честно говоря, я Володю иногда недооценивал: «большое видится на расстоянии»… Расскажу вам такой случай. Однажды на заводе, где я работал, поднялся шум:

— У нас Высоцкий будет выступать! У нас — Высоцкий!

Такой ажиотаж! А я даже не пошёл на его концерт. Ну, кто для меня был Вовка Высоцкий — сосед, который на двенадцать лет моложе меня. Я ещё раз скажу, что тогда я не видел в Володе большого поэта, это моя вина и мой грех…

Встречи? Однажды иду по Таганке со своей знакомой, иду к Павелецкому вокзалу… И вдруг сзади кто-то меня обнимает:

— Друх! Привет! Ты «Гамлета» видел? Хочешь?

— С удовольствием.

Заходим в театр — народу! Но Володю узнают, уступают дорогу. Он протискивается к окошку главного администратора:

— Я очень редко обращаюсь к вам… Мне очень нужно два билета на сегодня.

Женщина посмотрела-посмотрела, нашла два билета: один в шестом ряду, второй в одиннадцатом:

— Возьмёте?

А я как интеллигентный молодой человек спрашиваю у своей знакомой:

— Ну, что, идём?

— В разных рядах? Я не пойду…

Так я и не попал на «Гамлета».

А «Балладу о детстве» я впервые услышал спустя несколько дней после смерти мамы — Гиси Моисеевны Яковлевой. Володя позвонил:

— Приезжай, я написал новую песню…

После работы я поехал к нему. Помянули маму… Володя поставил кассету, а потом говорит:

— Забирай кассету.

— Да, ты что. Не возьму. Всё равно не смогу её слушать…

Потом я не мог себе простить, что не взял кассету, потому что в первом варианте был ещё один куплет про маму. И, конечно, всей своей жизнью мама заслужила эту песню, эту вечную память…

А когда я вспомнил, что во времена КВН Володя иногда меня спрашивал:

— Друх, а как у тебя это получается?

Я вспомнил об этом и тоже спросил:

— Володя, а как у тебя это получается?

И ещё один «перевёртыш»… В период расцвета КВН, когда мы где-нибудь появлялись с мамой, то все говорили:

— Вот Миша Яковлев — один из авторов КВН, а это его мама — Гися Моисеевна.

А потом, когда мамы не стало, и я приходил к Нине Максимовне, где собирались Володины родные и друзья, то меня представляли так:

— А это — Миша Яковлев — наш сосед, сын Гиси Моисеевны.

И наша последняя встреча… Я помню разговор: он очень переживал, что у него не было ни одного «афишного» концерта.

— Друх! Вот ты — член Союза журналистов, а я ни в каком творческом союзе не состою. Уйду из театра — и я никто. Тунеядец…

Володя был в детстве — и остался навсегда! — удивительно добрым человеком. Я даже немного горжусь, что никогда не обращался к Володе с просьбами. Хотя однажды, уже во время его колоссальной популярности, он сказал мне:

— Друх! Может быть, тебе что-нибудь надо? Я теперь всё могу!

Когда Володя записал свою первую пластинку во Франции, то позвонил мне:

— Немедленно приезжай! Привёз десять авторских пластинок.

Я приехал, он торжественно вручил мне пластинку с такой надписью:

«Вечному другу и вечному соседу — Мише Яковлеву».

Июнь-сентябрь 1989 г.

Леонид Евсеевич Эгинбург

— Леонид Евсеевич, Вы учились с Высоцким в одной школе, входили в одну дружескую компанию, а как она сложилась?

— Дело в том, что Аркаша Свидерский, Яша Безродный и я учились в другом, параллельном классе, а вместе с Володей — Гарик Кохановский и Володя Акимов. Володя учился в 8 «б», а мы — в 8 «г», и вот с восьмого класса началась наша дружба, образовался этот наш кружок. Про всех ребят я буду говорить без отчеств, потому что это моё детство.

Что нас сблизило тогда? Конечно, не разговоры об искусстве. Мне кажется, что все ребята, которых я назвал, были чуть взрослее всех остальных. Я-то точно был взрослее всех, потому что был «второгодником». Мою мать по ложному обвинению посадили в тюрьму, и одно время я не учился, а целыми днями просиживал в прокуратуре — добивался её освобождения.

— Давайте вернёмся к самому началу: с какого момента и каким вы помните Высоцкого?

— Я помню Высоцкого с 53-го года, то есть с восьмого класса. С этого момента начались какие-то отношения. Может быть, всё началось с канадского хоккея. Как мне кажется, мы первыми среди школьников Москвы начали играть в канадский хоккей, во всяком случае, мы так считали. И вот где-то Гарик Кохановский достал настоящие «канады». Это была такая радость — что-то невероятное! И никаких щитков, никаких шлемов тогда не было. У меня были обыкновенные «гаги», и я стоял на воротах, стоял в первый и последний раз… Потому что Гарик Кохановский так «заехал» мне шайбой по ноге, что я по сей день это помню. Так что вначале сроднились мы на почве чистого интереса к спорту. Гарик Кохановский в хоккее очень преуспевал, ещё в одном параллельном классе учился будущий олимпийский чемпион — Игорь Деконский… Мне кажется, что и Высоцкий был с нами, но были ли у него коньки, я не помню, ведь тогда коньки были не у всех, их достать было невозможно. Когда отец мне купил «канады» — это был миг полного счастья и полного тщеславия! У Лёвки — «канады»!

Как вам, наверное, известно, мы учились в мужской школе, а рядом была 187-я женская школа. Мне кажется, что у Володи тоже были коньки, потому что я помню наши походы на каток и знакомства с девчонками из соседней школы. Появились какие-то знакомства на катке, — это всё было в 8–9 классах. Тогда мы пришли к нашему любимому завучу Михаилу Петровичу и добивались совместного вечера. У нас был вечер, но были одни мальчики, были их родители, и мальчики со сцены декламировали стихи и пели песни. И вдруг Михаил Петрович устраивает нам совместный с девочками вечер в актовом зале 187-й школы, и Володя — это я отчётливо помню — читал басню Крылова…

— Но она была переделана…

— Да, да — в шутливой, даже пошловатой форме. Это не с точки зрения искусства, а с точки зрения оценки прошлого. Я хорошо помню этот вечер — это наиболее яркая страница нашего детства, по крайней мере, из моих воспоминаний. Это не был сексуальный интерес, но подсознательно мы тянулись к этому, потому что ни у кого не было тогда девочки, с которой бы он встречался, по крайней мере, у меня точно не было. И после этого вечера мы стали ходить к кому-то из девочек домой слушать Лещенко и Козина, пить сухое вино и в темноте есть торт и детские пирожные, которые были маленькие и очень дешёвые.

Я очень хорошо помню, что на Трубной площади, в одном из старых домов жила Вера Козлова, которая казалась мне очень недоступной, хотя она была нашей ровесницей. Была ещё такая Тартаковская, очень красивая девочка. И мы впервые с этими девочками поехали на природу. Мы взяли с собой сухое вино, еду, и я даже помню это место — это было в Кратово, на берегу озера. Когда мы стали думать, куда поехать на этот пикник, я сказал:

— Давайте поедем в Кратово — там прекрасное озеро… Это линия школьная — 8–9 класс, хоккей, совместные вечера, походы на каток… Да, года два заливали дорожки сада «Эрмитаж».

— Ну, сад «Эрмитаж» — это целая эпопея…

— А вы, наверное, знаете это не только от меня. Там недалеко жил Володя Акимов, у него была своя комната, он в те годы был художником, и по тем временам нам казалось, что — очень серьёзным. Я позже стал профессиональным художником. Не помню, какие у него тогда были полотна, но помню, что они были необычные. Это десятый класс, а может быть, и после школы. Это компания Володи Акимова, которая собиралась у него дома.

— То есть, вы продолжали общаться и после окончания школы?

— Да, когда я в 59-м году пришёл из армии, все функционировало, компания жила.

— Но началось это в 8–9 классах — встречи у Акимова в его громадной комнате?

— Да, это был целый мир, и мне казалось, что другого мира просто не существует. Это были встречи в его огромной комнате, которая существует до сих пор. Практически это не были отдельные встречи — это было ежедневное времяпрепровождение… Мы слушали музыку. Я не помню, какого склада была музыка, но джазом для нас были Утесов и Цфасман, Эдди Рознер, — ведь мы же ходили в «Эрмитаж» на их концерты. Более того, не каждый мог купить билет — просто не было денег, так что мы сидели в оркестровой яме, слушали у входа. Сад был великолепный, — это был остаток дореволюционной Москвы.

Большой Каретный переулок, 15. Дом 1900 года постройки, в котором бывал весь цвет Москвы. Тут, в квартире его отца, прошли юношеские годы Владимира Высоцкого. Здесь же проживали Левон Кочарян вместе с женой Инной Александровной (в кв. № 11), а также школьный товарищ Высоцкого — Володя Акимов.

А ещё мы прогуливали школу, сбегали на «Тарзана»… У пленных немцев, которые строили Петровку 38, мы оставляли портфели, потому что с портфелями не пускали в кино. А чуть помладше — мы сбегали в уголок Дурова и часами простаивали у говорящего ворона. На вопрос: «Как тебя зовут?» — он отвечал: «Воронок». «А как ласково тебя зовут?» — «Воронуша».

У Гороховера мы играли в карты. И сам факт, что в карты мы играли на деньги, увеличивал к ним интерес. Играть без денег казалось неинтересно. Правда, Гороховер, как мне по сей день кажется, был взрослее нас по развитию, несмотря на то, что был младше на класс — он раньше нас прикоснулся к порочным, что ли, сторонам жизни. Не в том смысле, что это плохо, а просто он больше соприкоснулся с реальной жизнью, столкнулся с её негативными сторонами.

Нам никогда не было скучно. У нас была масса интересов, не знаю — высоких ли, но уж не низких — точно. Была живая жизнь.

— О чём вы говорили, о чём спорили, чем жили?

— Вы помните, может быть, был такой процесс врачей. Лидия Тимашук, Герой Советского Союза, открыла преступную группу врачей, которые якобы хотели уничтожить всё… У меня мать была «враг народа», но некоторые преподаватели в душе были против гонения, и среди них — очаровательная Вера Александровна Дудовская, преподаватель французского языка. Так вот, я знаю, что Вера Александровна нескольких парней из нашего класса водила к себе домой обедать. Но она не говорила: «Пойдёмте ко мне обедать», — а предлагала:

— Пойдёмте у меня что-то посмотрим…

А потом:

— Ребята, давайте попьём чаю.

А чай с бутербродами — нормальная еда для мальчишки… Так что находились люди, которые хотели нас оградить, защитить.

— А были контакты с дворовыми компаниями: с Малюшенкой, с Лиховым переулком?

— Значит, была Малюшенка, Крапивинский переулок… У меня эта страница осталась как бы неперевёрнутой. Но я знал, что существуют какие-то кланы, существует какая-то вражда или, будем считать, мелкая рознь. Думаю, что Акимов, Гарик Кохановский и Володя соприкасались с ними теснее. А Петровка 26 была наша, там жили будущие конькобежцы и хоккеисты — чемпионы мира, а поскольку Деконский учился в нашем классе, его окружение было нашим окружением. И когда на каток приходил со своей шайкой Олег Домницер — предводитель лиховской шпаны, то он очень чётко знал, кто принадлежит к клану Петровки 26, и его дружки нас не трогали.

А «трогали»— что это значит? Петровка 26 — это был очень популярный каток в центре Москвы, каток «Динамо». Вдоль его освещённого забора обычно выстраивалась очередь за билетами. Билет стоил 2 рубля 50 копеек. Команда Домницера раскупала с утра все билеты. Выстраивалась очередь и… ждали, когда кто-нибудь уйдёт с катка: уйдут 5 человек, продадут 5 билетов в кассе. А чтобы долго не стоять, домницерские мальчишки продавали эти билеты желающим по 5, по 10 рублей в субботу и воскресенье.

А на катке играет музыка. Это тогда для нас!.. Мне казалось, что я окунаюсь в какую-то сказочную атмосферу — музыка, свет и ещё Игорь Владимирович Ильинский катается на фигурных коньках посредине, мы в одном дворе с ним жили. Каток — это огромная страница жизни.

А ещё эти ребята из домницеровской компании высматривали в очереди людей, одетых подороже, побогаче, и… У них точно была мафия, потому что их контролёры пропускали безо всякого — они фланировали то на лёд, то со льда. Короче, делали так: заходили на каток без коньков, подходили к тому забору, через который всё видно, — глухой забор был примерно по плечи, а выше торчали головы в зимних шапках — выбирали себе жертву и сдирали шапку.

Одноклассники у витрины магазина «Бакалея» на ул. Горького: Леонид Эгинбург, Владимир Акимов, Игорь Кохановский, Владимир Малюкин и Владимир Высоцкий. Москва, 1 мая 1955 г. Фото Аркадия Свидерского

Один раз пострадал и я. Мне отец купил шапку за 10, кажется, рублей — это было что-то фантастическое! Для меня это был праздник! И у меня стянули эту шапку. Я подошёл к Домницеру — он стоял, как адмирал Нельсон, и руководил действиями своих подчинённых, — я говорю:

— Олег, что такое?! У меня только что один из твоих шкетов стянул шапку!

Через десять минут нашли этого человека, вернули мне шапку. Я никуда не ходил жаловаться не потому, что я такой хороший, а потому, что знал отношения. И, видимо, чувствовал защиту: рядом Деконский, Кохановский, Акимов — он же их всех знает, и против не попрёт.

Что ещё связано с Домницером?.. Я помню, была такая ситуация: у нас в классе был отличник — Алик Трофимов, сын полковника КГБ. Он тоже жил на Большом Каретном. В общем, он нас пригласил к себе на день рождения. Это был 9 или 10 класс, точно сейчас вспомнить не могу. Алик Трофимов пригласил кучу мальчишек — одни мальчишки. Мы играли в пуговицы. Вы знаете эту игру? О, это была роскошная игра! У Алика, у него одного был громадный стол — полированный, с бортами, и мы пуговицами играли в футбол. Играли один на один — в бортах были сделаны ворота. У каждого было по 5 больших пуговиц и одна маленькая, которая изображала мяч. Нужно было нажатием на край большой пуговицы сделать так, чтобы эта большая пуговица стукнула по мячику, и чтобы он влетел в ворота. Довольно часто мы там собирались.

Алик нас пригласил, мальчишки пришли. Кто был? Володя Высоцкий был точно. Короче говоря, к нему пришло человек восемь мальчишек… Отец дежурил, а мать специально, чтобы дать мальчишкам отдохнуть, создать атмосферу, ушла. На столе стояли лимонад и оранжад, бутерброды с любительской колбасой, пирожные и отдельно стояли чашки для чая.

Мать уходит — гуляйте и всё такое. И тут кто-то раз — и вынул из кармана бутылочку сухого вина. В какой-то момент пришёл Домницер, притащил настоящую водку:

— Кто пить будет? Никто не будет? Ну, ладно…

Короче говоря, пили-пили-пили, а на следующий день Алик Трофимов красный прибегает в школу — исчез из письменного стола отцовский пистолет.

Началось расследование: вызывали каждого, кто там был. Все мальчишки промолчали, никто ни разу не назвал фамилию Олега, хотя все поняли, что пистолет взял он. В общем, каким-то образом раскрутили это дело, никто ни одной фамилии не назвал, но обвинили Домницера. Как это раскручивалось, я уже не помню, но точно знаю, что через короткое время после этого происшествия Домницера около школы сбил трофейный «Студебеккер». А следом шла машина — она вторично его переехала. У него была травма, практически не совместимая с жизнью: была изувечена черепная коробка, но его спасли и выходили для того, чтобы судить за кражу оружия.

— Это была случайность, этот «Студебеккер»?

— Думаю, что нет. Думаю, что это была акция, и думаю, что эта трагическая конфликтная ситуация послужила толчком для написания «Где твой чёрный пистолет?».

— А что ещё запомнилось вам из школьных лет?

— Как мы снимались в кино… 1955 год. Юрий Павлович Егоров, знаете такого режиссёра? — снимает фильм «Они были первыми». Этот фильм был недавно по телевизору, и я с гордостью показывал моей жене, что «вон мы мелькаем». Это эпизод, которого никто не помнит. А я помню. Есть документы, есть ведомости, по которым мы получали деньги. Мы едем чёрт-те куда от центра — киностудия им. Горького, где я, по иронии судьбы, потом проработал 20 лет почти. Мы прочли где-то в газете объявление:

«Молодёжь в возрасте от 16 до 20 лет приглашается на массовые съёмки кинофильма «Они были первыми». Приезжать к такому-то часу, адрес 4-й Сельскохозяйственный проезд, — это раньше он так назывался, — теперь это ул. Эйзенштейна — киностудия им. Горького».

Мы приехали на проходную. Точно помню, кто был: Гарик, Володя Высоцкий, Володя Акимов, Аркаша Свидерский и Игорь Герасимов — точно знаю, что пять человек. Нам выписывают пропуска, мы проходим и снимаемся. Восемь часов в жаре, с намазанными лицами торчали за спиной Ленина, которого играл Штраух. Это была заключительная сцена этого фильма, где Ленин на III съезде ВЛКСМ провозгласил свой лозунг: «Учиться, учиться и учиться!». А за Лениным — панорама участников этого съезда — комсомольцев, и последние три минуты камера всё время приближается, таким образом приближаются лица — и мы там стоим! По телевизору было видно, можно было отличить и Акимова, и Высоцкого, и Гарика, и меня. 20 лет назад мне это очень польстило.

— Но все ходили, смотрели фильм?

— Я — да. Я гордился, я всем рассказывал. Мне кажется, что это не запечатлелось у большинства участников этого случая, но у меня запечатлелась на всю жизнь вот эта сцена. Я помню, что мы даже получали деньги по ведомости — три рубля — спустя неделю или две. Но дело не в деньгах — сам факт, что мы были ещё раз на киностудии. Вот такой эпизод. Это был 1955 год.[1]

— А после окончания школы вы встречались с Высоцким?

— Я в 59-м году вернулся из армии, у нас уже разделилась компания, потому что пока я был в армии, Володя уже стал профессиональным актёром. Я искал себя: работал санитаром в морге, готовился поступать в медицинский… Но в конце концов я пошёл на студию Горького, где долгое время работал художником. А Володя уже распределён к Равенских, и мы с ним редко видимся:

— Вовка, ну как дела?

— Да какие дела — 70 рублей!

Не шикарно, жизнь не шикарная. У меня уже потекла какая-то своя заваруха — жизнь, закрутка… Ещё я помню эпизод по кинематографу, у нас на студии Горького — Шукшин делал фильм «Живёт такой парень». Володя тоже был приглашён в эту картину и снимался там и ездил с Василием Макаровичем на Алтай.

— Точно?

— Как «точно», когда он в кадре! Как это «точно»? Володя же в кадре — знаменитая сцена «В клубе»! Я это совершенно чётко знаю… О Василии Макаровиче рассказывать, наверное, не надо — вы всё знаете. И вот они едут на Алтай, на съёмки — это Оловянный рудник! — поселение зековское. Володя потом отлично рассказывал, как там за водкой женщины ходят. Тогда он эту сцену увидел и мне её рассказал, у меня было такое впечатление, что я пережил это.

Фотопроба Высоцкого на роль Пашки Колокольникова в к/ф «Живёт такой парень». 1963 г.

Женщина заходит в магазин, где продают железо-скобяные изделия, водку, макароны, бычки в томате — ну всё в одном помещении. И из магазина она выходит и вот так держит подол: она несёт водку: не в чем нести после работы — и она так по посёлку идёт и несёт водку в подоле.

А другая сцена — это во время съёмок в клубе, где Володя снимался. Играла музыка, местные парни и девушки танцевали. Один из осветителей пригласил местную девушку потанцевать. К нему подошли двое местных и на очень высоких тонах стали говорить, то есть затевалась драка. И в это время подошёл Володя и своим голосом, — более того, он взял обоих за руки:

— Вы чего там?

И парни мгновенно отошли. Это не со слов Володи — это со слов осветителя, который там был… Просто приходил этот человек, которому Володя помог, — и рассказал всё это, всё про картину «Живёт такой парень».[2]

Больше кинематографические пути наши не соприкасались, а соприкоснулись мы один раз у Геры Фрадкина, когда Володя уже был с Мариной. Какой это был год?.. Наверное, это начало, потому что они ещё не были мужем и женой.

Но мы уже не перекрещивались так тесно. Это всё, что я могу сказать о Володе по хронологии встреч.

Потом были встречи мельком — в Сочи, в «Спутнике» — он был с Мариной: они уже были мужем и женой. Не помню, какой это был год… Где-то 72–73–74… Потом были случайные встречи в Доме кино.

— Как дела?

— Всё нормально!

Что у нас ещё могло выпасть из разговора, о чём я не рассказал?.. Я не хочу вам ничего говорить о его творческой жизни на Таганке — эти страницы на виду у всех. Для меня дороже то, с чего мы начинали. То, с чего он начинал, в чём он рос и как он рос. А росли мы, по-моему, очень достойно. И не каждый школьный класс давал такое количество имён, да и не каждая школа в целом, я думаю, давала такой выпуск.

Март 1988 г.

Юрий Борисович Гладков

— Юрий Борисович, когда вы попали на Большой Каретный?

— В 1961 году я поступил в юридический институт и учился там вместе с Лёвой Кочаряном. Мы учились в одной группе и, как говорится, сидели за одной партой, и через Лёву я познакомился со всеми остальными — с Утевским, с Макаровым, с Туманишвили… И на дне рождения Утевского я впервые увидел Володю Высоцкого; скорее всего, это было в 1955 или 56-м году. Я хорошо помню, что Володя пришёл с гитарой и спел шуточные куплеты, посвящённые Утевскому.

После третьего курса института я ушёл работать в уголовный розыск (это было в 1955 году), а Лёва закончил институт и должен был тоже работать в милиции. Но Сергей Апполинарьевич Герасимов взял его ассистентом на «Тихий Дон», и вся дальнейшая жизнь Кочаряна была связана с кино. Потом Лёва женился на Жене Крижевской, а она жила в этом же самом доме на Большом Каретном. Вот в этой квартире и существовала наша компания. Вообще ребят было много, но постепенно сформировалось такое ядро, которое Артур Макаров называл «первой сборной».

— А каким вам запомнился Высоцкий?

— Это был совсем молодой парнишка, симпатичный и очень живой. По-моему, он уже учился в школе-студии МХАТ… С Володей мы тогда довольно много разговаривали. Понимаете, у меня так сложилась судьба, что я с 13 до 15 лет был на фронте — воспитанником, или, как говорят, «сыном полка». Потом некоторое время я учился в мореходном училище, учился и в цирковом… И только после этого поступил в юридический институт. Ребята, конечно, об этом знали, а вот Володе я рассказывал о своей жизни.

В то послевоенное время мы не сразу определились… Во всяком случае, многие из нас. Кочарян некоторое время учился в училище гражданской авиации, потом в институте востоковедения. У Артура Макарова вообще очень сложная судьба… Поэтому много разговоров было о жизни, которую мы знали к этому времени достаточно серьёзно.

— А где вы тогда работали?

— Вначале — «на территории», в 62-м отделении милиции на Тишинском рынке, а перед уходом в коллегию адвокатов — на Рижском вокзале. Насчёт «громких» дел я особенно похвастаться не могу, но дела были всякие… Ребята многие знали, и Володя — тоже. А было одно дело, в котором ребята участвовали. Мне надо было задержать такого Лапчева Женю — он скрывался. И мы его задержали вместе с Левой Кочаряном. Взяли в Электрическом переулке, прямо на улице. Был там такой знаменитый дом.

— Первые песни Высоцкого — уличные, дворовые. Как вы думаете, почему они были именно такими?

— Я не думаю, что они были именно такими потому только, что Толя Утевский и я работали в уголовном розыске. Хотя в первых Володиных песнях всё из наших разговоров, из нашего быта, из нашей жизни.

Во-первых, тогда была мода — многие пели такие песни. А ещё этот уголовный мир в нашей стране обладал какой-то притягательностью. Помню, что Володя этим интересовался. Я ему рассказывал про одну женщину, которую хорошо знал, про женщину из этого мира. Рассказывал, как она ездила в Магадан, на Колыму — прошла по тюрьмам… Володя интересовался языком, особым языком этого мира, и что могли, мы ему рассказывали.

— Вы помните сам процесс записи первых песен?

— Первым его стал записывать Лёва Кочарян. У него был старенький магнитофон «Днепр». Лёва подкладывал под микрофон книги, усаживал Володю, и они начинали записывать. Лёва делал всё, чтобы лучше получалось. И Володя тоже очень серьёзно готовился… В общем, это всегда был очень серьёзный процесс, почти как в студии.

— А вы видели Высоцкого работающим, то есть, когда он писал ручкой по белому листу бумаги?

— Нет. За исключением, пожалуй, одного случая… Я заехал за ним, Володя жил тогда у своей мамы, где-то на Профсоюзной. Я приехал, Володя мне открыл и говорит:

— Извини, мне надо дописать…

Беловой автограф песни «Большой Каретный»

И вот он при мне стал что-то писать, дописывал прямо на ходу. Я помню, что он был очень весёлый:

— Ну всё, ну сейчас…

Но это было уже позже.

— А что вам запомнилось с самых ранних лет?

— Запомнился такой случай. В 60-м году лежал я в госпитале, на Петровке. На последнем этаже поликлиники МВД было такое отделение… Это, очевидно, сентябрь или октябрь. Моё заболевание связано было с печенью, и жена приносила мне очень много винограда. А ребята приходили совершенно голодные и съедали весь этот виноград. Володя наелся винограда и пел для меня, правда, не в палате, а на балконе. Сбежались люди и слушали Володю.

— Ваше отношение к первым песням Высоцкого?

— Может быть, это не очень скромно, но я Володю оценил чуть ли не одним из самых первых. Я не только его ценил, но и отстаивал… Однажды мы собрались у Артура Макарова — он тогда жил на Звёздном — и сидели на кухне… Я помню, что Артур и Андрей Тарковский Володю немного зажимали, а я всегда говорил:

— Да у него все хорошо, не надо лучше! Уже! У, здорово!

Артур и Андрей говорили:

— Вот ты всегда споришь. А ведь Володя мог бы куда более серьёзные вещи писать!

Левон Кочерян на съёмках к/ф «Один шанс из тысячи». 1968 г.

И мне кажется, что уже тогда Володя был крупной личностью. Если бы он не состоялся как поэт и певец — хотя этого просто не могло быть, — то он мог бы стать крупным артистом типа Райкина или Казакова, хотя несколько в другом жанре… Уже тогда Володя так здорово работал со словом, так талантливо рассказывал, мог подать самые простые вещи так, что мы все лежали. И мне тогда казалось, что он всё равно станет известным и знаменитым.

— Мне уже говорили, что два человека сразу же оценили первые песни Высоцкого, а кто был второй?

— Кочарян, конечно, Лёва.

— А вы как-то соприкасались с фильмом Кочаряна «Один шанс из тысячи»?

— Что значит соприкасался? При мне писался сценарий. Артур писал его сам, но сценарий дорабатывался, нарабатывался в разговорах. Многие что-то предлагали, особенно Лёва. И всем нам это было очень интересно. Это был первый самостоятельный фильм Кочаряна, поэтому Лёва очень серьёзно относился к этой работе. Лёва предложил мне сняться в фильме в роли немца, а я сказал, что в роли немца сниматься не буду. Принципиально. Но, вообще говоря, я был очень занят в то время. Они все уехали в Одессу, а я остался в Москве.

— В конце 60-х годов в вашей компании уже не было единства?

— Да, у нас произошла такая размолвка… Вначале между Артуром и Лёвой — какая-то меркантильная история… Я остался на стороне Артура, хотя с Лёвой не порывал. А вскоре Лёва заболел, заболел очень серьёзно и знал об этом. Он несколько раз лежал в больнице. Однажды мы приехали к нему с Андреем Тарковским. Лёвка лежал зелёный: он тогда принимал какую-то химию, и цвет лица у него был жёлто-зелёный. Мы были настроены очень решительно: расцеловали, встряхнули — и Лёва немного взбодрился… А потом, в последние дни, он уже никого не хотел видеть.

— Вы, наверное, знаете, что у Высоцкого было какое-то чувство вины перед Кочаряном?

— Чувство вины было… И было, наверное, у всех, и у меня в том числе. Лёва умер, ушёл, а нас рядом не было. Наверное, от этого… Ведь Лёва абсолютно для всех нас был человеком эпохальным. Он очень много значил для каждого из нас, и как-то не верилось, что он может так рано уйти.

— Но Высоцкий ещё до смерти Кочаряна отходил от вашей компании?

— Да, он уже стал более самостоятельным, он был весь в делах. У него пошли спектакли, концерты, и общения стало меньше — просто не хватало времени.

Примерно в это время у нас с ним был один очень интересный случай; театр гастролировал где-то в Прибалтике, кажется, в Риге. И там вдруг возникли какие-то преступления, связанные с изнасилованием, и почему-то дали словесный портрет, похожий на Высоцкого. Не знаю, что там конкретно произошло, но Володя очутился в Москве, пришёл ко мне и вот здесь, в этой комнате, жил два дня. Скорее всего, он просто уехал оттуда, потому что его могли задержать. Задержать и предъявить потерпевшим. А знаете — люди в таких случаях могут и ошибиться сгоряча. И когда Володя пришёл ко мне посоветоваться, я сказал:

— Сиди здесь и никуда не выходи!

А в это время мы вместе с Борисом Скориным наводили справки. В конце концов, мы узнали, что к Володе это никакого отношения не имеет… Вот был такой случай, когда Володя пришёл ко мне за помощью как к знающему человеку. Скорее всего, это было самое начало 70-х годов.

Вольдемар Бруйе (сын Марины Влади) и Владимир Высоцкий рядом с одной из своих BMW — 2500v SST. Москва, Малая Грузинская ул. Август 1975 г.

В это же время была ещё одна встреча. В нашей компании я был одним из первых автомобилистов. С 1955 года у меня был старый «Москвич», за рулём которого побывали многие наши ребята. Володя на машине не ездил, но знал о моем увлечении автомобилями.

И вот однажды, когда у Володи уже был «БМВ», мы встретились прямо на улице. К этому времени мы виделись уже очень редко, буквально два-три раза в год, совпадали в каких-то компаниях. У него давно уже была своя жизнь…

И вот мы с женой едем в «Жигулях», и вдруг сзади нам мигает «БМВ». Я остановился — выходит Володя. Я ему и говорю:

— Ну, у тебя и аппарат, черт возьми! Ничего себе!

— Аппарат как аппарат…

— А здорово бегает?

— А ты садись, попробуй!

И мы на этом «БМВ» мотанули по Бородинскому мосту, развернулись, поехали по набережной в сторону Воробьёвки. И я на этом кусочке сумел получить километров 170! Она, наверное, может и больше.

— Ну как?

— Вообще — ничего… Только у тебя что-то там постукивает.

— Да, я знаю, что-то с коробкой передач…

Вот так он вспомнил, что я ценитель всех этих автомобильных дел.

— А позже вы встречались?

— Да, однажды Володя пел в нашей юридической консультации. Это было в 1972 году. Наши адвокаты просто с ума сошли, когда он спел «Охоту на волков». Вот тогда я в полной мере ощутил величину его славы…

— Кто и как организовал этот концерт?

— Было это так… Заведующая нашей консультацией, Лидия Максимовна Каменева (к сожалению, её уже нет в живых), узнала, что я имею отношение к Высоцкому:

— Юра, ты не мог бы сделать так, чтобы Высоцкий пришёл к нам и попел?

И Володя пришёл… Это было на Фрунзенской набережной, наша консультация и теперь в том же месте… Мы устроили какой-то вечер — тогда ещё было можно с вином, — были самые простые закуски, и Володя просто пел… Поел с нами винегрета и пил только лимонад. А потом многие на него набросились:

— Как бы с вами договориться… А вы не могли бы поехать туда…

Володя ответил:

— Только через Юру.

Да! Он тогда сказал, что начал писать песню «Сегодня в гостях у адвокатов», и прямо там, за столом, начал что-то записывать. Это хорошо помнят все, кто там был, но насколько я знаю, Володя такой песни не написал.

— А как вы узнали про смерть Высоцкого?

— Так получилось, что я в этот день уезжал за границу. Да, это было 25 июля: у нас с женой были визы — мы на своей машине уезжали в Чехословакию. Дело в том, что я заканчивал войну в Чехословакии, в Праге, и решил съездить туда, взглянуть…

Так вот: была виза, и нужно было пересечь границу в точно определённое время. Шла Олимпиада, и все было очень строго. И вдруг позвонил Артур — жуткая совершенно вещь: умер Володя. Но мы должны были уехать — поэтому я не попрощался с Володей. Вот такая история…

И уже после его смерти со мной произошла немного странная история, связанная с Володей… Однажды я приехал в Первую тюрьму, в «Матросскую Тишину». Приехал встретиться с одним своим подзащитным — горели сроки, нужно было срочно подать жалобу. Это была пятница — приёмный день, но мне сказали:

— Сегодня приёма нет, у нас карантин. Иди в кабинет к начальнику тюрьмы…

Вижу, у него на стене висит портрет Высоцкого — такая расхожая фотография, с гитарой, честно говоря, она мне никогда не нравилась. И вот начался разговор, который у нас не получился. Откровенно говоря, я разозлился и просто «послал» этого начальника тюрьмы.

И тут он мне говорит:

— Ах, ты так?! Ну, я тебя проучу! — и к секретарю: — Давай сюда кого-нибудь из персонала! Сейчас мы этого адвоката оформим, будет знать, как здесь ругаться!

Я не выдержал:

— И у тебя, гадина, ещё портрет Высоцкого!

— А ты чего о Высоцком знаешь?

— Я-то знаю, а вот ты ничего не знаешь!

— Ну-ка, погоди чуть-чуть, — сказал он секретарю, — и оказалось, что этот начальник тюрьмы работал в МУРе и даже встречался с Володей. И когда он узнал, что я люблю Высоцкого, и даже имел к нему какое-то отношение, он моментально стал другим человеком:

— Ну, хорошо… Извини, что так получилось.

Он мне выделил специальную камеру, где я и поговорил с моим подзащитным.

— И последний вопрос, который я задаю всем: главная черта характера Высоцкого?

— Знаете, бывают такие люди, которые принимаются целиком, во всём, абсолютно. Вот Володя был именно такой парень. Я не помню никаких его поступков, которые могли кого-нибудь задеть, обидеть… Не то, чтобы его надо было защищать, он очень точно входил и выходил — в любой ситуации.

А главное, по-моему, в нём было чувство справедливости. Он хотел, чтобы всё было по-справедливому, и искренне и честно говорил об этом в своих песнях.

Декабрь 1988 г.

Михаил Иосифович Туманишвили

— Ваша первая встреча с Высоцким — когда и как это было?

— В 1960 году я уходил из Театра Пушкина, но поехал на свои последние гастроли с этим театром в Ригу. А Володя именно в это время был принят в театр и тоже поехал в Ригу. Вот тогда я и познакомился с ним. Но это было ни к чему не обязывающее общение, я из театра уходил и близких отношений ни с кем завязывать не хотел. В следующий раз я увидел Володю у Лёвы Кочаряна…

— Расскажите немного о Кочаряне.

— Кочарян работал в кино, я в театре — и друг о друге мы ничего не знали. Но после Театра Пушкина мы с Валей Куликом — моим другом по Вахтанговской студии — перешли в Театр киноактера. Валя снимался на Мосфильме, где-то познакомился, а потом и подружился с Лёвой Кочаряном. Кроме того, Валя знал, что наши отцы — Иосиф Туманов и Сурен Кочарян — были очень дружны, и счёл своим долгом познакомить и подружить сыновей.

Я тогда жил на Арбате, в Кривоарбатском переулке. Мы с мамой занимали большую комнату в коммунальной квартире. И вот однажды Валя Кулик притащил ко мне Лёвушку Кочаряна, а с Лёвой, по-моему, был тогда Толя Утевский. Вот таким образом мы и познакомились… В том прекрасном возрасте любые встречи превращались в не менее прекрасные застолья — и мы быстро сошлись.

А потом я стал бывать у Лёвы Кочаряна… И вот в этом доме на Большом Каретном я познакомился уже со всей компанией: и с Артуром Макаровым, и с Юрой Гладковым, и с Володей Высоцким. А потом — с Аркашей Свидерским, Володей Акимовым, Гариком Кохановским, — но это было уже позже. А основной состав нашей компании — это Лёва, Толя, Артур, Юра, Володя и Олег Савосин.

— Какой это год?

— Я вам могу сказать… Это был конец 1960 или самое начало 1961. В это время мы с Володей Высоцким как-то очень подружились. Правда, ближе всех мне был Лёва Кочарян. Но с Володей мы сблизились настолько, что после смерти моей мамы, он просто жил у меня. Временами, но жил… И когда ему — в силу каких-то обстоятельств — нужно было побыть одному, он приходил прямо ко мне. Да и женился он на моих глазах…

— А каким образом?

— Обстоятельства были такие… Мы были уже очень дружны, скорее всего, это конец 1961 года… В Москву приехала с Ленфильма Анна Львовна Тубеншляк — второй режиссёр картины «713-й просит посадку». И она пригласила меня пробоваться в этот фильм; в этой же картине пробовался и Володя. Кстати, позже я выяснил, что мы претендовали на одну роль. И на эту роль морского пехотинца был утверждён Володя. А когда Тубеншляк приехала забирать его в Ленинград на съёмки, я пошёл их провожать. И в окне вагона я увидел очень красивую девушку… (А в это время ни одну симпатичную девушку мы оставить без внимания просто не могли.) Я — Володе: «Ты эту девушку потом обязательно привези к нам». А Тубеншляк говорит: «Это наша актриса — Люся Абрамова. Она тоже снимается в «713-м». И Володя отвечает: «Обязательно привезу». А сам женился на ней! — там же, в Ленинграде!

Людмила Абрамова в роли Эвы Пристли на съемках х/ф «713-й просит посадку». Ленинград, сентябрь 1961 года. Первый советский фильм-катастрофа, снятый режиссёром Григорием Никулиным на киностудии «Ленфильм». Премьера состоялась 3 апреля 1962 г.

А потом были наши набеги на родильный дом, в котором рождались Володины сыновья. Мы набирали в «Арагви» какие-то кушанья — сациви, шашлыки, лаваши и буквально прорывались в этот родильный дом. Чуть ли не в родильное отделение… Остановить нас было невозможно — это была какая-то стихия.

— Высоцкого утвердили на роль, а вас нет — это не повлияло на ваши отношения?

— Ну что вы! Я был счастлив, что Володя попал на эту картину… Это было то удивительное и прекрасное время, когда каждый совершенно искренне радовался за товарища, который получил пусть даже твою роль. А сейчас это даже понять практически невозможно… Вы понимаете, в нашей компании были такие отношения, что любой успех твоего друга воспринимался как большой праздник для тебя лично! С тех пор многое изменилось — мы поскучнели, постарели, стали жёстче, — а тогда это было совершенно нормально.

— Большой Каретный — что вам особенно запомнилось из того замечательного времени?

— Мне запомнилось ощущение непрерывного, постоянного творчества. Да, был в наличии весь привычный антураж: застолье, тосты — но мы собирались не для этого. Собирались поговорить, поспорить… Многие из нас недавно закончили театральные институты, многие уже начинали работать в кино, было много друзей и знакомых в театрах и на студиях. Первые фильмы, первые роли, первые книги… А ещё собирались, чтобы послушать первые Володины песни.

Причём, на Большом Каретном бывали совершенно разные люди — от высоких интеллектуалов до настоящих блатных. А между ними — жокеи, биллиардисты, работники торговли — и вообще кто угодно. В общем, крутилась такая громадная команда, в которой могли встретиться люди совершенно разные по своим симпатиям и антипатиям. И всё это объединял, конечно, Лёва — он был человеком громадной эрудиции и сильного концентрирующего начала.

И вообще, это был родной дом, куда мы могли прийти когда угодно и с кем угодно. И мне всегда было жалко жену Лёвы — Инну Кочарян. Ведь на её плечах лежали заботы о всей нашей банде. Дом был абсолютно открытым — с утра до вечера. Ей было, конечно, очень трудно — всех нас и накормить, и приютить, и со всеми справиться. Ведь были времена, когда мы встречались там почти ежедневно.

Иногда мы ходили в ВТО, рестораны тогда были гораздо дешевле и доступнее. Зарабатывали мы тогда мало, но на всё хватало. И никогда не считали деньги… Не было расчётов — сегодня ты платишь, а завтра я. Всё, что было, несли в этот дом. Жили, повторяю, как одна семья.

Причём людям, которые собирались у Лёвы Кочаряна, всегда было интересно друг с другом. Может быть, в другом доме они не сказали бы между собой двух слов. Но на Большом Каретном была такая атмосфера, что люди раскрывались. Это всем нам очень многое давало.

— И как раз в это время — самые первые песни Высоцкого…

— Первые Володины песни были чисто блатными. Хотя скорее даже не блатными, не хулиганскими, а озорными. Озорные песни на заданную — блатную тему! Ведь всегда существует такой приблатнённый мир с «романтикой», которая пленяет воображение очень молодых людей. И в этом мире якобы есть законы дружбы и кодекс чести… Хотя это существовало, может быть, только в нашем воображении. Но признаюсь, тогда всё это на нас действовало.

— А запомнились вам какие-то конкретные случаи, связанные с первыми песнями Высоцкого?

— Об одном уже рассказал Артур Макаров. Да, я вполне мог сказать, что не могу бить человека по лицу — сказывалось моё интеллигентское воспитание. А вот ещё случай… Это было у меня на Арбате… 1964 год, зима. Я уже был женат. И вдруг глубокой ночью я проснулся. Мне показалось, что чем-то кинули в окно — мы жили тогда на третьем этаже. Я подошёл к окну, оно было большое, трёхстворчатое — с подоконником. Напротив — фонари, падал пушистый снег, и вся улица была засыпана. Абсолютная тишина. И под этим фонарём стояла машина, рядом фигурка в шапке-ушанке, тоже засыпанная снегом. Это был Володя, немного пьяненький.

— Вовка, ты что?

— Мишаня, я лёгоньким снежочком бросил в стёклышко, чтобы не разбить тебе окно. Я из Ленинграда приехал. У тебя нет пятёрочки?

У меня тогда ночевал один из братьев Савосиных и ещё кто-то. У нас на всех была одна пятёрка — до зарплаты. Естественно, она перешла к Володе. Он моментально купил бутылку водки — у таксистов в то время была такая цена — и поднялся к нам…

Потом он заставил нас всех лечь спать и сел за стол. До утра он сидел за этим столом и писал. И утром он нам спел две песни, одну я прекрасно помню — это песня про китайцев, про Великую китайскую стену, а вот какая была вторая — забыл.

— И тогда же было написано четверостишие, посвящённое вам:

Туманная туманность Андромеды,

Туманов Мишка тоже весь в тумане.

Но несмотря на горести и беды,

Всегда имеет пять рублей в кармане…

— Да, а связано это ещё вот с чем… У нас была такая приятельница — Галя Ушакова. Она работала главным администратором кинотеатра «Арс» на Арбате. Галя — человек доброжелательный и компанейский — очень полюбила всю нашу компанию. И однажды она мне говорит.

— Миша, у тебя в комнате надо сделать ремонт!

— Галка, ремонт сделать, конечно, хорошо — но где взять деньги?

— Я тебе дам художника из нашего кинотеатра, он хотя бы стены покрасит.

— Ну, хорошо.

Мы все куда-то уехали, а когда я через несколько дней вернулся домой, то не узнал свою комнату. Все стены были выкрашены в разные цвета. Одна была чёрной, вторая — темно-вишнёвой, третья — темно-зелёной. И на этих стенах маслом были изображены какие-то химические структуры, кристаллы, соединения — нечто фантастическое. Очень похоже на детскую комнату при отделении милиции. Художник почему-то решил именно так расписать мою комнату. Но смотреть на это долго было невозможно, вполне можно было «трёкнуться». И тогда Володя написал:

У меня с нервишками

что-то неустроено.

Надо стенки Мишкины

поклеи́ть обоями!

— А когда и как вы вместе с Высоцким попали в длительную гастрольную поездку по Сибири?

— Состоялась эта поездка таким образом… Это был ноябрь 1963 года. У меня в доме были какие-то сложности, и у Володи тоже что-то не клеилось дома — он был какой-то бесприютный и неприкаянный. Тогда я ещё работал в Театре киноактёра, и мы очень часто собирались у нас, на улице Воровского. В театре был дешёвый буфет, биллиардная, и у нас там было много друзей-приятелей.

Владимир Высоцкий и Виталий Войтенко (крайний слева). Новокузнецкий драматический театр, 7 февраля 1973 г. Фото В. Богачёва

Как-то мы с Володей сидели в этом буфете и о чём-то разговаривали. Скорее всего, грустили по поводу наших «поломанных» жизней. И к нам подошёл какой-то человек — как впоследствии выяснилось, его звали Виктор Войтенко[3], который и предложил нам поехать в концертную поездку. Мы с Володей переглянулись:

— А откуда вы нас знаете?

— И почему вы уверены, что мы умеем что-то делать на эстраде?

— Ну, мне сказали, что вы — молодые талантливые актёры…

Я спрашиваю: «Володя, ты как?». Он отвечает: «А я готов». И мы согласились. То есть, авантюрное начало в нас тогда было очень сильным. Войтенко сказал, что он сегодня выезжает в Томск — там у него бригада артистов — и из Томска вышлет нам билеты. В этой бригаде работали Леонид Чубаров и Зинаида Кириенко, а мы должны были приехать им на смену. И Володя, и я, хотя и согласились, но отнеслись к этому не очень серьёзно. «Конечно, поедем!» — но через неделю об этом забыли. И очень удивились, когда по почте пришли билеты и телеграмма: «Выезжайте».

Я помню, что мы вылетели под самый Новый год — 25 или 26 декабря. И в Томск мы летели — добирались! — трое суток. Всё время — нелётная погода, везде — снегопады и метели. И мы садились на всех аэродромах, на каких только это было возможно. Я уже не помню названий городов, но сам полёт я запомнил хорошо. Перед этим я побывал в Италии, и у меня сохранились какие-то итальянские сувенирные цацки: брелочки, ручки… Кроме того, у меня было 30 рублей, и у Володи — трёшник. Но всё это мы просадили ещё перед отлётом в ресторане аэропорта Внуково. Мы же думали, что прилетим в Томск и станем обеспеченными людьми. Так вот, эти трое суток Володя дарил стюардессам итальянские сувениры, а они нас подкармливали в гостиницах, в которые нас определили ночевать. А потом, кажется, в Новосибирске, мы познакомились с каким-то военным, он летел в отпуск из Германии и вёз с собой 10-литровую канистру спирта. Конечно, от этих 10 литров ничего не осталось… И военный полетел дальше — куда-то на Дальний Восток — уже без канистры. В общем, мы прилетели в Томск небритые, заросшие и совершенно потерянные для искусства!

На фото слева направо: Владимир Высоцкий, Идея Ивановна Шеметова, Алексей Архипович Чубаров, с гитарой — Михаил Туманишвили; сидит — Владимир Ильич Шереметов. Томск, гостиница «Сибирь». 29 декабря 1963 г. Фото Ю. Рыкуна

Наш Войтенко долго нас отмачивал, отпаривал, отмывал, а потом заставил что-то быстро приготовить для эстрады — и уже на следующий день мы выступали. Я читал какие-то стихи, которые помнил ещё по Вахтанговскому. А Володя — какую-то смешную прозу. По-моему, что-то из Шолохова, про деда Щукаря. Позже мы с ним вдвоём приготовили рассказ Чапека «Глазами поэта», а Войтенко в местном кинопрокате за две бутылки водки устроил нам отрывки из фильмов, в которых мы играли. Так появились ролики. И знаете, потом мы довольно хорошо стали работать. Даже вошли во вкус — придумывали прямо на ходу какие-то хохмы, веселили друг друга со страшной силой! Мы сами получали удовольствие, и я думаю, зрители тоже.

Да, вспомнил одну важную вещь… К нам неожиданно приехал директор Калмыцкой филармонии, ведь именно от этой филармонии мы и выступали. Наша группа задолжала филармонии некую сумму. Директор был суровый такой мужчина, он прошёл всю войну, причём в штрафных батальонах. А к тому времени уже были написаны и «Штрафные батальоны», и «Мне этот бой не забыть нипочём». И Володя за столом их спел. Я тогда впервые увидел, как взрослый сильный человек может «сломаться» на Володиных песнях. Он просто сидел и плакал… Такой здоровый, мощный мужик — крепкий, кряжистый, вот фамилию, к сожалению, я уже не помню… Этот человек простил все долги нашему Войтенко. Он сказал: «Ребята, работайте, как хотите! Вы — чудные парни!». Может быть, он пошёл на какое-то служебное нарушение, но тогда он был совершенно растроган и потрясён…

— А как складывается маршрут вашей поездки?

— Мы были в Томске, потом в Колпашево — городе ссыльных, потом Бийск, Барнаул, Горноалтайск, Белокуриха, Джезказган, Караганда, Чимкент, Темиртау, Мангышлак, Гурьев… В это время мы Володю немножечко одели, обули, и он стал готовиться к поступлению на Таганку… От нас он уехал в новом пальто и в новой шапке поступать к Любимову — и поступил.

— И до какого времени продолжались ваше дружеские отношения?

— Володя начал потихоньку от нас отходить, когда появилась Марина. Он, наверное, опасался приводить её в нашу вольницу. Володя больше стал бывать у Всеволода Абдулова — там дом был более строгий. И мы все воспринимали это как небольшое, но всё же предательство нашей общности… Так что мы с Володей были близки примерно до 68 года.

А потом заболел Лёва. Когда он попал в больницу, мы не просто приходили и навещали его — мы его похищали. То домой, то в шашлычную… Лёва всё время спрашивал: «А где Володя?». А Володя в больницу так и не пришёл… Лёва это жутко переживал. Очень он переживал, когда Артур Макаров и Андрей Тарковский предложили ему другого режиссёра на фильм «Один шанс из тысячи». А Володя всё не приходил и не приходил — я думаю, поэтому он и не пришёл на похороны. В этом тоже, как мы тогда считали, был элемент предательства.

И мы не общались с Володей до 73 года, причём, вообще не встречались. На концерты мы его не ходили. Я, например, не был ни на одном концерте Высоцкого… И вот однажды совершенно случайно мы встретились — и встретились очень тепло. Он приехал ко мне на дачу во Внуково отмечать день рождения моей трёхлетней дочери.

Афиша концерта-встречи артистов кино с участием Михаила Туманишвили и Владимира Высоцкого

И в последний раз я видел Володю летом 1979 года. Эта встреча была уже на Малой Грузинской. Я попросил его написать песню в один мой фильм.

— Конечно! О чём разговор… Выпить? Мне нельзя. Выпью рюмку — какой-то красный туман в глазах.

Но он был какой-то неестественно весёлый. Я, конечно, ничего не знал о его болезни.

— Как вы думаете, почему Высоцкий во многих последних концертах вспоминал Большой Каретный?

— Я думаю, это была ностальгия по тому времени, ностальгия по юности… Ведь мы жили тогда практически одной, дружной семьёй. И у меня, например, ближе людей, чем друзья с Большого Каретного, не было. И быть не может.

Ноябрь 1988 г.

Эдуард Валентинович Борисов

С Володей Высоцким мы познакомились на Большом Каретном. Я тогда дружил с Артуром Макаровым, он меня и привёл в знаменитую квартиру Кочаряна. Поднимаемся по лестнице, заходим — большая комната, огромный диван… У нас с собой, естественно, было: ставим на стол, открываем бутылки… Но Артур говорит:

— Нет, без Вовки не пойдёт.

— А кто это?

— Да один гениальный мальчик.

«Гениальный мальчик»… — это меня тогда удивило. Мы все были тогда молоды, все что-то делали, все пробовали себя. И, в общем, были сдержаны в оценках друг друга. И вдруг — гениальный мальчик!?

Артур набирает один номер, второй, третий… В конце концов, Высоцкого нашли. Приехал небольшого роста крепкий парень. Выпили, Володя взял гитару. Всем присутствующим песни, наверное, были давно известны, но я-то их слышал впервые! Хорошо помню, что он спел тогда «Большой Каретный».

Вот с этого вечера и начались наши встречи: разные компании, разные люди, разные события… Однажды звоню Юре Гладкову, он работал тогда в отделении милиции у трёх вокзалов. А у него ЧП: два классных вора «взяли» дипломатическую почту у китайского дипкурьера. Работали «на пару» — он и она. Женщина выманила курьера из купе, а мужчина увёл два кожаных баула. Он-то думал, что там вещи. Шум был невероятный!

Компания была большая и самая разнообразная: люди появлялись и исчезали… Был основной состав или, как говорил Артур Макаров, «первая сборная». Была и вторая сборная — это ребята помладше. Приходил Василий Макарович Шукшин… В прошлые годы я был чемпионом страны по боксу, участвовал в Мельбурнской олимпиаде… Запомнил, что однажды Шукшин сказал мне:

— Эдик, вот если я тебя со всей силы ударю, неужели ты устоишь?!

Квартиры в Москве у него тогда не было, и иногда Василий Макарович оставался ночевать на Большом Каретном. А однажды нам пришлось ночевать там вместе.

Вечер Шукшина в Доме журналистов… Естественно, Большой Каретный представлен в полном составе. Я немного опоздал, стою сбоку у двери. Василий Макарович говорит о Толстом и о толстовстве… Тогда мне это казалось таким далёким и неинтересным. Стою, рассматриваю зал. В первом ряду вижу Высоцкого. Меня просто поразило, что он буквально впитывал каждое слово Шукшина. Это я очень хорошо запомнил.

С Лёвой Кочаряном мы подружились… Помню, как он провожал меня в Сибирь, я уезжал туда работать. Сидели, сидели у меня. Смотрим на часы — ну всё, опоздали! Лёва уже на ходу заталкивает мои вещи в вагон. В Сибири я прожил два года. Там познакомился и подружился с Сашей Вампиловым. Знаете, какая у него была любимая шутка? Саня говорил, что свататься лучше всего ездить на тракторе! Естественно, его спрашивали — почему? Он отвечал так:

— Во-первых, солидно. А во-вторых, надёжный задний ход!

На Большом Каретном я «специализировался» на боксёрских байках… При мне тренировался легендарный, великий боксёр Николай Королёв. И один из первых секретарей обкома якобы приглашает Королёва жить и защищать цвета его области.

— Если переедет к нам — сделаем всё. Пусть составит список.

И Королёв пишет: квартира, финская мебель, машина, скаковая лошадь, жокейская форма… Длинный список. Этот секретарь читал-читал…

— Да, но где же боксёрские перчатки?!

1956 год. Последний бой Королёва, этому я был свидетелем… Великому Королёву тогда было у же за сорок, но он решил бороться за право выступать на Первой Всесоюзной спартакиаде. Соперник — молодой парень Лёва Мухин. Они выходят на ринг, и вдруг Лёва проводит удар! И сам Королёв оказывается на полу! Медленно он становится на одно колено… Зубами медленно развязывает шнуровку… Смотрит на боксерские туфли, на пол… Крепко выругался — «так перетак»!

— Ну вот. Не могли канифоли насыпать!

Он рвался на ринг, очень хотел закончить ярко. Но после этого боя ушёл навсегда.

Беловой автограф песни «Про сентиментального боксёра»

Рассказывал я и про свои зарубежные поездки — тогда это было большой редкостью. На текущие расходы нам выдавали чисто символическое количество валюты, купить на эти деньги что-нибудь было практически невозможно. Владимира Енгибаряна помните? Так вот, у нас с ним в Риме был свободный день. А Володя говорит:

— Я тут в телефонной книге нашёл один очень богатый армянский магазин. Давай поедем, — хозяин за значок с Араратом нас обует и оденет. Это точно!

Денег на такси, естественно, нет, долго шли по раскалённому Риму. Идём, идём, блеснуло стекло. Подходим — шикарная вывеска «Казарян». На приставной лестнице стоит человек и драит эти буквы. Спрашиваем:

— Где хозяин?

Он так презрительно, сверху вниз, посмотрел на нас:

— В Нью-Йорке…

Оказалось, что у этого Казаряна была целая сеть магазинов по всему свету.

Вообще в этой компании было много блестящих рассказчиков — особенно, конечно, Володя… Я не был другом Высоцкого, просто мы встречались в этой большой компании. Это общение всем нам очень много давало, хотя тогда мы этого не понимали. А вот теперь…

Я приезжал, уезжал. А про Высоцкого доходили невероятные вещи. Что наш «Вовка-Шванц», и Марина Влади. Что у него машина загранмарки… Учтите, что в начале семидесятых годов это было большой редкостью.

Однажды я спрашиваю у Артура Макарова:

— Артур, а ребята бывают на Володиных концертах?

И Артур гордо ответил:

— Нет!

И я это понял. Володя был наш, но Володя тех лет… И мы берегли свой образ, мы не хотели становиться поклонниками Высоцкого. Мы знали больше — нормальное человеческое общение…

Последний раз я встретил Володю в тот день, когда Артура приняли Союз кинематографистов. Мы решили обмыть это дело у Юры Гладкова, у него тогда была квартира у гостиницы «Украина». Артур сказал, что должен подъехать Володя… Когда все собрались, Артур «предъявил» удостоверение, мы его поздравили. Володя говорит:

— Нет-нет… Я за рулём не пью.

Стали прощаться, Володя спрашивает:

— Эдик, тебе куда? Давай подвезу до центра.

Выходим, стоит «Пежо»! Володя ехал, напевал… Казалось, что все светофоры стояли по стойке «смирно»! Подъезжаем к «Метрополю», там тогда была колонка с высокооктановым бензином, Володя заправился, попинал шины…

— Ну, пока!

Вот теперь я вспоминаю об этом — святое было время! Всем нам повезло, что в нашей жизни был Большой Каретный!

Май 1988 г.

Карина Степановна Диодорова

В Школу-студию МХАТ я поступила в 1954 году. В Студии царила вполне пуританская атмосфера… Ну, например, невозможно было появиться на занятиях не только с накрашенными губами, но и — боже упаси! — с ярким маникюром. Только на третьем курсе, когда начались занятия по гриму, можно было немного подкрасить губы. Женя Урбанский, который был курсом старше, вполне официально вызвал нас и сказал, что второкурсников мы должны приветствовать вставая! «Потому что они в студии уже пожили и поработали». И мы со страшной силой ждали, когда мы, наконец, станем третьекурсниками. Вот тогда мы покажем, вот тогда мы приведём всё в полный порядок!

Иза Высоцкая (Изольда Константиновна Жукова). Ростов, 1961 г.

Итак, мы дождались своего часа… И остолбенели, когда 1 сентября 1956 года в Студии появился новый набор. Ничего похожего на нашу чопорность и пуританство! Всё пело, плясало и веселилось — на всех лестницах и лестничных площадках. Это был курс Володи Высоцкого, курс, по тем временам, очень раскрепощённый и очень современный. Курс, который пел весь, целиком! Все они были с гитарами и другими музыкальными инструментами.

И сам Володя очень быстро стал центром внимания, а для нашего курса центром нежности и любви… Уже начались его знаменитые рассказы про двор на Большом Каретном, про Курочку Рябу, про соседа-голубятника Леньку «Гунявого»… Ну, четверокурсники все-таки дистанцию держали. Но Володя же полюбил нашу любимую подругу Изу Мешкову-Жукову и как-то сразу полюбился всему нашему курсу.

Аркадий и Никита Высоцкие, конец 1960-х. Фото Е. Щербиновской

Вы знаете, у меня, конечно, бело-розовое восприятие Володи Высоцкого, потому что это — Студия, это самое начало жизни… Итак, Иза и Володя поженились — всё это было на моих глазах. И многое рассказывала любимая подруга.

— Ты знаешь, что мой натворил… Звонит, говорит, что везёт 700 рублей… Занял тысячу, триста истратил… Приезжает домой, привозит три рубля. Где деньги? — раздал на улице… «Ты знаешь, Изуль, у них такие мрачные лица! Они такие несчастные!

Муж задерживается у друзей… Звонит: «Изуля, ты хочешь, чтобы я приехал быстро?!» Приезжает быстро, но без свитера. Где свитер? — Отдал таксисту. «Но ты же сама хотела, чтобы я приехал быстро, да и свитер был рваный».

Изуля переживает — муж немного непутёвый… Ходит взад-вперед… «Изуля, не горбись!» Володя не мог видеть, если она расстраивалась… «Изуля, не горбись!»

Иза закончила студию, распределилась в Киев… Володя часто приезжал. Однажды пришёл в театр на репетицию. А Романов — народный артист СССР, главный режиссёр — терпеть не мог, если кто-то посторонний сидел в зале. Кричит со сцены:

— Кто там?

Высоцкий отвечает:

— Пока никто!

А потом Ростов, где я работала и куда после Москвы приехала работать Иза… Естественно, она бывала у меня, бывал и Володя. 1961 год, приезжает Володя. Им надо серьёзно поговорить, а у меня одна комната…

— Карина, ну нам же надо поговорить!

— Вы что, с ума сошли… У меня же одна комната.

— Сдай балкон!

Вот там, на балконе, они и поговорили.

Так сложилось, что у меня с Володей соприкосновения по нескольким временам, по нескольким кругам… Первый — это Студия и Иза… Второй — я возвращаюсь в Москву: Володя уже с Люсей, у них дети. У меня растёт Ирина… И вот второй наш — «детский» период…

Наши дети вместе ездили в загородный санаторный детский сад. Вернее, каждую неделю на электричке мы за ними ездили… Маленький Аркадий был ослепительно талантлив — просто ком солнечного света!

Едем в электричке…

— Дорогие товарищи! Я буду объявлять остановки:

Станция «Звезда Альтаир». Следующая — «Столица Амстердам»!

— Тётя Карина, мне исполнилось пять лет. Читать перестал, начал писать…

Володя купил первую дорогую гитару. 500 рублей! — тогда это были деньги. И вдруг Аркадий говорит мне:

— А у папы гитару украли.

— Как украли?

— Да, украли. Вот люди! Он пришёл к ним петь, а они украли гитару и французский значок с пиджака!

Борис Диодоров, Изольда Жукова, Карина Диодорова и Борис Вахнюк на вечере журнала «Вагант», в честь 60-летия Высоцкого. Москва, ЦДРИ, 25.01.1998 г.

Фото Т. Зайцевой.

Французский значок, действительно, был — это такая деталь, что я поверила. Сижу и до самой Москвы переживаю за Вовку… Надо уже выходить, я спрашиваю у Аркаши:

— И на чём же теперь папа играет?

— Ну, как на чём? Пришлось отдать ему мою балалайку!

Сидим у Люси, несколько женщин. Заходит Аркадий:

— Дорогие женщины! Самые милые и любимые! У нас во дворе замечательный мальчик продаёт замечательный пистолет! И всего за один рубль.

Люся:

— Никаких пистолетов!

— А-а, дуры! Кто вас сюда звал?! — И т. д…

Через некоторое время в комнату вваливается Никита:

— Можно попить?

— Ну, иди. Там на кухне…

Никита тихо идёт на кухню… Примерно через полчаса в комнату врывается Аркадий:

— А Никита не только украл у вас рубль и купил пистолет, но и не даёт мне пострелять из него!

В общем, они совершили все мыслимые преступления: и воровство, и предательство. И я их хорошенько отшлёпала! Вот тогда я и поняла пользу наказания. Это же освобождение от вины! И ребята тоже это поняли…

— Тётя Карина, ты живи у нас…

И снова электричка… Аркаша «выступает»:

— Дорогие товарищи! Сейчас я буду петь папины песни!

«В заколдованном болоте

Там кикиморы живут…»

Пассажиры интересовались:

— Мальчик, а почему ты поёшь?

— А сегодня у Ирочки день рождения.

— Она кто тебе — сестрёнка?

— Нет, она — двоюродная девочка!

Но вернёмся к Володе. Мой день рождения, сижу дома, никого не жду. Звонок в дверь — Высоцкий.

— Володя, ты что?

— Да, у меня до спектакля час времени, пришёл попеть тебе песни…

И протягивает туфельки для Иришки, до сих пор помню их: чешские, фирмы «Батя», 28 размер. (Это были лучшие туфли в детстве Ирины.) И ещё пачку сигарет «Филипп-Моррис»…

— Ой, откуда у тебя «Филипп-Моррис»?

— Я вчера был во французском посольстве…

Однажды мне срочно понадобились деньги. Звоню Высоцкому.

— Карина, ты вовремя. Сегодня снял деньги… И «развязываю».

— Володя, зачем?

— Ты понимаешь, я уже не могу. Мне так тяжело видеть эти мрачные лица! Такое количество несчастных людей! А когда выпью — всё в другом свете, всё меняется. Я всех люблю! Понимаешь?

Потом редкие случайные встречи… И в 1980 году на Пасху — наша последняя встреча. Это было на Красной Пахре, на даче у Людмилы Зыкиной. Володя заходит, увидел нас — и бросается к Боре! Обнимает нас и… здоровается с Ириной. А потом спрашивает:

— А это кто?

— Володя, это же Иришка!

Однажды мы сидели с дочерью и вспоминали Володю. И моя Ирка вдруг говорит: «Ну, вот, дядя Володя умер, Даль умер… За кого теперь замуж выходить?

1988–1989 гг.

В наш тесный круг не каждый попадал

Марина Михайловна Добровольская

Так получилось, что в Школу-студию МХАТ несколько человек были приняты раньше других. 2 июня 1956 года стало известно, что приняли ленинградца Вильдана и москвичей — Яловича, Портера и Высоцкого. А поздно вечером в тот же день объявили, что приняты Лена Ситко и я… И всем нам было велено прийти на следующее утро.

А в Москве тогда творились невероятные вещи — примерно, как сейчас. 1956 год — начало общественного подъёма, оттепель. В залах Академии художеств на Кропоткинской открылась выставка Кончаловского. Мы зашли в Студию, а потом пошли на эту выставку. Потом долго гуляли в Александровском саду… Вот тогда-то мы все и познакомились по-настоящему.

И сразу же было видно, что особенно сблизились Высоцкий и Ялович. Они оба были москвичами, оба всё время «хохмили». Но если Гена был смешным сам по себе и шутил по поводу, то Володи всегда кого-то изображал, играл какой-то типаж. В общем, с самого начала они оба были комедийными, ярко-характерными. Чуть позже Володя стал пробовать на нас свои рассказы — это было уже начало его собственного творчества. И все эти рассказы были от лица какого-нибудь типажа. С самого начала это было актёрское творчество.

Совсем недавно на похороны Юлия Даниэля в Москву приезжал Андрей Донатович Синявский, наш преподаватель литературы, приезжал всего на несколько дней. Так вот, он и его жена Мария Васильевна Розанова рассказывали, что им правдами и неправдами удалось вернуть из КГБ свою плёнку с записями Высоцкого. Наверное, это самая ранняя плёнка с записями песен, а главное рассказов. А может быть, это единственная такая плёнка, потому что других записей ранних рассказов Высоцкого не сохранилось.

А некоторые Володины рассказы и записать-то было невозможно. Это были «немые» рассказы. Ну, например, о том, как закусывал его дядя. Дядя говорил тост и по ходу дела выпивал рюмку, но водку не проглатывал. Ему предлагали закуски, а он показывал жестами: это не то, и это не то… А водку всё время держал во рту, и мимика от этот была совершенно невероятной! В конце концов ему давали то, что он хотел, и он проглатывал водку… «Вот я и говорю…» — и продолжил тост. Это был просто блестящий актёрский этюд. Помнит ли кто-нибудь об этом?

Сцена из дипломного спектакля Школы-студии МХАТ «Свадьба» по А. П. Чехову. Слева направо: В. Большаков (телеграфист Иван Михайлович Ять), Л. Евгенина (акушерка Змеюкина), А. Иванов (лакей), Г. Портер (кондитер Дымба), В. Высоцкий (отставной коллежский регистратор Евдоким Захарович Жигалов), Т. Додина (жена Жигалова Настасья Тимофеевна), М. Добровольская (дочка Жигаловых Дашенька), Г. Ялович (жених Эпаминонд Максимович Апломбов). Москва, 1960 г. Фото И. Александрова

Но наверняка все ребята помнят нашу любимую игру «в бороды». Идёшь с кем-нибудь по улице, увидишь человека с бородой, и надо первым сказать: «Моя борода!» и так нужно было набрать три «бороды». Правила такие. Борода у «Бороды» не считается («Борода» — это был швейцар в ресторане ВТО). Борода в машине или на велосипеде — две «бороды». Борода у милиционера — три «бороды». Ну, а если кто-нибудь увидел милиционера с бородой в машине! Это все! Сразу пять «бород»! И можно заказывать «американку», то есть придумать что-нибудь, чтобы проигравший выполнил.

Пятьдесят шестой, пятьдесят седьмой годы… Тогда много невероятного происходило. Тогда впервые в нашу страну приехал итальянский певец Марио Дель Монако, он пел вместе с Архиповой в «Паяцах». И один из первых рассказов Володи был о Дель Монако, рассказ от имени Серёжи из Марьиной Рощи Я могу только очень бледно это воспроизвести…

«Ну, там в пнофкоме дани эти бинеты. Они зе сездесят нубней стоят! Ну, я это Нюнке говоню… Я зе пенедовнк, вобсе… А это зе сестой нят пантена! И как же мы долзны выгнядеть! Ну, Нюнка посне смены спать вобсе не стана, сназу в нанихмахенскую… Ну, сени мы в сестой нят… там это, стемнено. Высен этот с паноской, пни панаде, весь в чённом. Тут это, музыка, хоть пнась. Нюнка сназу захнапена, ну, понимаесь, она зе не слана…»

И вся эта смешная и грустная истории заканчивалась так. «Ну, сто я вам, небята, сказу. Дель Монака, мона быть, он и певец. Мона быть, и итаньянский. Мона быть, я нисево не говоню. Но ведь ннсево не понятно!»

Или ещё один тип — «Вася-ловитор склизские руки». Он работает в цирке — ловит, если кто-то из воздушных гимнастов срывается. И этот Вася-ловитор погибает, спасая своего товарища. На поминках все говорят хорошие слова про Васю, какой он был замечательный человек. И наконец, встал Костя-тяжеловес «нижний», сказал речь, а потом сказал «ап!» — и все «слепили заднего» (сделали заднее сальто) в честь Васи. Вот такой был рассказ…

Синявский очень ценил эти рассказы Высоцкого. Вообще, с Андреем Донатовичем многое связано. Он пришёл к нам не сразу. Сначала русскую литературу нам читал Абрам Александрович Белкин, вот он и привёл к нам Андрея Донатовича. Русская литература первой половины XX века. Пришёл к нам такой немного странный человек, ещё молодой, но уже с бородой. Глаза тоже странные: не поймёшь, на тебя глядит или нет. Он говорит очень тихо, с расстановкой, немного растягивая слова. Но сразу же — ощущение доверия к тебе. Но самое главное — что́ говорит! Называет имена, которые мы не знали: Бунин, Цветаева, Ахматова, Мандельштам. Мы узнаём, что муж Ахматовой, Николай Гумилёв, был расстрелян, а сын репрессирован. У нас были не только лекции, но и беседы. Синявскому можно было сказать, что Бунин тебе ближе, чем Горький. Только он всегда требовал, чтобы твоё мнение было обосновано. Почему нравится? А почему не нравится?.. Синявский учил нас мыслить.

С другой стороны, Андрею Донатовичу, по-видимому, тоже было интересно с нами. Как потом выяснилось, он впервые столкнулся с такими яркими индивидуальностями, хотя у него были ученики и прежде. Его очень заинтересовал наш «капустник», идею которого нам подсказал наш любимый педагог Борис Ильич Вершилов. К сожалению, он умер в марте 1957 года. По его идее мы сделали необыкновенный «капустник».

Вообще, наш курс был очень музыкальным. Валя Никулин великолепно играл на рояле. Гена Ялович играл на многих музыкальных инструментах, его аккордеон постоянно лежал в Студии. Рома Вильдан тоже играл. Я помню, что и Володя садился за фортепиано, что-то подбирал. С первого же «капустника», в котором было очень много музыки, мы стали любимым курсом в училище. Изображали педагогов, студийную жизнь.

А Борис Ильич смотрел-смотрел на всё это и как-то сказал:

— Знаете что, ребята. Что же вы не делаете настоящих «капустников»? Таких, какие когда-то были во МХАТе!

— Как? У нас нормальные «капустники»!

— Да нет. Вы всё изображаете педагогов, всё про свою Студию. А вот во МХАТе делались пародии на все виды искусства. Попробуйте сделать такой!

И наш курс сделал такой «капустник»! Была пародия на трагедию — мы играли «Отелло». Мавр был Жора Бпифанцев, его красили чёрным. Я играла Дездемону… Выходили люди в красных колпаках со свечами. Жора говорил: «Сначала свечу задую, потом её». И надевал чёрный колпак. А перед появлением Отелло я пела:

«Как увижу, как услышу,

Всё во мне заговорит,

Вся душа моя пылает.

Вся душа моя горит!»

Потом — пародия на цирк. Все наши ребята сидели на тумбах, как разные звери, и чесали друг друга ногами. Выходила Аза Лихитченко в высоких сапогах, с хлыстом — укротительница! Она засовывала голову в «пасть» Вильдану! А потом под «ап! ап!» они прыгали друг через друга.

В этом капустнике Володя очень хорошо изображал Чарли Чаплина. В котелке, в длинном фраке, с тросточкой. Он двигался по-чаплински и пел:

«А я бы дал экрану

Второго Ив Монтана!

Но мне сказали: рано!

Сниматься не дают!

Тарам-пам-пам, пам-пам…»

А ещё был кусок, когда мы изображали цыганский табор. Все. Весь курс! Этим цыганским табором и кончался наш «капустник». И вот под «Танцуй, Васёк черноголовый!» выскакивали Большаков и Высоцкий (у него было такое прозвище — «Васёк»), выскакивали, плясали, а Володя начинал петь такую французско-цыганскую абракадабру под Ива Монтана:

«Жем прямо через Гран-бульвар,

Атанде шоз, атанде шоз, атанде шоз нуар!

Тротуары и бульвары,

Аксессуары!

Пурген кашнэ, ален журне!»

А мы все подхватывали: «Ай не-не, не-не! Ай, не-не!»

«Капустник» пользовался большим успехом и, как мне кажется, именно после этого Андрей Донатович Синявский стал к нам присматриваться. Он даже приходил на наши экзамены по специальности. А после этого мы побывали у него в гостях. Не весь курс, конечно. Я помню, что там были Жора Епифанцев, Гена Ялович, Володя Высоцкий, конечно, и ещё человека три-четыре. Вот так мы попали в знаменитый подвал к Синявскому.

А тогда в моде были блатные песни. Да, иногда мы гуляем в перерыве по улице Горького, и вдруг Володю окликают: «Ну-ка, Васёк, подь сюда». Значит, у него остались старые дворовые знакомства. Более того, они с Яловичем знали эти уличные песни и пели их вдвоём, это было замечательное исполнение! Одна песня была комедийная, и они её выстроили как диалог: один человек рассказывает, а другой уточняет.

Один: Я вышел в сад весенний прогуляться.

Стоит она…

Другой: Стоит одна!

Один: Не в силах воздухом весенним надышаться.

Я подошёл и речь завёл:

Мол, разрешите, дама, с вами прогуляться.

Другой: Она в ответ?

Один: Она в ответ сказала: «Нет!

И не мешайте мне другого дожидаться…»

Это было смешно. Я думала, что давно уже всё забыла. Оказывается, я запомнила эту песню. А потом была песня «На Перовском на базаре», мы её пели всем курсом, а я кричала:

«Есть вода, холодная вода!»

И все подхватывали:

«Пейте воду, воду, господа!»

Была плёнка, где Ялович пел:

«На Колыме, где Север и тайга кругом,

Среди замёрзших елей и болот…»

Так вот, все эти песни были записаны, но я не знаю, куда делась эта плёнка и сохранилась ли она вообще. А у Синявского сохранилась — это совершенно точно, потому что он ценил эти песни. И ещё, он очень высоко ставил самые первые Володины вещи. «Это был воскресный день, и я не лазил по карманам» или «Понял я, что в милиции делала моя с первого взгляда любовь». Да, ведь Андрей Донатович вместе с Машей сами прекрасно пели блатные песни! От них я впервые услышала эту замечательную песню про Марсель:

«Там девочки танцуют голые,

Там дамы в соболях,

Лакеи носят вина,

А воры носят фрак!»

Синявский был большим знатоком и ценителем такого рода народного творчества, и именно это он ценил в Володе. Как мне кажется, именно Синявский заставил Высоцкого серьёзно этим заниматься. Он считал, что Володино раннее творчество ближе к народному. И до сих пор — мы недавно с ним разговаривали — Андрей Донатович думает, что это у Володи самое главное, самое настоящее…

Мария Васильевна Розанова и Андрей Донатович Синявский

А как была записана та плёнка с ранними песнями и рассказами? Маша специально позвала Володю, когда Андрея Донатовича не было дома, записала, а потом подарила Синявскому. И эта плёнка считалась собственностью Марии Васильевны, поэтому из КГБ её вернули.

Не знаю точно, были ли знакомы Высоцкий и Галич, но вполне могли, потому что, когда мы учились на третьем курсе, будущий «Современник» репетировал «Матросскую тишину». Репетировал на нашей учебной сцене. А потом мы даже дежурили у них на спектаклях, были билетёрами, когда им давали площадку филиала МХАТа. Да! Когда спектакль «Матросская тишина» запретили, мы хотели ставить эту пьесу в своём молодёжном экспериментальном театре. И даже все вместе ходили к Галичу домой, он жил у метро «Аэропорт». И Высоцкий был вместе со всеми. Галич тогда дал нам свою пьесу.

Володя, Володя… Ну, например, впервые, в своей жизни я была в ресторане по приглашению Володи Высоцкого. Это было 25 января 1957 года. Мы закончили первый семестр, Володя пригласил Таю Додину, меня и Гену Яловича. Дядя Сёма — Володин папа — дал сыну 20 рублей, чтобы отметить день рождения. Мы заняли отдельный столик, и на эти 20 рублей мы пили коньяк, ели икру и другие вкусные вещи. Вот так я впервые попала в ресторан — по приглашению Высоцкого. Тогда у него была такая юношеская симпатия ко мне, но всё было очень приблизительно, ничего серьёзного… Просто дружеское расположение, которое осталось на всю жизнь.

А потом мы поженились с Геной Яловичем. Была замечательная свадьба осенью 1958 года. Свадьба была в «Праге», и весь вечер «на манеже» был Володя. Он сочинил прекрасный «капустник», и, по-моему, у Гены должна была сохраниться эта плёнка. И на Мещанской у них с Ниной Максимовной мы бывали. Трёхкомнатная квартира на две семьи, там ещё жили тоже сын с матерью. Там однажды мы встречай Новый год, а потом на майские праздники поженились Володя с Изой Жуковой. И свадьба была у Семёна Владимировича и Евгении Степановны на Большом Каретном. Народу было много, и я помню, что мы пели наши песни.

И после Студии мы общались довольно долго. Я очень близко подружилась с Лилей Ушаковой — женой Жоры Епифанцева, — вот у них я часто встречала Володю Высоцкого. И не на праздники, а просто так. Было время, когда ему некуда было пойти. Я знаю, что он тосковал, когда они расстались с Изой, но и с ним бывало трудно. Я помню, как мы с Лилей целый вечер возили Володю по Москве. Он пришёл уже трезвеющий, но ещё в тяжёлом состоянии. У Лили тогда его оставить было нельзя, — куда везти? Тогда только что родился маленький Никита — поехали на Беговую. Денег на такси не было, а Володя в жуткой депрессии. В общем, нам с Лилей досталось…

Айзкраукле? Это было в 1964 году осенью. Гена и Володя снимались в фильме «На завтрашней улице», а я приехала на неделю из Ленинграда. Я помню, они жили в палатках. Решили ехать в «Лидо» — это был шикарный ночной ресторан, который недавно открылся. Вышли на дорогу, «голосовали», добирались на «попутках». И там, в «Лидо», мы засиделись. С нами был Толя Утевский, у которого оказались знакомые музыканты, они играли в этом ресторане… Уже прошло четыре года после Студии, и у Высоцкого было уже довольно много песен.

Ресторан закрывается. Но уже Ялович за роялем, Володя поёт свои песни. А за соседним столом сидят пожилые люди — бывалые такие мужики. Их тоже не выгоняют — видно, они дали деньги. И один наклоняется к нам: «Ребята! Вы знаете песни Высоцкого?! Да это же мой кореш! Мы с ним вместе срок тянули!» А Володька показывает: «Ребята, только молчите!» А потом мы всей компанией ночевали у Утевского на даче, которую он там снимал…

Вы понимаете, нашему поколению вначале действительно повезло. Как произошёл перелом после XX съезда, как перемешалось всё в наших мозгах, так и пошло… Многие имена и авторитеты для нас не имели никакого значения. Нас потом обманывали, водили за нос, но все равно — суть оставалась. Мы были уже другими.

Когда я закончила школу и поступила в Студию, у меня было ощущение, что я всё могу! Если захочу — могу полететь! Только надо было очень захотеть. Было ощущение, что всё возможно! Хрущёв ходит по улицам! Он с Тито прошёл по Пушкинской — здесь, у нас! И всё нормально! А какой был фестиваль! А потом, когда я стала работать в «Современнике» — ведь мы же во время спектакля бегали читать стихи на «Маяковскую»! Отыграем первую картину — бежим на площадь читать Цветаеву, Ахматову, Мандельштама! А потом — назад! И успевали к выходу на сцену!

Тогда мы мечтали о своём театре — молодёжном экспериментальном. Даже сделали два спектакля. Начинали репетировать пьесу Епифанцева, в которой звучали песни Высоцкого. Но время шло, время изменилось очень резко — оттепель кончилась. До февраля 1967 года мы ещё репетировали, собирались, а потом театр распался, к сожалению…

Позже я Володю встречала всё реже и реже. Но он обладал таким счастливым человеческим даром — к нему люди навсегда сохраняли прекрасное отношение. Несмотря на то, как сводила и разводила их жизнь. Потому что, как мне кажется, Володя умел видеть и ценить в людях лучшее, главное.

Однажды я встретила Володю на Каретном ряду. Он снимал квартиру в том же самом доме, где жил Епифанцев. Лиля и Жора уехали в отпуск, а нам с мужем оставили квартиру. И мы с Володей встретились совершенно случайно и неожиданно на остановке такси. Встретились как родные люди! Как будто мы вчера расстались.

Июнь 1989 г.

Дина Михайловна Калиновская

«Баллада о безрассудстве» — это был мой сценарий, сценарий о солдате, которого «забыли»… Одесса уже оставлена нашими войсками, а он один держит оборону на батарее. Сценарий прочитала моя подруга Карина Диодорова, — она давно и хорошо знала Володю:

— Покажем Высоцкому!

Позвонила ему, он тут же приехал. Забрал сценарий, прочитал…

— Девки, это…

Последовало решительное отрицательное определение. Потом он улетел на съёмки в Одессу. Прошло два дня, звонит из Одессы:

— Девки, всё наоборот. Это гениальный сценарий. Слава Говорухин тоже прочитал — начинаем работать. Я играю, пишу песни…

Сценарий надо было увеличить в объёме, так что там есть Володины добавки. По-моему, у Нины Максимовны лежит машинописная копия сценария, а у меня есть первоначальный вариант. Так что можно сравнить…

В. Высоцкий. Автограф (фрагмент). Заявки на киносценарий по пьесе Д. Калиновской «Баллада о безрассудстве», 1967 г.

Тем летом 1967 года мы общались довольно плотно… Я жила у Карины Диодоровой в её крохотной комнатке на первом этаже дома на Садовой-Черногрязской. В том самом доме, где в квартире на седьмом этаже Булгаков писал «Дни Турбиных». Володя приезжал после репетиции и обычно оставался до спектакля.

Мы жили очень скромно, конечно без «мебелей», но к приходу Высоцкого всегда брали кресло из гарнитура князей Долгоруких… Соседка была из немецких купцов, которым когда-то князья Долгорукие заложили или продали свой мебельный гарнитур. Володя приезжал, пиджак свой знаменитый вешал на ручку двери, садился в кресло, и мы в деталях обсуждали сценарий…

Дина Михайловна Калиновская

Мы уже тогда держали дистанцию, хотя сам Володя её не устанавливал. Мы понимали его величину и никакого амикошонства себе не позволяли. Высоцкий про нас говорил:

— Чересчур сестрёнки.

Однажды Володя пришёл с репетиции. Мы пожарили традиционную яичницу. Володя хватал, не выпуская гитары из рук… Прямо при нас сочинял песню «Ой, где был я вчера…» Очень хорошо это помню. И вообще пел часто. У Карины было такое окошечко с решёткой — первый этаж… И когда Высоцкий пел, под окном всегда собирались люди. Однажды пришёл милиционер, присел под окном — только фуражка торчала… Это было смешно.

Борис Заходер — великий поклонник Высоцкого — жил в Болшеве и просто требовал Володю в гости! Заходер утверждал, что, так как он понимает песни Высоцкого — не понимает никто. Я все просьбы честно передавала… Едет Володя в машине, машу рукой. Он останавливается.

— Заходер?

— Заходер.

— Ну, передай ему привет!

Я так и не знаю, встретились ли они…

Тогда я репетировала в СКВ, и нам, конечно, хотелось устроить концерт Высоцкого. Попросили меня договориться… Но я не пошла на Таганку, боялась, что Володя по-свойски может отказать. Приглашала его одна наша красивая и интеллигентная дама — такой отказать трудно. Володе дама понравилась, и он пришёл к нам. Пришёл с Татьяной Иваненко — актрисой Театра на Таганке. Мне сказал, что она не слышала его новых песен…

Концерт он как-то скомкал: пел мало и неохотно. А мы же честно собрали трудовые рубли! Правда, не успели поменять их на крупные купюры, приготовили конверт с этими мятыми бумажками… Я говорю:

— Володя, ты что?! Что с тобой? Так мало пел…

— Ты знаешь, я не смог петь. Там сидел человек и записывал.

Оказалось, что один из наших добросовестных инженеров сидел в первом ряду и от руки записывал тексты песен — это и выбило Высоцкого из колеи.

Помню, что однажды мы встретились на Беговой, Володя приехал попеть новые песни своим ребятам; Никите тогда было лет девять, ну а Аркаше — одиннадцать… Сидел Володя в кресле в углу, а ребята на полу…

И ещё одна встреча… Случайная встреча в Одессе осенью 1978 года. Жуткий дождь с громом и молнией, я еду в такси… У киностудии стоит Володя без зонта, но с гитарой. Ловит машину. Мы остановились — ему надо было в аэропорт… Володя рассказывал о том, что, выручая Говорухина, он целую неделю сам снимал кино. И очень гордился своей режиссурой…

Но почему-то обозлился водитель — пожилой грубоватый человек. Он, разумеется, понял, что это Высоцкий… Володя торопил:

— Можно поскорее, я опаздываю…

— Ладно, свои сто граммов успеете выпить в аэропорту…

Я рассвирепела:

— Товарищ, что вы себе позволяете?!

А Володя не обращал внимания, он был счастлив — сделал новую для себя работу…

— Ну, тихо, тихо… И всё-таки, давайте побыстрее…

Это была наша последняя встреча.

Июнь 1989 г.

Алексей Николаевич Чардынин

— Когда и где вы познакомились с Высоцким?

— Вы знаете, мы с Володей как-то сами пытались выяснить этот вопрос. Скорее всего, мы познакомились в общежитии ВГИКа, где я тогда жил… А может быть, нас познакомил Зарик Хухим, который в своё время хорошо знал Высоцкого. Зарик учился на курсе у Михаила Ромма вместе с Володей Акимовым. Вот к такому выводу мы с Володей пришли тогда… Но это было просто приятельское знакомство, не более того.

А уже поближе мы сошлись, когда я жил у Александры Александровны Дикой на улице Горького. После института просто негде было жить, и она приютила меня вместе с моей первой женой Ларисой Лужиной. Володя там бывал. А потом Лариса стала сниматься в «Вертикали» вместе с Высоцким. Однажды Володя говорит:

— Лёша, послушай какую песню я написал твоей бабе!

И спел «Она была в Париже». А Лариса после фильма «На семи ветрах», действительно, побывала в Иране, а потом ездила во Францию на Каннский фестиваль…

— А известная история со знаменитой гитарой Дикого? Высоцкий сам рассказал об этом, но очень коротко.

— Александра Александровна, жена Алексея Денисьевича Дикого, была женщина замечательная. Натура артистическая, бывшая балерина — она училась в одном классе с Улановой. Целыми вечерами она с удовольствием рассказывала нам о Светлове, Олеше, Булгакове…

А у меня были тогда магнитофонные пленки — Окуджава, Кукин, Клячкин, — в общем, всё, что тогда пелось. Там были и записи Высоцкого, сделанные ещё во ВГИКе. Тётя Шура услышала Володины песни:

— А кто это поёт? А что это за Высоцкий?

Были это первые Володины песни — уличные, дворовые, «блатные». А Дикой ведь сам побывал в сталинских лагерях, правда, недолго. Существует такая легенда. Как-то «великий вождь всех народов» был недоволен очередным исполнением роли Сталина и спросил: «А где это Дикой?»

Алексей Денисьевич был в это время где-то в районе Печоры. И тут же его «выдернули» из лагеря. Освободили и тётю Шуру, которая была в тех же краях.

Так вот, в очередной раз приходит Володя, а я и говорю: «Тётя Шура, это и есть Высоцкий». И Александра Александровна попросила Володю спеть…

А у неё в то время хранилась гитара Дикого — знаменитая гитара венской работы. Она побывала у многих известных артистов, а появилась в России у цыган, в «Яре». С этой гитарой были связаны какие-то романтические истории, её крали… Когда Высоцкий увидел эту гитару, он сразу сделал «стойку на месте»! Вижу, у него «глаза навылет», говорит мне:

— Делай что хочешь, но это такая гитара!

В это время тётя Шура уже поговаривала: «Отдать что ли в Бахрушинский музей?.. Гитара народного артиста Дикого, да ещё с такой историей…» Она уже хотела это оформить, но, как всегда у нас, началась волокита. Александра Александровна возмущалась:

— Я хочу подарить вещь, и я должна ещё бегать!

Санджейка — село в Овидиопольском районе Одесской области

Мы начали потихоньку тётю Шуру «обрабатывать». Устроили такую небольшую осаду — Володя приходил, пел… Конечно, он включил все своё обаяние, а это он делать умел… В общем, тётя Шура была очарована и, в конце концов, просто подарила Высоцкому эту гитару. Я хорошо её помню — небольшая изящная гитара в большом футляре, обшитом вельветом в мелкий цветок. О дальнейшей судьбе этой гитары я ничего точно не знаю. По-моему, Володя подарил её одному из сыновей Марины Влади.

— В конце шестидесятых годов вы много общались с Высоцким в Одессе. Мне об этом говорили и Артур Сергеевич Макаров, и Олег Николаевич Халимонов.

— Да, я тогда со Славой Говорухиным снимал в Одессе фильм «День Ангела». Славу я знал ещё по ВГИКу, а Володя снимался у Киры Муратовой в «Коротких встречах», а потом у Карелова в фильме «Служили два товарища», да ещё писал песни для Говорухина. В общем, Володя тогда часто бывал в Одессе. И мы всё время общались. Я снимал номер в «Куряже» (это гостиница Одесской студии), и Володя останавливался у меня. А часто бывало так: бросал вещи в номере, а сам кочевал по разным местам. Вечерами мы собирались у Киры Муратовой или у Юры Хилькевича — там всегда было много интересного народу.

— А что это за место под Одессой — Санжейка? Недавно я узнал от Игоря Шевцова, что некоторые эпизоды фильма «Зелёный фургон» Высоцкий собирался снимать именно на Санжейке…

— Да, место подходящее: голая степь, крутой обрыв и море — место необыкновенной красоты. По-моему, это мне удалось наткнуться на него. Там стояла декорация фильма «Прокурор даёт показания», стояла на большом деревянном помосте. Это очень важно в степи, где туго с топливом для костра. И с разрешения сторожа мы кое-что добывали. Наладились ездить туда почти каждую неделю. Это довольно далеко от города, место пустынное — мы были уверены, что посторонних там не будет. Много разного народа там побывало…

— Говорухин вспоминал, что в это время Высоцкий много работал — писал…

— Он писал всё время… Причём, мне это было не всегда приятно. Конец картины, что-то не доснято, проблемы с актёрами… Поэтому сложные отношения со Славой Говорухиным. У меня съёмка в семь утра. Я ложусь спать, а Володя сидит за столом — пишет, пишет… А потом ему нужен выход, ему требуется слушатель! И в четыре утра он меня будит, а у самого глаза чёрные.

— Послушай! Как я это написал?!

И пел всё, что только что сочинил. А потом у него шёл отбор, он делал отжимку. Вначале он исписывал своим мелким почерком целые листы — двенадцать-шестнадцать куплетов. И в конце концов оставалось куплетов шесть-восемь.

— Отношение одесситов к Высоцкому?

— Это было не отношение, это была любовь. Володя в Одессе стал кем-то вроде национального героя! Я помню таксиста, который всегда встречал его в аэропорту. А потом всё время возил по городу — и это «из любви к искусству». Однажды Володя позвонил мне, сказал, что прилетает и сразу поедет на съёмки в порту. Это был фильм «Служили два товарища», где он прекрасно сыграл поручика Брусенцова. Я приезжаю — группа не может работать. Стоят толпы — дайте нам Высоцкого!

Володя всегда приезжал в Одессу с удовольствием.

— Но давайте вернёмся в Москву конца шестидесятых. Вы часто бывали в Театре на Таганке?

— Одно время я буквально не вылезал из театра — спектакли, репетиции, да и просто так. Отношение к Высоцкому в театре было сложным…

— Уже тогда?

— Не «уже тогда», а именно тогда. И я могу понять актёров — Высоцкий исчезал, пропадал. А кому это нравится в театре? Вот только они не могли понять, что Володя не выпендривался, для него это был способ существования. У него случались периоды, когда он был совершенно непредсказуем. Из театра однажды звонили в московские аэропорты, просили не пускать его к лётчикам…

— Высоцкий говорил на концертах, что пел лётчикам в кабине самолёта.

— Это не выдуманная история. Я думаю, что так оно и было. Когда Володя исчезал, Юрий Петрович несколько раз звонил мне, он знал, что мы дружили. Володя мне тогда доверял и знал, что я его, как говорят, «не сдам».

Да, вспомнил интересный случай. Однажды после спектакля едем ко мне, я уже жил на Вернадского. Лариса нас ждала дома. Как мы влезли впятером в горбатый «Запорожец», я до сих пор не пойму! Подъезжаем… А у нашего дома были пруды, и там всегда много ребят хороводилось. Мы остановились, а так как в этом маленьком объёме нас было много, то довольно долго выковыривались из «Запорожца».

Мимо идёт пацан — видно, что поддатый. И — хлоп по крыше! В это время вылезаю я:

— Дите! Ты же машину сломаешь!

Причём говорю это довольно мирно. А он завёлся. И я слегка подтолкнул его:

— Иди, иди, мальчик…

И вижу: к нам несётся кодла, — они решили, что их товарища бьют. Несутся с песней «Если друг оказался вдруг». Парадоксальная ситуация! Бегут бить своего кумира, автора этой песни! Была там небольшая свара…

— А где тогда жил Высоцкий?

— Володя жил тогда с Ниной Максимовной на улице Телевидения в экспериментальной пятиэтажке — у них там было что-то вроде кондиционера. Однажды звонит Нина Максимовна и просит, чтобы я посидел с Володей. Приезжаю к ним. Вдруг звонок. Открываю — два человека. Один у двери, второй — ниже, на лестнице.

— Здесь живёт Высоцкий?

— А в чем дело, ребята?

— Мы сами с Дальнего Востока, нас ребята делегировали. Просили узнать, как дела у Высоцкого. А то у нас ходят слухи, что его посадили. (Это было время статьи «О чём поёт Высоцкий», и по стране ходили эти нехорошие слухи.)

— Да нет, ребята. Я вам точно говорю, что всё в порядке…

Они не верят. А у Володи на столе лежала кипа свежих фотографий.

— Ну ладно, подождите… Вот смотрите — это снимали неделю назад. А это возьмите себе.

— Ну, хорошо. А вот это передайте Высоцкому. — И подают довольно большой пакет.

Володя проснулся, мы развернули пакет — там оказалась сёмга. А дело было на Масленицу. Я говорю:

— Ну что, Володя, надо делать блины.

Приехали к моей маме. Она делала блины, охала и ахала:

— Где это вы достали такую замечательную сёмгу?

Володя отвечал:

— Вот, хорошие, значит, люди меня знают! Сёмгу привезли!

У него была такая детская черта — любая радость другого человека вызывала у него бурю восторга!

Да, было время, когда мы общались практически ежедневно. Была такая компания: Володя, Сева Абдулов, Игорь Кохановский и я. Несколько лет мы очень тесно общались.

Володя звонит однажды под Старый Новый год — прилетел откуда-то совершенно неожиданно:

— Немедленно одевайся! Я сейчас за тобой заеду.

И мы приехали к Андрею Вознесенскому на Котельническую. Володя просто трясся от нетерпения:

— Такую песню написал! Сейчас послушаешь…

Приехали — там уже были Гарик Кохановский, Борис Ермолаев. Андрей читал стихи, а Володя тогда впервые спел «Баньку». Так что самая первая запись этой песни должна быть у Вознесенского. Я помню, что он включал магнитофон.

Там мы побыли часа два-три, потом умчались дальше. Поехали к Феде Фивейскому. Он скульптор, тогда его мастерская была на Садово-Каретной. Федя — муж сестры Кохановского. Там тоже был народ. Володя ещё раз спел «Баньку».

Алексей Чардынин и Владимир Высоцкий. Москва, VIII международный кинофестиваль. Июль 1973 г.

Фото В. Красникова

В те времена мы довольно часто бывали у знаменитого коллекционера Георгия Костаки. Обычно на всякие праздники. Костаки очень ценил Володю и его песни.

— Высоцкий всегда пел охотно?

— Вы понимаете, он не любил, когда его просили спеть какую-то конкретную песню. Но, если, предположим, у Абдуловых собирались на день памяти Осипа Наумовича — отца Севы, — и там Володю просили спеть Фаина Георгиевна Раневская или Ростислав Янович Плятт, то он никогда не отказывался.

А в компаниях он пел только тогда, когда сам хотел. Мог петь-петь, потом откладывал гитару, и начиналось обычное общение. Через некоторое время безо всякой видимой причины снова пел. И это происходило совершенно естественно, а не являлось заполнением паузы, как это бывает у актёров…

Два или три раза при мне Володю просили спеть какую-то песню. И я видел, как ему было не по себе — он не хотел грубо отказывать, но это его сбивало. Ведь у него было определённое настроение, он заряжался на какие-то песни.

— Высоцкий «заряжал» компанию?

— Вообще говоря, он и заряжал, и заряжался сам…

Володя моментально схватывал, как теперь говорят, эмоциональное поле. Например, в те годы, когда он вообще не пил, было такое впечатление, что он «принимал» наравне со всей компанией. У него тоже был «кураж»! И если компания ему была интересна, он мог петь часа два без перерыва. Особенно часто это бывало на Санжейке. Володя очень любил, когда Петя Тодоровский подыгрывал ему на гитаре. Он считал Петю замечательным гитаристом. Володя тогда ещё не очень хорошо владел гитарой, но когда они играли вместе — это был настоящий концерт! Я не очень большой специалист в этом деле, но когда уж очень хорошо, тогда понимаешь — это мастер!

Вот ещё одно качество Высоцкого — он просто обожал людей, которые что-то умеют делать отлично.

— Сколько времени существовала ваша компания?

— Точно не могу сказать… Было время, когда Гарик Кохановский уезжал в Магадан — у него была какая-то романтическая история. Володя сорвался к нему. Мы тогда подняли всю Москву — выясняли, куда он мог забраться. Потом кому-то стукнуло в голову — давайте позвоним в Магадан! По-моему, это предложил Сева Абдулов. Позвонили — и нашли Володю с Гариком… в бане!

А с баней связан ещё такой эпизод. В горах у меня был довольно серьёзный перелом — четыре месяца ходил в гипсе. Ребята звонят:

— Мы идём в баню… Ну и что — «в гипсе»?

Они купили целлофановый мешок, завернули ногу, и мы хорошо попарились. А потом Володя с Гариком разошлись. И наше тесное общение подошло к концу…

— А почему они разошлись?

— Не знаю. У нас не было принято лезть в душу к человеку. Не хочет сам рассказывать — значит, на то есть серьёзные причины. Но между ними пробежала кошечка — причём, не серая, а чёрная. Володя переживал этот разрыв. И не потому, что был виноват — нет! Он переживал сам факт разрыва. Ведь Володю и Гарика связывала очень давняя дружба, их очень многое связывало.

— Мы с вами познакомились в марте 1988 года, когда в Москву приезжала Марина Влади. Она вспоминала о многочисленных ваших встречах — а когда была первая?

— Они ко мне приехали почти сразу после знакомства. Володя звонит:

— Ой, Лешка, с такой женщиной познакомился! Можно мы к тебе приедем?

Приезжают часов в одиннадцать, после спектакля. Я смотрю и не могу понять — ну очень знакомое лицо! Говорит с акцентом — эстонка или латышка?.. Господи, да это же Марина Влади! Марина… Она очень многое сделала для Володи — очень!

У нас как? Два таких человека. Да не может быть, чтобы всё было чисто! У нас же умеют придумывать! А им вначале было трудно жить — просто негде. Вот они и скитались, снимали квартиры — сначала на Фрунзенской, потом на Матвеевской. Тогда мы во многих компаниях встречались…

А на Малой Грузинской я у него был всего несколько раз. Мы ходили смотреть дом, когда он ещё строился:

— Смотри, буду жить рядом с тобой…

А его дом виден из моего окна. Но заходили друг к другу очень редко, что неудивительно при его и моей разъездной жизни. У меня экспедиция, у него гастроли, поездки — это же разводит людей…

— Но в 1974 году вы были оператором фильма «Иван да Марья». Почему от песен Высоцкого в картине почти ничего не осталось?

— Володя написал в картину четырнадцать песен, сам хотел сниматься. Но тогда произошла история с автором сценария Хмеликом. Володя принёс не тексты, а уже готовые песни. Показал. Сидели: Хмелик, режиссёр фильма Борис Рыцарев и я. Хмелик сказал:

— Ты, Володя, тянешь одеяло на себя. Из сказки хочешь сделать мюзикл…

В. Высоцкий. Черновик «Серенады Соловья-разбойника» для к/ф «Иван да Марья». 1973 г.

Володя тоже что-то сказал; он ведь, если задумал, то отстаивал это дело до конца! В общем, они крупно поговорили, во многом разошлись. Володя окончательно решил не играть. Да я думаю, что тогда Володе уже не очень-то хотелось тратиться на эту работу…

Где-то у меня должна быть очень интересная кассета. Ещё до этого разговора мы сидели у Бориса Рыцарева, и Володя пел эти песни, вернее, ещё эскизы. И они всё это обсуждали — то есть крутились мозги, работала мысль. Я помню, что она всегда лежала у меня отдельно, надо будет обязательно найти. Ну а в фильме все Володины песни порезаны — много сокращений и переделок. Жаль, ведь песни были очень хорошие, без дураков.

В июле восьмидесятого я был на съёмках в Хакассии, далеко в горах. И что-то было со связью, мы не могли дозвониться не только до Москвы — до Абакана. Прилетает второй оператор: «Высоцкий умер…» Я помчался в Абазу, маленький городок в ста километрах от Абакана. И здесь началось что-то потустороннее: неделю нас не могли соединить с Абаканом, а тут мне сразу же дали квартиру Володи. Подошёл Валера Янклович:

— Завтра утром похороны. Ты не успеешь…

Действительно, первый рейс на Москву был только на следующий день. Я дал телеграмму и позвонил жене. И как она через все эти кордоны и толпы смогла пройти в театр — тоже мистика. С моей телеграммой и чёрными гладиолусами в руках. И никто её не остановил.

Александра Александровна Дикая была большим специалистом по гладиолусам. Осенью она делала срезку и приносила — почти совершенно чёрные. Я знал, что Володе нравились черные гладиолусы…

12 июня 1989 г.

Феликс Михайлович Дашков

— Представьтесь, пожалуйста, Феликс Михайлович. Вы — капитан дальнего плавания, а на каких судах вы работали?

— В течение тридцати лет командовал я различными судами: грузовыми, а последние двадцать лет — пассажирскими, плавал на теплоходе «Литва» десять лет (где мы и познакомились с Владимиром Высоцким), пять лет на «Белоруссии» и пять лет на теплоходе «Адмирал Нахимов» — до 1984 г. Последние три года работал лоцманом в Ялтинском порту. А теперь — на пенсии. Вот уже год живу в Москве — вернулся опять к своим родным «пенатам». Москвич.

— Ну, естественно, первая встреча? При каких обстоятельствах вы познакомились?

— Первая встреча произошла в Одессе, когда Высоцкий снимался в кинофильме — не то «Интервенция», не то «Служили два товарища». А я тогда находился на «Литве» — в Одессе на ремонте. И Высоцкий приехал вместе с Александром Николаевичем Назаренко. Он — тоже капитан дальнего плавания, который знал Володю немного раньше, когда плавал на «Аджарии». Вот так произошло знакомство.

— А вы уже знали Высоцкого по песням?

— Да, конечно. Уже земля полнилась слухами, и не только слухами, но и песнями, конечно. И естественно, что его направление песенное — оно очень отличалось от официально признанного, и вызывало, безусловно, вполне нормальный человеческий интерес. И сами песни, и личность автора.

Высоцкий произвёл самое благоприятное впечатление, как человек очень открытый, расположенный к людям, легко находящий с ними контакт.

Не было никакого такого налёта «звёздного» — собственно, и до последних дней у него этого никогда не было…

Мы с ним дружили до самых последних дней его жизни. При первой возможности всегда встречались — либо я приезжал в Москву, либо-когда он находился за рубежом — у меня была такая возможность пригласить его путешествовать со мной. Он совершил два таких рейса…

— Об этом потом — будем идти по порядку. Как вы думаете, почему Высоцкого тянуло к морю, к морякам?

— Я вам скажу, почему… Потому что на море люди, отрываясь от повседневной береговой сутолоки, от тех жизненных невзгод и житейской грязи, которая всегда существует в береговой среде, эти люди умеют сохранить некоторую внутреннюю чистоту.

Потому что море, в общем-то, не терпит людей хитрых или людей, которые ищут какие-то особые жизненные блага. Море от них быстро очищается. Как очищается? — Они просто уходят, не выдержав этого образа жизни.

Поэтому остаются люди более открытые, искренние, честные, которые, по-видимому, больше привлекали Владимира, чем те, которые на каждом шагу попадались ему в жизни — даже в театральной жизни.

А потом, видимо, у него было первое знакомство с дальневосточными моряками. А там это «очищение» ещё быстрее, потому что там и наиболее суровые условия плавания, и выгод всяких от плавания значительно меньше, чем, скажем, в Черноморском пароходстве. Поэтому там народ ещё более сердечный, искренний, приветливый и открытый.

И, конечно, морская экзотика. Видимо, когда он читал «морские» романы, он пропитывался этой экзотикой — потому что у всех людей, в большей или меньшей степени, есть влечение к морю. Может, не к мореплаванию, а просто к морю и морякам.

— И несколько слов о его знакомых моряках. Олега Николаевича Халимонова я хорошо знаю. А что касается Назаренко и Гарагули, то я просто не знаком.

— Гарагуля сейчас уже на пенсии. Они тоже очень дружили. И Гарагуля всегда очень тепло вспоминал о Володе. Даже вот в предпоследний раз, когда Марина была в Москве в 1988 году, она звонила Гарагуле в Одессу. Правда, неудачно — мы только его жену застали, он был в это время в санатории. Но тем не менее Марина всегда его вспоминает.

Ну, Анатолий Гарагуля — один из самых оригинальных (если можно так выразиться) капитанов. Оригинальных в каком плане? Он наиболее резко осуждал и боролся с проявлением всякой несправедливости. И он был наиболее непримиримым человеком, защищая своих матросов, своих мотористов, своих моряков от всякой несправедливости — и борясь за их права. И это, видимо, тоже привлекало Высоцкого.

— А потом, Гарагуля — бывший военный лётчик, если я не ошибаюсь?

— Да, он пошёл учиться в Высшее мореходное училище в Одессе после окончания войны, уже будучи лётчиком-офицером. Его лётная карьера была связана, в основном, со службой во время войны. А львиная доля его жизни была посвящена морю и морякам.

— Он плавал на «Грузии»?

— Он плавал много лет на «Грузии» — и на старой «Грузии», и на новой «Грузии». И там он познакомился и подружился с Володей и с Мариной… Я знаю по воспоминаниям Марины, что они у него были не раз и дома в гостях, и в плавании.

— А Назаренко?

— Назаренко принимал Высоцкого у себя на «Аджарии». Я вот пытаюсь найти те самые первые видеозаписи, которые были сделаны именно в тот момент. На борт теплохода «Аджария» был получен один из первых в Союзе видеокомплексов. И Назаренко повезло. Я не знаю, лично ли он это делал или кто-то из членов экипажа — начальник радиостанции или радиотехник, но снимали концерт Высоцкого.

— Это чрезвычайно интересно. Это какой год?

— Это, я думаю, наверно тоже 1966–1967 годы. А может быть, даже 1965. И где-то эта видеозапись должна быть. Она не может исчезнуть. Но где? В каких руках?.. Может быть, удастся хоть какие-то концы найти в Одессе… Это было бы здорово, потому что это самая первая запись. Потом был большой интервал. Я не знаю, в каких фондах сейчас есть его видеозаписи.

— Самая ранняя запись — это 1972 год. Таллинская студия телевидения… А к этому времени «морские песни» уже были?

— Да, уже были.

— И как моряки относятся ко всему этому циклу?

— Моряки относятся так же, как и все остальные люди. Ведь «морской кусок» — он ведь касается не только «морских тем». Это тоже общечеловеческие вопросы и ценности. И проблемы человеческого одиночества, и многие другие…

— А теперь о плаваниях на вашем корабле?

— Значит, в 1975 году Володя и Марина приехали ко мне в Марсель… Нет, ошибаюсь, в Геную. Мы как раз тогда работали с одной из западногерманских фирм на круизных рейсах: Генуя — Касабланка — Канарские острова — Мадейра — и обратно до Генуи. Я не все порта назвал — я сейчас просто на память уже не помню. Но, короче говоря, продолжительность круиза была две недели — они находились у меня на борту в течение двух недель.

— Да вы что! Это совершенно неизвестно…

— Я думаю, что в своей книге Марина об этом скажет… У меня есть много фотографий из этих рейсов. Например, когда мы были на острове Арисифи… Это такой вулканический остров — он совершенно весь засыпан вулканической лавой и пеплом.[4] То есть там чисто «лунный» ландшафт. Ну, и испанцы, которым принадлежат Канарские острова, использовали это для того, чтобы устроить там различные аттракционы. Там есть действующие термальные всякие источники. Например, такой фокус: отверстие в земле, берётся ведро воды, туда заливается, и через 20–30 секунд вырывается со страшным шумом гейзер! У меня снимки этих моментов есть.

Потом, ездили мы вместе с ним из Касабланки в Рабат — это столица Марокко. В Рабате тоже много фотографий на исторических всяких местах…

— Мне Нина Максимовна рассказала, что Владимир Семёнович звонил из Рабата: «Мама, мы в Марокко. Ходим по городу и по базару. Тут всё медное…» Дату она не помнит, но помнит, что по телефону был такой звенящий голос.

— Этого я не знал. Наверное, было так. Владимира, по-моему, пригласили в посольство, и из посольства он, вероятно, и позвонил.

— Что ещё запомнилось из этого круиза?

— Из этого круиза?.. Ну, мы попали потом в автомобильную катастрофу на пути от Кадиса в Севилью. Но, слава богу, у нас водитель-испанец был опытный. Получилось так, что навстречу шёл автобус, и из-за него выскочил обгоняющий автобус встречный лимузин. Его водитель, увидев нашу машину, растерялся — видимо, был малоопытным, — поставил машину поперёк дороги. Наш водитель, заметив такую ситуацию, начал тормозить и ударил его только в бок… В общем, Марина слегка повредила ногу, потому что она спала в это время и не была готова к этому удару. А мы, так сказать, отделались лёгким испугом.

— А как Высоцкий реагировал?

— Очень нормально. У меня с собой была в багажнике бутылка водки. Мы, значит, антистрессовую терапию провели…

— Какие разговоры запомнились? Вы же тогда общались, конечно.

— Общались, конечно, потому что скучно ведь две недели без общения — море. Разговоры? Ну, серьёзных таких особенно разговоров у нас не было. На темы искусства или, скажем, о жизни в стране. Просто обмен впечатлениями. То есть ничего серьёзного такого не запомнилось.

— А его восприятие заграницы?

— Владимир к тому времени достаточно побывал в других странах по приглашению Марины — и на Таити, и во Франции уже неоднократно бывал. Так что его первое удивление к тому времени уже прошло. А запомнилось вот что. Мы ездили в Касабланку в ресторан вечером и кушали омаров. Он, видимо, впервые в жизни это пробовал и часто потом вспоминал, как мы кушали омаров в Касабланке.

— Высоцкий пел у вас на корабле?

— Пел, да. Он сделал один концерт для экипажа — там всё-таки 240 человек. Он с удовольствием спел для экипажа. И многие из членов экипажа записали тогда его концерт. Есть у меня фотографии с того концерта.

— И эта запись у вас осталась?

— Нет, у меня не осталось. Меня, к сожалению, недавно обокрали и все, абсолютно все записи украли. Я уезжал во Францию, был там месяц. Вернулся, а квартира обворована. Так что у меня, к сожалению, ни одной записи сейчас. Пластинки, правда, все остались — те, что он выпускал в Канаде, во Франции… Пластинки не тронули, а кассеты — взяли все.

— А вы предварительно договаривались, что встретитесь в Генуе?

— Дело вот в чём. Я всегда Владимиру напоминал о том, что в любое время, когда будет возможность, я готов принять его и возить сколько угодно — месяц, два, три… Приезжай в любой момент! Мы полгода работали за рубежом без заходов в советские порты, начиная с октября до мая на этой круизной линии. У Высоцкого было расписание, и он как-то выкроил свободное время и приехал на этот круиз.

— Как был организован круиз: люди выходят в город, купаются, отдыхают — это предусмотрено?

— Безусловно. Смысл-то ведь заключается в чем? Чтобы и совершить не только морскую часть путешествия, но и познакомиться со всеми портами захода. Специально составляется так расписание, чтобы людям было удобно и интересно.

Владимир Высоцкий, Марина Влади и Феликс Дашков на острове Лансароте.

Апрель 1976 г.

Ночью теплоход идёт от порта до порта. Утром приходит рано. Люди завтракают и на автобусы — сразу же поехали на экскурсии. Кто не хочет, тот может взять себе такси или просто пешком пойти.

— А как поступали чаще всего Высоцкий и Марина Влади?

— Я всегда им организовывал поездки. Потому что у меня возможность такая была. Я брал у морского агента машину. И мы, как правило, ездили вместе. В Рабате, откуда он звонил, видимо, его забрали посольские работники.

— А вторая поездка?

— Вторая поездка тоже по этому маршруту, но это было на другой год. У нас расписание не менялось… Мы начали на «Литве» в 1970 году и работали до 1978 года… Собственно говоря, летнее расписание Одесса — Марсель и обратно тоже было неизменно.

— Вы им сами предоставляли каюту?

— Ну, безусловно. Это было в порядке, так сказать, «шефских связей», как это принято сейчас говорить. То есть они ничего не оплачивали. И было это в порядке такого дружеского расположения.

У нас — по кодексу торгового мореплавания — капитан имеет право приглашать гостей бесплатно.

— Какие это годы?

— Значит, 1975 год — это первый раз… «Белоруссия» в это время только начала работать после постройки, потому что подъем флага был в канун нового 1975 года. И мы сразу же начали работать на этой линии, и Володя был, по-моему, в марте месяце.

Вот если бы установить дату выборов! На фотографии за ним на стенке плакат «Все на выборы!». То есть легко документально установить точно эти даты…

А второй раз — следующий год 1976 или 1977…

— Отношения Высоцкий и Марина Влади? То есть ваш взгляд на эту семью со стороны.

— У них всегда были — во всяком случае, у меня на глазах — самые-самые тёплые отношения. Марина даже иногда в знак солидарности с ним (потому что он, когда был у меня на борту, не пил вообще ничего — «сухой закон»), она для того, чтобы его поддержать в этой «крепости», тоже отказывалась.

На фоне теплохода «Белоруссия»: (слева направо) капитан Феликс Дашков, представитель Морфлота Валентин Куров, заместитель начальника Управления пассажирского флота Черноморского пароходства Павел Пьянов, Марина Влади, Владимир Высоцкий и консул Виталий Маргелов.

21 апреля 1976 г.

Я никогда не слышал, чтобы они скандалили или ещё что-то такое. Единственное, что Марина иногда говорила мне, что она устала от всего этого — от этой мучительной жизни, от этих бесконечных перелётов, от этих вызовов…

Вдруг, среди ночи звонок!.. Это, видимо, свойственно людям такого темперамента.

А в общем-то они жили каждый своей жизнью. И вот только когда у них получались такие вот небольшие промежутки времени, тогда они бывали вместе. Конечно, это была не в полном смысле этого слова семья… Как принято у всех обычных людей, которые живут под одной крышей, спят в одной постели… и двадцать, и тридцать, и сорок лет (сколько кому, как говорится, повезёт и удастся).

Но, тем не менее, Марина и теперь говорит: «Володя — мой муж».

— Это была «морская часть» нашего разговора. А на суше вы тоже встречались?

— Конечно, неоднократно. Ещё когда он жил на Матвеевской — в чьей-то квартире, — кто-то уехал временно за границу… Трёхкомнатная, большая квартира…

Я помню, что мы тогда познакомились с Олегом Халимоновым. Мы тогда здорово напились — на радостях от этой встречи. Я-то ещё не знал, что у него бывают срывы…

Был Сева Абдулов, был он, был я. А наутро приехал Олег Халимонов. И Олег говорит: «Что же вы наделали?». Но если бы я знал!

Ну, короче, пришлось трудно и тяжело выводить его из этого состояния…

Я помню, ещё мы тогда тоже чуть не попали в автомобильную катастрофу. Мы как раз ехали из театра после спектакля, у него был тогда «БМВ». Марина тоже была с нами…

И недалеко от его квартиры на этой Матвеевской, навстречу автобус! Как раз за рулём был Володя. Он пересёк встречное движение и удачно врезался в сугроб. Если бы в автобус, то все бы были — напополам! Мы тогда вытолкали эту машину — с ней ничего не сделалось, потому что была очень снежная зима, и по обеим сторонам дороги были наметены большие такие сугробы… Он успел проскочить. Автобус только срезал ему «хвост», но не коснулся машины.

— А из встреч на Малой Грузинской что запомнилось?

— Там всегда было много народу. Или это был приезд Марины, или был день рождения, — но всегда было много народу, и всегда сидели допоздна, до двух, до трёх часов.

Выступление Высоцкого перед моряками на борту т/х «Белоруссия» в Касабланке. На переднем плане Марина Влади и по правую руку от неё капитан Феликс Дашков. Апрель 1975 г.

Фото А. Гумницкого

Ездили мы как-то раз с ним в Московский Инженерно-физический институт. Как это место за городом называется? Ивантеевка?.. Сева был. Он был. Я был. Кто-то ещё за рулём. У Севы рука тогда была на «планере», после того как они разбились. Мы на чужой машине ехали — на каких-то «Жигулях».

Что запомнилось? Что, конечно, зарабатывать деньги было очень тяжело. Эти же концерты, все они были полулегальными или совсем нелегальными. И это был нелегальный концерт, потому что организовывали его сами студенты. Они там как-то собирали деньги (уж не знаю как), вряд ли они продавали какие-нибудь билеты, которые были бы зарегистрированы в финансовых органах…

Я знаю, что он получил за концерт 150 рублей.

Феликс Дашков, Марина Влади и Владимир Высоцкий на т/х «Белоруссия», апрель 1976 г.

Причём он не хотел ехать… Когда проехали Белорусский вокзал, он говорит: «Поворачивай назад!». Зашёл разговор о гонораре, как раз в машине. И, по-видимому, раньше договорились о более высокой сумме, а тут речь пошла уже о более низкой. Это бывает в этих делах всегда — значит сначала человека заманить, а потом взять его и, пользуясь моментом, обобрать.

Мы даже повернули назад, но потом вернулись. По-моему, это место называлось Долгопрудный. Мы подъехали, стояла огромная толпа. Кое-как протолкались через это скопление людей. Многие просто не смогли попасть в зал, потому что каждый зал имеет свои ограниченные возможности.

Тогда меня просто поразили студенты. Поразили своими лицами, были прямо-таки фанатичные лица — какие бывают у «тиффози» на спортивных соревнованиях. Именно эти лица, которые воспринимали Володю как своего кумира, меня тогда очень поразили. В выражениях этих лиц было даже боготворение какое-то…

И концерт, конечно, прошёл с величайшим успехом. Володя чувствовал себя хорошо, вёл себя очень свободно, отвечал на вопросы… Это не был «вечер вопросов и ответов», а просто так получилось. А ещё, видимо, петь подряд весь концерт было для него нелегко. Да и для слушателей — только одни песни — это тоже однообразно. Володя к этому времени хорошо это знал, и поэтому делал такие разговорные антракты.

— Вы общались, довольно хорошо знали Владимира Семёновича… А какова, на ваш взгляд, главная черта характера Высоцкого?

— По-моему, интерес к жизни — необъятный! Желание всё увидеть и всё узнать… Как актёра, как поэта я его знаю значительно меньше. А вот интерес к жизни, к людям — это я видел.

— И последний вопрос. Ваша любимая песня?

— Моя любимая песня? Наверное, самая моя любимая песня — «Спасите наши души». В ней столько сосредоточено российского горя… Всё, что происходит сейчас в нашей стране, — это же спасение наших душ, спасение душ загубленных прежде всего…

Декабрь 1988 г.

Борис Аркадьевич Диодоров

С Володей Высоцким мы познакомились так. Я ехал на машине по нашей улице Телевидения. Вижу: стоит парень с гитарой. Предлагаю: «Вас подвезти?» А в машине выясняется, что мы живём рядом — наши дома напротив.

Было время, когда мы общались практически каждый день, и тогда я, конечно, хорошо знал Володю. Он бывал очень разным. Мог быть нежнейшим человеком, а через некоторое время вдруг становился жёстоким, а бывал трогательно заботливым — ну, просто до слёз.

Физически Володя был невероятно здоров! Он действительно мог не спать ночами. Я уставал, мог задремать, уснуть, он — работал. От него никогда не приходилось слышать: «Я устал». Никогда!

Борис Аркадьевич Диодоров, 1979 г.

Рядом с нашими домами, через детский сад, жил Гена Шпаликов, с которым чуть позже мы начали общаться. У Высоцкого и Шпаликова, кажется, отдельных дружеских отношений не было, но они часто совпадали в общем кругу. Вспоминаю, что когда приехал Хилькевич — это был период «Опасных гастролей», — была большая совместная компания. Одно время Гена рисовал — помню, он сделал портрет Людмилы Абрамовой.

Она Володю обожала, формировала его: разыскивала какие-то серьёзные книги… А у Володи уже началась неупорядоченная кино-гастрольная жизнь. И рядом с Володей Люся мне представляется глубоко трагическим человеком — во всяком случае, тогда я так считал.

Авторизованная машинопись «Детской поэмы» В. Высоцкого (фрагмент)

Какое это уже далёкое время! Но всё было в первый раз — и всё было интересно. Тогда Володя просто обожал приходить к друзьям и петь новые песни. Я довольно часто оказывался свидетелем того, как он вечерами сидит в маленькой кухоньке, что-то пишет, а в руках — гитара. Тут же показывал какие-то новые куски, пробовал варианты…

Потом у меня появился магнитофон «Грюндиг», очень хороший по тем временам. Володя часто его брал, записывал свои песни. Это был примерно 1967–1969 годы, — достаточно ранние записи. Они сохранились.

Детали? Ну, например, я спрашивал про «жёлтое в тарелке». Володя сказал, что это — консервированные апельсины: на этикетке дольки лежали на тарелке. За чем тогда гонялись приезжие? — за апельсинами.

Владимир Высоцкий. Выступление в редакции журнала «Советский Союз». Москва, 8 ноября 1968 г.

Фото И. Бахтина

Володя уже работал в Театре на Таганке, тогда он энергично тащил меня туда — делать декорации. Одно время сам хотел рисовать, но — мне так тогда казалось — это не было серьёзным проектом.

С актёрами Таганки я общался мало, но знаю, что Валера Золотухин всегда был искренним по отношению к Володе, всегда переживал за него. И, как мне представляется, Валера — человек совестливый. Может быть, он сделал неверный шаг — и вот теперь мучается.

Как-то Володя пришёл из театра немного обиженный:

— Ну почему они так? Мне сегодня Алла Демидова говорила, что я своими песнями добиваюсь дешёвого успеха, да ещё деньги получаю за это.

Помню ругательную статью в «Советской России». Володя её носил — всем показывал, возмущался!

И это было время, когда он очень хотел добиться хоть какого-то признания… У меня был старинный пистолет — настоящий «Лепаж». Володя уговорил подарить его одному известному кинорежиссёру-коллекционеру. В очень слабой надежде, что его будут снимать. И хоть бы кто помог ему! Все обещали, но никто ничего не делал.

Беловой автограф (1975 года) песни «Весёлая покойницкая».

Вот что ещё вспоминается. Володя написал детскую поэму. И мы носили её в издательство «Детская литература», где я тогда работал художником. Володя показал свою поэму редактору Светлане Николаевне Боярской. Читал он очень здорово! И у всех осталось очень хорошее впечатление. Но дня через три Светлана Николаевна, немного смущаясь, сказала мне, что она прочитала текст — и когда это напечатано, то ей показалось, что поэма гораздо слабее…

Однажды Володя приходит ко мне очень весёленький.

— Я «развязал»!

— А что ты такой радостный?

— Ты же не знаешь, какой я хороший, когда «развяжу».

Тогда я только слышал от Люси, как тяжело это у него бывало. Мы поехали по друзьям — и началось… Целая неделя! Я старался потихоньку его «выводить»: пивной бар, потом баня. Бесполезно. Через неделю Володя, наконец, говорит:

— Всё, завязываю. Вот три бутылки коньяка — по одной в день — и всё!

Я поверил. Вечером прихожу к нему — все три бутылки пусты, а Володя в тяжелейшем состоянии. Все это кончилось больницей…

Повторяю, что одно время у нас были достаточно близкие отношения. И вот однажды Володя говорит:

— Как ты посмотришь, если я женюсь на Марине Влади?

Откровенно говоря, я был ошарашен! Ведь для меня (да и для всех) Марина Влади была звезда, «Колдунья»! И я вообще ничего не знал про их отношения.

В общем, Марина появилась. Володя в тот вечер, конечно, пел. Марина его воспринимала совершенно восторженно. Как-то очень по-женски она впитывала каждое слово… И на меня его песни всегда очень действовали. Когда Володя пел, то возникало такое мощное энергетическое воздействие! Честное слово, его хотелось обнимать, целовать и благодарить, благодарить…

Марина им восхищалась тогда. Она всё время видела в Володе своего отца, говорила, как Володя похож на него. У отца тоже был трудный путь к успеху. Она вспоминала его слова:

— После «Колдуньи» могу спокойно умереть…

Потом Володя и Марина поженились. Мы вместе ездили искать квартиру. Сразу после свадьбы они снимали квартиру у Капитолины Лазаренко — в Каретном Ряду на третьем этаже. Потом вместе с Мариной мы покупали «кухню». Ездили в деревню Григорчиково, на Пахре: они хотели там приобрести домик. Матвеевское… Я помню, что у них было очень красиво. Марина привезла из Парижа какие-то необыкновенные светильники, шторы. Наверное, это был первый уют в Володиной жизни. Первый домашний уют, но в чужом доме…

Я развёлся со своей первой женой — у меня образовалась пропасть времени. Этот отрезок был очень сумбурным, даже иногда дурацким, но очень интересным. Помню несколько вечеров.

Очень симпатичный был вечер, когда Володя и Марина пригласили Тарковского. Они тогда жили на улице Телевидения. Конечно, Володе очень хотелось показать Марине великого режиссёра… И были очень хорошие посиделки.

Ещё один вечер — в редакции журнала «Советский Союз». Володю пригласил попеть Юрий Королёв — фотокорреспондент этого журнала. Был такой маленький концерт в небольшой компании. Володя пришёл с Мариной. А потом в столовой был очень яркий момент: Володя ставил бутылку на край стола и говорил:

— Вот смотрите — бутылка сейчас упадёт, ударится об пол и сама откроется.

Действительно, так происходило — просто как в цирке. А Юра с Володей позже встречались самостоятельно и, как мне кажется, подружились.

Мы с Володей не работали вместе. Если бы работали — наверное, многое бы можно было вспомнить. Вспомнить важное для людей. А у нас с ним ничего не было, кроме жизни. Той самой жизни, которая состоит из мелочей.

Ну, например, у Володи появилась новая машина, «Рено–16». И мы осваивали «Рено–16», а «освоили» двенадцатый таксопарк… Я привёз его туда, Володя дал концерт, — его вынесли на руках! И на руках же хотели нести на банкет, я еле-еле «отбил». Потом нас там очень хорошо обслуживали.

Кстати, Володя очень многое узнавал у таксистов. Один из них рассказал про очень необычную автокатастрофу — разбился катафалк, и все сопровождавшие гроб погибли.

— Все? — спрашивает Володя.

— Все.

— А покойник?

— Что покойник? Ему — ничего…

И ещё один поразительный случай, связанный с автомобилем. Володя учился ездить на моей «Волге», а потом у него появились серые «Жигули», которые доставал отец. Однажды Володя позвонил мне:

— Я на машине…

Поехали куда-то. Володя вцепился в руль — он недавно начал водить — и говорит:

— Вот сейчас бы мчаться по хорошему шоссе, почти лететь… и чтобы кто-нибудь ехал навстречу — лоб в лоб! Интересно, свернул бы тот, другой, или нет?

Меня это поразило. Ведь его любопытство не знало пределов и границ! И не просто любопытство — это было стремление заглянуть за горизонт. Воплотиться во всё и всё испытать самому!..

«Параллельные» жизни у нас начались в году, наверное, семьдесят втором. Я женился, Володина жизнь менялась. Встречи стали редкими — я очень много работал, Володя — тоже. Да и молодость кончалась… Если встречались — поначалу возникала некоторая неловкость, что долго не было встреч, а потом всё шло по-старому.

Однажды перед Новым годом, в ЦДРИ… Володя, уже в фаворе, идёт, окружённый свитой. Увидел нас с Кариной, которая давно и хорошо его знала, — оставил всех и бросился навстречу… Встречи были редкими, но очень трогательными.

У всех людей, которые были рядом с Володей, есть что-то на совести. Во всяком случае, я так думаю. Последние годы я чувствовал, я видел, что он приближается к какой-то трагической развязке. Мог ли вмешаться? Мог ли помочь? Не знаю…

Сейчас повышенное внимание к памяти о Володе. И я, откровенно говоря, испытываю неловкость. Не смог рассказать каких-то, может быть, очень значительных вещей. А возможно, что не в этом дело… Ведь люди уходят — всё равно остаются. И занимают в жизни ровно столько места, сколько было. Ничего не меняется. Ничего…

Февраль 1988 г.

Юрий Петрович Любимов

— Юрий Петрович, в одном из концертов Высоцкий сказал: «Человек, который оказал на меня наибольшее влияние — Любимов». Как вы думаете, почему?

— Может быть, потому, что у нас с ним была такая привычка. Если Володя считал, что песня вчерне уже закончена, он всегда приходил и показывал мне. Пел и спрашивал: «Ну, как?» Я любил его слушать, любил его песни, поэтому всегда откровенно говорил о песнях и об исполнении.

А в чисто человеческом плане… Я старался помочь ему в борьбе с недугом, печальным недугом. Может, поэтому он так и сказал.

— Юрий Петрович, когда вы поняли, что Высоцкий — актёр с большой буквы?

— Вы знаете, для меня Володя прежде всего был поэт, замечательный поэт. Вообще, Высоцкий — это явление, конечно, удивительное. И при жизни многими, к сожалению, непонятое, многими его товарищами, коллегами и поэтами. Он рождён был поэтом. Имел дар божий — поэта. Это был замечательный русский поэт. И это было во Владимире самое ценное. Я был к нему расположен с самого начала, как только увидел. Володя был мне глубоко симпатичен как человек… Ведь я и взял его в театр за песни, когда узнал, что текст и музыку пишет он сам. Тогда он мне довольно долго пел свои песни. А показывался он так себе. Можно было и не брать за это. Тем более, что за ним, к сожалению, тянулся «шлейф» — печальный шлейф выпивающего человека. Но я этим пренебрёг тогда и не жалею об этом.

Юрий Любимов и Владимир Высоцкий в театре на Таганке во время празднования 60-летия Любимова. 30 сентября 1977 г. Фото А. Стернина.

Каким он пришёл? Смешным. Таким же хриплым, в кепочке. Кепочку снял вежливо. С гитарой. В пиджачишке-букле. Без всякого фасона, не такой, как говорили, — стильный молодой человек, нет. Пришёл очень просто. Парень очень крепкий, сыграл чего-то. Сыграл, и не поймёшь, собственно, брать или не брать. А потом я говорю: «У вас гитара? Может, вы хотите что-то исполнить?» — «Хочу». — «Ну, пожалуйста». Он спел. Я говорю: «Ещё хотите исполнить?» Он ещё спел. Я спрашиваю: «И что же вы исполняете?» — «Ну, — говорит, — своё!» — «Своё?» Я его сразу взял. Вот и всё. Вот история его прихода.

У Володи была необыкновенная любознательность и необыкновенное умение притягивать к себе людей. Это редкий дар. Он часто сам говорил: «Я сочинял песни для своих друзей и пел их в очень интимной компании…» А потом они стали расходиться кругами бесконечными и охватывать всю нашу огромную и необъятную страну. И эта интонация дружеская, расположение необыкновенное, с которым он пел своим друзьям, она у него осталась до конца. У него был дар удивительный, он умел любить человека. Поэтому к нему так тянулись люди.

А если брать его блатной цикл, его ведь тоже не понимают. Про него ведь такие небылицы плетут… Но это связано с тем, что он уже при жизни был какой-то легендой. К нему, вы знаете, шли тысячи писем… «Вы, как бывший уголовник, так прекрасно написали… Поняли сердцем… Я перековался…» А ведь он писал эти песни пародийно, стилизуя, проходя через все слои людей. У него необъятная палитра песенная. Ведь у него восемьсот с лишним песен. Это же надо успеть написать! А сколько у него осталось стихов! Ну, меньше, конечно, но ведь архив не весь ещё разобран. Хотя я знаю, что и проза у него есть. Такого обилия не ожидал даже я, близко его знавший… Я не думал, что у него столько осталось стихов, на которые он не писал музыки. Владимир говорил очень часто, что последнее время он больше работал с бумагой и карандашом, а не с магнитофоном и гитарой. И одна из целей нашего спектакля была даже полемической — показать и поэтам и людям, которые считают его только песенником, что его стихи — это высокая поэзия. Я-то убеждён, что это — высокая поэзия. И это доказывает любовь к нему миллионов людей. Это же всё-таки удивительное явление, что в любой день со всей страны к нему на Ваганьково приезжают люди, просто постоять. Зачем? Вот хочется задать вопрос: зачем? Значит, они с духовной какой-то жаждой приезжают? Значит, он умеет утолять духовную жажду людей. Они приезжают к нему — к легендарному, к бесстрашному человеку, который спел всё, что хотел. Он открыл необъятные новые темы, которые часто многие поэты боялись и затрагивать. Почему его песни так пошли в народ? Сейчас же говорят его словами. Муж хочет утихомирить жену и говорит ей сурово: «Ты, Зин, на грубость нарываешься!» Если иронически кто-то хочет сказать, то говорит: «Жираф большой, ему видней». То есть он, как Грибоедов, входит в пословицы, его песни становятся истинно народным достоянием. Это же тоже удивительное явление.

Я был с ним в войсках, в суровой такой обстановке, и очень крупный военачальник говорил, что он просто завидует дару этого человека влиять на людей. «Какая у него сила, какая у него огромная энергия — взять людей и заставить их слушать, затаив дыхание! Это качество хорошо иметь полководцу». С совершенно разных сторон об этом человеке говорят удивительные вещи, просто удивительные.

Володя был азартный человек, очень любил бывать всюду, бывать в разных компаниях, жадно слушал людей. Он не читал наставления и не учительствовал, а именно слушал. Вдруг исчезнет: то пойдёт в подводное плавание, и моряки рисковали, брали его с собой, то лётчики брали его в самолёты, альпинисты брали в горы. А он им давал силу. Все они говорили, что лучше себя чувствуют, когда с ними Высоцкий, как-то спокойней, уверенней.

Юрий Любимов за режиссёрским пультом.

Фото А. Стернина

Повторяю, для меня Володя — прежде всего поэт. Прежде всего. Он был прекрасный актёр, потому что он был личностью. Он всегда со сцены нёс какое-то своё ощущение мира. Я уже не говорю о том, что всегда у него поразительно звучал текст. Потому что Володя понимал, что такое слово и как трудно слово отбирать. У него удивительные стихи, по форме безукоризненные, и кажется, что это давалось ему легко. На самом деле, когда смотришь внимательно его стихи, то поражаешься их законченности, их гармонии. А сколько у него набросков бесконечных! Он очень много работал над словом.

Ещё — Володя был очень добрый человек, всегда старался помогать, всегда. Если он знал, что человеку плохо, он обязательно находил возможность помочь. Грустно об этом говорить, но могилу ему не случайно вырыли не как всем. Очень глубоко могильщики вырыли. Говорят: «Пусть сохранится». И место достали сразу, очень красивое место. Как войдёте, прямо под деревом. И угодил Володя вместе со своим братом рядом, они как два золотника — Есенин и Высоцкий. Это истинные народные таланты, которых недаром народ любит.

— А как складывались ваши личные отношения?

— Вот вам только один пример… Я очень часто болел, и так случилось, что жена с сыном были в Будапеште (моя жена венгерка). Я был один и лежал с очень высокой температурой — за сорок. И был в полубессознательном состоянии, но слышу: кто-то настойчиво звонит. Я по стенке, по стенке долго-долго шёл. Звонит ещё — видно знал, что я дома, и думает: почему не открываю. Я открыл, зашёл Владимир. Увидел меня в таком состоянии и говорит:

— Как же так? Вы — один?

— Ничего, ничего… Я как-нибудь отосплюсь, Володя…

— А что у Вас?

— Не знаю, просто температура очень высокая.

Но Владимир увидел, в каком я состоянии, сказал: «Подождите!» — и уехал. Я даже не помню, сколько времени его не было.

Оказывается, он на своей машине мимо обалдевших милиционеров въехал в американское посольство, достал там какой-то очень сильный антибиотик и привёз его мне. И я глотал это лекарство через каждые четыре часа. Действительно, через два дня температура спала.

— Вы знаете, Юрий Петрович, существует мнение, что песня «Бег иноходца» посвящена вашим отношениям?

— Может быть. Но впрямую Владимир посвятил мне одну песню «Ах, как тебе родиться подфартило». Она написана к моему шестидесятилетию. В трудную минуту для меня и для театра он написал и спел — «Скажи ещё спасибо, что живой!»

Беловой автограф посвящения Ю. Любимову к 60-летию (лицевая сторона). Сентябрь 1977 г.

И ещё одна песня. Когда театру было плохо, актёры являлись ко мне… Спектакли запрещали, меня выгоняли, я им всё время говорил: «Ну чего вы паникуете? Ещё не вечер». И эту фразу Володя взял рефреном в свою песню. («Четыре года рыскал в море наш корсар»). «Ещё не вечер», — я всё время успокаивал их этой фразой.

— А песни для спектаклей — это были прямые ваши заказы или они рождались по ходу дела, в работе?

— Были и прямые заказы, когда мы с Владимиром оговаривали, о чём песня, какой характер. Например, для «Десяти дней…» для сцены «В логове контрреволюции» — эту песню он очень быстро написал («В куски разлетелася корона»). Иногда брал песни из своего старого запаса. А в «Пугачёве» — частушки, — это мы вместе с ним что-то импровизировали. В общем, в разных спектаклях было по-разному.

— В «Пугачёве» тексты интермедий написал Николай Робертович Эрдман. Они с Высоцким были знакомы?

— Это я их познакомил. А попросил меня об этом сам Николай Робертович: «Юра, не сможете ли вы пригласить Володю в гости? Может быть, он споёт мне; меня поражает, как он пишет свои песни!» Эрдман сам прекрасно сочинял басни, сказки, сценарии, он великолепный, остроумный, уникальный драматург. И он чувствовал необычность того, что делал Высоцкий. Эрдман говорил: «Я понимаю, как сочиняет Булат Окуджава, как пишет Саша Галич, но никак не пойму, как этот человек рождает такие необыкновенные словосочетания, такие необыкновенные обороты отыскивает».

— Спектакль по песням Высоцкого, — на каком этапе была работа?

— Да, мы думали с Давидом Боровским сделать Владимиру такой спектакль и начали репетировать. Но потом он уехал в Париж, и как-то это дело распалось. Многие годы я пытался хоть как-то легализовать Высоцкого. Я хотел, чтобы официальные инстанции наконец признали: вот Высоцкий — актёр театра — исполняет свои песни. Мы хотели его фигуру сделать легальной, чтобы концерты Высоцкого не были какими-то подпольными. Владимиру постоянно во всём мешали…

Было несколько репетиций, но печалиться особенно не стоит — это была бы форма концерта. Концерта, который обрёл бы официальный статус спектакля в нашем театре.

— Отъезды Высоцкого за границу — были ли конфликты?

— Конечно, были. Как это не может быть конфликтов, если театру очень трудно обойтись без такого человека?! Это всегда было тяжело, и репертуар страдал. «Гамлет» не шёл, а в других пьесах приходилось вводить дублёров, а это всегда утомительно и тяжело. Но мне хотелось сохранить Владимира в театре, и я терпел.

— Высоцкий популярен за рубежом?

— Не везде. В Скандинавии, например, популярен. Шведы сделали спектакль о Высоцком — очень удачный. Главным образом, благодаря хорошим переводам. Там оказался один швед, который 15 лет сидел в наших лагерях — кто у нас только не сидел! — он сумел найти адекватные образы. Интересно, что и здесь, в Москве, этот спектакль имел успех!

А так… знают, слышали. Что вы хотите, если Пушкина не все там знают. Во всяком случае, сейчас Высоцкий более популярен за границей, чем в те времена, когда были гастроли театра во Франции.

Владимир Высоцкий, Марина Влади и Юрий Любимов на репетиции спектакля «Гамлет». Париж, театр Palais de Chaillot, 17 ноября 1977 года.

Фото Жана-Поля Андансона из архива Марлены Зимны

Хорошо знают в соцстранах, например в Венгрии… В Венгрии сделали передачу на телевидении, кстати, помогала моя жена. Там прекрасно снята песня «Спасите наши души». Недавно эту плёнку показывали на моем вечере в Доме кино.

— Последняя работа Высоцкого в театре — Свидригайлов в «Преступлении и наказании» — вызвала разные мнения…

— С моей точки зрения Владимир играл замечательно. Зрело, чрезвычайно глубоко! Прекрасно чувствовал текст и глубину Достоевского. Он вообще прекрасно чувствовал слово и удивительные слова находил в своих стихах и песнях.

«Гамлет» — почему я поверил, что он сыграет? Я ценил его отношение к слову, его прекрасное чувство ритма. Я был уверен, что Владимир как поэт проникнет в стихотворную структуру перевода Пастернака. Я думаю, у него был внутренний импульс, но конкретно Владимир не представлял себе. А работа была долгая и тяжёлая.

— В единственном своём выступлении о Высоцком вы сказали, что в Марселе он сыграл Гамлета гениально.

— Да, он просто ощутил эту последнюю грань. Владимир был в очень плохом физическом состоянии, ему было очень тяжело играть. В день перед спектаклем он просто пропал. Волею судеб я его ночью нашёл. Врачи сказали, что ему играть нельзя. Он сказал, что он будет играть. Дежурил врач. Ведь никто не заставлял. Он сказал: «Я своим долгом считаю — играть». А врач боялся, что у него не выдержит сердце. Во время спектакля я актёров предупредил, что если что-нибудь случится и надо будет укол сделать, то выйдет король — Смехов — и спросит: «Где Гамлет?» Прибегут Розенкранц и Гильденстерн и скажут: «Сейчас найдём» — чтобы заполнить паузу. То есть мы придумали какую-то схему на случай, если нужно будет сделать укол за кулисами. К счастью, этого не пришлось делать… Он играл непередаваемо. Совершенно… Играл сдержанно, глубоко и мудро — это было замечательное исполнение.

— Вы были на последнем «Гамлете» 18 июля?

— По-моему, не был… Да, я тогда болел, сильно. А 25 июля часов в пять утра меня разбудил Давид Боровский и сказал, что умер Володя…

Вопрос о похоронах решался на самом высоком уровне. Вначале был возмутительный приказ о ритуале похорон, на что я ответил, что выполнять его не буду. Владимира будут хоронить его друзья! Я ответил очень жёстко — вы же его травили!.. Потом они проконсультировались и решили в этом вопросе уступить…

Юрий Любимов и Владимир Высоцкий в антракте спектакля «Преступление и наказание».

Москва, Театр на Таганке, 1979 год. Фото А. Шпинёва

Я уже говорил, что, действительно, стал уважать москвичей за то, как они проводили своего Поэта. В условиях закрытого города — шла Олимпиада. Стояла дикая жара, и было совершенно необыкновенно, что люди не себя берегли зонтами от жары, а цветы. Я даже стихотворение написал об этом…

— Кто-то сказал, что похороны Высоцкого — это спектакль, который поставил Любимов. Зло сказал.

— Ну, почему зло. Я просто старался, чтобы люди могли прийти и проститься, чтобы был порядок, чтобы не было Ходынки. Я хотел, чтобы гроб стоял на сцене, на подмостках, на которых Володя играл… Это такая театральная традиция. Вот и всё.

— Володарский приносил вам пьесу о Высоцком?

— Да, но она мне очень не понравилась. Мы сами сделали Высоцкому прекрасный, на мой взгляд, спектакль, где, по-моему, есть эффект его присутствия. Я твёрдо верил в идею: идёт «Гамлет», а сам Гамлет мёртв. Эта идея верная. Были предложения сделать это на фоне «Пугачёва», но я этого не хотел. И считаю, что правильно сделал. Было очень трудно сделать этот спектакль, но это другой вопрос. Нам не давали сделать так, как мы хотели…

— А когда спектакль «Владимир Высоцкий» увидят зарубежные зрители?

— Мы должны были везти этот спектакль в Америку, но у них не хватает денег, о чём я сожалею, потому что в США большая русская эмиграция, и, конечно, зрители были бы. Может быть, этот спектакль поедет в Израиль.

— И последний вопрос: любимая песня Любимова?

— Я не могу назвать одну… Целый ряд песен… Я очень люблю «Охоту на волков», Райские яблоки», «Баньку», люблю его последние стихи. Владимир очень обижался, когда видел снисходительное отношение наших поэтов. Я видел, что это его ранит, такое снисходительное похлопывание по плечу.

Считаю, что Владимир — поэт замечательный, чрезвычайно важный для России.

24 марта 1989 г.

Я умру, говорят — мы когда-то всегда умираем

Давид Львович Боровский

Я познакомился с Владимиром осенью 1967 года. В кабинете Любимова показывал макет спектакля «Живой», один из вариантов. Вошёл Владимир — и Юрий Петрович нас познакомил. Мне запомнился его живой интерес к новой работе театра, юмор и открытость.

До этой встречи видел его в спектаклях, слушал песни. Потом мы виделись на репетициях спектакля «Живой». Владимир начинал репетировать одну из главных ролей — Мотякова, крутого такого начальника.

Позже слушал его и в концертах, и из-за кулис. На сцене театра Владимир был только актёр, актёр говорил чужие слова, играл чужой характер. А на концертах это был совершенно другой человек: поэт и певец — автор. Его песни — это особый род сочинений, причём театральных сочинений.

У Владимира были определённые проблемы с авторскими концертами, не всегда удавалось легализовать его выступления. Поэтому в 1975–76 годах в театре началась работа над спектаклем на материале его сочинений. В этом спектакле Владимир выступал бы как автор и исполнитель своих песен.

Декорация Боровского к не состоявшемуся спектаклю по песням Высоцкого.

Фото А. Стернина

Мы начали репетировать, репетировали в выходные дни, работали на энтузиазме постановочных цехов. Репетировали втроём: Владимир, Любимов и я, иногда репетировали Высоцкий и Любимов. Идея конструктивного решении спектакля была такой: казённый дом и дальняя дорога.

Ведь у Владимира огромное количество персонажей — как бы случайных попутчиков, колесящих по дорогам России. А в дороге люди часто бывают откровенными. Мы хотели использовать способность Владимира перевоплощаться в бесконечных своих персонажей. А ещё этот мотив — дороги и постоянное движение — давал возможность создавать ритм и внутренний, и визуальный.

Макет представлял собой двухэтажные качающиеся нары или полки вагона. Были сделаны декорации, они передали ритм движения, ритм дороги. Владимир считал, что, если удастся сделать этот спектакль, то всё его творчество получит «право гражданства».

Всё это мы делали в 1975–76 годах. Почему спектакль остался только замыслом? Точно я не могу сказать — или Владимир перегорел, или Любимов остыл… Я пробовал вернуться к этому замыслу в первом варианте макета спектакля «Владимир Высоцкий».

Работа над «Гамлетом». Это была идея Владимира, он долго её вынашивал, вовлекал главного режиссёра. На Таганке ничего быстро не делалось: один спектакль легче, другой труднее, но все в работе. «Гамлет» рождался естественно и трудно…

Сложность положения Владимира в театре заключалась в том, что он вырастал в огромную величину, а оставался членом труппы. В театре — репертуар, дисциплина, и у многих актёров жизнь — это только театр. А у Владимира жизнь вне театра тоже была, и жизнь значительная и интересная. Ему нужна была свобода как человеку и как вольному художнику. А дисциплина мешала, но и спасала его. Роль Гамлета не только стала для него театральной судьбой, она продлила ему жизнь…

Не все в театре понимали величину Владимира: близость всегда мешает осознанию истинных пропорций. А ещё этому пониманию мешало то, что актёров объединяют подмостки, а там свои амбиции и самолюбие. Мне было проще, я был не артист. Отношение в театре к Владимиру было и с любовью, и с ревностью, и со всем тем, что таит в себе театр.

А ещё конфликтность была в том, что Высоцкого любил Любимов. Юрий Петрович прощал Владимиру те слабости, которые другим он никогда не прощал.

Тень кризиса появилась над нами после счастливых десяти лет. Наверное, это свойственно любому театру, трудно выдержать испытание славой. Этому испытанию подвергался и театр, и Высоцкий. К тому времени многие уже состоялись как артисты, как личности и как художники. Театр испытывал ряд критических моментов, но успешно их преодолевал.

А я пришёл на Таганку на третьем году жизни театра и стал узнавать эту жизнь изнутри. Была атмосфера взаимной влюблённости — актёров в режиссёра и режиссёра в актёров. Была искренность и честность позиции: непозволительно играть на технике, всегда — на полной отдаче! Нерв, совесть и доброта были в интонациях Таганки. Театр старался «глаголом жечь сердца людей». Театр был — сейчас об этом уже можно говорить — явлением страстным!

Спектакль «Владимир Высоцкий» — это было право театра и долг товарищей. Это была дань признательности Владимиру. И тогда каждый переоценил своё прошлое и свою жизнь в театре. Это было возвращение студийности, атмосфера первых лет сама собой вернулась в театр. Все забыли о себе, ушло многое, что накопилось за эти годы. Это была попытка, но попытка необходимая, и для того времени спектакль во многом удался.

Театр сформировал Высоцкого? Нет, это процесс взаимный, разорвать нельзя. И трудно сказать, кто кому больше дал. Тут ещё повлияло время…

Давид Боровский в декорациях к спектаклю Владимир Высоцкий. 1994 г. Фото А. Стернина

Владимир жил на максимуме, всегда на максимуме! У него была особая чувствительность и особая тонкокожесть. Было уникальное сострадание к людям трудной, трагической судьбы. Не любопытство, а абсолютное сострадание! Владимир мог буквально влюбиться в таких людей, а общение с ними предпочитал общению с любыми другими.

У Владимира было свойственное этому поколению чувство вины перед теми, кто не вернулся. Он сумел понять и оценить судьбу целого поколения. И свою часть долга погибшим и не вернувшимся он отдал полностью.

Главная черта характера? Владимира, как человека, не испортила его просто фантастическая популярность. Человек, который был на виду у поколения, сумел совладать со своей славой, а это бывает очень редко. Внутри, в сути своей Владимир не изменился за эти годы.

Январь 1986 г.

Александр Алексеевич Трофимов

— Когда вы пришли в театр на Таганке?

— В театр я попал в 1974 году после Щукинского училища. Был приглашён в несколько театров, но мне больше всего хотелось работать именно на Таганке. Ещё студентом я видел несколько спектаклей Любимова, и у меня никаких колебаний не было.

— К этому времени вы уже знали Высоцкого? Ну, может быть, не как актёра, а как Высоцкого?

— Да, к этому времени я знал песни Высоцкого, которые были очень популярны в определённых кругах. Не могу сказать, чтобы они производили на меня огромное впечатление, и что я очень увлекался этими песнями, но я их знал.

Зинаида Славина, Александр Трофимов и Владимир Высоцкий в спектакле Преступление и наказание.

Фото А. Стернина

А первое впечатление, если говорить конкретно, это «Добрый человек из Сезуана». В спектакле мне запомнился человек, который играл лётчика Янг Суна, но я только позже узнал, что его играл Высоцкий. Когда он запел тогда песню «В День Святого Никогда», меня охватил озноб. Я смотрел с галёрки, была страшная жара, и вот как будто какой-то холодный разряд. Вот первое конкретное впечатление… Давайте я буду говорить только о конкретных вещах.

— И потом работа в театре. В каких спектаклях вы играли вместе с Высоцким?

— Только в «Преступлении и наказании», ни в каких других спектаклях не соприкасались. Спектакль давался мне очень трудно, репетиционный период был очень сложным. Вначале — месяц или два — вообще ничего не выходило. Но с самого начала репетиций произошла одна очень странная вещь… Я играл Раскольникова, Высоцкий — Свидригайлова. В спектакле есть две сцены, где взаимодействие этих персонажей достаточно конкретное. И когда ещё ничего не получалось, Любимов мне говорил:

— Саша, ну почему вы с Владимиром с самого начала играете так, как должны играть в идеале? Почему в этих сценах вы всё понимаете и всё выполняете? Нужно, чтобы всю роль вы так вели…

Известная вещь: если партнёр играет хуже, чем ты, — то как бы ты ни был оснащён — тоже запутаешься и начинаешь играть ещё хуже партнёра. Всё рушится. Я сейчас скажу общую вещь, но много раз испытанную: видимо, от Владимира шла какая-то энергия. И видимо, эта энергия брала меня в своё поле — и все вещи, на которые я был способен, максимально раскрывались. Начинала работать фантазия — от очень точного психологического рисунка и от той энергии, которая шла от Высоцкого. И я это говорю безо всякого преувеличения! Хотя это что-то метафизическое, но я это чувствовал.

Репетиций шли долго. В самом начале — иногда я чрезвычайно волновался — подошёл Владимир и сказал (меня это очень тронуло):

— Саша, ты что-то очень много слов от себя добавляешь… Это Достоевский. Тут ничего нельзя…

— Володя, я потом всё это уберу. Все эти междометия от себя.

— Нет, потом тебе будет очень трудно. Давай, я сяду где-нибудь за кулисами с экземпляром пьесы, и буду просто следить за текстом…

Я ему ответил, что сам постараюсь следить… Всё-таки такая большая роль, да и я ещё не обладал опытом ни в театре, ни на сцене.

А вообще, Владимир все эти годы держал себя очень замкнуто. Он всегда приходил достаточно независимо, что могло показаться и высокомерным… И это, наверное, порождало в труппе — я не говорю про всех — какую-то неприязнь, даже злобу.

И ещё — очень конкретное, что осталось в памяти… Вышел спектакль, и на каком-то этапе всё начало складываться. Но я ещё не научился распределять свои силы, чтобы мне их хватило от начала до конца. Уже было сыграно — не один, не два, не пять — более ста спектаклей. Сколько точно, я не помню… Почти перед самым концом спектакля наступил такой момент, когда я минуты на две-три уходил за кулисы. А в это время Высоцкий играл сцену с Ниной Шацкой — сцена Свидригайлова и Авдотьи Романовны. И получилось так, что к этому моменту я уже выдохся окончательно! Я уходил за кулисы с мыслью, что теперь осталось мало, полторы сцены… Что просто уже не могу! Всё! И имею право расслабиться, тем более, что осталось, якобы, не самое главное…

И в это время по трансляции я слышал сцену Высоцкого с Шацкой, а эта сцена в развитии становится такой динамичной… Я слышал, как Высоцкий начинает — голос такой, как на последнем издыхании… Дальше уже некуда. И в тоже время я понимал, что уровень он никак не снижает. Хотите верьте, хотите нет, но мне становилось стыдно! Думаю, ну как же так?! Он старше и здоровья меньше… А Владимир явно уже на последней ноте, но он её дотягивал! И получалось так, что я ни разу не вышел просто доигрывать: «Ну ладно, как-нибудь доиграю…» Именно из-за Высоцкого! Даже голосом он помогал продержаться до конца.

Вот конкретные вещи, которые остались. Других случаев просто не было…

— А премьера? Разве она не заполнилась?

— Были прогоны, прогоны: всё плохо, всё не так… Я уже совершенно изнемогал… А премьера… Запомнил только, что мне вдруг дали охапку цветов! Юрий Петрович написал на афише:

«Саша, поздравляю Вас! Терпение и труд всё перетрут!»

— Тогда много споров было о том, был ли на сцене Свидригайлов или только Высоцкий.

— Понимаете, специалисты могут ещё долго спорить, насколько он был Свидригайлов. Но Владимир был настолько мощным, что для меня это неважно… Всегда на сцену выносилась судьба, всегда выносилось столько всего!.. Как он играл — это был для меня какой-то ориентир: вот это верно… Надо стремиться устроить внутреннее хозяйство своей роли, чтобы и оно было в таком же духе.

— Высоцкий играл одинаково или были иногда импровизации?

— Сама структура этих сцен предопределяет достаточно жёсткий рисунок — рисунок развития сцены, диалога, конфликта… Но в той мере, в какой это было возможно, всегда были какие-то живые отклонения в сторону импровизации. Но я не называю это импровизацией, скорее это залог того, что одну роль можно сыграть и сто, и двести раз… Потому что как только всё задалбливается и интонация становится одной и той же, как только всё идёт в одном привычном диапазоне — это конец.

А у нас всегда было по живому: я видел его глаза, он видел мои… И если можно так выразиться, как будто какая-то искра пробегала… «Вчера было замечательно, но Бог с ним… Это уже было. Интересно, как будет сегодня?» — Вот это с Владимиром было очень легко.

— 22 июля 1980 года шёл спектакль «Преступление и наказание». Играл Высоцкий?

— Если спектакль был, то играл Высоцкий. До самой его смерти замен не было. Но запомнился ли мне спектакль? Нет, ничего необычного там не было… Просто я знал, что Владимир нездоров, что ему приходилось напрягать последние силы, чтобы провести «Гамлета» или «Преступление и наказание»… Нет, ничего необычного не было — спектакль был на прежнем уровне… Были у него силы, или они были «на нуле» — он всё равно держал уровень, и уровень высокий! Непонятно, за счёт каких внутренних резервов…

— А как Вы узнали о смерти Высоцкого?

— Я пришёл в театр по какому-то своему делу. Служебный вход тогда был ещё со стороны тупика… Открыл дверь, прошёл вперёд, смотрю: какой-то плакат висит на двери. Плакат в траурной рамке. Вот так просто… А там уже шёпотом говорят, как и что, во сколько и где…

А потом, почти два года я голос его слышать не мог. Смерть Высоцкого для меня была шоком. Здесь я не оригинален, но было странно… Я пережил довольно много кончин самых близких людей — родителей, родственников. И вдруг отреагировал на уход Владимира из жизни — ну, как никогда… Я мог бы это понять, если бы нас связывало человеческое общение, ну хоть что-то личное… Нет! Никакого общения не было. Только, как мне показалось, взаимная расположенность и скупое, исключительно профессиональное общение.

Для множества людей его смерть была потрясением. А я два года не мог слышать голос Высоцкого — сразу спазм и слезы! Меня самого это поражало… Думаю, ну почему у меня? Что же это такое?! Это куда-то прямо под сердце врезалось. И непонятно, почему именно у меня… Это ещё одна — и последняя — конкретная вещь.

А то, что творится сейчас — эти статуэточки, эти открыточки… Это чудовищно! Это кощунство! И этот поток не остановишь… Тут у нас, рядом с театром, есть палатка — стоят поросята-копилки, а рядом эти штуковины — статуэтки. Покрашены «золотой» краской… Это — не увековечить, это — уничтожить! Это как раз то, что Владимиру всегда было ненавистно!

— Вы должны были играть в фильме «Каникулы после войны» по сценарию Высоцкого, но…

— События развивались следующим образом. Месяца два назад мне позвонил режиссёр Лордкипанидзе. Он сказал, что они начинают эту работу. Объяснил, что сценарий Высоцкого и что якобы его передала Марина Влади… Лоркипадзе знал меня по гастролям в Тбилиси в 1979 году. Мы играли там «Преступление и наказание». Владимир тоже, разумеется, играл… Режиссёр даже сказал:

— Я вас знаю, и мы не будем делать пробы.

Александр Алексеевич Трофимов.

Фото А. Стернина

Меня утвердили на эту роль, которую, по идее, должен был играть Ольбрыхский, — на роль поляка.

Съёмки должны были начаться в Ленинграде. Однако за два дня до этого мне позвонили из Тбилиси и сказали, что у них там случилось… Это были события 9 апреля, та кровавая ночь. И сообщили, что режиссёр отказывается снимать эту картину.

Я с самого начала знал, что это сценарий Высоцкого, и меня это очень заинтересовало. Я прочёл… Сразу стало ясно, что один из персонажей — только для него.

16 июня 1989 г.

Мати Тальвик

Апрель 1972 года. Мы с оператором Марком Сохаром ехали в Москву, — была мысль пригласить Высоцкого в Таллинн, на эстонское телевидение. Я его знал только по песням.

В Театре на Таганке первым мы встретили директора — Николая Лукьяновича Дупака. Он нам сказал, что сегодня вечером Высоцкий обязательно придёт в театр смотреть хоккей (шёл чемпионат мира).

— Можете поговорить, но разрешение на эту поездку вам обязательно придётся получить у Любимова…

И мы решили найти подход: «сделать трюк» — вначале записать интервью с Любимовым. Приближалась дата — восьмилетие Театра на Таганке… А ещё мы знали, что наш Карел Ирд — друг Любимова, и что Юрий Петрович несколько раз проводил отпуск в Эстонии.

И в этот же день мы встретились с Любимовым в его знаменитом кабинете с автографами. Договорились записать интервью на следующий день в фойе театра. И — ни слова о Высоцком… А поздно вечером снова пришли на Таганку. Несколько актёров уже сидели у телевизора; через некоторое время пришёл Высоцкий. Сразу же согласился приехать…

— Люблю Таллинн, два раза был там… Если Любимов отпустит, то я с удовольствием поеду, и будет, что не я вам, а вы мне сделаете подарок… Согласен, только в какое время?

На следующий день — запись с Любимовым. После интервью разговаривали ещё часа два. Юрий Петрович вспомнил про дом отдыха Театрального общества Эстонии, про встречи с Карелом Ирдом, про Таллинн и, в общем, он стал уже «немного эстонцем»… Вот тут мы — про Высоцкого…

— Ну вот… Выбрали! Почему именно его? У него столько работы…

И стал предлагать других — действительно очень хороших ребят, но мы стояли на своём. В конце концов, Любимов согласился…

Чуть позже в театр приехал Высоцкий; у него тогда был старенький такой «Рено». Договорились, что он будет в Таллинне в середине мая (получилось, что на неделю позже).

Мы вернулись домой; через несколько дней позвонил Высоцкий:

— Старик (он тогда всем так говорил), сколько можешь заплатить? «Месячную» сможешь дать?

А месячная зарплата тогда у него была 120 рублей. Я ответил, что могу, и «договор был заключён». (Мы сумели заплатить Высоцкому 200 рублей.)

Я встречал его утром в аэропорту, и в машине Высоцкий неожиданно говорит мне, что в 16 часов «прилетает моя жена»…

Обедали в пустом ресторане…

— Старик, а теперь расскажи о себе… (В общем перешли на «ты», стали своими людьми.)

А в 16 часов — снова аэропорт, еле успел купить цветы. Марина Влади прилетела одна, очень скромно, с небольшой такой сумочкой. Я уже стал близким другом — так он представил меня Марине.

Высоцкий хотел жить обязательно в «Таллинне» — в старой, тихой гостинице «Интуриста». Поменяли номер — окнами во двор:

— Ты знаешь — она не любит шума…

Вечером сидели вчетвером — была ещё моя жена Алиса — в ресторане «Петушок — на — час», и никто их не узнал… Потом один знакомый, который тоже был в ресторане, сказал мне:

— Слушай, кто эта женщина, которая была с вами? Ужасно похожа на французскую актрису Марину Влади!

На следующий день — запись в студии. Марина всё время была рядом. Высоцкий хотел, чтобы это было «шоу»… Но, в общем, построение передачи получилось традиционным для него…

Мати Тальвик, Марина Влади и Владимир Высоцкий у здания Эстонского телевидения.

Таллин, 18 мая 1972 г.

А потом был маленький шум: как так — Марина Влади ходит по Таллинну, и никто не знает об этом! А она была тогда вице-президентом общества «Франция — СССР»… Я отвечал, что она здесь с мужем, просто приехала как частное лицо…

Вначале передачу тормозили: никакого Высоцкого! Потом запретили в названии передачи и в телевизионной программе упоминать его имя… Передача называлась так: «Встреча с актёром Театра на Таганке». В первый показ не прошла в эфир песня «Я не люблю». В руководстве не привыкли, что не любит Высоцкий… Когда шла эта передача, русские таллиннцы звонили друг другу:

— Высоцкий по Эстонскому телевидению!

Через год программу повторили уже с фамилией Высоцкого в программе.

Всё остальное время мы провели вчетвером, — много гуляли по старому городу… Высоцкому очень нравился Таллинн. В Виру, в гриль-баре, говорил Марине:

— Смотри — как у вас там…

Были в варьете. Высоцкий тогда спиртного ничего не пил вообще. А вот Марина выпивала и довольно прилично… Женщины наши были весёлые. Высоцкий перед Мариной казался простым парнем — или изображал такого.

Один вечер провели у наших друзей… У них на крыше собственного дома — сауна с бассейном: хозяин всё сделал своими руками.

А в августе был звонок из Москвы… По поручению Высоцкого кто-то передал, что у него упал шкаф с посудой. Просил купить наше стекло. Я несколько раз звонил в Москву, кажется, на квартиру его матери, и никто не поднимал трубку. Больше мы не встречались…

11 апреля 1986 г., Таллинн

В качестве дополнения

(Валерий Перевозчиков):

В конце 1980-х годов, когда создавалась видео-программа «Литературный поиск Владимира Высоцкого», ко мне обратился Игорь Шевцов с просьбой связать его с Мати Тальвиком… Я позвонил Мати, он сразу же согласился: пусть приезжают, перепишем запись Высоцкого…

(Игорь Шевцов):

— Мати всё организовал чётко. И не взял ни копейки. Хотя на других студиях и у частных лиц всё было за деньги.

ВСТРЕЧА С АКТЕРОМ ТЕАТРА НА ТАГАНКЕ ВЛАДИМИРОМ ВЫСОЦКИМ

ЭСТОНСКОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ, МАЙ 1972 ГОДА

(Высоцкий):

…Мы долго думали, как начать нашу передачу… Всегда странное положение у актёра, когда о нём рассказывают, а он сидит как не при чём. Вот песня «К вершине» пусть и будет моей визитной карточкой.

…После Школы-студии МХАТ я поработал в Театре имени Пушкина, туда меня пригласили сразу после окончания студии. Потом я работал даже в Театре Миниатюр, пробовал работать в «Современнике» — вероятно, это был период поисков с моей стороны. Поиск театра, который бы меня удовлетворил и которому бы я был нужен, необходим…

Я тут нахожусь в таком положении, что лучше рассказывать… Интервью — это прекрасно, но лучше рассказ — тогда создаётся впечатление целостности. А я хочу говорить не о себе, а больше о театре, о деле — это любимое моё дело. Конечно, то, что я буду говорить, — это субъективное моё мнение, но я думаю, что оно будет соответствовать объективной оценке и прессы, и зрителей.

В чем секрет популярности нашего театра? Я думаю, что разговоры о том, что это мода, кончились сами по себе. Ведь мода всегда сезонна, а мы существуем уже восемь сезонов подряд, и мода не прошла. Если мода хорошая и так долго держится — то значит, всё в порядке!

Мы приходим к десяти утра, так как стремимся, чтобы актёры были синтетическими… Занимаемся акробатикой, пластикой, пантомимой, движением, музыкой — за час до репетиции у нас начинается разминка…

Мы всегда играем в полную силу — это отличительная особенность наших актёров и нашего театра. Когда люди уходят с таганковских спектаклей, то некоторые говорят: «Ну, как на вологодской свадьбе побывал!» Такой был писатель, Яшин, — он так написал на стене кабинета нашего главного режиссёра. А некоторые говорят, что они даже устали, В нашем театре никогда не бывает скучно. Может нравиться, может не нравиться — вкусы разные, но это всегда яркое зрелище. Ведь искусство не может быть бесформенным — обязательно должна быть яркая форма в каждом спектакле…

В спектакле «Десять дней…» у нас даже буфетчицы в красных косынках и с красными повязками. Ведь ещё Ленин говорил, что революция — это праздник угнетённых и эксплуатируемых. Вот таким праздником и решён весь этот спектакль.

Таллин, студия ТВ Эстонской ССР, 18 мая 1972 г.

Фото Яана Рымуса из архива Марлены Зимны

Этот спектакль — тридцать пять картин, сделанных абсолютно по-разному. Нет никаких декораций — меняется только место действия. У нас очень много света — экспериментируют наши осветители… И там 250 ролей, каждый играет по несколько ролей — еле успеваешь переодеться! Шинель меняешь на бушлат, потом переодеваешься в Керенского — стилизованный костюм… Некоторые сцены играем в масках… Мы поставили «Мать», поставили «Что делать?» Чернышевского… Мы возродили поэтическую линию в театре, которая была утеряна после «Кривого зеркала», «Синей блузы», — а у нас это было возрождено.

…В спектакль Вознесенского «Антимиры» вошло 20–25 его лучших произведений — скоро будет юбилейный, пятисотый спектакль. А недавно был юбилей спектакля «Добрый человек» — 400 раз! 400 раз — «Десять дней…» — то есть интерес зрителей к нашим спектаклям не ослабевает.

Нас иногда упрекают, что в нашем театре якобы мало внимания уделяется актёрам. Но это несправедливо. Мне кажется, что наоборот — очень много внимания. Просто у нас настолько яркий режиссёрский рисунок, что если работать не с полной отдачей, не в полную силу, то обнажаются швы, как в плохо сшитом костюме. А когда это наполняется внутренней актёрской жизнью — тогда происходит соответствие, и от этого выигрывает спектакль.

…Мне кажется, что только у нас есть соединение авторского, поэтического чтения — с актёрским. Ведь когда сам Есенин читал монолог Хлопуши, то он всегда бледнел, с него капал пот… Его сестра — она была у нас в театре — говорила, что когда он читал этот монолог, то на ладонях часто выступала кровь! Так он нервничал, читая этот монолог. Он записан на плёнку — и у меня была трудная задача: совместить эту немножко подрывную манеру есенинскую с театром. Ведь я всё-таки играю Хлопушу, а не только читаю его монолог. У этого спектакля «Пугачёв» есть даже своя публика. Бывает, что десятки раз видишь одни и те же лица в зале.

Так получилось, что человек, который был принят в театр как комедийный актёр (а я вначале играл комедийные роли и пел под гитару всевозможные шуточные песни) — и вдруг сыграл Галилея и Гамлета. Я думаю, что это получилось не вдруг, — ведь режиссёр долго присматривался: могу я или нет. Для Любимова основным является даже не актёрское дарование (хотя и актёрское дарование тоже), но больше всего его интересует человеческая личность. И так как наш театр условный — мы не клеим париков, не играем в декорациях; ведь театр — искусство всегда условное. Галилея я начал репетировать, когда мне было 26–27 лет, со своим лицом. Только в костюме вроде балахона, плаща, накидки — коричневая, очень тяжёлая. Материал грубый очень.

Я там смело беру яркую характерность и играю старика, немножечко в маразме… И мне кажется, незачем при этом гримироваться. У нас в этом спектакле два финала… Как бы на суд зрителя — два человека… Первый — это Галилей, который абсолютно не интересуется тем, что произошло, и ему неважно, как в связи с его отречением упала наука. А второй финал — это Галилей, который прекрасно понимает, что он сделал громадную ошибку, что это отбросило науку назад… И я говорю это от имени человека здорового, в полном здравии и рассудке.

Брехт этот монолог дописал… Дело в том, что пьеса была уже написана. А когда в 45-м году была сброшена бомба на Хиросиму, то Брехт дописал целую страницу об ответственности учёного за свою работу, за науку. За то, как будет использовано его изобретение.

…После монолога Галилея играют музыку Шостаковича, выбегают дети с глобусами и крутят эти глобусы перед зрителями — как бы символизируя то, что всё-таки она вертится!

Сыграть Гамлета для актёра — это всё равно, что защитить диссертацию в науке… Кому-то принадлежит это изречение. И вот три года тому назад мы возвращались из Дубны (играли спектакль в этом центре науки под Москвой), и я с главным режиссёром много говорил о том, как хотел бы сыграть Гамлета. И, наконец, это состоялось…

Ведь «Гамлет» — это бездонный мир, и я никогда не смогу так рассказать о нём, как я сумею показать… Мы предполагаем, что Гамлет — студент, так оно и есть по тексту пьесы… Он учится в Вюртемберге и, вероятно, на юридическом факультете, во всяком случае — на гуманитарном. Он сам говорит, что у него есть привычка разбирать поступки до мелочей. И он так раскладывает все явления, что от этого мучается сам… Монолог «Быть или не быть» мы делаем два раза. Первый — Гамлет холодно, расчётливо выясняет: «быть или не быть»? А второй раз, когда он не может об этом холодно говорить и мучается не тем — «быть или не быть?», — потому что человеку свойственно — быть! Но решать этот вопрос нужно каждому. А условия, в которых он жил, не позволяли ему «быть», и от этого Гамлет мучается…

В нашем спектакле на авансцене «вырыта» могила, где свежая земля… И эта могила даёт ощущение реальности — он действительно живёт на грани жизни и смерти.

…В кино я работаю уже одиннадцать лет, сыграл довольно много ролей. Но об этом рассказывать не люблю, так как кино — дело режиссуры, а актёр… Трудно об этом рассказывать, не стоит этого делать.

Алексей Борисович Штурмин

— Как и когда вы познакомились с Высоцким?

— Когда-то, довольно давно, мы жили рядом, время от времени виделись. Я помню Высоцкого, но как-то смазано. А по-настоящему нас познакомил Вадим Иванович Туманов, и Володя сказал, что помнит меня… Позже он попросил меня об одной вещи: тогда в Москве жил сын Марины Влади — маленький Володя — и Высоцкий спросил:

— Нельзя ли показать ему, что такое каратэ?

— Ну, почему нельзя?..

— А можно я сам приеду?

— Конечно!

И Высоцкий вместе с Володей приехал в нашу школу каратэ. Потом приезжала и Марина, тоже смотрела тренировки.

Алексей Штурмин, 1970-е годы.

Фото из личного архива семьи Тихомировых

Я сразу же проникся уважением к Высоцкому… И знаете почему? Обычно, когда человек приходил к нам и видел возможности ребят, то сразу говорил:

— Как здорово! Я тоже хочу заниматься!

А Володя среагировал совершенно по-другому:

— Да, это интересно. Но этому надо отдать всё или не тратить время. Всё я отдать не могу, поэтому и не буду тренироваться…

Он вообще обладал такой способностью: любую вещь он мог определить в двух-трёх словах… Он всегда смотрел в корень, поэтому и мог обнажить самую суть.

— А какой у вас был тогда статус — тренер по каратэ?

— Длительное время я занимался каратэ просто так, с друзьями. А школа каратэ, потом федерация — всё это образовалось постепенно и с большим трудом. В тот момент, когда к нам пришёл Высоцкий, у нас занималось уже более пятисот человек. Начали мы заниматься в 1969 году, а официальный статус школа получила только в 1978… Володя пришёл к нам скорее всего в семьдесят четвёртом, тогда всё это было ещё неофициально.

— Володя маленький долго занимался у вас?

— Месяца полтора, пока он жил в Москве… Хороший, весёлый парень. Но это было несерьёзно, он приходил просто, чтобы занять время.

— Как вы думаете, что в вас заинтересовало Высоцкого?

— Я не знаю… Может быть, желание достичь цели, даже фанатизм какой-то. Сначала мы добивались организации центральной школы каратэ, потом боролись за создание федерации, всё это было очень трудно. Володя следил за всеми этими делами, вникал во все наши проблемы до тонкостей. Иногда даже давал советы… Хотя он знал, что в конце концов я всегда делаю по-своему. Потому что, если были неудачи, то я мог винить только самого себя.

— Физические данные Высоцкого?

— Это я вам могу сказать… Физически Володя был очень одарён. Ну, например, он «крутил» переднее сальто с места. Это очень трудно, в общем, таких людей не много. По физическому развитию Высоцкий намного превосходил обычный средний уровень.

— И ваши отношения с Высоцким развивались на этой спортивной почве?

— Нет… Сложились нормальные человеческие отношения. Володя бывал у меня дома, я — у него. Он жил вначале на Матвеевской, потом переехал на Малую Грузинскую. Два раза по его просьбе я встречал в Шереметьево Марину…

Иван Бортник и Владимир Высоцкий на 30-летии Алексея Штурмина. 11 октября 1977 г.

Помню такой случай… Снимался фильм «Место встречи изменить нельзя». Времени было очень мало, и Володя иногда ездил по Москве в костюме Жеглова. Представьте — в галифе, в коричневом пиджаке с орденом Боевого Красного Знамени и на «Мерседесе»! Однажды мы заехали пообедать ко мне домой. Мама увидела Высоцкого и спрашивает:

— Володя, у вас орден!? Когда и за что вы успели его получить?

Мама вообще очень хорошо относилась к Володе. Помню, как она была рада, когда он приехал ко мне на день рождения. Володя приехал поздно вместе с Иваном Бортником. Гитары не было, они просто посидели. Мне тогда исполнилось тридцать лет.

— У вас были какие-то общие дела?

— Да не было никаких дел! Совершенно нормальные, обычные отношения. Было время, когда я почти каждый день проезжал на работу мимо его дома. Если видел, что «Мерседес» стоит у подъезда, мог позвонить и зайти. И Володя мог позвонить вечером:

— Что делаешь? Приезжай.

Последнее время он не любил быть один. Но если заедешь к нему вечером, то это, как правило, до утра. Я уже точно знал, что не высплюсь, но с Володей было так интересно! Чем-то он заражал и заряжал, от него исходило что-то такое…

— Мы с вами познакомились на встрече с Михаилом Шемякиным. Вы знали его раньше?

— Да, Володя познакомил нас в Париже. В 1977 году я собирался в круиз на теплоходе «Грузия». А вы, конечно, знаете, что Высоцкий дружил с Анатолием Гарагулей, капитаном «Грузии». Володя написал ему записку, мы познакомились. Анатолий прекрасно меня принял. Мы пришли в Гавр, оттуда приехали в Париж. Володя возил меня на машине, показывал город. Вот тогда я и познакомился с Шемякиным.

Алексей Штурмин и Михаил Шемякин наблюдают за бойцами с трибуны.

Фото: Из личного архива А. Штурмина

А когда «Грузия» уходила из Гавра, туда приехали Володя и Марина. Они поднимались на теплоход. Привезли с собой сына Марины, Петю, который плыл вместе с нами до Одессы. Потом некоторое время Петя жил у меня…

— Как Высоцкий водил машину?

— Он водил неосторожно. Мне кажется, это было у него в характере. Был такой случай… Серьезно болел Валерий Янклович, он лежал в больнице в Измайлово. Володя мне звонит:

— Валера там умирает! Давай поедем, сделаем что-нибудь!

Я бросил всё, приехал. А Володя только что купил «Мерседес–450» — очень мощная спортивная машина! Я помню, что у него не было бензина, и мы перелили из моих «Жигулей». Я тогда случайно заправился «девяносто пятым»…

И вот зимой — это было как раз под Новый год — мы поехали в эту больницу. Володя врубил дальний свет и попёр против движения! Я спокойно отношусь к опасности, но тогда мне было очень неуютно.

И то, что он часто разбивал машины, не было случайностью, скорее, закономерностью. Хотя реакция у него была хорошая, но всегда чувствовалось, что Володя о чём-то своем думает. У него постоянно работала мысль, наверное, поэтому за рулем он не мог полностью расслабиться.

Хотя… Однажды я ехал следом за ним. Тоже зима, гололёд — и меня понесло… Может быть, я бы и не стукнул его… Но Володя увидел в зеркало, что меня несет, и очень резко прибавил. Среагировал. Так что всё это неоднозначно.

Да, сейчас вспомнил одну вещь… Наверное, это мелочь, но просто интересно, как Володя к тому отнёсся… Он ехал на своём «Мерседесе», впереди шёл самосвал с цементом. И цемент струйкой сыпался на дорогу. Володя догнал и показывает водителю — у тебя из кузова сыпется! А тот отмахнулся: «Да, пошёл ты… Мне это до фонаря!» И Высоцкий несколько дней всем то рассказывал:

— Ну, почему у нас так?! Почему ему всё равно? И что у нас может быть при таком отношении…

Его это возмутило, он не был равнодушен к таким вещам.

И ещё одна история, связанная с машиной, уже с моей. Я купил в комиссионке «Жигули» — это была моя первая машина. Купил за пять с половиной тысяч — довольно дёшево. Но для меня это была сумма… В общем, денег у меня совершенно не было. Я приехал к Володе похвастаться машиной… Был мороз, страшный мороз, а на мне куртка из «болоньи», совершенно не по сезону. Перед тем, как подняться к Высоцкому, я открыл капот, а закрывая, острым углом вырвал клок из куртки. И в таком виде, прикрывая дырку рукой, захожу к Володе…

— Ты что! В такой мороз в такой куртке?!

— Нормальная куртка, мне тепло…

— Да ты с ума сошёл?!

Он открыл шкаф, достал дублёнку и начал мне её дарить. Я сопротивлялся изо всех сил, но если Володя что-то решил, то спорить с ним было совершенно бесполезно. Этот Володин подарок до сих пор у меня…

— Высоцкий бывал у вас дома, может быть, он пел?

— Пел, и даже были записи. Но они, к сожалению, не сохранились. Было записано не так много — всего пять или шесть песен, но всё равно жалко. Я никогда не просил Володю, он пел только тогда, когда хотел сам. Я понимал, что его донимали такими просьбами. Стыдно признаться, но я тогда не всё понимал в его песнях и относился к ним легко… Многое я понял и оценил потом, после его смерти.

А у себя дома Володя чаще всего пел новые песни, ему была интересна реакция. Он любил выслушивать самые разные мнения.

— Вы бывали на концертах Высоцкого?

— Много раз, но всегда это происходило как-то стихийно… Вдруг Володя вспоминал, что у него сегодня концерт. Или за ним заезжал администратор, мы быстро садились в машину и ехали.

На одном из концертов под Москвой, в клубе какого-то НИИ, Володя пел, а потом стал отвечать на записки… Их всегда было навалом. И задали какой-то глупый вопрос, какой именно, к сожалению, не помню… Володя прочитал записку, зал затих… Вопрос действительно был наглый и глупый. И Высоцкий ТАК посмотрел на эту записку, ТАК развёл руками… Зал хохотал минут, наверное, пять! У него была потрясающая способность: не говоря ни слова, очень точно показать своё отношение к человеку. Тот его жест я запомнил на всю жизнь.

Интересно было наблюдать, как Володя смотрел телевизор. Он не комментировал словами то, что происходило на экране, но жестами и мимикой прекрасно показывал своё отношение. Ещё помню, что он очень переживал, когда ему не разрешили снимать фильм «Зелёный фургон»…

— Это уже последний год жизни Высоцкого. Многие рассказывали мне, что всё чаще бывали депрессии, тяжёлые состояния…

— Трудно об этом говорить. Когда я видел Володю в таком тяжёлом состоянии, у меня была какая-то растерянность. Я чувствовал, что надо как-то помочь, а как это сделать, я не знал… И как теперь выясняется, никто не знал.

Последняя неделя… Я заезжал на Малую Грузинскую 22 июля на очень короткое время. Меня подгоняли дела, я работал тогда в Олимпийской деревне. Но я почувствовал, что там что-то не так… У меня на душе было очень тревожно.

Через день я приехал снова. Володя был в очень плохом состоянии… Сначала он меня не узнал. Потом узнал, подошёл, обнял. Никогда в жизни не забуду напряжённое, твёрдое, как камень, тело.

25 июля Володя должен был приехать в Олимпийскую деревню, я работал там олимпийским атташе делегации Ирландии. Мы договорились, что в двенадцать часов он подъедет вместе с Янкловичем. Ещё раньше я завёз Володе оформленный пропуск, нарисовал план, обозначил место, где мы должны были встретиться…

Сплю, рано-рано утром, в половине пятого, раздался звонок. Автоматически я поднял трубку, и голос Туманова сказал: «Володя умер. Приезжай». Также автоматически, в каком-то полузабытьи, я положил трубку и подумал: «Какой страшный сон». Несколько минут я утешал себя, что это сон, а потом проснулся окончательно. И только одна мысль — звонок-то был! Ещё через несколько минут я набрал телефон Высоцкого… Думаю, черт с ним, разбужу, только бы услышать его голос! Трубку поднял Вадим Иванович Туманов, и мне сразу стало не по себе.

— Вадим, что ты такое сказал?! Не могу понять…

— Да-да. Умер Володя. Приезжай.

Я сразу же сел в машину и приехал. Володя лежал в спальне, я хорошо это помню… Был накрыт простыней, я только посмотрел ему в лицо… Но уже были врачи из скорой помощи, они собирались что-то делать…

— А похороны?

— Любимов сказал мне, что Володе, наверное, было бы неприятно, если бы в театре была милиция:

— Нельзя ли, чтобы ваши ребята поддерживали у нас порядок… Вдруг кому-нибудь станет плохо или ещё что.

28 июля рано утром я привёз ребят — человек пятнадцать-двадцать. И они всё время дежурили в театре. Правда, милиции там всё равно было много… Я тоже был там всё это время. А когда вышел и увидел эту громадную толпу… Я был потрясён.

Похороны Высоцкого. Слева направо: Александр Иншаков, Николай Лукьянович Дупак, Иван Бортник, Пётр Любимов, Алексей Штурмин, СтаниславГоворухин, Борис Хмельницкий, Валерий Янклович, Вадим Туманов, Марина Влади, Нина Максимовна Высоцкая, Евгения Степановна Высоцкая-Лихалатова, Семён Владимирович Высоцкий, Аркадий Высоцкий, Людмила Абрамова. Ваганьково, 28 июля 1980 г.

Фото А. Стернина

На кладбище я ехал в катафалке, напротив сидела Марина… Там были родители, Любимов, Туманов… В книге Марины Влади «Прерванный полет» написано, что тело выскользнуло из гроба… Но ничего этого не было.

В статьях, которые мне довелось прочитать, Володя не всегда такой, каким я его знал… Это вовсе не значит, что моя точка зрения — единственно верная. Я не собираю эти статьи, не делаю вырезки, считаю, что это суета. А вот, что живёт в моей памяти и оказывает влияние на мои поступки, вот это важно…

20 марта 1989 г.

Леонид Владимирович Сульповар

— Знакомство с Высоцким — где и когда?

— Я познакомился с Высоцким в 69 году, он лежал в нашем институте Склифосовского. Володя был в очень тяжёлом состоянии после желудочного кровотечения… Тот самый случай, который подробно описывает Марина Влади в своей книге «Прерванный полет».

— Да, и она упоминает там и ваше имя… Но всё-таки желудочное кровотечение, а не разрыв сосуда в горле?

— Желудочно-кишечное кровотечение — это окончательный диагноз, а причины этого могут быть разными… Тогда диагностика была не на столь высоком уровне, я даже не помню, делали мы гастроскопию или нет? Но мы думали, нет ли там кровотечении из вен пищевода…

— Состояние было тяжёлым, а была опасность для жизни?

— Конечно. Если говорить медицинскими терминами: резко упало давление, был очень низкий уровень гемоглобина. Именно поэтому Высоцкий и попал в реанимацию, надо было проводить интенсивную терапию. Но вывели мы его из этого состояний довольно быстро, кажется, он выписался прямо от нас… Но, может быть, полежал некоторое время в «хирургии».

Леонид Сульповар, Вера Карташёва, Владимир Высоцкий и Марина Влади (со спины). Реанимационное отделение института им. В. В. Склифосовского, начало 1976 г.

Фото. И. Гаврилова

— Марина Влади всё это время была в отделении?

— Она всё время не отходила от Володи. Практически целые сутки сидела у нас в ординаторской. В палату мы её не пускали, а вот в ординаторской она сидела всё это время.

— Это ваша первая встреча, а следующая?

— Следующая? Как-то само собой получилось, что мы начали в тяжёлые минуты Володе помогать… В периоды его «ухода в пике». Мы познакомились с его друзьями, они звонили… Приезжали и выводили его из этих состояний. Помогали, во всяком случае… Это было… Трудно сказать, насколько часто это было… Эпизодически… Мы ходили в театр. Володя приглашал на концерты, иногда просто так заезжали к нему… А более тесные отношения сложились в последние годы его жизни, начиная, примерно, с 1977 года.

— Физические данные Высоцкого?

— Физически Володя был очень развит, в нём всегда чувствовалась невероятная сила. И именно мужская сила. А здоровье… При всей его физической развитости и тренированности в последние годы здоровье, конечно, было подорвано. Подорвано его образом жизни — неупорядоченным, без сна и отдыха… И это давало о себе знать.

— А когда в Москве бывала Марина Влади, этот образ жизни стабилизировался?

— Безусловно. Во всяком случае, насколько я мог это видеть… Володин дом на Малой Грузинской иногда был похож на проходной двор: одни входят, другие выходят… Эта вечная толпа… Многих я знал, однако мелькали и совершенно незнакомые лица. Но стоило появиться Марине, как всё это исчезало. Конечно, люди приходили, но это был совершенно другой круг. И был совершенно другой стиль жизни. И «уходов в пике» было гораздо меньше…

— Что это такое — «уход в пике» — с точки зрения медицины?

— В пике или в штопор? В тот период это было просто злоупотребление алкоголем. Что называется, «надирание» и уход из этой жизни в другую, бессознательную, может быть, даже потустороннюю. Откуда нам и приходилось его «доставать». Но был ли Володя алкоголиком? Всей информацией я не обладаю, были и другие врачи, которые помогали ему. Но я могу совершенно определённо сказать, что алкоголиком он не был. Люди, подверженные этой патологии, — запущенные, опустившиеся. Володя был абсолютно другим. Допустим, через день или два мы выводили его из этого болезненного состояния, Володя становился другим человеком: собранным, подтянутым, готовым работать. А почему это происходило? Понимаете, вся его жизнь — замотанная, задёрганная: театр, концерты, ночная работа — и всё в бешеном темпе… Да ещё темперамент холерика, который у него, безусловно, был… Всё это говорило о том, что рано или поздно он может сорваться. В общем, чувствовалось, что есть определённая взаимосвязь между его образом жизни и этими срывами.

— То есть, эти срывы, возможно, были какой-то формой разрядки?

— Не возможно, а именно так и было… А ещё это была форма ухода из мира, который его страшно раздражал. Уже последние годы… Сидим, смотрим телевизор… Очередная банальность или глупость. Ну, мы могли скептически улыбнуться или равнодушно отвернуться. А Володя не мог спокойно это выносить, он давал такие пики! Совершенно неадекватная, на наш взгляд, реакция! И потом ещё долго не мог успокоиться… У него не было этого безразличия, свойственного большинству, он жутко переживал всё, что происходило… В общем, не мог смириться. По-видимому, это было связано и с его внутренним складом.

— А вы говорили с Высоцким об этих срывах?

— Никогда. Он и сам никогда не вспоминал об этом. Ну, и мы тоже. Хотя для всех нас это были тяжёлые времена… Чувство вины у Володи внутри, конечно, было. Но мы никогда не возвращались к этим вещам.

— А теперь давайте поговорим о другом. Высоцкий выступал в Институте Склифосовского?

— Да, два раза… Когда у нас в отделении лежал Высоцкий, то все под разными предлогами старались забежать. Спросить, попросить, взять, в общем, весь институт бывал у нас… И я однажды сказал Володе:

— Давай сделаем у нас концерт?

— Конечно, сделаем…

В старом шереметьевском здании Института есть конференц-зал, там Володя и дал концерт. Всё это мы официально оформили через местком, напечатали билеты… Что там творилось! Как просочилось, как узнали?! Самое интересное — вся райкомовская знать сидела в первых рядах. Какими путями они достали билеты — не знаю… Там ещё есть балкон, так он чуть не обвалился, столько набилось людей! Концерт прошёл на невероятном подъем! А потом… Мы, конечно, знали, что Володя не пьёт, но всё же накрыли стол у нас в ординаторской… Опять битком! Все надеялись, что Высоцкий ещё будет петь, ждали: вот сейчас начнётся самое интересное! А он пришел спокойно посидел и очень скоро уехал. Ну, а банкет продолжался и без Высоцкого…

— Вы сказали, что звонили друзья… А кого из друзей Высоцкого вы знали? Вообще, каков был круг общения в те годы?

— Володя связывал и объединял очень многих людей. Был такой большой круг не друзей, а знакомых… А друзей? Я знал Севу Абдулова, Вадима Ивановича Туманова, Валеру Янкловича… Ну и, конечно, товарищей по театру.

— А что вы могли бы сказать об Игоре Годяеве, к сожалению, уже покойном?

— Что я могу сказать… Я с Игорем много работал, он был фельдшером на реанимобиле. Молодой человек и весьма неординарная личность, хотя и с некоторыми комплексами… Игорь всегда искал чего-то необычного. А Высоцкий и вся атмосфера вокруг него — это, конечно, его очень привлекало. Игорь много сделал для Володи, и Высоцкий его принимал, в общем, нормально. У них были свои отношения, о которых не мне судить.

— А у вас с Высоцким были откровенные разговоры?

— Вообще Володя был достаточно скрытным человеком… Наверное, перед кем-то он и раскрывался, но я не был с ним настолько близок… Со мной был один откровенный разговор, но это было единственный раз. В 79 году мы сидели с ним в машине около моего дома и часа полтора разговаривали. И Володя немного приоткрыл свою душу. Это был обстоятельный разговор обо всём, что его тревожит и волнует. Его страшно угнетало болезненное состояние, он чувствовал, что уже не может творчески работать, что он теряет Марину. Он говорил о том, чего уже никогда не сможет вернуть в своей жизни… А тогда начиналось хоть какое-то официальное признание. Я помню, как он радовался, когда ему предложили снимать фильм «Зелёный фургон». Он говорил, что будет сам снимать и сыграет главную роль… А потом ему всё это обрезали. Это тоже был удар. Но всё же он многое уже сделал и многого достиг, и его мучило чувство, что всё это теряется. «Какая-то безысходность», — как он сам говорил…

— А вы говорили о болезни?

— Да, потому что к этому времени я уже знал о наркотиках… Володя говорил, что ощущает в себе два «я»: одно хочет работать, делать, любить, и второе, которое тянет его совсем в другую сторону, в эту пропасть безысходности. И постоянное противоборство двух «я» делает его жизнь совершенно невыносимой. У него не получалась жизнь с какими-то определёнными поступками, он метался из одной стороны в другую. Два раздирающих начала делали его жизнь страшной и невыносимой… А болезнь к этому времени зашла уже очень далеко. И я начал искать, что ещё можно сделать. Единственный человек, который этим тогда занимался, был профессор Лужников. К нему я и обратился. И у меня была большая надежда — и я Володю в этом убедил, — что мы выведем его из этого состояния. Лужников разрабатывал новый метод — гемосорбцию. Я договорился, но то не было адсорбента, то ребята выезжали в другие города. А Володя ждал, каждый день звонил: «Ну, где? Ну, когда?» И наконец мы это сделали… Я пришёл к нему, посмотрел и понял, что и здесь мы ничего не добились. Тогда мы думали, что гемосорбция поможет снять интоксикацию, абстинентный синдром… Но теперь ясно, что это не является стопроцентной гарантией.

— Как вы думаете, когда и каким образом Высоцкий мог столкнуться с наркотиками?

— Понимаете, когда мы выводили Володю из тяжёлых состояний, то знали, что можно, а что нельзя; знали, чего следует бояться… Ведь в этом процессе используются вещества наркотического ряда. Володя попадал в разные места и где-то его, скорее всего, передозировали. Тогда «выход» проще… В общем, я думаю, что вкус наркотика он ощутил на фоне «выхода из пике». Где и когда, я не знаю… От меня Володя очень долго это скрывал. Я только в 79 году догадался — сам понял, — что дело тут уже не в алкоголе, а совсем в другом… И для меня это было очень грустным открытием — с наркотиками бороться куда трудней… Доз я не знаю. Хотя мне рассказывали, что они были совершенно фантастическими! Мы с Володей об этом никогда не говорили.

— Но Высоцкий боролся?!

— Конечно. У него в последнее время был такой настрой — или вылечиться, или… умереть. Дальше так он существовать уже не мог. И откровенно говорил об этом. Поэтому я так расстроился, когда после гемосорбции посмотрел ему в глаза… Хотя сам Володя говорил:

— Вё нормально. Всё хорошо…

Но я-то вижу… По-моему, это был последний удар, рухнула последняя надежда. А ведь мы его так настроили: «Это гарантия!» А что нам оставалось делать, надо было его настроить…

— А можно было как-то повлиять, удержать, запретить?

— Нет, невозможно. В последнее время болезнь зашла так далеко, что отказ мог привести к смерти. Потому что нужна замена, а она никогда не бывает адекватной… Абстинентный синдром… Это трудно себе представить, как мучаются люди! Страдает всё, весь организм… А удержать? Володя, на мой взгляд, был человеком, для которого авторитетов не существовало. Другое дело, что у него была своя градация отношения к людям. И в этой системе Вадим Иванович Туманов стоял достаточно высоко. Он мог повлиять на Володю, но в последние годы уже не всегда.

— 23 июля 1980 года, вечером, вы были на Малой Грузинской. Расскажите об этом поподробнее.

— 23 июля я дежурил… Ко мне приехали Янклович и Федотов. И говорят, что Володя совсем плохой. Что дальше это невозможно терпеть и что надо что-то делать… Федотова я тогда увидел в первый раз, и он как-то странно себя повёл:

— Вы тут сидите, ничего не делаете…

Рукопись (близкая к беловой) 1-й части песенной трилогии «История болезни»

Ну, я поставил его на место. А Валера Янклович смягчил всё это дело. И мы поехали туда… Состояние Володи было ужасным! Стало ясно, что надо или предпринимать более активные действия, пытаться любыми способами спасти, или вообще отказываться от всякой помощи. Что предлагал лично я? Есть такая методика: взять человека на искусственную вентиляцию лёгких. Держать его в медикаментозном сне и в течение нескольких дней вывести из организма всё, что возможно. Но дело в том, что отключение идёт с препаратами наркотического ряда; тем не менее, хотелось пойти и на это… Но были и другие опасности. Первое: Володю надо было «интубировать», то есть вставить трубку через рот. А это могло повредить голосовые связки. Второе: при искусственной вентиляции лёгких очень часто появляются пневмонии как осложнение… В общем, всё это довольно опасно, но другого выхода не было. Мы посоветовались (вместе со мной был Стас Щербаков, он тоже работал в реанимации и хорошо знал Володю) и решили: надо его брать. И сказали, что мы Володю сейчас забираем. На что нам ответили, что это большая ответственность, и что без согласия родителей этого делать нельзя… Ну, что делать — давайте, выясняйте… И мы договорились, что заберём Володю 25 июля. Мы со Стасом дежурили через день… Володя был в очень тяжёлом состоянии, но впечатления, что он умирает, не было. Ну, а двадцать пятого… Мне позвонили — и я вместо дежурства поехал туда.

— Когда вы приехали на Малую Грузинскую, там ещё был реанимобиль?

— Нет, я приехал позже. Занимался делами… Там был наш реанимобиль, врач Какубава и фельдшер Володя Коган. Но к тому времени они уже уехали.

— Вы приехали…

— Я приехал, народу было уже много. Внизу стояли ребята из школы каратэ Штурмина… Помню, что пришла племянница Гиси Моисеевны, — помните «Балладу о детстве»? За мной ходил Туманов:

— Нет, ты скажи, от чего умер Володя?

Позже по этому поводу точно заметил Смехов:

— Он умер от себя…

Потом я присутствовал при обсуждении, где хоронить… Отец настаивал:

— Только на Новодевичьем!

И всё это было настолько серьёзно, что начали пробивать… Пытались связаться с Галиной Брежневой, но она была где-то в Крыму… Второй вариант — через Яноша Кадара хотели выйти на Андропова… С большим трудом удалось уговорить отца… Тогда Новодевичье кладбище было закрытым, и хоронить там народного поэта и певца… Поехали на Ваганьковское… Кобзон рассказывал, что директор кладбища чуть не заплакал, когда ему предложили деньги:

— За кого вы нас принимаете! Высоцкого! Да любое место…

28 июля 1980 г. Полдень. Согласно сводкам ГУВД Москвы на Таганской площади и прилегающих к ней улицах собралось в тот день свыше 100 тысяч человек.

Фото А. Стернина

28 июля часа в четыре утра в подъезде дома на Малой Грузинской была панихида. Были самые близкие — мать, отец, Марина, Людмила Абрамова, Володины сыновья… Поставили гроб, играл небольшой оркестр студентов консерватории, там рядом их общежитие. Было такое прощание… А потом на реанимобиле мы перевезли Володю в театр. Реанимобиль и целая кавалькада машин…

— Вы знаете, меня — как, наверное, и многих — мучает один вопрос: если бы вы забрали Высоцкого 23-го?

— Трудно сказать… Но у нас был разработан план. Пролечить Володю, потом прямо из клиники — на самолёт. И в тайгу — к Туманову. Но как это получилось бы — трудно сказать.

— А что у вас осталось на память о Высоцком?

— Что осталось? Храню горнолыжные ботинки, которые Володя привёз из Франции… Это было в 1975 или 76 году, тогда с инвентарём было очень туго. Володя услышал об этом и говорит:

— Я тебе привезу.

— Ну, это дело тонкое и точное…

— Ничего, сделаем!

Мы сделали мерки: я поставил ногу на картон — очертили, вырезали… Вернулся довольный:

— Я всё-таки тебе привёз!

Привёз ботинки известной итальянской фирмы, для того времени просто роскошные ботинки! И рассказывает, как всё это происходило:

— Пошли мы с Мариной выбирать. Ходим-ходим… Какой-то одесский еврей держит лавочку этого горнолыжного инвентаря… Начал выбирать нам, прикладывает твои мерки. А потом говорит: «Вообще, инвентарь — дело тонкое. Пусть лучше ваш друг сам сюда приедет».

Володя рассказывал и хохотал:

— Вот так! Надо было тебе самому поехать и купить! А то я ношусь с твоими мерками…

Да, помню ещё один его смешной рассказ… Как-то мы приехали на Малую Грузинскую — это было уже после фильма «Место встречи изменить нельзя». А тогда шло какое-то дело, связанное с автомобильной аварией. И как раз накануне у него был следователь, который это дело вёл. И Володе посоветовали пригласить его к себе… Следователь пришёл с женой, чувствовал себя хозяином положения. Первое, что он спросил: «Где тут коньяк?» Володя в лицах всё это показывал — и жену, и самого следователя… «Вот ты, Володя, снялся в фильме. Ну, что это такое? Разве это похоже на правду? Ты приди ко мне в кабинет, посиди, посмотри… Если ты ещё когда-нибудь будешь играть следователя — делай с меня! Вот жена скажет…»

Ещё рубашка Володина лежит… Я, как двадцать пятого вышел из дома, так до похорон и не вернулся. Там ещё пришлось поехать к Володарскому на дачу — выводить его «из пике»… Марина сказала, что надо поехать, а то он даже не знает, что умер Володя. И всё время в одной рубашке, а жара… И Марина дала мне Володину.

Да ещё французский диск, который Володя подарил нам с женой: «Лёне и Тане — с дружбой! В. Высоцкий». Вот и всё, что у меня осталось… Володя часто мне говорил:

— Ты собери кассеты. У меня есть человек, у которого все мои песни — он тебе запишет.

Ну, я и прособирался… Тогда казалось, что жизнь будет вечной и всё ещё впереди.

Сентябрь 1989 г.

Анатолий Павлович Федотов

Мог ли я ему помочь?

С Владимиром Высоцким я познакомился в 1975 году. Помню, что дело шло к осени — конец сентября или начало октября… У Высоцкого поднялась температура, и Вадим Иванович Туманов вызвал Олега Филатова. А Олег по специальности травматолог, поэтому и попросил меня… Филатов заехал за мной — вот тогда в первый раз я попал на Малую Грузинскую.

Высоцкий был с Иваном Бортником, у них резко подскочила температура — под сорок! Температуру мы сбили… Потом я заехал ещё раз, стали видеться почти каждую неделю, а чуть позже — и каждый день… И так до самой смерти.

Володя мог вызвать меня в любое время суток, иногда звонил в три-четыре часа ночи:

— Толян, приезжай!

В последние годы бывали уже приступы удушья, возникало чувство нехватки воздуха. Приходилось делать уколы. Конечно, эти ночные «телефоны» стоили нервов…

— Мне плохо! Не могу, приезжай…

Если уезжал из Москвы дня на четыре и не предупреждал Володю — он сердился:

— Толян, разве так друзья поступают?!

Вообще говоря, физика у Володи была достаточная — физически он был очень одарён от природы… Детский ревмокардит? Может быть, в конце концов это и сказалось… Ведь главной причиной смерти была миокардо-дистрофия, то есть почти полная изношенность, истощённость сердечной мышцы. Изношенность от всяческих перегрузок — ведь Володя был земной человек.

Про 1969 год он мне рассказывал: открылось сильное кровотечение, давление упало до критической отметки. С кровотечением Высоцкий попал в реанимацию, целые сутки Марина сидела рядом с ним. Тогда обошлось без операции, но, конечно, не прошло бесследно… Я сам врач-реаниматор, знаю, что это такое.

Покоя и отдыха Володя не знал. Но восстанавливался быстро. Ночь почти не спит, а утром соскакивает — и вперёд! Ну, тут особенности организма, но есть и ряд препаратов, которые способны восстанавливать работоспособность нервных клеток… И последние пять лет Володя был на этом «допинге». Он рано начал выпивать, а «выход из пике» у него был всегда очень тяжёлым. И кто-то ему подсказал, что есть такие препараты. Володя попробовал — вначале оказалось, что очень здорово. Это даже могло стимулировать творчество… Раз, два, три… А потом привык. Привыкание развивается очень быстро, организм истощается — это очень коварные лекарства. Долго на них надеяться нельзя. За всё в этой жизни приходится платить…

А последние год-полтора Володя потерял контроль, перестал контролировать себя. Уже не мог обходиться без этого… И когда не было лекарства, лежал вялый, мрачный, иногда — злой. Уходил «в пике»… Это были тяжёлые периоды. Было такое ощущение, что у Володи отсутствует инстинкт самосохранения. Конечно, мы пытались говорить:

— Володя, да брось ты это!

— Не лезьте! Это не ваше дело…

Убедить его было невозможно — однажды я попытался… Он меня просто выгнал из дома. Правда, через день позвонил:

— Толян, не обижайся… Чего не бывает между друзьями. Приезжай!

Однажды так распсиховался — всех разогнал…

— Да пошли вы все из моего дома! Чтобы больше никого здесь не видел!

А потом сам начнёт извиняться: очень переживал, если кого-то обидел. В сути своей Володя был очень добрым.

Туманов несколько раз при мне ему говорил:

— Володя, надо кончать. Ты же писать хуже стал… Чем такая жизнь — лучше броситься с балкона!

Очень тогда ругался с ним… Вадим, конечно, мог повлиять, но он же постоянно не жил в Москве — появлялся налётами.

Елена Облеухова, Владимир Гольдман, Всеволод Абдулов, Анатолий Федотов и Владимир Высоцкий.

Зарафшан, 23 июля 1979 г. Фото Александра Липенко

Были и светлые моменты. Конечно, были… 17 ноября 1979 года мне исполнилось сорок лет. Володя приехал. Во дворе его окружили пацаны:

— Владимир Семёнович, подпишите гитару!

Привёз какие-то необыкновенные напитки из «Берёзки». Подарил мне картину «Пиратский бриг». Пел — гитару взяли у соседей, даже была запись… Потом дал кому-то послушать, и там её испортили.

Как он работал, этого я никогда не видел… Иногда на столе в кабинете лежали исписанные листки. Однажды я прочитал — мне очень понравилось. Сижу и переписываю для себя… Заходит Володя:

— Брось, это ещё не готово…

— А мне нравится.

С ним всегда было интересно… Но один вечер мне особенно запомнился. Я даже день помню — 30 апреля 1979 года. Володя приехал после концерта, устроил роскошный ужин. Он был такой заботливый и внимательный…

— Толян, надо твою машину сделать.

Володя умел заботиться о людях, всегда помнил, кто и что любит… Моя дочка была тогда совсем маленькой, и она просто обожала жевательную резинку. Так Володя из Парижа привёз целый мешок этих «резинок»… Ребятишки во дворе окружили его «Мерседес» — он раздавал всем…

А мне он просто выбил квартиру… Это было тоже в 1979 году — мы жили практически в коммуналке. Володя вдруг предлагает:

— Давай я тебе помогу квартиру сделать. Возьми ходатайство на работе.

Буквально в два-три дня я собрал все документы. Принёс, положил ему на стол. И довольно долго они там лежали. А потом на Володю «нашёл стих»… У него бывали такие дни: вставал свежий, жизнерадостный. В такие дни он знал, что у него всё получится…

При мне набирает приёмную заместителя председателя Моссовета:

— Здравствуйте, девушка. С вами говорит Высоцкий. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Ой, что вы, Владимир Семёнович?!

— Ваш шеф у себя?

— Сейчас узнаем… Будет ещё полчаса.

Володя берет свой французский диск, пишет: «Добра! На память от В. Высоцкого». Мы садимся в машину — и в Моссовет… Входим, секретарша проводит нас в кабинет. Володя говорит:

— Вот мой очень близкий друг живёт в очень плохих условиях.

Человек за столом посмотрел бумаги и говорит:

— Хорошо, зайдите через неделю.

И тут Володя немного «сыграл».

— А-а, через неделю… Значит у нас ничего не получится.

— Владимир Семёнович! Где вы находитесь?! Всё будет сделано…

Через неделю Володя звонит мне:

— Толян, если ты стоишь, то возьми стул, а то упадёшь. (Я действительно невольно сел.) Я тебе выбил квартиру — у тебя трёхкомнатная хата!

Когда выделили квартиру, то дом ещё строился. Мы приехали, познакомились с рабочими-строителями… Володя говорит:

— Ребята, это Толя — мой брат…

Они тогда мне здорово помогли. А в доме ещё долго считали, что я брат Высоцкого.

Из поездок привозил самые разные истории… В Ижевске ему подарили сувенир — охотничий топорик, сделанный из хромированной стали. Володя говорил, что эти сувениры закупает одна японская фирма и делает из них бритвенные лезвия…

В каком-то городе спел «Охоту на волков». Рассказывает:

— Смотрю в зал. Вижу, что две трети понимают в чем дело, а одна треть — не понимает ни черта!.. А после концерта подходят люди и говорят: «Спасибо вам, Владимир Семёнович! Спасибо за замечательную песню — «Охота на волков»! Благодарим вас от имени нашего общества охотников и рыболовов!» Я обалдел!

Могу вам сказать, что почти весь 1978 год Володя был в прекрасной форме. В году были срывы, но в общем держался… И 1979 год — январь, февраль, март… Примерно до июля был в тонусе.

А в июле Володя собирался на гастроли в Среднюю Азию. Я знал, что с ним едут Валера Янклович, Сева Абдулов, Володя Гольдман… Высоцкий собирает вещи, я стою рядом.

— Володя, а ты не хочешь взять меня с собой?

— Толян, с большим удовольствием! Почту за счастье.

Я как раз был в отпуске, и меня оформили… артистом «Узбекконцерта». Маршрут был такой: Ташкент, Навои, Учкудук, Зеравшан, Бухара…

В Бухаре Володя проснулся очень рано: часов, наверное, в шесть. И пошёл на рынок, чего-то там съел… Я тоже встаю рано. Вдруг прибегает Гольдман:

— Володе плохо!

Я — туда. Володя стоит абсолютно бледный: беспокойство, громадные зрачки… Клиника отравления, но не только пищевого… И на глазах ему становится всё хуже и хуже. А все стоят напуганные… Я закричал:

— Ребята, он же умирает.

Володя успел сказать:

— Толя, спаси меня… Спасёшь, буду считать тебя лучшим врачом в мире!

Сказал и упал…

Я успел ввести ему глюкозу, но дезинтоксикация не наступала… Остановилось дыхание, на сонной артерии нет пульсации. И уже полное отсутствие сердечной деятельности.

У меня был кофеин — ввёл прямо в сердце. И стал делать искусственное дыхание: изо рта в рот. Севе показал, как делать массаж сердца… И видимо, сердечная мышца возбудилась — сердце заработало. И минут через пять смотрю — стали появляться самостоятельные дыхательные движения… Я с таким остервенением дышал за него, что Володя, когда пришёл в себя, сказал:

— Я стал чувствовать, что моя грудная клетка расширяется — чуть не разрывается…

Да, это была самая настоящая клиническая смерть… Понимаете, всё это было на моих глазах, поэтому удалось его спасти. А стоило чуть-чуть опоздать — и я бы ничего не смог сделать.

Володя немного отошёл и говорит: «А концерт?» — Я ему: «Нет, Володя, с таким сердечком и в таком состоянии твои концерты здесь закончены…»

Написал записку, что делать, если приступ повторится, засунул в карман куртки. И в тот же день мы с ним улетели в Ташкент, а оттуда отправили его в Москву…

Повторяю — последние годы он был очень серьёзно болен. Это — болезнь, и Володя боролся… В январе 1980 года мы с ним закрылись на неделю в квартире на Малой Грузинской. Я поставил капельницу, уложил Володю — абстинентный синдром мы в итоге сняли. Но от алкоголя и наркотиков развивается физиологическая и психологическая зависимость. Физиологическую мы смогли снять, а вот психологическую… Это сейчас есть более эффективные препараты… Да, сила воли у Володи была, но её не всегда хватало.

Немного позже Володя сделал гемосорбцию — очистку крови. Кровь несколько раз «прогнали» через активированный уголь. Это же мучительная операция, но Володя пошёл на это. Но гемосорбация не улучшила, а ухудшила его состояние. Мы зашли к нему на следующий день. Володя был весь синий…

— Немедленно увезите меня отсюда!

В общем, снова не получилось…

Повторю, что физически Володя был очень мощным. Но в последние годы «звоночки» были… Периодически появлялись признаки стенокардии. Вы знаете, сейчас такое время, что часто погибают сильные и молодые. Ведь после сорока надо чуть-чуть приостановиться, немного попридержать себя. Сорок лет — это уже возраст, а желания и ощущения у человека остаются, как у двадцатилетнего…

18 июля 1980 года я с сыном был на «Гамлете»… И прямо в театре меня нашёл Валера Янклович:

— Володе очень плохо…

Я — за кулисы. Вызвали скорую, сделали укол — Володя еле доиграл… А на следующий день он ушел в такое «пике»! Таким я его никогда не видел… Трудно объяснить — почему. Что-то хотел заглушить? От чего-то уйти? Или ему надоело быть в лекарственной зависимости? Хотели положить его в больницу, уговаривали… Бесполезно! Теперь-то понятно, что надо было силой увезти…

23 июля при мне приезжала бригада реаниматоров из Склифосовского. Они хотели провести его на искусственном аппаратном дыхании, чтобы перебить дипсоманию. Был план, чтобы этот аппарат привезти к нему на дачу… Наверное, около часа ребята были в квартире — решили забрать через день, когда освобождался отдельный бокс. Я остался с Володей один — он уже спал… Потом меня сменил Валера Янклович.

24 июля я работал… Часов в восемь вечера заскочил на Малую Грузинскую… Володе было очень плохо, он ходил — метался! — по комнатам. Стонал, хватался за сердце… Я подошёл, послушал — сильное сердцебиение. Сердце к этому времени поизносилось… Вот тогда при мне Володя сказал Нине Максимовне (это было предчувствие):

— Мама, я сегодня умру…

Я уехал по неотложным делам на некоторое время. Где-то после двенадцати часов звонит Валера:

— Толя, приезжай, побудь с Володей. Мне надо побриться, отдохнуть…

Я приехал… Володя метался по квартире — ах! ох! — стонал. Ладно, думаю, может быть, обойдётся… Эта ночь была для него очень тяжёлой. Я сделал укол снотворного… Час, два, три… Володя всё маялся. Потом затих; ну, думаю, уснул… Он уснул на маленькой тахте, которая тогда стояла в большой комнате.

А я был со смены — уставший, измотанный. Прилёг и уснул — наверное, часа в три…

Проснулся от какой-то зловещей тишины — как будто меня кто-то дёрнул. И к Володе! Зрачки расширены, реакции на свет нет… Я давай дышать, а губы уже холодные… Поздно…

У ложа Высоцкого (слева направо): Артур Макаров, Игорь Годяев, Вадим Туманов, Александр Подболотов, Станислав Говорухин, Валерий Янклович и Анатолий Федотов. Москва, Малая Грузинская ул., д. 28, 28 июля 1980 г. Фото В. Нисанова

Да, между тремя и половиной пятого и наступила остановка сердца на фоне инфаркта… Судя по клинике, всё-таки был острый инфаркт миокарда. А когда точно остановилось сердце — трудно сказать, может быть, час назад, а возможно, и полчаса…

Потом в свидетельстве о смерти мы так и записали: «Смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности, которая развивалась на фоне абстинентного синдрома».

Я сразу же позвонил Туманову и Янкловичу… Вызвал реанимацию, хотя было ясно, что ничего сделать нельзя, — вызвал для успокоения совести. Позвонил в милицию, чтобы потом не было слухов о насильственной смерти…

Смог ли я ему помочь? Трудно сказать, но я бы постарался сделать всё… До сих пор не могу себе простить, что заснул тогда! Прозевал, наверное, минут сорок…

Приехал Вадим Иванович, Валера с ещё одной реанимационной бригадой. А уже часов в шесть у дома стали собираться люди…

Июль 1986 г.

Владимир Леонидович Шехтман

Я познакомился с Владимиром Высоцким в 1960 году у моего двоюродного брата Всеволода Абдулова. Мне было тогда восемнадцать лет. А потом так получилось, что последние два-три года Володиной жизни мы общались очень часто, почти каждый день. А после того как он разбил второй маленький «Мерседес», мне приходилось часто возить его на своей машине. Так вот, спустя эти годы, я нашёл Володю совсем другим. Он здорово вырос как личность, но и физически это был совсем другой человек.

Машину Володя водил прекрасно, а кроме того, он был замечательным пассажиром: при мне он не сделал ни одного замечания водителю, а это бывает очень редко. А сам за рулем мог абсолютно отключиться и думать о своём.

Небесно-голубой седан Mercedes S450 (W116) 1974-го года выпуска — первый «мерседес» Высоцкого

Марина рассказывала, как они возвращались на машине в Союз: «Я вижу, что едем не туда.

— Володя, осторожнее… Мне кажется, тут кончается шоссе. Мы едем не туда!

— Нет, туда!

А шоссе — бац! — и нету! В клубах пыли вылетаем прямо в поле. И тут я слышу такой настоящий русский мат, какого я никогда в жизни не слыхала!»

Последнюю машину Володе помогал купить Бабек Серуш. Бабек прекрасно знает русский язык, он очень любил и ценил Володю. Бабек — крупный коммерсант, тогда у него были дела в Союзе. Я помню, что Володя записывался у него и говорил, что у Бабека аппаратуры на два миллиона марок. Аппаратура, действительно, была профессиональной.

Но вернёмся к машинам… Володя машины любил и даже немного гордился своими «мерседесами». Он всегда прислушивался, как работает мотор — стучит или не стучит? И однажды Абдулов решил его разыграть. Едем в машине, а Сева потихонечку начинает: «Ж-ж, ж-ж…» Володя начал волноваться — что такое? Остановил машину, вышел, посмотрел мотор… Вроде бы всё в порядке. Поехали дальше, а Сева начинает опять… Но долго он не выдержал — расхохотался. Володя его чуть не убил!

Я как и все удивлялся: когда Володя спит?! Допустим, привожу его домой часа в два-три ночи, а в девять утра какая-то работа. Приезжаю в восемь, Володя встаёт: «Сейчас, сейчас… Только приму душ!» Пил крепкий чай и — готов работать. Конечно, при его загруженности нужен был и секретарь, и свой импрессарио… Звонили и писали тысячи людей! Все письма он прочитать физически не мог, просил читать других. Я помню одно большое письмо из Калининграда, целая тетрадка. Какая-то женщина писала о том, что разрушается оросительная система, построенная ещё немцами. Володя очень хотел ей ответить, но так и не нашёл времени. Помню ещё одно забавное письмо, в конце которого стояла приписка: «Владимир Семёнович, если Вы мне не ответите, то я напишу до Баниониса!»

Володя не был суеверным. Но он как будто ждал день, когда у него получалось всё. Вот тогда какой-то чёртик в него вселялся… Абдулову нужна была замена кузова машины. Дело это сложное, и у Севы ничего не получалось. Володя узнаёт телефон заместителя начальника «Мосавтотранса» и говорит мне: «Узнай, где он сидит…»

Берет свою пластинку, и мы едем. Входим в кабинет, сидит такой суровый дядька-начальник. Володя с ходу спрашивает:

— У вас есть дети?

— Дочь… Взрослая… Вот завтра выходит замуж.

— А как её зовут?

И сразу же надписывает пластинку: «Это мой подарок!» И этот человек меняется на глазах, теплеет лицом.

— А что вам надо, Владимир Семёнович?

— Да вот, надо сделать кузов моему брату.

Всё было сделано очень быстро.

Что вам сказать про срывы? У Володи бывало так — дел невпроворот. Всё это накручивалось, накручивалось… И в конце концов ему надо было в один день быть в семи местах! Володя говорил: «А, пропади оно пропадом!» — и уходил в «пике». Это была болезнь, и в такие моменты с Володей было очень трудно. Но где бы это ни было, Сева Абдулов мчался выручать своего друга. Однажды Сева должен был ехать на репетицию и попросил меня побыть с Володей. А Володя был в тяжёлом состоянии. Звонок с киностудии, женский голос спрашивает:

— Попросите Высоцкого…

— Нет, он болен.

— Болен, болен… Знаю я, чем он болен! Господи, ну почему это Высоцкого не наказывают?! Всех наказывают, а Высоцкого — нет?!

И бросила трубку.

В последний год Володя из театра практически ушёл, играл очень редко… Я тогда спросил у него:

— А ты не жалеешь, что ушёл из театра?

— Нет, не жалею. Здесь — он показал на сердце — ничего не осталось. Осталось голое мастерство…

Знаете, когда в театре началась работа над спектаклем «Владимир Высоцкий», его друзья-актёры разучивали песни, которые вся страна знала наизусть.

Абдулов попал в автомобильную катастрофу в Ефремове, очень тяжёлую катастрофу. Тогда в его судьбу вмешалась Фаина Георгиевна Раневская, она добилась, чтобы Севу на санитарном самолёте перевезли в Тулу, в областную больницу. Когда Володя прилетел из Парижа, он уже всё знал. Более того, там, во Франции, он проконсультировался с нейрохирургом. Ушиб мозга — это же очень серьёзно! Мы с Володей приехали в Тулу, когда Сева уже пришёл в себя. Он даже пытался как-то пошутить, но Володя был потрясён: «Ты видишь… Ты видишь?! Это же бред…» Он страшно переживал.

Владимир Шехтман, Валерий Золотухин и Давид Боровский в кабинете Юрия Любимова. 1 августа 1980 г. Это первый худсовет, на котором было принято решение о постановке спектакля о Высоцком.

Фото А. Стернина

Больниц Володя почему-то боялся. Однажды занёс какую-то инфекцию, и у него сильно распухла нога. Тянул-тянул — ни за что не хотел обращаться к врачам. Вообще, пока его не напугаешь — лечиться не будет! «Володя, тебе же ногу могут оттяпать!» Еле уговорили его показаться моему отцу, он у меня хирург. Отец взял саквояж, надел белую шапочку, и мы поехали на Малую Грузинскую… И там у Володи дома отец и вскрыл этот нарыв.

Владимир Высоцкий и Играф Йошка в квартире на Малой Грузинской ул., д. 28 в ночь с 14 на 15 марта 1976 г.

Фото И. Данилова

Да, вспомнил одну важную вещь… 1975 год. Вся Москва слушает и поёт «Кони привередливые». Володя возвращается из Франции, я встречаю его в Шереметьево. Проезжаем Белорусский вокзал, а у лотка в лотерею разыгрывается синяя гибкая пластинка Высоцкого. Скрипит и хрипит на всю площадь: «Что-то кони мне попались привередливые…» Эти гибкие пластинки — они же очень некачественные. Володю это просто взорвало: «Кто дал им право выпускать эту гадость?! Мы же договорились, что будет большой диск!» Все знают, что большая пластинка тогда так и не вышла.

Однажды я спросил у Володи:

— А вот как ты пишешь? Как у тебя это получается?

— Ты понимаешь, иногда одна строка вертится в голове, жужжит, как муха… Иногда неделю, иногда целый месяц… А потом сажусь за стол и пишу — бывает такое ощущение, будто кто-то водит моей рукой…

Помню его фантастически смешные рассказы: про приблатнённых ребят, про «умнейшую собаку Рекса», которая была переводчиком у Хрущёва… Володя коллекционировал истории про пьяных… «У ресторана «София», прислонившись к столбу, сидит пьяный и говорит: «Остановись!» Протягивает деньги: «Сдачи не надо! Ну здравствуй, это я…» Володя говорил, что сам в это время проходил мимо…

Владимир Высоцкий и Леонид Мончинский.

Озеро Байкал, июнь 1976 года. Фото С. Зимина

Один из дней рождения Всеволода Абдулова… Володя приехал после «Гамлета» смертельно усталый: «Ребята, я на пять минут… Поздравляю Севу и убегаю…» Еле-еле уговорили спеть одну песню. Один актёр из «Ромена» стал подыгрывать. Володя так завёлся, что без перерыва пел часов до четырёх…

Гитары… Сколько Володя их поразбивал. Гитару Дикого я хорошо помню — маленькая, изящная. А большая концертная гитара, с двумя грифами, которая теперь висит в кабинете на Малой Грузинской, Володе не очень нравилась. Я однажды прочитал в «Вечёрке» объявление, что продаются старинные гитары… Мы поехали. Старая московская коммунальная квартира, нам открывает пожилой цыган. Проходим к нему в комнату, конечно, Володю он узнал сразу… Показывает гитару — маленькая, звонкая, в идеальном состоянии. Но Володя говорит, что у него такая уже есть. Тогда хозяин достаёт ещё две гитары, одна из них Володе очень понравилась. «Послушайте, у меня есть хорошая концертная гитара, давайте меняться!» Цыган ответил, что надо посмотреть… Мы поворачиваем — и вдруг этот человек говорит: «Володя! Что ж ты уйдёшь от меня и не споёшь?!» Володя берет гитару, хозяин вторую… Спел, кажется, «Камнем грусть висит на мне». И так здорово у них получилось! «Эх, Володя! Нам бы с тобой вместе проехать по России…» Попрощались. Едем в лифте, Высоцкий говорит: «С цыганами только гулять хорошо…»

К деньгам относился по-разному… Запросто мог отдать последние: «Ладно, живы будем — наживём». А иногда, например, когда надо было дать пятёрку сверху на станции техобслуживания, он вдруг взрывался: «А-а! Они вечно меня обдирают!» А бывало так: явно видно, что обманывает в открытую. И сумма довольно приличная. А Володя говорил: «Отдай и не торгуйся». В этом он очень похож на Туманова. И вообще они с Вадимом Ивановичем очень похожи. Леонид Мончинский начал писать повесть о Туманове, а Володя предложил переделать её в киносценарий. Он хотел снять фильм о Туманове, о Колыме, о сталинских лагерях. Мончинский прилетел и три дня жил у Высоцкого. Они работали. А потом Лёня говорит: «Ну, я думал, что человека несговорчивее и тяжелее Туманова быть не может. Но ваш Володя!..»

После поездки в США Высоцкий рассказывал, что американцы больше похожи на нас, чем европейцы. А ещё сказал, что побывал в XXI веке! Однажды он вернулся со съёмок, где жил в гостинице «Ялта»: «Ну, «Хилтон»! Настоящий «Хилтон»! А в буфете лежит коржик, которым человека убить можно…» Да, я помню, что Володя однажды притащил к себе парня, который только что освободился, и четыре часа дотошно обо всём расспрашивал…

Про дачу со мной впервые заговорила Марина: «Ты не мог бы поспрашивать… Володя так много работает, ему нужно спокойное место». Меня тогда поразило, что она говорила только о нем, только о его работе… Мы смотрели одну дачу, но она по каким-то причинам не подошла. А потом возник вариант на Красной Пахре, на участке у Володарского. Мы Володю отговаривали — всё-таки чужая земля. Он столько денег туда угрохал! Но дачу свою откровенно не любил. Ведь каждый раз, когда он хотел приехать туда, надо было звонить Фариде, жене Володарского… Однажды едем по Москве, Володя спрашивает:

— У тебя есть канистра с бензином?

— Есть.

— Давай поедем, сожжем мою дачу…

Но ради справедливости скажу, что последние полгода Володарский несколько раз звонил Высоцкому: «Володя, давай узаконим твою дачу…»

1980-й год. Едем до телецентра… «Давай заскочим минут на пятнадцать. Скажу пару слов…» Сижу час… полтора… Выбегает радостный — обнимает, целует… «Извини ради Бога! Знаешь, записал концерт! Он, наверное, никуда не пойдёт — ну ладно, пусть полежит…» Потом я узнал, что режиссёр «Кинопанорамы» Ксения Маринина еле уговорила его сделать эту запись.

Последние годы хорошее настроение у Володи бывало очень редко. Но если это случалось — как будто солнышко всходило. Чаще было по-другому. Я даже помню, что в Володин день рождения 25 января 1980 года никакого веселья не было… Мы сидели втроём — Володя, Валерий Янклович и я, — было как-то очень грустно…

Посторонние в его доме бывали редко, особенно в последние годы. Володя, как мне кажется, защищал своё право на одиночество. Однажды — звонок в дверь. Один югославский корреспондент пришёл просто так, без предварительного телефонного звонка. Я даже не думал, что Володя так разозлится: «Как вы смеете приходить без предупреждения!» Просто взял и выгнал его. Я говорю: «Володя, да ты что?!» Он отвечает: «Да они же сами нас потом уважать не будут!» А вахтерша сказала мне потом, что этот парень плакал внизу.

Понимаете, в этом смысле на Володю очень подействовали зарубежные поездки. Там же совершенно другое отношение к этим вещам. Володя рассказывал: «Звонит репортёр, говорит, что запись будет шестьдесят минут и что они заплатят мне три тысячи долларов». В общем, он сам стал по-другому к себе относиться.

1 января 1980 года. Звонок Высоцкого: «Немедленно приезжай! Мы разбились». Приезжаю к Первой Градской больнице, напротив стоит милицейская машина дежурного по городу. Обычно дежурный по городу выезжает на аварии со смертельным исходом. Я, конечно, испугался. Выскакивает Володя в страшно возбуждённом состоянии. Оказывается, поздно вечером на почти пустом Ленинском проспекте они врезались в троллейбус, который стоял на обочине. А дело было так. Ехали с дачи на маленьком «Мерседесе». Справа от Высоцкого сидел Сева Абдулов, сзади — Валера Янклович. Был гололёд, да ещё со снегом… Машину понесло. Володя — по тормозам! И когда он понял, что вывернуть не удастся, бросил руль и двумя руками обхватил Севину голову. Я его потом спросил:

— Володя, ты почему бросил руль?

— Понимаешь, у меня в голове мелькнуло: Сева же голову разбивал, ему больше нельзя.

Всеволод Абдулов и Владимир Высоцкий.

Ставрополь, городской цирк, сентябрь 1978 г.

Тогда Абдулов сломал руку, Янклович поранился осколками стекла, а Володя — ничего. Сева и Валера попали в эту Первую Градскую больницу, и Володя потом устроил там концерт для медперсонала. Он так пел! Я сидел в коридоре — у меня мурашки по коже…

В последний год всё как-то сложилось… Из театра практически ушёл… Разбил машину — жутко переживал… Потом разбил вторую… С Мариной тоже… Последний раз, уже в восьмидесятом году, мне кажется, ему не хотелось лететь в Париж… Он же опоздал в Шереметьево! Но таможенники его знали… «Подожди, Володя!» Куда-то позвонили: «Задержите рейс на Париж…» Задержали, и Володя улетел.

С болезнью этой боролся — он очень хотел покончить со всем этим… Но у Володи же был такой характер — вот, чтобы встал утром — и всё кончено! А так не получалось… Летом восьмидесятого года он сказал мне: «Или “выскочу”, или умру…»

Тогда же я сказал ему: «Володя, ты за последние полгода ни одной песни не написал!» Он ответил: «У меня в голове их штук двадцать». Но они так и остались ненаписанными…

Апрель 1987 г.

Уйду я в это лето в малиновом плаще

Валерий Натанович Нисанов

— Знакомство с Высоцким — где и когда?

— С Высоцким я познакомился на Матвеевской, где Володя снимал квартиру. В этом же доме жил Эдуард Володарский, который нас и познакомил. Сразу же хочу сказать про историю с дачей… Хотел бы я посмотреть на человека, который отдал часть своего участка не родственнику, а просто товарищу: «Стройся, Володя!» И никаких проблем. Они были друзьями, и никто никогда не может этого отрицать… Тем более, вмешиваться третьим. Я считаю, что тут Эдик был абсолютно прав.

А с Володей потом мы встречались часто, но это были встречи по жизни… А в 1975 году мы с ним стали соседями по дому и по подъезду: Володя жил на восьмом этаже, а я — на десятом.

— И ваше самое сильное первое впечатление?

— С Володей всегда было интересно. Но больше всего меня всегда поражала его доброта. Он был отечески добр ко всем, кто его окружал. И, может быть, в большей степени к тем, кто знал его меньше, кто не был его близким другом.

— А на Малой Грузинской вы часто общались?

— Конечно, мы общались довольно часто. Я по профессии фотохудожник, но, честно говоря, тогда я не торопился его снимать. А вот последние два года я Высоцкого снимал; снимал и у него дома, и у себя на квартире. Иногда Володя сам просил:

— Приходи, что-нибудь сотворим…

Когда я принёс фотографии, то про одну из них Володя сказал:

— Вот на этой я такой, какой я есть.

А летом 80-го года мы сделали ему из двух фотографий серию открыток, которые он дарил зрителям.

— Пять лет вы были соседом Высоцкого, что вы можете сказать о круге общения?

— Вообще, Володя мог общаться с кем угодно… К нему вдруг приходил какой-то министр или появлялась женщина из Сибири, которая только что освободилась. При мне был такой случай: захожу в подъезд, а за мной целый пионерский отряд — с горном и барабаном!

— Вы куда?

— К Высоцкому!

А одна женщина много дней приходила и сидела в подъезде ровно с восьми утра. Она ждала, когда выйдет Володя. Конечно, это его раздражало. Высоцкого люди знали и любили, но знаете… Например, он свой «Мерседес» ставил прямо у подъезда. И у него не один раз срывали то зеркало, то эмблему. Однажды Володя даже написал объявление: «Владимир Высоцкий просит вернуть… И обязуется не только не преследовать, но и вознаградить…» Конечно, ничего не вернули.

— Но вернёмся к общению…

— Володин дом никогда не был открытым домом. «Входи-выходи, кто хочет» — этого никогда не было. И Володя никогда не был тем простым парнем, каким многие хотят его сейчас представить. Он прекрасно понимал: кто есть кто. Да, собирались большие компании и у него, и у меня, но, как правило, никаких посторонних людей не бывало.

— А почему именно последние два месяца вы общались особенно близко?

— Однажды Володя зашёл ко мне домой — это было в конце мая, — у меня на стене висят фотографии, на одной из них я снят вместе с Лёвой Кочаряном. Володя остановился перед этой фотографией и долго-долго стоял и смотрел. Не знаю, что между ними когда-то произошло, но у Володи вдруг началась истерика, самая настоящая истерика… И вот с этого дня Володя почти каждый день бывал у меня, — два месяца мы практически не расставались. Иногда общались круглые сутки: он не спал, и я не спал, и никто не спал.

Валерий Нисанов и Владимир Высоцкий в выставочном зале на Малой Грузинской ул., 28.

Москва, июль-август 1979 г. Фото С. Борисова.

Я уже знал, что Володя может зайти в любое время суток, и на ночь дверь не запирал. Однажды приехал мой отец, а Володя в семь утра поднимается ко мне — полуодетый. Я слышу, что он идёт — рванулся его встретить. Но отец увидел Володю раньше и — молодец — нашёлся. Тактично так говорит:

— Валера, что же ты нас не представишь…

— Как Высоцкий чувствовал себя в эти последние месяцы?

— Володя часто говорил мне: «Нисанов, мне плохо! Мне плохо, Нисанов!»

В голосе — безумное страдание, а глаза — абсолютно чёткие, наблюдающие за тобой… Всё кричит, всё орёт, всё гибнет вокруг, а глаза серьёзные, смотрящие на тебя. Я это видел не раз. Но бывало, что не находил себе места, метался по квартире, стонал…

— Вы часто бывали у него в квартире?

— Довольно часто, но мы всегда сидели в большой гостиной. Я, например, никогда не бывал у него в кабинете — считал неудобным. Однажды я пришёл, — в квартире были Валера Янклович и Вадим Туманов. Володя только что спел им новую песню. И когда увидел меня, то сказал:

— Давай, Валерка, я и тебе спою…

И начал петь только что написанную песню. Кстати, он всегда делал это с большим удовольствием.

При мне Володя звонил в Германию. Набрал «07».

— Здравствуй, это я…

Назвал номер, и меня поразило, что его соединили очень быстро. Как будто у него на телефонной станции был свой человек.

Помню разговор на балконе, когда Володя вдруг стал рассказывать про своих друзей:

— Артур Макаров. Вот ты его не знаешь, а он — мой старый друг.

В эти последние дни Володя несколько раз хотел его видеть, пытался найти по телефону. Вспоминал Леву Кочаряна, рассказывал про их дружбу…

А из его рассказов про поездку в США мне запомнился один:

— В Нью-Йорке я зашёл в супермаркет, он — длинный, как два наших ГУМа. И всё есть, такое обилие продуктов: за год не переварить. И только два человека впереди, а больше никого нет. И когда они скрылись за поворотом, мне стало страшновато…

— 18 июля 1980 года Высоцкий в последний раз сыграл «Гамлета», а что было потом?

— На последнем «Гамлете» Володе было плохо, — вызывали скорую помощь. Я на спектакле не был, но ждал его дома — мы договорились. И из театра все приехали ко мне.

В эти последние дни Володя редко выходил из дома, но я хорошо помню, что он однажды ездил в ВТО. Привёз актёра Дружникова и поднялся ко мне. На кухне посадил его напротив себя и говорит:

— Давай, рассказывай про всех наших ушедших друзей. Рассказывай, как вы жили…

Дружников рассказывал по мере своих сил. А потом спросил:

— Володя, а правда, что у тебя два «Мерседеса»? А правда, что у тебя квартира 150 метров?

— Да, правда…

Обыкновенная зависть… И это не понравилось Володе.

— Ну, я пошёл. Валера, ты его проводишь?

И ушёл к себе.

Шла Олимпиада, а Володю не пригласили ни на одно мероприятие. Как будто его и не было! Я знаю, что он переживал. Но помню, что Володю пригласили выступить для космонавтов, — прямая связь с космосом. А он сказал мне:

— Валера, я не поеду.

Я спустился вниз — а за ним уже приехали, — и сказал, что Высоцкого нет дома.

— Врач, который лечил Высоцкого, сказал мне, что в эти дни у него отсутствовало чувство самосохранения.

— Да, если мы пытались его отвлечь, например, новым общением, Володя тут же уходил. Если мы пытались принять его не так, как ему хотелось — он тут же уходил туда, где было так… Удержать его было невозможно.

— А вы помните самые последние дни?

— Двадцать третье… Я помню, кто был в этот день в квартире Высоцкого: был Вадим Туманов, Сева Абдулов, Володя Шехтман и Валера Янклович. Был ли Федотов? Кажется, нет… Времени прошло уже довольно много, да и общались мы каждый день, — трудно сказать, что конкретно было двадцать третьего, а что двадцать второго…

Двадцать четвёртое… Вечером мы сидели у меня, примерно до половины первого ночи. Потом спустились вниз. Я их оставил, поднялся к себе. По-моему, все разошлись… Я так понял, что Янклович. уехал домой. Примерно в два часа ночи мне позвонил Федотов:

— Принеси немного шампанского. Володе нужно.

Я принёс шампанское и ушёл спать.

Заснул. А проснулся от звонка в дверь. Это был Валерий Павлович Янклович.

— Валера, Володя умер!

Я быстро оделся и спустился вниз.

Володя лежал и большой комнате на кушетке. Уже совершенно холодный. В квартире был милиционер — начальник паспортного отдела нашего отделения милиции. Потом приехала Нина Максимовна. И начали появляться люди… Примерно к 11 часам ребята из реанимации подготовили тело. В это время я и сделал снимок в спальне…

А в большой комнате в этот час уже сидел Юрий Петрович Любимов. Он звонил Гришину, потом Андропову… Можно ли хоронить Высоцкого из театра? Ведь Володя не был ни «заслуженным», ни «народным»… Гришин ответил: «Хороните как хотите, хоть как национального героя».

В спальне Высоцкого у изголовья (слева направо): Валерий Янклович, Вадим Туманов, Всеволод Абдулов, Игорь Годяев.

25 июля 1980 г. 11 часов утра. Фото В. Нисанова

На следующий день мы поехали на Ваганьковское кладбище: Марина, Кобзон, Володя Шехтман, Митечка Виноградов и я. Директор долго водил нас по окраинам. Потом Кобзон зашёл с ним в кабинет, и мы получили это место.

На похоронах я снимал всё подряд. Народу уже в четыре часа утра было очень много. У театра при мне генерал МВД сказал:

— Надо вызывать армию.

Они предполагали, что будет много народу, но чтобы столько… Смерть Володи, действительно, стала национальной трагедией, а похороны были по-настоящему народными.

Ноябрь 1988 г.

Игорь Константинович ШЕВЦОВ

Я не был ни другом, ни даже многолетним приятелем Владимира Высоцкого, знал его последние семь месяцев. Так и надо отнестись к этим заметкам — как к наблюдениям человека «со стороны».

Память возвращает изображение скупо и неохотно, как при проявлении фотографической карточки: сначала неясные контуры, потом всё больше, больше… Но всё-таки — только то, что есть, и ничего кроме.

Летом 78-го я приехал на Одесскую киностудию: обсуждали мой сценарий. Томясь бездельем, бродил по полупустому павильону, пока не вспомнил, что здесь где-то должен сниматься Владимир Высоцкий. И вдруг захотелось… (хотел написать: просить его сделать песни для сценария, но если быть честным, то это был лишь повод познакомиться). В павильоне стояла декорация интерьера МУРа 46-го года (для «Эры милосердия»). Никого не было. Потом стали появляться люди. Пришёл Конкин. Скоро, почему-то громко стуча сапогами, появился Владимир Высоцкий, хмурый, сосредоточенный, замкнутый. Я подошёл:

— Владимир Семёнович, у меня к вам просьба:

— Да?!

Ответил резко, почти грубо. Во взгляде насторожённость, почти открытое недоброжелательство. В общем, понятно: могу себе представить, как его одолевают поклонники обоих полов. Человека популярней в стране, кажется, нет. Первое впечатление от моего приезда в Петропавловск-Камчатский пару лет назад — орущий в динамик надорванный баритон прямо в аэропорту.

— Дело идёт о песнях для сценария…

Молчит, выжидает с плохо затаённым нетерпением.

— Хорошо, после смены подойдите.

— К сожалению, не смогу. Может быть завтра?

— Ладно, завтра…

«Завтра» я не подошёл, раздумал, не стал приставать.

Летом 1979 года на Киевской киностудии снимался фильм, где я был одним из авторов сценария. Фильм о войне, об армейской разведке. Нам очень нужна была песня. Ну кто, если не Высоцкий?

С трудом, после опроса десятка «близко знающих» Высоцкого (а кто его не знал «близко»!) получил номер домашнего телефона. Однажды вечером позвонил.

В телефоне — узнаваемый низкий голос, который обладатель его старательно и, как потом я имел возможность наблюдать, безуспешно пытается изменить.

— Будьте любезны Владимира Семёновича.

После паузы — насторожённо:

— А кто говорит?

Называюсь, добавляя, что моя фамилия всё равно ничего не скажет.

— А в чём дело?

Объясняю, в чём дело. Вероятно, успокоенный, что — не поклонник, Высоцкий меняет тон, и голос становится естественным.

— О чём картина?

— Армейская разведка, 44 год… Не могли бы вы сняться?

— Игорь, я сейчас не собираюсь сниматься в кино, отказался от нескольких предложений. У меня совсем другие планы, так что вряд ли смогу быть вам полезен… Хорошо, принесите сценарий, — вдруг добавил он, — адрес знаете?

И быстро продиктовал адрес.

Я отвёз сценарий и, выждав несколько дней, снова позвонил.

— А, Игорь? Нет, знаете, я вообще сейчас отказываюсь от всех предложений — хочу год отдохнуть, не сниматься. Потом я только что сделал роль в «Эре милосердия» — это похоже. Нет смысла повторяться…

— Владимир Семёнович, ну а песни напишете?

— Нет-нет, ничего писать не буду. А вот у меня есть «Песня о конце войны». Если подойдёт — берите.

— Конечно, подойдёт. А как её прослушать?

— Ну, позвоните… Она куда-то затерялась, я поищу текст…

Всё как-то очень неопределённо и мало надёжно.

— Владимир Семёнович, у меня есть предложение… — говорю не торопясь, представляя себе, как он нетерпеливо держит трубку, готовый швырнуть её на рычаг, — в Одессе должен сниматься «Зелёный фургон» по моему сценарию. Это…

Коротко пересказываю, он терпеливо слушает.

— Там будет несколько песен. Можно на вас рассчитывать?

И вдруг — полная неожиданность.

— Почему же только песни? Я с удовольствием и сам снял бы эту картину.

— Как? Режиссёром-постановщиком?

— Ну да! Я эту книжку знаю, люблю… Несколько лет назад по радио была постановка, я участвовал… А почему «Зелёный фургон»? Ведь уже была картина?

— В том то и дело, что была! — Я, конечно, зачастил, «зашестерил» в предвкушении неожиданной удачи, — так она была двадцать лет назад (на самом деле — поменьше), снимал её Габай, а он уехал.

— А что? Это заманчиво.

— И вы готовы на полтора-два года уйти из театра?

— Готов.

— А поехать в Одессу?

— Да готов, готов!..

— Владимир Семёнович, случай неординарный, но давайте пробивать.

— Нет! Я никого ни о чём просить не буду. Сейчас, после картины, они ко мне хорошо относятся, но я — просить не буду!

— Так давайте я начну!

— Вот и начинайте! Получится — я готов. Договорились, Игорь?

— Договорились.

— Ну, звоните.

Дело с песней на время заглохло, режиссёр молчал, и я не стал приставать к Высоцкому. А затея с «Фургоном» выглядела вообще утопической — я почти забыл о ней. Хотя, когда через некоторое время из Одессы приехала редактор Е. Демченко, я среди прочих дел вдруг ввернул:

— А есть кандидатура режиссёра на «Зелёный фургон»!

— Кто?

— Высоцкий!

— Да брось ты!

— Серьёзно. Только сам он никого просить не хочет. Вы его просите и — за него.

— Всё. Завтра же Збандут (директор студии) с ним связывается!

И утопия вдруг зашевелила конечностями, заморгала, задвигалась. Через несколько дней уже «кто-то» в Москве на ТВ сказал, что «мысль интересная».

В начале декабря — так двигалось дело у нас в Отечестве — ещё ничего не было ясно, зато числа 10 декабря, когда я вернулся из Крыма, со съёмки, мне домашние сказали сразу на три голоса:

— Звонил Владимир Высоцкий, сказал, что он дал согласие Студии снимать «Зелёный фургон».

Я тут же позвонил ему, но Нина Максимовна (мы ещё не были с ней знакомы) ответила, что Владимир Семёнович уехал до 14-го или 15-го.

С нетерпением дожидаюсь 15-го, звоню. Голос энергичный:

— Игорь! Да, Збандут прислал телеграмму, я подтвердил согласие. Приходи вечером на «Преступление и наказание», не видел? Вот и посмотришь — обратись от меня к… (он назвал фамилию, но я не разобрал, а переспрашивать не стал, и время назвал — перед началом за полчаса).

У театра — обычная толкотня, я привык к ней за 15 лет, живу рядом, каждый вечер видел. Приближаюсь к окошку администратора, должен что-то сказать. Я до того в театре бывал редко, а на Таганке вообще раза два-три, никого не знал, но уже лезу с ощущением «особости» нахально головой в администраторское окошко.

— Вам что?

Это вопрос в самой резкой форме от Валерия Павловича Янкловича, которого, естественно, я тогда не знал.

— Мне тут билет оставлен… — начинаю я мямлить, и вдруг вижу в администраторской Высоцкого. Он меня не слышит, разговаривает с кем-то…

— Владимир Семёнович! — ору я, а Янклович злится:

— Вам что нужно?

— Билет… Билет мне… Владимир Семёнович! — Глупо, наверное, как гимназистка, выгляжу.

— Фамилия? — неумолим главный администратор.

Называюсь, и вдруг — о, чудо сопричастности! — «сам» Высоцкий оборачивается, и щелкает замок, и дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы мне протиснуться, а больше никому. И я протискиваюсь. Высоцкий одну руку протягивает, другой обнимает. Целуемся (интеллигентный московский ритуал — вовсе не свидетельство близости). А в комнатушке администратора — шумный бородатый Борис Хмельницкий, Филатов, ещё какие-то люди, их я не знаю, да и этих-то узнаю́ едва.

— А-а, вот ты какой!

Это Владимир. (А какой я? Обыкновенный.)

— Очень хорошо. Что — будем делать кино?

Я не робею, но смущаюсь: всё-таки слишком много народу. Он улыбается как-то хитровато, очень хорошо.

— Значит, ты не уходи после спектакля. Не видел?

— Нет.

— Ну, посмотришь… Сценарий привёз?

— Конечно.

— А ты против соавторства не возражаешь?

— Что вы, Володя! (Раз он на «ты», могу и я обойтись без отчества, но на «вы») — Только…

— Что?

Он как будто чуть-чуть настораживается.

— Вы знаете, что, как автор сценария, не получите за песни в фильме? А это примерно… — называю сумму.

— Да? — он удивился, но тут же:

— Ладно, устроим как-нибудь.

— Всё. Больше возражений нет.

Володя улыбается. А что, он ожидал, что я буду возражать? Но я же не идиот! Соавторство режиссёра, да ещё т а к о г о — дело естественное и совершенно необходимое, здесь я искренен.

Игорь Шевцов и Валерий Янклович. Ленинград, ДК им. Ленина, 8 июля 1983 г. Фото В. Меклера

Потом был спектакль. В антракте подхожу к Сергею Юрскому (увидел его ещё в зале). Узнав, что Высоцкий берётся за постановку. Юрский приятно удивлён, желает удачи. А ведь некогда я пытался подобную же авантюру «соорудить» с ним, да ничего не вышло, несмотря на помощь В. Я. Мотыля. (В июле 80-го я снова встретился с Юрским, чтобы вручить ему сценарий «Зелёного фургона», на котором будут уже стоять две фамилии соавторов — Володи и моя. Может быть, он ещё раз попробует? Нет, он отказался).

Помню, я пожаловался Юрскому, полушутя, конечно, что какой-то тип всё время сзади фонариком посвечивает — смотреть спектакль мешает. Юрский удивился:

— Это же Любимов! Он так контролирует спектакль, темп держит.

Вот насколько я был тогда «темным».

После спектакля публика вытекает из театра, а я не спешу. Я уже вроде бы не такой, как все… Приобщённый. Приятно щекочет тщеславие. Юрский пришёл в гримёрную, наверное, благодарил. В фойе остался я один — торчу в ожидании Высоцкого. Нелепо торчу, неловко.

Владимир выскочил оживлённый. Слова восхищения (впрочем, весьма сдержанные, чтобы не выглядеть «гимназисткой», хотя роль сыграна блистательно) он принимает улыбаясь, благосклонно.

— Едем, едем ко мне!

У выхода, хотя поздний вечер и декабрь, стоят люди. Подбегают девчушки, суют Володе цветы. Он выслушивает терпеливо, но как-то неохотно, с таким выражением: «Ну, скорее, скорее!..»

Усаживаемся в такси: он, Валерий Янклович, представившийся мне теперь как «Валерий Павлович», ещё кто-то. Едем.

Разговор идёт о фильме.

— Художником возьмём Давида Боровского! — фантазирует Володя. — А вот у меня второй режиссёр замечательный…

Игорь Шевцов и Давид Боровский в фойе Театра на Таганке, 1981 г.

Фото А. Стернина

Речь шла о Валерии Янкловиче, но я, не знавший тогда об их дружбе, сказал довольно бестактно:

— Если не будет второго режиссёра студийного, вы погибнете, Володя!

— Да я их… всех передушу! — смеётся он. — Они все на меня пахать будут! А? Будут!

В этом нет позы. И я, знавший степень цинизма пресловутого «среднего звена» в нашем кинематографе, зная их низкие зарплаты, преданное и одновременно наплевательское отношение к делу, — я вдруг сразу понимаю, что оно так и будет: к Высоцкому пойдут работать все! И не за страх, а за совесть.

У меня с собой чемоданчик — ночной «Стрелой» я еду в Ленинград, там, в Репино, семинар приключенческого фильма, на семинар я еду в первый и последний раз в жизни.

— Ничего, ничего, я тебя отвезу на вокзал, — обещает Володя, — успеешь!

Всей толпой поднимаемся наверх, к нему. Пальто бросаем в одну кучу на диван. Разбредаемся кто куда по квартире.

— Вот телеграмма Збандута, — показывает он. — Ну, мы знаешь, какое дело сделаем! Где сценарий?

Говорят тут всё и обо всём. Скоро уже ничего понять нельзя, и сразу само собой и естественно получилось у меня — «ты», Володя, и час, который остался до поезда, уже не час, а так — пятиминутка.

— Всё, ребята! — я вскакиваю, — опаздываю! А то, Володя, едем на семинар?

— Может поехать? — задумывается он, и тут же: нет, не могу…

Я одеваюсь.

— Подожди, я тебя отвезу, — он влезает в рукава дублёнки, — по дороге поговорим.

В машине — на вокзал.

— Ну, расскажи о себе, — требует он.

— Да чего рассказывать… К своему однофамильцу отношения никакого не имею. (Иван Шевцов — печально известный автор полутора десятков романов, тогда ещё, кажется, не ставший членом Союза писателей.)

Он смеётся.

— Работал у Чухрая в экспериментальном объединении. Сейчас всё кончилось.

— А-а… Хорошая была затея, я слышал.

Дальше — провал, не помню, как разговор выскочил на альманах «Метрополь».

— Володя, твоя подборка в «Метрополе» производит странное впечатление. Не плохое, нет, но странное. По выбору стихов.

— Да нет, — он не обижается, — там была причина. Мне важно заявить, что… (вот здесь он сказал очень удачную формулу, которую я, к сожалению, не упомнил. А смысл был таков: «показать, что я есть и есть такой литературный жанр». Он это иначе сказал, и очень точная получилась формула, даже красивая.)

Другая тема.

— Расскажи про сценарий. Как это всё появилось?

Рассказываю, что планировалось на Рашеева, что Рашеев хотел делать мюзикл, и говорил, что песни будет писать Юлий Ким, а главную роль сыграет Высоцкий.

— Почему же, если я играю, должны быть песни Кима? — Он не обижается, но удивляется. — Ким — это прекрасно, но странный вариант…

И вот уже оживляется:

— Нет, мюзикла не надо! Но нужна компания единомышленников! (От этой мысли он естественно переходит на следующую, но самый этот переход я не помню, а выдумывать не хочу.)

— Вот в конце пятидесятых мы жили втроём: я, Вася Аксёнов, Андрюша Тарковский… Я тогда в кино за трёшку, за пятёрку бегал сниматься. Знаешь, как песни писал? Ночью вскакивал или сидел до утра, чтобы их порадовать новой. (Слово «порадовать» он употребил, это помню точно.)

Может быть, я что-то не так понял про это общежитие втроём, но имена Тарковского и Аксенова он назвал тогда именно как имена близких друзей, для которых писал первые свои песни.

— Хорошее было время, — сказал он. — Ушло…

У Ленинградского вокзала вышли из машины, обнялись, расцеловались. Я заметил, что его тут же узнали — смотрят.

— В общем, я читаю сценарий, а ты позвони послезавтра.

Я позвонил ему из Репино, но он ещё не прочитал. Потом на другой день — снова не прочитал. Извинялся, говорил, что какие-то печальные неожиданные дела. Наконец, прочитал.

— Там есть у тебя много любопытного, но мне надо другое. Возвращайся — сядем работать!

В последнюю неделю декабря мы встречались почти ежедневно. Вечером я приезжал к нему на Малую Грузинскую. У Володи всегда были люди. Всегда шум, гам. Он то играл спектакли, то уезжал на концерт, а потом, наговорившись, накричавшись вдоволь, все понемногу расходились, и мы начинали работать. Уже наступала поздняя ночь.

Фрагмент черновой рукописи сценария к/ф «Зелёный фургон»

Он говорил, фантазировал. Однажды наговорил целую кассету, я с ним спорил, мы страшно, по-чёрному, матерились, а потом сломался диктофон. Жалко, если он стер кассету. Я же дома только расшифровал её для работы. Там был его живой голос, темперамент — и это звучало убедительно, а втолкать всё это в сценарий никак не удавалось. Он фантазировал, разрывал сюжет, активно проигрывал роли разных персонажей, сыпал одесско-еврейским жаргоном и при этом почему-то всё время называл одного из героев, начальника оперативной части угрозыска (сокращённо начоперот) — начапортом. Всё, что было можно, я сначала старался втискивать в сценарий, но возникали противоречия, нелепости в тексте, и я… терялся.

Приближался Новый год, Володя собирался ехать на дачу, где сидела Марина и — «там мы всё сделаем». Я не знаю точно, была ли там Марина, но он так говорил. И я к нему на дачу в Пахру так и не выбрался — заболел гриппом. Он же попал в автомобильную аварию, разбил машину. Сева Абдулов и Валерий Янклович попали в больницу. Началась длинная и сложная история, о ней лучше расскажут друзья — я тогда подробностей не знал. Я ему звонил несколько раз, но ему было не до сценария.

Дальше трудно восстановить в деталях, как мы работали, но несколько длинных ночных разговоров пока ещё в памяти, отчётливо вижу «картинку» — так фрагментами и передаю.

* * *

Глубокая ночь. Володя угомонился и пошёл к себе спать. Я остаюсь за письменным «таировским» столом в кабинете, записываю. Через час-полтора он вдруг заходит:

— Ну, как?

— Да вот, пишу.

Видно, что ему не спится. А мне, конечно, болтать с ним куда интереснее, чем писать сценарий. Я подбрасываю «ветки в костёр»:

— Володь, а зачем тебе это кино вообще? При том бардаке, который там сейчас, ты же просто утонешь в рутине.

— Знаешь, а мне надо!

— Ты пишешь прекрасные вещи. Есть просто гениальные. — Я не хочу льстить, но и не сказать, что так думаю, не могу, раз уж поехало.

Он усмехается, и в этой усмешке вдруг видно что-то… не знаю… незащищённость какая-то, неуверенность… (Очень точно это схвачено на американской фотографии, где он держит гитару у лица, но так я видел фотографию тогда, а сейчас это выражение неуверенности вдруг исчезло. Как у Ахматовой: когда умирает человек, изменяются его портреты — Прим. 1989 г.)

— Я давно удивлялся, Володя, твоей рифме. Кажется, Брюсов утверждал, что трёхсложная рифма в русском языке — редкость, а у тебя — сплошь и рядом… Нет, правда! — тороплюсь я.

Вот его слова:

— Для меня рифмовать не составляет никакого труда. Самое простое дело, я почти времени на это не трачу. Проглядел «Словарь русских рифм» (я о таком словаре не знал) — там для меня мало нового. Но дело не в этом. Мне нужно менять поле… Актёрство, лицедейство — это я не люблю. Ненавижу!!! — это вдруг прозвучало так страстно, что я удивился.

— Песни? Ну, это всегда со мной, но… Раньше мог, например, вскочить ночью от удачной строчки или слова, а теперь? Не-ет… Вообще, может быть, прозой заняться… Но сначала — кино!..

* * *

— Я Юрию Петровичу сказал: «Вы начали в сорок — и сделали. А я хочу в сорок два начать…»

* * *

— Когда у меня с Мариной началось, я много писал, а потом в первый раз поехал с ней — через Польшу, Германию. Начал тогда просто целую поэму. — (Он читает несколько строф, довольно много… обрывает…) Ладно, тогда бросил… Теперь — уже не то…

* * *

— Мне рассказали: объявился какой-то… называет себя Жорж Окуджава. Во! И поёт моим голосом — даже я не могу отличить! Да и хрен бы с ним, — так поёт-то с матом! Я никогда не позволяю себе матерщины в песнях!

(В бытовом разговоре он не церемонился, как и многие, впрочем).

* * *

— Что это, Володя, всё-таки за русская манера такая! Ведь ты много сделал, а где у тебя всё это?

— Ну, много… Мне же и приписывают много. У меня всего около девятисот песен, а кто говорит — две тысячи. Но это — чепуха! Девятьсот — это есть.

Игорь Шевцов в гостях у Татьяны Зайцевой. Днепропетровск, февраль 1989 г.

Фото Т. Зайцевой

Я реально удивлён этой цифрой — знаю их от силы сотни три. А ему нравится моя реакция.

— Я же не все пою. А потом — стихи я не читаю.

— А ты быстро пишешь?

— Быстро.

* * *

— Это некоторые говорят, что мол — «песенки». А я ведь их строю. И ритмический рисунок ищу. Вот ты сейчас говорил о рифме. Я ведь делаю не только конечную рифму… Для меня внутренняя интереснее. И — ритм, ритм… Вот как в «Охоте на волков» бьёт этот ритм и внутренняя рифма: «Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та…» Вот это «та-та-та» очень важно.

* * *

У него на полке — зарубежное издание Д. Хармса, четыре томика. Я прошу почитать.

— А-а, бери. Я тебе дам потом вот кого: Фёдорова. Это грандиозно! Вообще, русские философы — грандиозно: Бердяев, Лосский… Нет, сразу не дам. Принесёшь — дам другую…

Я взял у него два томика Хармса, а потом он уехал, потом то да сё — и больше книг у Володи я не брал.

У него на журнальном столике лежали присланные книги — «Переписка Грозного с Курбским», Монтень в издании «Литпамятники»… Я позавидовал вслух, просил достать.

— Вот, присылают, — похвастал он.

Он читал тогда «Переписку Грозного с Курбским».

* * *

— И всё-таки нехорошо, глупо, — снова повторял я в другой раз. — Вот ты свои вещи не фиксируешь, недавно я о том же говорил с Юликом Кимом. Как-то надо всё это собирать. Ведь это же целая эпоха, Володя.

— А уходит она. Булат книжки пишет. Ким занялся песенками для кино, но у него там есть хорошее. И Булат тоже. Вот эти «Золотые ключики», «Соломенные шляпки»… Слушаешь — да, профессионально, точно, но… А ты с Кимом знаком? Что он делает?

— Я знаю, что он пишет «Фауста», — такой парафраз, что ли… Кажется, даже закончил.

— Ну вот… Ладно, работай, я иду спать!

* * *

Я посмотрел «Интервенцию». Фильм был «полочный», режиссёр Геннадий Полока показывал его едва ли не подпольно. Володя там в одной из главных ролей — Бродский.

— Всё-таки свинство это! — возмущался я. — Вы там столько напридумывали! Картина могла стать событием, а лежит, стареет.

Он улыбнулся:

— Ладно, мы с тобой больше напридумываем. А Гена будет у меня худруком.

* * *

Я звоню ему днём:

— Володя, как ты сегодня?

— Сейчас приезжай! Я тут много напридумывал, даже записал. Когда будешь?

— Через 30 минут.

Но я задержался. В двери у него записка: «Игорь, извини, срочно пришлось уехать. Жду вечером. В.»

Вечером:

— Ты же не приехал через 30 минут! Ладно, вот что я придумал…

И следует по телефону целый фонтан выдумки, и опять всё невозможно втиснуть в один сценарий. Приезжаю. Он даёт мне листки с текстами:

— На! Разберёшься!

И тут же:

— Написал уже песню, то есть, текст. Хотел сесть, подобрать мелодию (именно так и сказал), да народ всё…

Я беру листок, там стих. Читаю, а он взахлёб рассказывает, как будет идти песня. И если рассказ слушать, то стихи не поймёшь, не вспомнишь. Я и запомнил тогда только первое четверостишие, да и то, как оказалось, не совсем точно:

Проскакали всю страну,

Да пристали кони.

Я во синем во Дону

Намочил ладони…

Теперь стихи опубликованы.

* * *

Сценарий был переписан полностью. От прежнего осталось несколько эпизодов, но соединить, да ещё на скорую руку, два совершенно разных стиля мне, конечно, не удалось. Я быстро перепечатал эти полторы сотни страниц и отнёс Володе.

Через день он сам позвонил мне и устроил чудовищный разнос. Кричал, что всё это полная…..! Что я ничего не сделал! Что, если я хочу делать т а к о е кино — пожалуйста! Но ему там делать нечего!

— Ты думаешь, если поставил мою фамилию, то уже и всё?! — орал он.

Я не мог вставить в этот бешеный монолог ни слова. Его низкий, мощный голос рвал телефонную трубку и… душу. И я решил, что наша совместная работа на этом закончилась.

Проболтавшись по улицам пару часов в полном отчаянии, я доехал в метро до «Баррикадной» и позвонил ему из автомата. Приготовил слова, которые надо сказать, чтобы достойно распрощаться. Нечто вроде такого:

«Володя, ты можешь упрекать меня в неумении или в бездарности, но сказать, что в сценарии всё осталось по-прежнему — несправедливо. Ведь ты сам…» — и т. п.

Черновой автограф «Песни инвалида» для к/ф «Зелёный фургон». 1980 г

Но когда он взял трубку, он ничего не дал мне сказать. Он опять выругался, а потом добавил совершенно спокойно:

— Будем работать по-другому. Сядешь у меня и будешь писать. Вместе будем. Сегодня. Машинка есть? Ты печатаешь? Вот и хорошо. Жду вечером.

Вечером всё стало на свои места. Он сказал, что в сценарии много…… но времени нет: надо отдавать, чтобы читало начальство.

— В Одессу посылать не будем, я сам поеду к Грошеву (главный редактор «Экрана»). Так двинем быстрее.

— Володя, чего тебе ездить? — предложил я. — Ты ему позвони, а я отвезу. За ответом поедешь сам.

Так и сделали. Грошев обещал прочитать к пятнице, через три дня, но Высоцкий перепутал, поехал к нему в четверг, и убедить его, что ехать рано, мне так и не удалось. В четверг я позвонил ему:

— Ну как?

— Никак! Я отказался от постановки, — мрачно заявил он мне в трубку.

Я кинулся к нему.

Он лежал на тахте. Что-то бурчал телевизор, почти всегда у него включённый. Тут же сидел Сева Абдулов с рукой в гипсе, задранной к подбородку, ещё кто-то, кажется, Иван Бортник. У всех вид такой, точно объелись слабительного. Я встал у стены.

— Ну что стоишь! — рявкнул Володя, — Снимай пальто! В общем, я отказался от постановки.

— Ты не спеши.

— Да что ты меня уговариваешь? Я приезжаю к этому Грошеву! Он, видите ли, за три дня не мог прочитать сценарий! Я, Высоцкий, мог, а он не мог, твою мать!

— Да он и не обещал…

— Да ладно тебе! И как он меня встретил: «Владимир Семёнович, я вас прошу больше в таком виде не появляться!» В каком виде? Я-то трезвый, а он сам пьяный! И он мне такое говорит! М н е!!!

(К слову сказать, Володя действительно тогда не был пьян, но очень болен. А уж Грошев, конечно, тем более не был пьян.)

— Я ему стал рассказывать, как я хочу снимать, а он смотрит — и ему всё, я вижу, до…!

— Володя, — успеваю вставить я, — а чего ты ждёшь?.. и т. д. — но он сейчас слушает только себя.

— Больше я с этим… телевидением дела иметь не хочу! Удавятся они! И сегодня на «Кинопанораму» не поеду! Пусть сами обходятся! Ничего, покрутятся!

И так он долго ещё «вызверивался», и на запись «Кинопанорамы» действительно не поехал. По счастью, накануне его всё-таки записали, и эта запись сохранилась.

После этого у Володи наступил какой-то длительный период тяжёлой депрессии. Не зная его близко, я терялся в догадках. Часто звонил Севе, виделся с Валерием.

— У него бывало, но такое впервые, — говорили они мне.

Вот как он рассказывал об этой своей записи на «Кинопанораме»:

— Маринина мне говорит: «Владимир Семёнович, я обо всём договорилась. Мы запишем, и будет полтора часа вашего концерта в эфире». Мне и раньше предлагали одну-две песни для каких-то программ, но я отказывался. На… мне это! Если авторский вечер — да, а с отдельными номерами — нет… Ну, сделали запись. Я час с лишним, как полный…, выкладывался. А потом она подходит и говорит: «Владимир Семёнович, вы не могли бы организовать звонок к Михал Андреичу Суслову?» Я аж взвился: «Да идите вы…! Стану я звонить! Вы же сказали, что всё разрешено!»

— Нет, но…

Вот эти два события — видеозапись и неудачный визит к Грошеву, я думаю, и вывели его из себя надолго. Конечно, были и другие причины, но о них я осведомлён плохо.

Понемногу он из этой своей депрессии выкарабкался, но его страшно мучила нога. Начался какой-то абсцесс, колено распухло так, что стало вдвое толще нормального. Ему делали несколько разрезов, загоняли какие-то турунды (так он рассказывал)[5], но улучшения всё не было.

— А мне в «Гамлете» на колени становиться! И на концерт выхожу — едва стою! — злился он.

На одном концерте я был. Поехали в больницу № 31 на Вернадского. Там что-то напутали, разминулись, и когда, наконец, мы разобрались и нашли конференц-зал в подвале, там уже было битком народу. Мы трое, что были с ним, кое-как протиснулись, когда он уже начал выступление. Спел первую вещь, вторую, потом вдруг разволновался:

— Моих там устроили? — увидел нас и успокоился. — Ну, хорошо.

Пел много, больше обычного, и про ногу как будто и забыл. Среди ответов на записки мне запомнился такой:

— Вот записка: «Что думаете о наших бардах: Окуджаве, Киме и… (назвали какое-то третье имя, которое я не знал и поэтому не запомнил), расскажите о них».

Он сказал, что с большим уважением относится к Окуджаве и Киму, к сожалению, они сейчас стали меньше работать в этом жанре. Окуджава, как вы знаете, пишет прозу, Ким закончил пьесу в стихах о «Фаусте», говорят, очень интересно. А третьего, — он назвал фамилию, — я не знаю, кто он такой. Но — раз не знаю, то значит, наверное, и не надо, — и он улыбнулся.

Запись этого выступления сохранилась, а текст можно уточнить, но за смысл ручаюсь.

Сценарий, конечно, Грошев прочитал. Володя, конечно, к нему больше не пошёл, но инцидент был как-то сам собой исчерпан, и надо было продолжать. Грошев перепоручил нас редактору Марине Моденовой. Мы договорились встретиться у Володи, чтобы «послушать замечания руководства» и вообще решить, как быть дальше.

Сели за стол. Володя стал рассказывать, я изредка поддакивал. Он умел быть невероятно обаятельным. Очень скоро дошло до баллады, которую мы решили вставить в картину. Она была написана для «Стрел Робин Гуда», но в картину не попала. И мне казалось, что она удивительно точно легла в начало сценария:

…Жили книжные дети, не знавшие битв,

изнывая от мелких своих катастроф… и т. д.

Он включил плёнку и дал едва ли не полную мощь динамика. Это было здорово! И это был, наверное, сильнейший аргумент в споре, который (спор) сразу же потерял смысл. На этом чтение-рассказ вслух закончился, и мы договорились: переделываем сценарий и сдаём.

Эту формальную работу по сведению концов с концами я сделал за три дня, да ещё три дня ушло на перепечатку. Опять он звонил Грошеву, и я отвозил сценарий. Грошев же читать не стал, а сразу отдал директору «Экрана» Б. М. Хесину. Тот заболел, увёз с собой сценарий.

А Володя уезжал в Париж. Опять ругался, но настроен был решительно.

— Я тебе буду звонить оттуда, узнавать, как дела.

— Ты не мне — ты лучше звони в «Экран» из Парижа.

Он звонил не мне, не в «Экран», а домой — выспрашивал, как дела. Но дело с постановкой затягивалось, проходила весна — ответа не 6ыло. Володя интересовался, но сказать ему мне было нечего.

А тут снова возникла необходимость в песне для фильма «Мерседес уходит от погони». Володя уже вернулся из Парижа, я бывал у него, просил — он не отказывался, но и не торопился.

А потом наступил обычный в кино цейтнот.

— Для них ничего не хочу делать, — зло сказал Володя, — у меня в Киеве ни разу ничего не прошло.

Я уговаривал, обещал и клялся, что на этот раз ему дадут карт-бланш.

— Ладно, для тебя сделаю, — сдался наконец он.

Это была удача. Я постарался сделать всё, что было в моих силах, и студия, действительно, прислала ему телеграмму, что берет его песню, так сказать, не глядя. (То есть, не слушая и не утверждая, как это тогда было принято.) Копия телеграммы и сейчас у меня.

— Володя, ты получил телеграмму? — спрашивал я (а отправляли её из Киева буквально под моим надзором: как бы чего не вышло).

Он же в ответ только матерился.

— Приезжай. Я нашёл текст, покажу тебе.

Я, конечно, тут же приехал. Он был один. Дал мне написанный от руки текст, стал объяснять, порядок строф. Потом взял гитару:

— Садись, я покажу.

И, сначала вполголоса, а со второй строфы — уже «на полную катушку:

Сбивают из досок столы во дворе.

Пока не накрыли, стучат в домино…

Пел он, поразительно точно акцентируя, так что песня просто «влезала» в душу и что-то скребло, и комок застревал в горле, и слезы наворачивались на глаза:

А где-то солдатиков в сердце осколком,

осколком толкало,

А где-то разведчикам надо добыть «языка»…

Он кончил, положил гитару на диван.

— Ну что? Пойдёт? — вдруг с каким-то недоверием спросил он и, не дождавшись ответа, принялся зачем-то с жаром доказывать, что это — как раз то, что нам надо. Да для меня это и так было очевидно!

Черновой автограф «Песни о конце войны» (фрагмент)

— Сегодня вечером запишу, — пообещал он. А разговор происходил утром, и я забыл сказать, что встретил он меня только что не со сна.

— Запиши, Володенька, пожалуйста, а я узнаю, что с телеграммой. И скажи свои условия — я им отправлю.

— Условия такие: я хочу, чтобы меня считали автором не только текста, но и музыки, а то орут: не композитор, не композитор! Да при чём тут это? Моя песня, моя мелодия, а инструментовка — не их дело. В общем — пусть платят и за музыку тоже!

Я понимал, что дело тут не только в оплате, что ему нужно утвердиться таким образом. И — поразительно! — студия приняла его условия! А телеграмму получили его соседи, оказывается, и отдали ему утром.

Вечером он позвал музыкантов и записал песню, записал несколько вариантов. Страшно жалко, что я не смог приехать тогда к нему на запись — не хватило режиссёру одного варианта. А может, и не в этом было дело.

«Пили чай, болтали…». Игорь Шевцов в гостях у Татьяны Зайцевой. Днепропетровск, февраль 1989 г.

Фото Т. Зайцевой

Утром Володя показал мне плёнку, мы прослушали немного. Опять, уже не в первый раз, под впечатлением прослушанного, я завёл разговор о том, что нужно сделать все записи:

— И аппаратура у тебя хорошая, отчего бы не сделать?

— Нужно, нужно, — поусмехался он, — а то так забываешь многое. Хорошо — вот эту разыскал…

Он стал рассказывать, что однажды в больнице захотел написать повесть.

— Вон блокнот лежит, — ткнул пальцем в блокнот на столике.

Я взял, стал читать. Он принёс чай и вдруг заорал страшно:

— Положи! — и тут же мягче: — Не люблю, когда рукописи читают.

— Прости, Володя, я думал ты мне предложил почитать.

— Нет, — отрезал он.

Пили чай, болтали. Разговор пошёл о «парижских русских».

— Да знаю я их всех, — сказал он. — Вижусь со всеми. Володя Максимов сказал мне: «Приезжай сюда, чего ты!» А потом подумал и добавил: «Нет, твоё место там, в России…»

Об Иосифе Бродском говорил с уважением и нежностью — да, с нежностью, это точно:

— Гениально!

И похвастался:

— Он мне книжку подарил…

Покопался и достал маленькую книжку стихов Бродского — авторское издание, кажется, лондонское, с автографом. Позже я узнал, что такую же книжку Бродский передал через Володю Михаилу Козакову. Но Володя прособирался отдать — так и не успел. Позже мы с Ниной Максимовной искали её среди книг Володи — и не нашли.[6]

Так же с восторгом отозвался он однажды о Шемякине. Рассказывал о выставке Шемякина где-то в Южной Америке, кажется, в Бразилии. И альбом Шемякина всегда держал на видном месте.

Вообще о русских в эмиграции с грустью говорил, что у них там начинается своя, другая жизнь, свои отношения.

— Всё уже не то…

О Галиче:

— А-а, «Тонечка»!.. «Останкино, где «Титан»-кино»… Когда вышла его книжка в «Посеве», кажется, — он ещё здесь был — там было написано, что он сидел в лагере. И он ведь не давал опровержения. Я его спрашивал: «А зачем вам это?» Он только смеялся.

О А. И. Солженицыне:

Несколько раз вспоминал при мне и каждый раз — с огромным уважением:

— Он один сотряс такую махину, которая казалась вечной.

— Сидит там, пишет. Ростропович сказал, что он готовит сразу шесть романов. Вот врежет!

— «Архипелаг» — гениальная вещь!

Я восторженно отзывался о прочитанных «Зияющих высотах» Зиновьева. Он сдержанно сказал, что читал, но как-то особого энтузиазма я не почувствовал. Скорее всего, ему не очень понравилось. А может быть, и не читал?

Довольно живо интересовался, кто что делает из режиссёров в кино. Думаю, он почти ничего не видел на экране, только по телевизору. А вот телевизор был включён почти постоянно — со звуком или без. А он разговаривал, потом сразу вдруг:

— Погоди! — и, добавляя звук, что-то смотрел и слушал. Однажды шла картина с Леонидом Быковым — кажется, его же «В бой идут одни «старики», а может быть, что-то из старых, не помню. Он смотрел внимательно, потом восхитился:

— Какая органика! Потрясающе!

Я рассказал ему, что знал о подробностях гибели Быкова — он совсем незадолго до того погиб, разбился на машине.

Более того: Володя даже не видел «Маленьких трагедий», последней своей картины.

— Ну, «Каменного гостя» я ещё видел на озвучании, — сказал он, когда я звал его на премьеру. Сказал, как будто оправдывался: что можно понять на тренировке?

* * *

— Во, видал, что делают, а? — встретил он меня однажды, размахивая свежим номером «Литгазеты». — И сколько раз так было! Берут мои песни, делают рассказ… Да черт с ними, не жалко!

Речь шла о каком-то рассказике на 16 полосе газеты, построенном на сюжете его песни «Товарищи учёные!»

* * *

Прихлёбывая горячий чай, вдруг сказал:

— Про меня мужики говорили: «Вон — ездит на «Мерседесе», а про нас всё понимает».

— Вот эти зарубежные певцы… Чёрт-те о чём поют. Переведи их — слушать нечего! Я этого никогда не мог понять.

* * *

Прослушав свою запись «Песни о конце войны», где у него не всё сразу ладилось, ребята-музыканты ошибались, он усмехнулся:

— Говорят, у меня примитивная мелодия. А не всё так просто, а? — и вопросительное выражение лица. И снова что-то вроде неуверенности, жадного ожидания подтверждения, что всё так…

* * *

— Бывает, что и месяц ничего не делаю, а вот в Мексике я вдруг начал писать!.. Такой маленький городишко, провинция. И так из меня полезло… Прямо Болдинская осень! — и улыбнулся смущённо. — Меня хорошо принимали в Америке. Там писали, что после Есенина больше никого так из русских поэтов не принимали… Видно, что ему нравилось сравнение с Есениным.

* * *

К сожалению, «Песня о конце войны» в фильм не попала, но это отдельная история, и ей здесь не место.

Володя разозлился, считая, вероятно, что я виноват. А так как дело с «Зелёным фургоном» затягивалось, я не стал ему попусту надоедать.

Авторизованная машинопись сценария к/ф «Зелёный фургон» (фрагмент)

Театр уехал на гастроли в Польшу. Потом Володя поехал в Париж. Наконец, стало известно, что главное решено: его готовы утвердить режиссёром. Он вернулся, я позвонил ему и сказал, что он утверждён.

— Нет, ты скажи, что они утвердили? Сценарий или меня как режиссёра? — допытывался он.

— Сценарий-то как раз требует доработки, а тебя утвердили. Так и стоит в плане «Экрана» — «Режиссёр В. Высоцкий».

Не дожидаясь утверждения, я послал на Одесскую студию заявление, в котором просил считать режиссёра-постановщика В. Высоцкого полноправным соавтором сценария, и просил перезаключить договор. (Ответа пока, сегодня, когда я это пишу — 18 августа 80-го года — не последовало.)

Он был удовлетворён, но особого энтузиазма не высказал. Просил разыскать его через несколько дней, когда он вернётся в Москву из какой-то поездки. Когда он вернулся, я несколько раз звонил, но встречи не получалось — всё что-то мешало.

— Знаешь, я, наверное, откажусь снимать картину, — вдруг сказал он мне по телефону.

— Почему?

— Да не дадут они снять то, что мы хотели! Если такая… тянется со сценарием полгода, то что же будет дальше?!

Я надеялся, что это у него минутное настроение, но:

— Да брось ты! — ответил он, — что я, мальчик?! Я серьёзно обдумал… В общем, приезжай, поговорим. Решим, как быть.

Здесь стоит сказать несколько слов о том, как он замышлял снимать картину. Владимир говорил, что набрался немного опыта на съёмках «Эры милосердия», когда Станислав Говорухин уезжал за границу. Но он строил вполне по тем временам невероятные планы. Например, мы фантазировали, как будем снимать не один, а сразу два варианта фильма: один — «для них», то есть для «Экрана», а другой — настоящий.

— А плёнка?

Плёнку даст «Улька», — отвечал он, не задумываясь.

«Улька» (Ульрих) — муж Людмилы Максаковой, с ними Володя дружил, хотел снимать и Людмилу. Когда я пытался понять, как он собирается торчать в Одессе полгода-год, когда нужно будет снимать и готовиться, он отвечал как-то неопределённо. Вероятно, был убеждён, что сможет налётами появляться в группе, задавать должную инерцию, а уж потом всё будет идти без него до следующего «налёта». Пригласил однажды Юру Клименко, выдающегося оператора, и довольно долго мы говорили о фильме.

Как-то стали подбирать актёров. Сразу же прозвучало имя Ивана Бортника. Сам Володя собирался играть Красавчика. Я заметил ему, что он староват для этой роли. Вот если бы он выглядел так, как на фотографии Плотникова… (На той серии, где он с Мариной, с Говорухиным.)

— Чепуха! Только заняться собой немного — и сразу же буду таким, — уверенно сказал он.

Появилось имя Николая Губенко. При этом имени, помнится, у Володи стало какое-то удивительно доброе лицо, и он сказал:

— Да-а-а, вот актёр! Коля, если бы был, это гениально!

Почему-то он мечтал снимать не в Одессе, а поселиться и жить в Санжейке — там море, пляж, тишина. С этой Санжейкой у него были связаны какие-то хорошие воспоминания.

Однажды мы остались одни — Володя улёгся на диване и вдруг стал говорить о том, что стоит снимать фильм и в Болгарии, на побережье. Далее следовала какая-то совсем уж невероятная история о кладе, спрятанном отступившей Белой армией. Он знает, где спрятан клад, — там огромные богатства. Вот если бы его найти…

Я приехал к нему утром 18 июля, в канун открытия Олимпиады в Москве и в день его последнего «Гамлета». Он открыл дверь, улыбнулся — очень характерная ироническая полуусмешка-полуулыбка.

— Заходи. А ты похудел.

— Да ты что-то тоже осунулся, Володя.

Всё время приходили и уходили друзья, всё вокруг него двигалось, жило. Возникали и гасли какие-то темы, большинство из которых были мне незнакомы и непонятны.

Особенно живо реагировал он на какие-то неприятности, случившиеся у одного из самых близких его друзей — Вадима Туманова. Стал мне пересказывать подробности, злился и хохотал одновременно. Он судорожно соображал, кому может позвонить, чтобы вмешаться, помочь, и страшно сожалел, нет уже генерала Крылова, с которым Володя дружил. Генерал Крылов, начальник академии МВД, незадолго перед тем застрелился. Кажется, у себя в кабинете. Эта смерть, помню, сильно ударила Володю.

Понемногу все разошлись — мы остались вдвоём.

— Пошли чай пить, — потащил он меня на кухню. — Мне мёд прислали, настоящий…

— Не буду я снимать это кино, — сказал он мне на кухне. — Всё равно не дадут сделать то, что мы хотели. Если уж сценарий так мурыжат, то будут смотреть каждый метр материала.

Сказать по правде, я уже был готов к такому разговору.

— Володя, ты уверен, что твёрдо решил?

— Что ж я, мальчик? — снова повторил он. — Они, суки, почти год резину тянут. Я ушёл из театра, договорился…

— Да обычная история в кино, Володя.

— А мне что из того, что обычная? Так дела не делают!

— Да. Ты, наверное, прав, — я предпочёл не настаивать, это было бесполезно.

— Надо нам поискать режиссёра, — успокоился он. — Может быть, Юра Хилькевич?

— Да он что-то начинает делать сейчас. Ладно, Володя, о режиссёре потом. Уговаривать тебя я не могу и не буду, но мне жалко. Могло быть хорошее кино.

Он подумал и вдруг сказал:

— А вообще-то мне нужно снимать картину. Вот Вайнеры напишут продолжение за меня… Может быть, мне и ставить?

— Ты всё продумай. Если ты сейчас безмотивно откажешься — всё! Больше ты у них никогда ничего не получишь. Скажут: «Высоцкий? — Несерьёзно».

— Да? Ты прав. В общем, поедешь в Одессу, про меня пока определённо не говори.

— И не собираюсь. Это уж вовсе твоё дело. Только ты подумай всё же…

— Не хочу сейчас кино. Хочу попробовать писать прозу. Потом — Любимов говорит о «Борисе Годунове»…

— Пушкинском?

— Пушкин, Карамзин — монтаж такой…

Больше он о работе не говорил. Потирая рукой правую сторону груди, вдруг стал ругаться, что у него пропали несколько бобин с записями…

— Готовая пластинка! Мне «Мелодия» предлагает делать диск, а делать нечего! Это я во Франции записывал, а они меня надуть хотели. Коммунистическая фирма, мать их так!

Василий Аксёнов, Виктор Ерофеев и Владимир Высоцкий на встрече авторов «Метрополя», январь 1979 г.

Фото В. Тростникова

Дальше — калейдоскоп, из которого складывалась наша застольная болтовня — он всё подливал и подливал чай. В таком виде и постараюсь восстановить отдельные высказывания, потому что та встреча была последней.

— Аксёнов уезжает, — сказал я.

— Да? Когда?

— Завтра. (Я ошибся — Аксёнов уезжал через несколько дней, но тогда я не знал об этом.)

— Жалко.

— Тебе-то всё же полегче, — заметил я, — ты можешь с ним видеться и там.

Он поморщился.

— Я не о том. Жалко — отсюда уезжает. А там — всё не то. Ему здесь надо бы…

Он собирался в Париж.

— Ты часто можешь ездить?

— Пока да.

— А по положению?

— Вообще-то раз в год, но Марина мне исхлопотала так. Пока дают, а дальше…

— У неё прочное положение?

Он махнул рукой, усмехнулся:

— Это сначала она: «Россия, Родина!..» Ностальгия… Но — быстро всё поняла. Теперь в обществе «СССР — Франция» не бывает вообще, а у меня с «ними» — и говорить нечего!

Напомнил своё «начало»:

— Я тоже сначала учился в строительном — в МИСИ… Лекция — а я сижу, стихи пишу. Много писал… Ну, со второго курса ушёл, поступил в Студию МХАТ.

О русских эмигрантах сказал:

— Конечно, трудно. Мне рассказали о Панове. Он делал «Идиота» в балете. Шум, сенсация, в зале — битком. Успех невероятный! А на следующий спектакль пришло несколько человек. Думаешь, плохой спектакль? Да нет! Просто мало ценителей — вот и всё.

Я рассказал о своём друге Юре Соколе, уехавшем в Австралию.

Володя знал его.

— Там я не был, — улыбнулся он. — А там ведь много русских. — И вспомнил:

— Я просил визу в Новую Зеландию. Это в Париже было. А они мне: «Надо жить в Париже два месяца, тогда — можно». Вроде как у нас, во! Чем меньше страна, тем больше бюрократии.

О концерте в Калининграде (последнем, как оказалось, в его жизни) вспоминал очень недобро:

— Они меня везли в машине, и баба оборачивается и спрашивает: «Владимир Семёнович, а правда, что…» Правильно сказал Валера Янклович: это всё равно, что лезть в личную жизнь.

Я согласился. Он страшно не любил, кажется, когда лезли в его личную жизнь. С ненавистью говорил о каких-то девках, которые его «достали», особенно об одной, преследующей его даже дома. И тут же презрительно отозвался о врачах:

— Советы один другого стоят! Они же не лечат меня, падлы, а только чтобы сказать: «Я лечил Высоцкого!»

Похвалился, что сделал две песни для картины, которую снимает Гена Полока, а потом вдруг сказал:

— Я откажусь у него сниматься.

— С чего?

— Не нужно мне.

— Не отказывайся. У Полоки тяжёлое положение — недавно умерла мать…

— Я знаю.

— Он давно не снимал, ему обязательно надо выкарабкаться, а ты его отказом — топишь!

Он помрачнел, сказал:

— Да? Ладно, посмотрим.

Когда он заговорил о пропаже катушек с записями, я возмутился, снова сказал, как уж говорил не раз:

— Это, Володя, типичное русское разгильдяйство. Хорошо вон, Галич перед отъездом хоть как-то напел, а так — что бы осталось? Если тебе нужна помощь в собирании твоих вещей, в редактировании и т. п., я готов помочь. Редактор я грамотный.

— Грамотный, — повторил он и вдруг вскочил:

— А надо, надо! А то валяется черт знает где! Вот я вчера вдруг разыскал…

Он сбегал в комнату, принёс листок и стал читать.

— И уже не помню, когда писал, где… Нет, надо собрать всё!

— Словом, Володя, можешь на меня рассчитывать, — повторил я.

— Спасибо, — он очень добро улыбнулся.

…И так мы пили чай на кухне и болтали. Он был тих, улыбался, всё потирал правую сторону груди, как бы массировал, и потом стал нетерпеливо поглядывать на дверь.

— Ну, я пойду наверх, — наконец поднялся он. — Вечером спектакль, а сейчас — туда… Пойдёшь?

Я отказался.

— Ладно, — он не настаивал. — В общем, как договорились. Я возвращаюсь из Парижа, а ты — из Одессы. Звони — расскажешь, как и что…

Я вспомнил сейчас, перепечатывая текст, как однажды ночью, когда он появился в кабинете, где я сидел за столом, я весьма бестактно сказал ему, что надо собрать всё, что он сделал. Все мы смертны, сказал я, и я, например, совершенно не представляю тебя, Володя, скажем, 60-летним.

Он посмотрел как-то странно и ничего не ответил.

Август 1980 — май 1989 г.

Бабек Серуш

— Вначале расскажите немногое себе. Ваше имя известно людям, которые занимаются Высоцким, а вот судьба…

— По национальности я — иранец. Но рос и учился здесь, в Союзе. Вначале в школе, в ивановском интернате, а потом в МГУ, на физическом факультете. Мой отец жил в СССР с 1953 года, чуть позже приехали и мы с матерью. В 1957 году наша семья переселилась в Западную Германию, но в 61-м году я вернулся и продолжил учёбу в Иванове. Закончил школу, поступил в университет. Сейчас занимаюсь бизнесом, веду дела и в Союзе — в Москве. Когда-то в Париже Володя подарил мне свой диск «Натянутый канат» с надписью: «Первому из москвичей, первому из иранцев!»

— Вы знали песни Высоцкого до знакомства с ним?

— Знал, разумеется, по магнитофонным записям… Но честно вам скажу, особенно этим жанром я тогда не увлекался. А с Володей мы познакомились примерно в 1974 году — у нас оказались общие знакомые. Володя сразу же поразил меня тем, что он был чрезвычайно любознательным, очень тонко и точно он схватывал главное — суть. Он спрашивал меня про мои дела, про бизнес — как это всё делается… И я видел, что ему интересно — он часто приходил ко мне на работу, в бюро, на выставки… Мой бизнес — поставки технологического оборудования, поэтому такие выставки в Союзе тогда устраивались довольно часто.

— Вас что-то тогда удивило в Высоцком?

— Конечно! Он же был самым популярным человеком в Советском Союзе. Он любил приезжать ко мне домой — у меня квартира на Речном вокзале, — и обычно приезжал поздно ночью. Но прежде всегда звонил — один ли я? Володя не очень любил большие компании, просто приезжал попить чаю… И когда у меня были люди, которые очень хотели познакомиться с Высоцким, то приходилось обманывать: «Да, я один…» А когда он приезжал, я говорил: «Пока ты ехал, тут ко мне пришли…» Он этого не любил, потому что стеснялся… Однажды мы с ним договорились встретиться у «Интуриста». К Володе подходит человек: «Извините, вы — не Высоцкий?» — «Нет. Мне все говорят, что я очень похож… Все спрашивают…»

Бабек Серуш

У меня дома был такой случай… Одна соседка всё время жаловалась, что у меня очень громкая музыка. Володя приехал однажды, сел за стол и стал просто петь и играть на гитаре. Соседка вызвала милицию… А когда они приехали, мы уже сидели за столом — ужинали. Заходят два милиционера: «На вас жалуются. Вы очень громко включаете Высоцкого!» Володя поворачивается и говорит: «Да? Ну, извините…» Они узнали его, опешили и так — задом, задом стали пятиться к двери…

Ещё один случай… Мой двоюродный брат прилетел в Москву. Одна организация выдала ему визу, другая не продлила. В общем, он десять дней сидел без визы. И вот мы одновременно улетали из Шереметьево — меня провожал Володя, а брата — один мой товарищ. Если бы брата не выпустили с просроченной визой, то он вернулся бы с этим товарищем. Володя спрашивает:

— В чем дело, почему вы волнуетесь?

— Понимаешь, у него виза просрочена…

— А… ерунда.

Володю там знали, и он прошёл с нами через таможню к пограничникам. Я подаю свой паспорт, у меня всё в порядке… А Володя стал демонстративно меня обнимать: «Ну, давай, старик… Счастливо!» Я смотрю — пограничник узнал Володю, звонит куда-то по своему телефону… Сразу пришли несколько офицеров, а Володя спрашивает: «А откуда вы меня знаете? Что я у вас, концерт давал?» И толкает моего брата… А пограничник уже не смотрит, ищет что-нибудь для автографа и, не глядя, ставит штамп. Вот так… Одно присутствие Высоцкого решило то, что не могли решить две солидные организации.

— В общем, Высоцкий в этом случае воспользовался своей популярностью…

— Это было редко… Однажды в Союз приехал мой дядя, и мы вместе должны были лететь в Тбилиси. Как раз в это время там начинались гастроли Театра на Таганке. Володя заехал за мной в Бюро, а я не стал ничего особенного объяснять своему дяде: «Знакомься, это — мой друг… Он подвезёт нас в аэропорт». Я почему-то думал, что наш рейс из Внуково… Володя всё время меня поторапливал, а я говорил: «Да ладно, успеем». И когда мы сели в машину, выяснилось, что самолёт вылетает из Домодедово. Володя начал гнать… И его останавливает сотрудник ГАИ — сразу же узнал Володю:

— А, Высоцкий… Автограф!

— Мы опаздываем. Если сделаешь «зелёную волну» — дам автограф! «Гаишник» передал по рации, и Володя до аэропорта гнал, как сумасшедший… Регистрация уже закончилась, Володя схватил наши чемоданы, и мы побежали прямо к трапу. А мой дядя спрашивает:

— А кто он такой? Ему всё можно?

— Ну, как тебе объяснить… Володя здесь такой популярный, как Франк Синатра в Америке.

— И он тащит наши чемоданы?!

И дядя сам схватил эти чемоданы…

— Вы знали Высоцкого с 1974 года. Менялся ли круг общения?

— Да нет… Он оставался примерно одним и тем же. Друзья из театра, Сева Абдулов, Валерий Павлович Янклович. Чуть позже — Вадим Туманов… Когда Володя вернулся из Сибири, где он был у Туманова, то сказал мне: «Слушай, Бабек, я с таким интересным человеком познакомился!» Потащил меня к себе домой — я иногда оставался у него ночевать — и всю ночь, до шести утра мы слушали кассеты его разговоров с Тумановым.

— В этом общении вы чувствовали масштаб Высоцкого?

— Да, конечно. Володя читал мне свои стихи, в них, как мне кажется, его масштаб проявляется больше, чем в песнях. А ещё, я уже говорил об этом, его гениальность проявлялась в том, что он сразу схватывал самое тонкое, самое основное. Иногда Володя приходил ко мне в Бюро — мы хотели куда-то поехать, а я был занят. Я извинялся, у меня ещё шли переговоры в соседней комнате… И Володя прислушивался к нашим деловым беседам, а потом говорил мне: «Ну, так было интересно!» И очень точно говорил о наших коммерческих тонкостях.

— Существует легенда, что одна из гитар Высоцкого хранится у вас?

— Да, когда я въезжал в свою квартиру на Речном вокзале, то Володя к новоселью подарил мне гитару. Потом оказалось, что она очень ценная…

— Володя, ну зачем мне гитара?

— Я же буду к тебе приезжать… Чтобы было на чём играть.

Бабек Серуш. Сочи, пляж «Спутник», май 1978 года.

Фото из архива Ан. Бальчева

Эта гитара была у меня, а потом её надо было отремонтировать… У меня есть один знакомый композитор Леня Гарин — он и отнес её в ремонт. Потом пришёл и говорит: «Ты знаешь, это очень ценная гитара… Известного мастера…» Климова или Климкина — точно уже не помню. К сожалению, меня четыре года не было в Москве, и кто-то из моих друзей снова отдал эту гитару в ремонт. И до сих пор она где-то ремонтируется…

— У вас сохранились письма, записки, автографы Высоцкого?

— К сожалению, нет. Было несколько пластинок с автографами… Но когда Володя был жив, к таким вещам относились легко… Было очень много фотографий — я снимал его и здесь, и за границей. А сохранилась единственная фотография, сделанная в Париже. Я прилетел вечером, а утром мне позвонил Володя… Потом он зашёл ко мне в номер — и как раз принёс пластинку «Натянутый канат», которая только вышла… Потом мы пошли обедать в «Распутин», там я познакомил Володю с Алёшей Дмитрие́вичем. Втроём мы сидели в каком-то кафе — прямо на улице… Я говорю: «Давайте я вас сфотографирую на память…» А в это время проходил официант — и он испортил нам фотографию. Официант извинился: «Садитесь и вы тоже — я вас сниму втроём». И вот эта фотография, где мы втроём: Володя, Алёша и я, только она одна и сохранилась.

Хотя было очень много фотографий… Но ко мне приходили друзья, а Володя был очень популярен, ну и брали… на память. Сейчас пытаюсь найти негативы. Я очень много снимал Володю в Канаде, в тот день, когда он записывал пластинку… Утром он за мной заехал в гостиницу и говорит: «Поехали!» Володя работал на студии, которая была на берегу озера — очень красивая студия, а потом на этом озере мы катались на лодке…

Это было в 1976 году, во время Олимпийских игр, Володя был в Монреале вместе с Мариной… И вот мы втроём, уже вечером, возвращаемся в гостиницу. И видим, у входа стоит Чарльз Бронсон. Володя Марине: «Познакомь меня с ним…» А к Бронсону всё время подходили люди и пытались заговорить, но он от всех отмахивался… Марина: «Вот русский актёр, очень известный, — хотел бы с вами познакомиться». Он даже слушать её не стал! А Володя говорит:

«Ну, ладно… Вот приедешь в Москву, я тоже не захочу с тобой познакомиться».

— Но давайте вернёмся в Москву. Вы общались с Высоцким довольно часто, а о чём вы говорили?

— Мне было интересно с Володей, потому что он был совершенно из другого мира. Он мне охотно рассказывал про работу, про театр, про роли… Я же не мог его учить, как пытались другие, — как играть или как стихи писать… И я для Володи был человеком из другого мира — ему было интересно узнавать про мои дела. И мы всегда общались с удовольствием.

— Многим известны «записи у Бабека». Когда и как это было?

— Володя сделал несколько записей у меня на квартире, на Речном вокзале. Причём, эти записи оказались самыми лучшими… Тогда с ним приехали двое актёров из театра с гитарами, и они втроём записали несколько песен.

А у себя на даче — специально, чтобы записывать Володю, — я собирался сделать студию. Купил микрофоны, микшеры, многоканальный магнитофон… Там Володя тоже записывался — чаще всего писал новые песни. Там, недалеко от дачи, проходит железная дорога, и на одной из записей слышно, как мимо проезжает электричка.

А после смерти Володи друзья стали собирать все его записи. Я давал все свои плёнки в театр, там сделали копии. И тогда возникла идея сделать альбом песен Высоцкого, — мы хотели, чтобы там были представлены все его жанры, разные периоды его работы. Я попросил Беллу Ахмадулину и Булата Окуджаву — они написали о Володе и дали мне свои рукописи. Эти тексты опубликованы в этом альбоме «Избранные песни».

— Вот теперь время поговорить о ваших встречах за границей. — Где вы встретились впервые?

— Володя с Мариной ехали во Францию на машине и заехали ко мне домой — я живу в ФРГ, недалеко от Ганновера. Тогда у меня гостила младшая сестра, которая очень любила Марину Влади за её первый фильм «Колдунья». Сестре было тогда лет четырнадцать… Я ей говорю: «Давай, готовься принимать гостей — приедет твоя «колдунья» и Володя, её муж». Марина и Володя были у нас дня два-три и, когда они уехали, — моя сестрёнка говорит: «А Володя мне больше понравился. У него такой глубокий голос…» А ведь Володя тогда не пел, он просто разговаривал…

Алёша Димитриевич, Владимир Высоцкий и Бабек Серуш.

Париж, май 1976 г.

А как он разговаривал! Я так жалею, что не записал некоторые его рассказы… Когда он заходил ко мне в Бюро и начинал рассказывать — все бросали работу! Стоял такой хохот! Как я жалею, что ни разу не записал его на видео, ведь у меня дома всегда была видеокамера.

— Ваша встреча в ФРГ — это была первая поездка Высоцкого за границу?

— Нет, не первая… Я помню, что у него уже был синий «Мерседес». Мой друг Роман Фрумзон — ещё раньше, в Мюнхене, помог Володе выбрать и купить машину. А от меня они с Мариной поехали в Кёльн, потом — в Париж.

— Отношение Высоцкого к машинам?

— Это, конечно, была самая большая его слабость… Я помню, что когда он в следующий раз приехал ко мне в ФРГ, то сказал: «Ты должен продать мне свою машину! Я хочу такую, как у тебя… Я вот такую же хочу!» А у меня был спортивный «Мерседес» — его не так легко купить, надо ждать некоторое время. Но Володя «долбил-долбил» меня и всё-таки уговорил… Этот второй — маленький «Мерседес» коричневого цвета — он купил у меня. У Володи было тогда разрешение на ввоз машины без пошлины, это разрешение было подписано заместителем министра внешней торговли Журавлёвым. Существует такое правило: или вы платите очень большую пошлину и тогда имеете право продать машину кому угодно и когда угодно, или без пошлины, но и без права продажи…

А когда Володя скончался, друзья привезли этот «Мерседес» ко мне; он здесь долго стоял, пока его не забрала Марина.

— Финансовое положение Высоцкого за границей? Например, как он мог купить автомобиль, который стоит довольно дорого?

— Он получал деньги за пластинки, которые выходили там, за концерты… Были друзья, которые помогали, если надо было.

— А на концертах Высоцкого в США вы были?

Я был в США вместе с Володей, но на его концертах не был… Концерты были, например, в Нью-Йорке, — я тогда встречал Володю в аэропорту. Марины не было, Володя жил у Миши Барышникова, которого тоже не было тогда в Нью-Йорке. Так что мы были вдвоём — помню, как мы ходили в фотостудию, Володю снимали для пластинки…

А потом мы встретились в Калифорнии, где тогда у меня были дела. Они с Мариной летели на Гавайи и остановились на несколько дней… Один из голливудских продюсеров устроил у себя дома приём — знаменитые актёры, режиссёры… И всегда на такие приёмы приглашают особого гостя — по-английски: «специальный гость». И вот таким специальным гостем был тогда Володя. Обычно присутствующие не очень обращают внимание на этого особого гостя — потому что почти каждый из приглашённых мог бы быть таким гостем. И вот, когда Володя запел, — запел своим магнетическим голосом, — все замолчали и слушали его, хотя и не понимали, о чём он там поёт. Такого никогда не было! Обычно слушают плохо или вообще не слушают, а Высоцкого слушали. Слушали не особого гостя, а его особый голос.

— А с кем вы познакомили Высоцкого на Западе?

— У меня был такой друг — Дик Фин. Это мой партнёр по бизнесу, и я познакомил Володю с ним. Дик — американец польского происхождения, но родился он в России, в Архангельске, хорошо знал русский язык. Он тогда жил в Калифорнии, — там у него был дом, — и Володя с Мариной некоторое время жили у него.

Однажды Дик был в Москве, и мы втроём ужинали в «Национале». И вдруг кто-то прибегает и говорит: «Горит гостиница «Россия»!» А там жили наши рабочие — монтажники. Мы сразу же поехали туда, но уже было всё оцеплено, и нас не пустили.

Посвящение Дику Финну (Фрагмент рукописи)

— Ваша жена Наталия — русская актриса. Я знаю, что она снялась в одном из эпизодов фильма «Место встречи изменить нельзя», — а как она туда попала?

— Это был такой смешной случай… Наталья в молодости была хорошо знакома со Славой Говорухиным. И позже, когда Слава приезжал в Москву, мы виделись. А в этот день у моего двоюродного брата было новоселье в Москве… И вдруг туда звонит Володя Высоцкий: «Слушай, у нас тут ЧП! Сняли на одну ночь ресторан, взяли официантов из «Националя» — должны снимать, а одна актриса заболела. А Слава говорит, что Наталья может хорошо сыграть эту роль…» Наталия была дома, на Речном вокзале, — стали её уговаривать… А это было уже поздно ночью, часов в двенадцать… Она, конечно, не хотела — поздно, надо собираться, мыть голову… Она отказывалась. Но неудобно, — она и Славу, и Володю знала, — поэтому она сказала: «Мне Бабек запретил сниматься…» Володя звонит мне:

— Так это ты запретил Наталии сниматься?!

— Я ничего не запрещал!

— Ладно, где ты находишься? Я заеду, и мы поедем за Наталией. Мы приехали, а она говорит: «Хорошо, я поеду, но если Бабек будет со мной». А Володя: «Да это очень хорошая сцена! Это недолго будет: пару минут — и всё готово…» Мы приехали. Конечно, эту пару минут они снимали до шести утра… Я даже задремал где-то в кресле. А Володя всё время тащил меня в зал: «Давай, мы тебя тоже снимем!»

— Вы что-нибудь знали о трудностях, с которыми приходилось сталкиваться Высоцкому?

— Трудностей было много… Но даже в ОВИРе был один хороший человек, который очень помогал Володе… И ещё одна интересная вещь. Высоцкого нигде не публиковали, пластинки не выпускали. Но стоило мне в каком-нибудь министерстве упомянуть, что я знаком с Высоцким, — сразу просили достать записи или билеты на Таганку.

— Вы общались и с Высоцким, и с Мариной Влади…

— Марина. По-моему, она открыла ему дорогу на Запад. Володя увидел мир — и не глазами туриста, а глазами человека, который там жил. А это очень важно. Потом Марина, конечно, его дисциплинировала. Если у Володи случались срывы, загулы, — он старался, чтобы она не узнала об этом.

— А вам приходилось видеть Высоцкого в таком тяжёлом состоянии?

— Да, конечно. Но, вы знаете, он меня стеснялся… Когда я в первый раз увидел Володю в таком состоянии, — ему было плохо, очень плохо. — «Вот, понимаешь, поел котлет из несвежего мяса…» Он от меня скрывал.

А если Володя звонил и говорил: «Я приеду», а я понимал, что он выпил, то я прятал всё спиртное. В холодильнике оставлял одну рюмочку. Но потом, когда он не пил, — любое, самое хорошее вино, — нет! Только чай.

— У вас хранится видеозапись похорон Высоцкого. Кто и как сделал её для вас?

— По моей просьбе это сделал один мой сотрудник — Джордж Диматос. Этот Джордж — высокий такой парень — снимал обычной видеокамерой… И вдруг к нему подходит генерал МВД и запрещает снимать. Тогда я обратился к Иосифу Кобзону, который очень помог в организации похорон: «Слушай, Иосиф, тут такое дело… Нам запрещают снимать». И Кобзон подходит к этому генералу — он знал его по имени-отчеству — и говорит: «И вам не стыдно, что я — еврей Кобзон — должен просить вас, чтобы эти люди могли снять похороны русского Поэта?!»

Володю перевозили в театр очень рано, в четыре часа утра. До девяти часов я был в театре, а потом у меня была назначена очень важная встреча с Гвишиани. Назначена давно, и никак её нельзя было отменить. И в девять часов мне пришлось ехать на эту встречу. Возвращаюсь обратно… Уже всё оцеплено милицией, и никого не пускают. Как я ни пытался — ничего не получается… Ну, ни в какую! А очередь протянулась вниз — почти до гостиницы «Россия». Я чуть не заплакал… «Черт возьми! Неужели я не попрощаюсь с Володей»? Там стояли автобусы, и я взял и просто прополз под автобусом… Я поднимаюсь, а милиционер не может понять, откуда, я взялся? В строгом чёрном костюме — из-под автобуса?!

— Ну, есть у тебя хоть какое-нибудь удостоверение?

— Есть фотография с Володей… Вот, видишь, я его друг!

Посвящение Серушу Бабеку (Фрагмент рукописи)

И меня выручила эта фотография, которая, по счастью, оказалась у меня с собой… Милиционер меня пропустил, и я попрощался с Володей.

— А вы знаете, что есть четверостишье Высоцкого, которое посвящено вам?

— Я знаю, что в бумагах нашли какую-то строчку…

— Нет, есть законченное четверостишье…

Живёт на свете человек

С древнейшим именем Бабек.

Друзьям — хорош, врагам и сукам не подарок.

Он многим друг — Бабек Серуш,

Ему — богатство наших душ

Дороже всех добытых потом дойчемарок.

8 декабря 1990 г.

Спасибо вам, мои корреспонденты…

Наталия Владимировна Серуш

— Наталия, а как Бабек попал в СССР?

— Вместе с родителями. Здесь закончил школу (знаменитую школу-интернат в Иваново для детей иностранных коммунистов — В. П.), поступил в университет, а потом остался работать…

— И чем он занимался?

— Я точно не могу сказать, но вначале он занимался поставками технологического оборудования в Советский Союз. Потом у него был свой — разный бизнес… А когда это разрешили, он организовал совместное российско-швейцарское предприятие…

— А как Бабек познакомился с Высоцким?

— Точно не знаю… Их познакомили в какой-то большой компании. И это было в нашей квартире на Фестивальной.

— И ваши первые впечатления?

— Знаете, было такое впечатление, что я — ещё до знакомства — хорошо его знала. А так… Обычный человек, спокойный, с хорошим юмором. Когда я его впервые увидела — Высоцкий был в кожаном пальто, небольшого роста обыкновенный человек. Но в нём чувствовалась сила, внутренняя громадная сила… Я видела его редко, потому что, в основном, жила за границей. И до меня только доходило — вот приходил Володя, вот записывали его на даче.

— А аппаратуру Бабек специально купил, чтобы записывать Высоцкого?

— Купил, привёз… А насчёт того, что специально для Володи — не знаю… Хотя для кого ещё?!

— А вы были хоть на одной записи?

— Была на одной… Часто приходилось останавливаться, потому что мешали электрички — рядом с дачей проходила железная дорога.

— Была даже такая легенда, что электрички останавливали, чтобы не мешать записи.

— Да, я слышала про это…

— А с Мариной Высоцкий бывал на даче?

— Я Марину у нас видела один раз, но не уверена, что на даче… Чаще Володя появлялся с другой девушкой…

— Оксана Ярмольник?

— Да, да… Я это знаю.

— А большие компании собирались у Бабека?

— Да, очень большие. Всех уже не припомнишь…

— У Бабека большая семья?

— Да, очень большая… Его брат Борсу жил и работал в Москве… Но сейчас я не знаю, где он.

Бабек Серуш и его жена, актриса Наталия Петрова.

— А про наркотики вы знали?

— Да, конечно. Но никогда не общалась с ним на эту тему — не до того было. И только после смерти стали говорить про это.

— История вашего участия в знаменитом фильме «Место встречи изменить нельзя»?

— Так фильм уже знаменитый?! В тот день я уже была дома и не хотела выходить. И тут звонит Слава Говорухин: «Заболела актриса, а роль приличная… Ты же актриса — приезжай!»

Ну, я оделась, там меня загримировали…

Наталия Петрова (официантка Марианна) и Александр Белявский (Евгений Петрович Фокс) в культовом советском фильме «Место встречи изменить нельзя» режиссёра Станислава Говорухина. Премьера состоялась 11–16 ноября 1979 г.

— Съёмки были в «Праге»?

Нет в «Центральном». Съёмки шли всю ночь… Там же меня выбрасывают из окна… Так уже светало.

— А какие-то разговоры с Высоцким запомнились?

— Нет, ничего яркого, необычного не запомнилось. Просто Володя был одним из друзей Бабека. Мы, конечно, общались, когда Володя был у Бабека. Однажды разговаривали на даче, когда Володя приезжал с Мариной — и народу было немного… Но, конечно, во многих отношения он был необычным человеком — особенно, когда пел.

— Вы, конечно, знаете историю выступления Высоцкого в Голливуде… Когда на приём пришли Марина Влади с мужем, а ушли — после выступления — Высоцкий с женой?

— Да, Бабек мне рассказывал… Но я думаю, что Марина Влади осталась Мариной Влади, а Высоцкий — Высоцким.

— А за границей вы с Высоцким не совпадали?

— Один раз видела его в Нью-Йорке, он был с Мариной… Была на концерте в Квинс-колледж — был прекрасный Володин концерт! Его прекрасно принимали… А вот у нас дома в Швейцарии он не был… Ах, да — и не мог быть, — мы купили его позже.

— Какова история «Белого альбома»?

— Я тогда была в Нью-Йорке и мне позвонил Бабек, чтобы я нашла студию, где можно это сделать… Я нашла знакомого — и этот двойной диск сделали в студии — в Гринвич Виллидже. Белая обложка и много фотографий и Володи, и Марины. Тираж — 10 тысяч экземпляров. У меня было много их, но я все раздала.

— Отчего ушёл из жизни Бабек?

Он заболел менингитом — это очень опасное вирусное заболевание. От менингита многие очень быстро умирают. Два дня он лежал дома — у него очень болела голова… Потом приехала бригада из «Кремлёвки» — и Бабека положили в ЦКБ (Центральная кремлёвская больница — В. П.). И там через сутки он скончался. Это было 27 марта.

— Но вы знаете — были разные разговоры…

— А эти разговоры… Знаете, в России любят поговорить. Если внезапно умер, значит, убили или отравили…

И я настояла на вскрытии. Вскрытие делали в военном госпитале Бурденко — полковник медицинской службы. И диагноз подтвердился — менингит. У меня есть официальное заключение.

Олег Николаевич Халимонов

«Из воспоминаний…»

* * *

Фильм «Один шанс из тысячи». Когда начали отсматривать материал, уже начались споры… Лёва и оператор против Андрея и Артура. Когда Лёва умер, даже у меня было чувство вины. А у Володи — тем более…

В Одессе один раз мы попали в милицию. Ну, думаю, всё! — больше мне за границу не попасть… У Лёвы был нож, Володя его засунул в гитару… Была Жанна Прохоренко, её узнали…

* * *

Лондон… Володя и Марина позвонили заранее из Парижа, — приедем дней на пять, просто посмотреть Лондон. И чтобы гостиница была рядом с твоим домом…

Они прилетели в Хитроу, я их встречал. Мы с Володей очень долго не виделись, ну и первый разговор — кто, где, что и как у друзей…

Володю очень интересовала Англия — быт и традиции, дух и характер англичан… Водил их в Сити, там же свои — особые законы.

Володя дико хохотал над такой забавной историей.

Владимир Высоцкий и Олег Халимонов.

Лондон, февраль 1975 г.

Один мой товарищ уезжал из Лондона на некоторое время, машину оставил на служебной стоянке… Вернулся. Нашёл машину, ночью… Свет не зажёгся. У него в голове: тут поработали их секретные службы… Садится, а руля на месте нет! Он в панике вспоминает все инструкции… А потом, наконец, дошло: у англичан — руль справа…

Володя любил слушать такие истории, он их коллекционировал.

* * *

В Матвеевском Володя подолгу жил один, практически ничего не готовил. Часто заезжал к нам просто поесть, Вероника очень вкусно готовит…

Тогда он работал над «Алисой в стране чудес». Песни он быстро делал… Когда писал песню для попугая — очень дотошно расспрашивал меня о морской терминологии…

Это была трёхкомнатная кооперативная квартира, хозяин уехал за границу. Володя оплачивал взносы, — это было довольно дорого. Прожил он там года три…

После смерти Лёвы распалась наша компания, а ещё раньше началось охлаждение внутри. Перестали общаться Андрей Тарковский и Артур Макаров… Андрей женился на Ларисе, у них родился ребёнок. Она постаралась отсечь друзей, и все наши пьянки-гулянки с разговорами прекратились…

Лариса — она была ассистентом по актёрам. Для Андрея она — и няня, и любовница. Это же она по-хамски поступила с Мариной и Володей…

Марина глубоко уважала и ценила Андрея… А Лариса что-то от Марины хотела. Тогда Андрей запускался с «Зеркалом». Лариса вызвала её на пробы, Марина приехала, были пробы… Идёт разговор, что Марина возможно будет сниматься… Хотя Андрей, наверное, и не собирался этого делать. И получилось, что Марина вроде как себя навязывала…

Андрей любил вести компании, быть главным действующим лицом… Но на Большом Каретном были такие силы! И Артур, и Володя любили и умели говорить. Это не были обыкновенные пьянки, — это было очень интересное человеческое общение…

Володарский — очень интересный рассказчик. Бывали у него на даче, недалеко жил Трифонов, приезжал Любимов… И если они заводились! Это были такие рассказы — про Сталина, про Берию, про Любимова — произведения искусства!

* * *

Театр… В первые годы он просто вдохновенно рассказывал о Таганке… А в 1972–73 уже был немного разочарован — и средой актёрской и актёрской завистью.

Чего только не было в театре… Володя рассказывал, что были анонимки — самые глупые: «Что я подпольный производитель абортов… Что я продаю государственные секреты!»

В 1975 году — Володя позвонил — надо в Лондоне встретить Любимова… Он прилетел с Целиковской. Я повёл их по пабам, зашли в кафе. Там выступали актёры, тоже с гитарами…

Сели за столик, зашёл разговор о Володе… Целиковская его просто ненавидела! — она кричала Любимову:

— Он столько раз тебя подводил! Как ты его держишь в театре?!

Я — человек сдержанный, но тут не выдержал:

— Как можно! Вы же его не знаете!

И тут она набросилась на меня… А я жду, что Любимов постарается её оборвать. Но Любимов промолчал.

* * *

Когда вышел фильм «Опасные гастроли», мой сын говорит ему:

— Дядя Володя, как же люди допустили, что вас убили!?

Олег Халимонов и Владимир Высоцкий

1975 г.

* * *

Море не просто любил, — очень любил… Я хорошо помню, что в Одессе был такой разговор. Он хотел на некоторое время уйти на флот, просто матросом.

— Вот если пойти в загранку, немного поплавать…

У него глаза разгорались, когда я рассказывал, как заходили в Танжер…

* * *

В последний год Володя мне говорил:

— Собираюсь серьёзно прозой заняться.

Несколько раз упоминал… Но не было случая для серьёзного разговора. Наконец, мы остались вдвоём… Вначале он говорил о сценариях, о психологическом детективе. А потом:

— Нет, сейчас буду делать более серьёзную вещь.

* * *

С 73 по 78 я жил и работал в Лондоне… Переписывался с Тарковским, — у меня хранятся его письма, — а с Володей больше общался по телефону. Получил только одно письмо: «Старик, твоё письмо получил. Высылаю диски». Но эти диски не дошли… Потом Марина выслала другие.

* * *

Когда приезжал в Москву, иногда останавливался у него — на Малой Грузинской, Володя оставлял ключи.

Вот Володина записка: «Ключи возьми у мамы. Жратва в холодильнике. Выпить есть. Ха! На столе — бумаги. Не трогай. Меня не будет. Володя».

Да, в квартире на Малой Грузинской ничего не изменилось. Но атмосфера не та — пусть это субъективно.

Табачный дым, Володя одно время курил только «Винстон», и непрерывное чаепитие… Постоянно кипел громадный чайник… Его знаменитый чай, из разных коробок. Кто-то привозил, где-то он доставал, сам привозил из Франции…

Малая Грузинская — это же центр. Дом кино через три квартала… Чаше звонили, чаще заходили… Володя уставал от общения. Друзьями становились вдруг и быстро, но если переходили грань — переходили на уровень панибратства, — этого Володя не терпел.

* * *

В истории с дачей Володарский повёл себя отвратительно… Володе очень хотелось иметь свой дом. И вот он построился… Дача почти полностью была закончена. Мебель мы с Мариной покупали в Лондоне… Этим домом Володя, в каком-то смысле, себя выразил… Даже высказался…

Олег Халимонов, Юрий Погребничко, Вадим Туманов, Леонид Филатов и Всеволод Соболев в кабинете Юрия Любимова на обсуждении памятника Владимиру Высоцкому. Москва, Театр на Таганке, 1983 год.

Фото Александра Стернина

Мы бы его отгородили, и был бы дом-музей. Мы бы собрали вещи… А Володарский становился в позу: «Они хотят меня ограбить!»

Тут ещё Фарида подзуживала… Володарский встал в позу и развалил дом.

* * *

В последние годы стало меньше общения, у него часто бывали депрессии. О наркотиках я знал… Но что делать — не знал… Что толку читать нравоучения. Марина вначале его держала, а потом… Я не думаю, что он смог бы вырваться из этой болезни.

23 апреля 1987 г.

В качестве дополнения…

(Валерий Перевозчиков):

Конец года. У Халимоновых дома записываю очередное интервью. Затем переписываю на кассету знаменитый концерт… Олег Николаевич, сокрушается, что выключали магнитофон, когда шли разговоры.

И неожиданно:

А вы знаете, Валерий, что у меня хранится блокнот Высоцкого?..

Блокнот в клетку, на пружинке (тут могу ошибаться…), два-три известных стихотворения… Помню, что полностью «Шёл я, брёл я…» И в углу одного листа — вот это неизвестное доныне четверостишье:

Взамен речей — невнятные субтитры,

И вместо скачки — нудный стипль-чез,

И грязь сошла с размоченной палитры,

И кислород из воздуха исчез.

Позднее обнаружил текст-предшественник: «Мосты сгорели, углубились броды…», где в 3-й строфе у Высоцкого:

…Течёт под дождь попавшая палитра,

Врываются галопы в полонез,

Нет запахов, цветов, тонов и ритмов,

И кислород из воздуха исчез.

Черновой автограф стихотворения «Мосты сгорели, углубились броды…» (фрагмент).

Декабрь 1987 г.

Аркадий Натанович Стругацкий

Знакомство с Высоцким? Постараюсь припомнить… Дело было у Ариадны Громовой, там принимали Станислава Лема. Я с ним не был знаком, мы виделись мельком в Чехословакии. Так что я одновременно познакомился и с Лемом, и с Володей.

Мне тогда очень нравились его сказочные песни — весь цикл… К этому времени Володя уже прочитал «Понедельник начинается в субботу». Вы знаете, может его песни как-то связаны с нашей работой, надо провести анализ. Вполне может быть…

Отношений к космическим песням? По-моему, это просто шутки. И в какой-то мере пародии на средних советских авторов, пишущих фантастику.

Повесть «Гадкие лебеди» Володя читал в рукописи… Для этой повести нужна была песня, ну, мы и решили: надо спросить у Володи. Песню мы взяли с его разрешения. При всём моём уважении к Володе, в повести — наш персонаж, мы его придумали… Да и Володя говорил, что психологический процесс творчества у него не такой.

Дарственная надпись братьям Стругацким.

Личные отношения? Несколько раз мы были в гостях у них с Люсей Абрамовой. Там познакомились и с Ниной Максимовной. Хорошие, добрые отношения. Мы знали, что Володе нравятся наши вещи. Володя пел, мы слушали. Охотно пел, иногда по нашим просьбам. Записывали на магнитофон, но плёнки не сохранились, это точно. Были и фотографии, надо посмотреть, может быть, где-нибудь лежат.

Из общения? Я запомнил его скептическое отношение ко всякого рода аномальным явлениям…

Володя приглашал нас на Таганку. Мы смотрели «Галилея», были на премьере «Пугачёва». Это было, по-моему, в 1968 году. Театр впечатлил.

А потом… У нас же были свои дела. А я вообще человек нелюдимый, — сижу и пишу. Потом мы виделись редко, а в последние его годы совсем не встречались. Вот и всё, что я мог вам рассказать.

Москва, январь 1988

Комментарий от редактора

Публикуемый автограф Высоцкий оставил на обратной стороне фотографии, воспроизводящей сцену из спектакля «Жизнь Галилея» московского Театра драмы и комедии на Таганке. Галилей — Владимир Высоцкий, Федерцони — Леонид Буслаев.

17 мая 1966 г.

Людмила Владимировна Абрамова

«Живой Высоцкий»

— Людмила Владимировна, нужно ли знать всю правду?

— Нужно. Я в этом не сомневаюсь. Но в какой мере мы готовы к этому? Готовы к тому, чтобы говорить правду, заглушая мелкие, но очень чувствительные обиды… А иной раз, и слёзы… Но надо говорить всё. Проходит время и остаётся одна голая правда. Если мы не скажем всего сейчас, то правда может оказаться неполной.

Светлана Светличная, Владимир Высоцкий и Людмила Абрамова. Москва, квартира Светланы Светличной и Владимира Ивашова.

Кадр съёмки «Польской кинохроники», июль 1967 г.

Да, лучше всех, больше всех, полнее всех рассказал Володя, и не только о себе, а и о других. Но надо говорить о том, что мы можем добавить к его рассказу… Добавить что-то новое, неизвестное? Наверное, да. Потому что в его картине есть белые пятна. И ликвидировать эти белые пятна — это наш долг, долг тех, кто знает и помнит.

Я сама страшно хочу этой правды… Но не всегда умею и смею. А иногда и побаиваюсь всей этой правды. Хотя себе повторяю, и Богу молюсь: только правда, только правда! Но иногда чего-то так прочно боишься в подсознании, что невольно обходишь острые углы.

— Теперь опубликованы воспоминания врачей, которые лечили, помогали Высоцкому в последние годы… Они достаточно откровенно говорят о болезни и о смерти. Это же ранит близких… Вам не больно?

— Страшно больно. Я заново и очень подробно представила себе, как нестерпимо больно ему было… Володя вообще плохо переносил физическую боль. Я в первый раз прочитала подробно о том, как Володе стало плохо в Бухаре. Представляю, как страшно было ему, когда он почувствовал, что умирает. Это тяжело, но это тоже надо знать.

— Первой написала об этом Марина Влади. Ваше отношение к её книге?

— Сначала, в принципе… Если бы она не написала эту книгу, — вот это было бы по-настоящему плохо. Очень хорошо, что она поставила себе эту задачу: правду и только правду — до конца! Так что я не просто рада, что эта книга появилась, в какой-то мере я даже горжусь, что она вышла.

Теперь подробнее о самой книге… Не скрою, что когда я читала, мне много раз было нелегко. Были и нехорошие чувства… Порой, была и зависть к смелости Марины. Она всё-таки написала это. Смогла!

Никита Высоцкий и Людмила Абрамова. Москва, ул. Телевидения, август 1966 г.

Фото Е. Щербиновской

В книге много интересного, и я многое для себя узнала: и факты, и оценки, и ощущения. Это большой и сложный этап в жизни Володи — время окончательного формирования и шлифовки его поэтического дара. В его творчестве начинает преобладать момент продуманности и сознательности. Мне бы очень хотелось, чтобы книга была издана в следующий раз не просто как монолог в письмах, а чтобы были приложены тексты песен и стихов… И, по возможности, уточнена их датировка. В это время, Володя больше внимания уделяет рукописям — гораздо больше, чем в молодости. А если бы были опубликованы письма — и с той и с другой стороны — это было бы просто великолепно!

Ведь рождались гениальные стихи, поэтому:

«Подробностей! — кричат из зала!» Действительно, хочется ещё фактов, ещё подробностей, чтобы не получалась иногда — светская хроника. Мне кажется, книга от этого только выиграла бы…

— Но вряд ли Марина будет ещё раз возвращаться в этой книге — у неё сейчас другая жизнь, другие планы…Хотя она сказала мне, что издание писем — это было бы очень интересно…

— Значит, за эту работу должен взяться кто-то другой.

По эпизодам, по страницам добавить стихи, песни… И письма.

— Но, наверное, есть в книге Марины вещи, с которыми вам трудно согласиться. Например, с утверждением, что Высоцкий к тридцати годам был автором «нескольких красивых песен».

— Валера, давайте попробуем остаться на позициях абсолютной искренности. Посмотрим так: вот я встречаю Володю 13 сентября 1961 года. И через несколько лет мне начинает казаться, что я его увидела никаким, даже ещё не родившимся. И вот — на моих глазах происходит становление… И, по-моему, в рамках моей жизни рядом с Володей, я права. Поэтому точкой отсчёта — в моей системе координат — я считаю 13 сентября. И если положить рядом с моими воспоминаниями мемуары Изы, которая знакома с Володей со времён подготовки своего дипломного спектакля, точка отсчёта для неё другая. У каждого — свой ноль.

Даже если взять день рождения Володи, то всё равно нужен какой-то обратный отсчёт от 25 января 1938 года. Нужно принять во внимание, какие книги читала в это время Нина Максимовна, какие пластинки слушал на патефоне Семён Владимирович, что происходило в стране и во дворе дома на Первой Мещанской.

Людмила Абрамова, Марина Влади и Нина Максимовна Высоцкая. Москва, Театр на Таганке, 28 июля 1980 г.

Фото А. Стернина

Марина берёт свой отрезок жизни с Володей, и у неё своя точка отсчёта — и тут она искренна, и тут она права. Она ведь не гадает о том, чего она не видела и чего не знает.

Для меня, конечно, смешно: «плохо одетый молодой человек»… Мне тогда казалось, что Володя одет как картинка. Боже мой, да на него люди на улицах оглядываются! — такой он нарядный. Потому что у меня была точка отчёта и в этом смысле: тот самый буклетистый пиджак. «Единственный и неповторимый!» — как говорил Лёва Кочарян.

Моя точка отсчёта в творчестве — это чужие «блатные» песни и маленькие роли в кино. Но уже намечающийся — феноменальный! — дар и темперамент. На первой встрече я услышала — «Вышла я, да ножкой топнула…» — и до сих пор это во мне звучит и как пророчество, и как залог будущих успехов.

А Марина увидела «Пугачёва» — уже был Володин Хлопуша! — и наверняка почувствовала громадное дарование. А надо полагать, она видела разных актёров… Так что её точка отсчёта была достаточно высокой.

— За несколько лет нашего знакомства вы всегда с уважением говорите о Марине Влади. А с чего начался конфликт ваших сыновей с Мариной Владимировной?

— Про Аркашу сказать очень просто… До выхода книги «Владимир, или Прерванный полет», он просто не задумывался обо всём этом. И, мне кажется, правильно делал. Он прочитал книгу раньше Никиты, и его ранили две вещи… Размышления о том, что Володя не хотел детей и резкие — безусловно несправедливые — слова в адрес Семёна Владимировича и Нины Максимовны.

Аркаша был этим очень задет. Сейчас он остыл и живёт своей жизнью, совершенно не вмешиваясь в прошлое своего отца и Марины Влади.

У Никиты напряжённые отношения с Мариной Влади сложились несколько раньше. Мне кажется, что это началось ещё в 80-м году, хотя в этом я не уверена. Я не расспрашивала Никиту. У меня нет привычки давить на эмоции своих сыновей и внушать им какие-то вещи… Я знаю, что Никита был очень возмущён теми же страницами, что и Аркадий, но рада, что он не стал прибегать к каким-то активным формам протеста. Если его отношение к Марине не изменилось, то наверняка это не будет иметь каких-то внешних проявлений.

— А ваши отношения с Мариной Влади?

— Они ограничиваются трагическими днями июля 80-го. Мы хорошо встретились тогда… «Люся — сестра», — тогда сказала Марина. Я полагаю, что это было совершенно искренне с обеих сторон. Думаю, что нам нечего делить. У меня есть Володин альбом «Прерванный полет», есть журнал «Дружба народов» — там Марина опубликовала Володины стихи — с её очень тёплыми надписями…

— А какова ваша точка зрения на конфликт — между родителями и Мариной Влади? Извините, что сегодня мы касаемся, в основном, конфликтных ситуаций.

— Но что делать… Их не обойти. Вы, конечно, о памятнике… Понимаете, есть национальные традиции, есть традиции поколения. И иногда люди просто не в состоянии выйти за рамки этих представлений. Потому что эти традиции входят в состав крови, действуют на бессознательном уровне. Но это не вина этих людей.

Представление о том, что памятник должен быть портретным и одновременно — символичным, не может не родиться у людей, которые прожили всю жизнь в этом городе, в этой стране, в этой эпохе. Если посмотреть вокруг, то в Москве практически нет ни одной скульптуры, в которой были бы не отражены эти два принципа. Везде преобладает иллюстративность — такова была эпоха.

С другой стороны, надгробие — есть надгробие. И право выбирать надгробный памятник есть священное право семьи…

Право родителей, которые потеряли сына, такого сына! Мне, допустим, Рукавишников дальше, чем Эрнст Неизвестный, но я своё мнение держу глубоко в кармане. Кстати, Аркадий и Никита — тоже.

А у Марины другие представления, она выросла в другой среде, среди других образцов. Её представления о надгробиях в корне отличаются от того, что принято у нас. Соединить эти две противоположные позиции было бы нелепо, да и невозможно. Отсюда — конфликт.

— Людмила Владимировна, поле десяти лет молчаливой и уединённой жизни вы пришли работать в музей Высоцкого — почему?

— Потому что — нужно. Нужен музей, и моё посильное участи тоже необходимо. Это приносит какую-то пользу, — я это вижу.

— Но во всей, в общем, оптимистической ситуации с наследием Владимира Семёновича Высоцкого, есть одно печальное обстоятельство. Это разобщённость его друзей и людей, которые занимаются изучением его творчества.

— Я готова жизнь положить, чтобы эта разобщённость сменилась хотя бы сотрудничеством. Хотя я и не обольщаюсь на этот счёт. Но всё равно буду действовать так, как будто твёрдо уверена в успехе.

Русский поэт — всегда трагическая фигура. И драматическая — по сложности его отношений с окружением: политическим, социальным, семейным. Естественно, что и посмертная судьба ещё долго будет драматичной. Нужно в каждом пробудить чувство боли за эту разобщённость. И если сближения и примирения не произойдёт, то каждый из нас, уходя, будет жалеть, что этого не произошло в этой жизни…

И тут вот ещё что важно… Чем больше мы узнаем правды — пусть самой горькой, — тем скорее поймём, что никакая правда не может бросить тень ни на Володю, ни на нас.

Декабрь 1990 г.

Лидия Михайловна Ведищева

«Гастроли Высоцкого в Ставрополе»

При редакции газеты «Ставропольская правда» тогда был такой Клуб творческих встреч. Это было в сентябре 78 года, по-моему, 27 числа.

Высоцкого привезли на чёрной «Чайке», он пришёл в редакцию без гитары, в тёмно-синей водолазке и в чёрной кожаной куртке, в этой же куртке он был на записи «Монолога». Глаза — мудрые, волевые, серые… Рядом сидел Всеволод Абдулов.

Начал рассказывать сам… Я кое-что записывала.

«Вы — журналисты, меня не очень жалуете вниманием… В Париже мы получили первую премию за спектакль «Гамлет», а здесь никаких статей не было…

Много вы домысливаете за нас… Например, он хрипит, — значит, пьёт что ли?! А когда мне было 3 года, то мне дядя на улице сказал: «Такой маленький, а уже пьёшь»…

В редакции газеты «Ставропольская правда. Сентябрь 1979 г. На снимке слева направо: Иван Иванович Шляхтин, Римма Андреевна Шимоненко, Элла Алексеевна Стыценко, Владимир Семёнович Высоцкий, Галина Алексеевна Кинеева, Татьяна Шляхтина.

Фото из архива Г. Кинеевой

Песен у меня 500 с лишним. Работаю ночью, сажусь в 12, заканчиваю часа в четыре. А в десять — уже на репетицию… Больше пяти часов не сплю — нормальному человеку должно хватать…

Поют в подворотнях?.. Пусть поют, значит, знают. Они же — эти пацаны — сами выбирают! Но вот, что подделывают, приписывают чужие песни, — это неприятно…

Я очень люблю свою страну… Вы знаете, моя любимая песня — «Он не вернулся из боя…» Иной раз — то визу не дают, то ещё что… Но я не в обиде».

Наш библиотекарь — Галя, сказала, что у нас есть такая традиция — фотографироваться с гостями.

«Традиции нарушать нельзя!» — сказал Высоцкий…

Снимал Миша Головков, он погиб через некоторое время… [Может, Колесников (?), который подарил мне негатив, — я потом передал его в музей Высоцкого — В. П.]

Я в это время стояла в стороне, Владимир Семёнович меня спросил:

— А вы почему не хотите с нами?

— А я в массе не получаюсь…

— Давайте вдвоём!

Взял меня за руку…

— Ой, Владимир Семёнович, я же выше вас!..

И снимать нечем, у Миши кончилась плёнка… Высоцкий говорит:

— Миша! Перезаряжай!

Я — опять:

— Ой, Владимир Семёнович, у нас ничего не получится!

— Как же так?! У двух таких симпатичных людей, да не получится?!

Миша нас сфотографировал… Высоцкий продолжает:

— Я сейчас на концерт, потом будет банкет… Давайте вместе! А?

— На банкет я не поеду…

— Лидия, мне будет так одиноко!

Потом говорит Мише:

— Я завтра уезжаю на Кавминводы, потом вернусь… Сделайте мне фотографии, ну и вам тоже… И пусть каждая будет пропуском на спектакль Таганки, но только через меня.

Банкет был у художников. [Или у директрисы ликёро-водочного завода. (см. «Раки в молоке» — интервью Тамразова, в ЖЖ–3), или было два банкета… — В. П.] Всю ночь пил и пел.

Здесь в Ставрополе заходил домой к Евгению Васильевичу Карпову… Это наш ставропольский писатель, хороший знакомый Любимова.

Карпов был на всех спектаклях Таганки, его часто видели в Москве с Любимовым…

Концерт…

Вышел, встал вот так… Как будто он всегда здесь стоял.

Попросили спеть «Кони привередливые»…

— Вы знаете, я записал её с оркестром, — хорошая запись. Теперь не хочу петь под гитару.

Но что-то по заявкам исполнил. Записок было очень много, но он почти не отвечал…

Сейчас разрешили его любить, а вот раньше…

Игорь Васильевич Калинский

«Один день в Пятигорске»[7]

Это место связано с памятью о Владимире Семёновиче Высоцком. Здесь располагалось когда-то молодёжное кафе «Юность» и планировался концерт Владимира Высоцкого. Мой собеседник, Игорь Васильевич Калинский.

— Давайте начнём сначала. Как появился Высоцкий в вашем кабинете?

— 1972 году я работал первым секретарём Пятигорского горкома комсомола, и горком комсомола находился на улице Октябрьской, дом № 42. В один из дней, мне позвонила Вера Викториновна Суслова, которая в то время работала заведующей отделом культуры Пятигорского городского исполнительного комитета, и сказала, что у неё в гостях находится, интересный человек, с которым она хотела бы познакомить меня, как лидера молодёжи. Я сказал: зайдите в кабинет, и мы познакомимся. Прошло сколько-то времени, в кабинет вошла Вера Викториновна и с ней — человек, который внешне мне был очень знаком, но я не смог сообразить, кто же это. И когда он сказал: «Я бывал везде, но не бывал в кабинете первого секретаря горкома комсомола!» — то по его голосу я понял, что это Высоцкий!

Так мы познакомились и пожали друг другу руки, я пригласил его за стол, и мы начали разговаривать…

— А у него были какие-то проблемы?

— Вот… Высоцкий говорит: «Игорь, я обратился в отдел культуры с одной проблемой, которую они не могут решить, и Вера Викториновна порекомендовала, чтобы мы зашли к вам…»

Я говорю: «Ну, мы вам будем помогать…»

А проблема заключалась в том, что он прилетел в аэропорт Минеральные Воды, доехал на рейсовом автобусе до Пятигорска, а дальше ему нужно было ехать в горы… Но как это иногда бывает у творческих людей, у него не было денег. А там, в Домбае, Одесская киностудия снимала фильм, и он попросил оказать содействие… Я сказал, что мы такую помощь окажем.

Кафе Юность. Пятигорск, 1970-е годы.

И, в общем-то, у нас состоялся такой тёплый разговор А время было в районе двенадцати — половине первого дня… И я предложил Владимиру Семёновичу пообедать вместе в молодёжном кафе «Юность» — оно тогда находилась на втором этаже этого здания. Кафе принадлежало Пятигорскому тресту ресторанов и столовых и одновременно городскому комитету комсомола. В этом кафе проходили встречи с поэтами и композиторами, с известными спортсменами, и это было место отдыха молодёжи города Пятигорска. И мы по проспекту Кирова спокойным шагом пошли в молодёжное кафе «Юность».

— То есть, по вот этому проспекту?

— По этому проспекту мы шли вдвоём, разговаривая с ним о жизни, о тех проблемах, которые его интересовали, а меня интересовали ещё больше… Потому что, в общем-то, имя Высоцкого тогда воспринималось неоднозначно. Но я обратил внимание, что на нас оглядывается молодёжь.

— Узнавали, да?

— Да, его начали узнавать. Итак, мы пришли в кафе «Юность», я даже помню столик, за который мы сели… Я заказали первое, второе и третье, и мы начали обедать. Но тут Любовь Даниловна Лукаш, которая в то время была заведующей производством кафе «Юность» пригласила меня к телефону. Я подошёл. Говорил Анатолий Матвеевич Хазанов, тогда управляющий трестом ресторанов и столовых. Он говорит: «Игорь, правда, что за столиком вместе с тобой — Высоцкий?» Я говорю: «Правда». — «Я сейчас к вам прибегу!»

Пришёл Хазанов, я их познакомил, Анатолий Матвеевич сел за наш столик. А Хазанов был творческий человек, любящий жизнь, знающий жизнь. Разговорились… Высоцкий достал зажигалку, дал прикурить Анатолию Матвеевичу, тот увидел эту зажигалку и говорит: «Сейчас мы после обеда заедем ко мне на минутку домой, я вам кое-что покажу».

Ну, мы закончили обедать и поехали к Хазанову домой. Я, Владимир Семёнович Высоцкий и Анатолий Матвеевич Хазанов. Он жил тогда напротив магазина «Тысяча мелочей», на улице 40 лет Октября, на третьем этаже. Мы пришли к нему в квартиру, и оказалось, что одна из комнат была заставлена шкафами. Хазанов начал открывать дверцы этих шкафов, внутри были аккуратные ячейки, и в каждой ячейке лежала зажигалка… Анатолий Матвеевич был страстным коллекционером зажигалок. Он много бывал в других городах и в других странах мира, и отовсюду привозил зажигалки. Когда в кафе «Юность» он увидел зажигалку фирмы «Ронсон», — он сразу загорелся, потому что такой зажигалки в его большой коллекции не было…

Анатолий Матвеевич предложил Высоцкому на выбор любую зажигалку в обмен на «Ронсон». Высоцкий отказался взять другую зажигалку, а просто подарил ему свою на память… И ещё он расписался на карточке: «На память Анатолию Матвеевичу Хазанову от Высоцкого». Так что в коллекции Хазанова должна быть зажигалка Высоцкого и карточка с автографом…

— А как возникла идея концерта?

— Дальше возник разговор о том, что вечером надо ехать в Домбай. Анатолий Матвеевич говорит: «Ну, здесь я вам помогу».

В горкоме комсомола тогда была 21-я «Волга», единственная старая машина… Ну, молодёжная организация — это не горком партии! И она была в таком состоянии, что, конечно, до Домбая не доехала бы — развалилась… Анатолий Матвеевич сказал:

— Едем ко мне в трест ресторанов и столовых, я вам дам талоны на такси. Тогда были такие талоны… Вы подъезжаете на автовокзал, любому таксисту говорите: «Я вам даю талоны в два конца — а вы поедете только туда, а оттуда кого-нибудь заберёте…»

Здание бывшего кафе «Юность». Сейчас в нём находится «Кафе-Глясе».

Фото 2021 г

Анатолий Матвеевич достал талоны на 500 километров, и довёз нас до Пятигорского автовокзала. Мы вышли с Владимиром Семёновичем и начали искать такси. Один таксист, второй — отказались, потому что нужны всем были «живые деньги», а за талоны никто ехать не хотел. Прошло сколько-то времени, может быть минут 20, и мы видим, что к автовокзалу Пятигорска подъезжает 21-я «Волга» бежевого цвета в люксовом исполнении. Вышел оттуда Василий Павлович Бондарев, и с ним вышел ещё один человек… Тогда Василий Павлович был первым секретарём Георгиевского горкома комсомола. Подошёл ко мне говорит: «Игорь, правда, с тобой Высоцкий?» А Высоцкий рядом стоит…

Я говорю: «Знакомьтесь, вот Владимир Семёнович Высоцкий».

«Вам куда надо?» — спрашивает Василий Павлович.

Я отвечаю: «В Домбай».

«Вот вам машина, а это мой друг моряк, с которым я отдыхаю в Ессентуках».

И мы договорились, что мы все вместе едем с Высоцким в Домбай. Владимир Семёнович сел на переднее сиденье рядом с моряком, а я с Василием Павловичем Бондаревым сзади, и вот так мы поехали в Домбай. За это время много было интересных разговоров о съёмках в кино, о творчестве Владимира Семёновича… Он много рассказывал тогда.

Но, когда мы проехали Карачаевск и оставалось совсем немного до Домбая, то дорога оказалась перекрыта, Сошёл сель, и дорога была завалена камнями. Ехать было невозможно. А уже было довольно поздно.

Высоцкий перелез через завал — и пошёл пешком… Вечером позвонили — он устроился в гостинице «Домбай». Но мы договорились о том, что через несколько дней, когда закончатся съёмки в Домбае, за ним приедет кто-нибудь из Пятигорской городской комсомольской организации, и мы проведём концерт для молодёжи города Пятигорска.

Секретарём горкома партии по идеологии и куратором молодёжи был то время Юрии Александрович Костенко, который потом стал директором краевой студии телевидения, ныне живущий в Москве. Я пришёл на следующий день к Костенко и говорю:

«Вот, Высоцкий вчера был в Пятигорске».

Он отвечает:

«Да уже весь город знает, что ты вчера был с Высоцким…»

Я говорю, что есть возможность провести концерт Высоцкого… И мы сразу получили его согласие, потому что мы понимали, что это будет не простой концерт. Согласовали определённый день, отпечатали билеты… Здесь было 75 посадочных мест, но мы раздали 100 билетов. Прошло дня два-три. Александр Иванович Куприн, ныне директор кинотеатра «Космос», тогда был председателем совета молодых проектировщиков при горкоме комсомола. Я приглашаю его, говорю:

«Саша, Высоцкий ждёт в гостинице Домбай, завтра мы находим машину, ты едешь за ним и вечером привозишь его на концерт, который будет в кафе «Юность». Договорились?»

Саша утром берёт машину, едет в Домбай, приезжает в Домбай, заходит в гостиницу, — Высоцкого нет. Находит директора гостиницы. Тот говорит:

«Вы знаете, вчера здесь был большой концерт, прямо у входа в гостиницу «Домбай», Высоцкий пел несколько часов… Альпинисты его уговорили через Клухорский перевал уйти на Сухуми, и рано утром сегодня они ушли».

Прошло часа три времени, звонит мне Саша Куприн из Домбая и говорит:

«Игорь, нет Высоцкого, Высоцкий ушёл в Сухуми».

Я говорю: «Как, а же концерт?» — «Ну, к сожалению, это так!»

Я пришёл в кафе, и вы должны понять моё состояние… Когда я зашёл, люди ждали Высоцкого, а появился первый секретарь горкома комсомола. Я сказал, что Владимир Высоцкий вынужден был уйти в горы и не смог прибыть к нам в город. Концерт отменяется, давайте проведём молодёжный вечер в этом кафе. И мы провели этот вечер, к сожалению, без Владимира Семёновича.

У Высоцкого есть большой друг, который много раз приезжал в Пятигорск — это Вадим Иванович Туманов. Прошло сколько-то времени — я не знаю, может быть, уже я не работал в комсомоле, а уже работал в партии, — у меня дома раздался телефонный звонок. Звонит Вадим Иванович Туманов и говорит: «Игорь, Вадим Туманов». Я говорю: «Вадим Иванович, приветствую вас!» — «Ты знаешь, надо встретиться. Я приду сейчас с одним человеком, с которым нахожусь в городе». Я отвечаю: «Вадим Иванович, да».

До этого я много раз встречался, я знал Римму Туманову, она была диктором краевой студии телевидения, жена Вадима Ивановича. Вадим Иванович — легендарный человек для России, много сделал полезного, у него была первая артель по добычи золота в Бодайбо и так далее…. Прошло время, я вышел к агентству Аэрофлота на улице Октябрьской. Туманов стоял вместе с Владимиром Семёновичем Высоцким.

— Ничего себе!

— И Вадим Иванович говорит: «Ты знаешь, зашёл разговор, что вот была такая ситуация… Володя мне сказал: «Здесь я обещал когда-то дать концерт в Пятигорске, но меня увели ребята альпинисты через Клухорский перевал в Грузию. И тут был молодой парень, он был первым секретарём горкома комсомола молодёжи». А я знал, что ты в комсомоле работаешь и говорю: «А сейчас мы его найдём».

И вот такая встреча состоялась. Потом мы немножко повспоминали, совсем немножко поговорили. Я никогда не забуду, что он мне сказал: «Старик, не ругай меня, я такой человек, ну, ушёл с ребятами, альпинистами, я же им много песен посвятил». И вот такая встреча состоялась.

— Игорь Васильевич, вот две встречи, и на всю жизнь!

— Две встречи, и на всю жизнь, конечно, конечно! Вот уже тридцать лет прошло, а я всё это хорошо помню…

Пятигорск. Январь 1992 г.

Комментарий Валерия Перевозчикова

[Этот текст я послал известному высоцковеду Марку Цыбульскому, он ответил]:

«Здравствуйте, Валерий!

С этим пятигорским воспоминанием надо разобраться. В 1972 году этого не могло быть однозначно. Единственный раз, когда пересекались понятия «Одесская студия», «Домбай» и «Высоцкий» — это 1966 год, съёмки «Вертикали». Тогда ВВ на самом деле доехал до Минеральных Вод. Помнится, об этом есть в письме к Абрамовой, но о Пятигорске он ничего не говорит — равно как и поездке или походе в Сухуми. Посмотрите «Факты его биографии». То есть, я пока как-то не уверен, что в этих воспоминаниях всё правда…

Вопросов очень много. Вы можете найти тех людей, которых упоминает И. Калинский, и опросить их? В этом случае материал будет обширнее, да и точнее. Пишите!

Марк, 17 мая 2011 г.»

Первым я нашёл Александра Ивановича Куприна — члена Союза писателей России, вот его рассказ:

«Это 68-й год… В тот день я посмотрел фильм «Хозяин тайги». Замечательный фильм — с Высоцким… Захожу в здание горкома партии к Игорю Калинскому — он тогда был первым секретарём горкома комсомола. У него сидит парень, что-то пишет. И вид у того парня неважнецкий… Ну, думаю, оперотряд поработал — пишет объяснительную. Спрашиваю у Игоря потихоньку, что за парень…

— Да, ты что?! Это же Высоцкий!

— Как Высоцкий?! Я только что видел Высоцкого в кино…

Пятигорский летний кино-концертный зал «Камертон» (в прошлом «Зелёный театр») на территории парка им. С. М. Кирова, где по некоторым сведениям в сентябре 1979 г. состоялись два выступления Владимира Высоцкого.

Фото 2021 г.

Познакомились… И мы втроём пошли через весь город в кафе «Юность»… Сели обедать. Ещё туда пришёл директор треста столовых и ресторанов Анатолий Матвеевич Хазанов. Договорились, что Высоцкий выступит в этом кафе… А я в субботу еду за Владимиром Семёновичем в Домбай.

Приезжаю, захожу к директору гостиницы… А он мне говорит:

— Вы знаете, Высоцкий тут такое устроил: три дня он пел… и пил тоже… А потом ушёл с ребятами через перевал в Грузию…»

Ещё про это — по памяти… (Из старого разговора с А. В. Свидерским).

1968 год… Мы с Володей после «Вертикали» живём в Сухуми (Клухорский перевал выходит на Сухуми), у тёти… Дверь из квартиры выходит прямо на улицу… Сулгуни, домашнее вино… Один раз Володя пел прямо на улице…

И ещё про 68-й год. В 1979 году — я был в Теберде… (Разговор на старой турбазе — она одного типа и одного времени с Домбайской).

— …Высоцкий тогда выступал у нас, ему нужны были деньги… Мы пустили шапочку по кругу, собирали по рублю…

Про сегодня. В. В. Суслова умерла, ушёл из жизни А. М. Хазанов, два года, как скоропостижно скончался И. В. Калинский.

Ответ Марка Цыбульского:

«Я всё понял! Это был июль 1970 года! У вас есть сборник интервью Игоря Рогового «О Владимире Высоцком»? (Москва 1995 г.) Вот там собрано несколько воспоминаний о том, как Высоцкий гудел в альплагерях «Баксан», «Шхельда», «Торпедо» и других. «Баксан» там рядом. Там, кстати, какие-то грузины рядом с ним были — вот оттуда он и попал в Сухуми. Это было время загула. Но, во всяком случае, понятно главное — это не имело отношения к съёмкам Одесской студии, но это и не был 1968 год. Так что вопрос с датировкой ясен — и добавляется ещё один действительный эпизод конца июля 1970 г.»

Посылаю материал Юрию Анатольевичу Куликову — старшему научному сотруднику Музея Высоцкого в Москве. Его ответ:

«Валерий Кузьмич!

Вот карточка из архива Игоря Рогового:

«Хазанов А. М. — коллекционер зажигалок из Пятигорска. В его коллекции под номером 229 на обратной стороне карточки-паспорта написано: «Всегда встречаю хороших людей. Сегодня случай мне не изменил. Спасибо. Вл-р Высоцкий. 20 июля 1970 г.»

Ответ Марка Цыбульского:

«А вот это роскошно! Значит, событие точно было — и оно датировано!!!»

Пятигорск, июнь 2011 г.

Комментарий от редактора

Что касается датировки указанного события, то оно никак не могло состояться ранее 1970 г., так как само кафе «Юность» было открыто только в 1970 году, причём, по моим сведениям, ближе к его окончанию — точнее установить не удалось. В любом случае, Высоцкий был в совсем недавно открывшемся заведении, только набиравшем популярность.

Страничка из дневника Владимира Маслова

Относительно же концерта Высоцкого в Пятигорске, состоялся он всё-таки или нет, — доподлинно до сих пор не установлено. Ходили упорные слухи о его выступлении в Зелёном театре, на территории парка им. С. М. Кирова (В 1980-е годы Зелёный театр был реконструирован, теперь он называется летний кино-концертный зал «Камертон»), и даже называлась дата этого выступления — 27 сентября 1978 года, в тот же день, когда состоялись концерты в Кисловодске. Но данный факт до сих пор не подтверждён — ни аудиозаписью, ни фотографиями, ни воспоминаниями очевидцев. (Несмотря на то, что автор материалов этой книги — Валерий Кузьмич Перевозчиков — проживал непосредственно в Пятигорске). Единственным документальным свидетельством, подтверждающим выступление Высоцкого в Пятигорске, является запись в дневнике Владимира Маслова, который с 1976 года часто был ведущим на гастрольных выступлениях Высоцкого. Там, среди прочих городов, где в тот приезд проходили его концерты, значится и Пятигорск. Причём, в числе последних — после Кисловодска, где выступление Высоцкого состоялось вечером 27 сентября. То есть либо 27-го (что маловероятно — чисто по времени), либо, скорее всего, 28-го. Ошибка в записях Маслова практически исключается, всё-таки это был по сути финансовый документ. Тем не менее, вопрос пока остаётся открытым.

Валерий Павлович Янклович

«Про 25–28 июля 1980 года»

— Валерий Павлович, когда приехал Макаров?

— Артур приехал ближе к вечеру 25-го. Я-то встречал Марину…

— А правда, что уже 26-го Марина на кухне накрыла стол — сухое вино, бутерброды — как принято на Западе?

— Это постоянно было — и 26-го и 27-го… Все, кого пропускал Семён Владимирович, могли зайти, попрощаться с Володей, а потом как бы помянуть. Но не знаю, говорили там что-нибудь или нет.

— А как решался вопрос с кладбищем?

— Вначале говорили о некрологе, а потом решался вопрос с кладбищем… Да, с утра приезжала милиция. И нужна была справка о смерти, поэтому я всё время ждал Федотова…

Семён Владимирович настоял, чтобы не было вскрытия, но уже после того, как Федотов организовал справку о смерти…

Врачебная справка о смерти Владимира Высоцкого (фрагмент)

Было же две бригады — первую сразу вызвал Федотов, а вторая потом — вызвали по телефону… Вот тогда и приезжала женщина, которая сделала заключение о ненасильственной смерти.

— А справку о смерти дала участковый врач — Шведчикова?[8]

— Это было уже позже. А первый осмотр тела проводила вот та женщина, которая приехала со второй бригадой… И тут же Сульповар организовал заморозку тела. И это было главным аргументом — против вскрытия тела…

— Когда у Марины возникла идея увезти сердце Высоцкого? Вроде бы, она даже договорилась с Годяевым, что он это сделает по дороге из дома в театр. Но это же было бы невозможно…

— Нет, Игорёк хотел пригнать реанимобиль, и там это сделать… Но Марину отговорили.

В ночь на 26-е в квартире остались только Марина и Нина Максимовна… В 3 часа ночи мне позвонила Марина. И я поехал на Малую Грузинскую… Тебе Нина Максимовна не рассказывала о чём они говорили?

— Нет.

Мы проговорили до утра… Вначале Марина спросила — где её письма? Я не знал… Был снят вопрос с наркотой — никому ничего не говорить…

Посмертная маска Высоцкого

26-го я позвонил Васильеву, он приехал… Марина ему помогала снять посмертную маску — она сама когда-то занималась скульптурой.

— Остаётся загадкой — где же третья маска… Может быть, у Макарова?

— Ну, может быть… А он сам, что говорит? Ты же с ним общаешься.

— Напрямую я у него не спрашивал. А сам он в разговорах не говорит ни да ни нет…

— А дети постоянно были?

— Да, нет, они приходили-уходили… А я как ночью приехал, так 26-го до конца дня и не выходил из квартиры… А 27-го решались важные вопросы — как быть с квартирой, с дачей… Марина писала это письмо Суходреву… Или это было уже после похорон? Вот это надо установить точно. Родители при Марине ни во что не вмешивались — всё решала Марина. А когда она уехала — вот тут они поднялись…

— Какие отношения в эти дни у Марины и детей?

— И тогда, и до определённого момента Марина была для них безусловным авторитетом… Это потом, на 40-й день или даже гораздо позже Никита мог ей сказать: «Вы нас ограбили…» А в те дни всё решала Марина. Конфликты начались после вопроса — каким быть памятнику. Это примерно через год…

— А сами похороны?

— В ночь с 27-го на 28-е мы договорились, что повезём Володю в театр на реаниамобиле. И чтобы было меньше народу — привезём в 4 часа утра… Ночью Марина Володю загримировала, причесала, Нисанов сделал несколько снимков.

— Где стоял гроб?

— Гроба в квартире ещё не было. Его привезли поздно вечером, и он стоял на площадке… Володю положили в гроб поздно вечером, почти ночью.

— Подтвердились эти предположения, что Марина завещала похоронить себя рядом с мужем?

— Как предположения?! Марина при мне писала официальное письмо: «Прошу похоронить меня рядом с мужем — Владимиром Семёновичем Высоцким…» И оно должно быть нотариально заверено.

— А кто заказывал гроб? Это же было «изделие № 6» — правительственный гроб?

— Гроб заказывал я, Гельфанд помогал… У них там чего-то не хватало, доставали… Подробностей я не помню, но за всё было заплачено, всё до копейки — и за могилу, и за гроб.

— Но могильщики же денег не взяли?

— Как не взяли?! Это вначале… А когда на девятый день мы с Севой пошли, зашли в их комнатку — и там расплатились. Полностью.

— Я на кладбище не был — стоял в этой громадной очереди в театр, но потом говорили, что после похорон на Ваганьковском раздавали фото Высоцкого с автографом.

— Это снимок Нисанова, а наложение и печать делали в каком-то ателье, я уже не помню где. Но это было ещё до смерти Володи. Да, раздавали и в театре тоже…

Утро 28 июля 1980 г. Панихида в холле подъезда дома № 28 по Малой Грузинской улице. Слева направо: Семён Владимирович Высоцкий, Евгения Степановна Высоцкая-Лихалатова, Оксана Афанасьева (Ярмольник), Пьер (сын Марины Влади), Валерий Янклович, Никита Высоцкий, Марина Влади, Нина Максимовна Высоцкая, Игорь Годяев

Когда мы привезли Володю в театр — ещё ничего не было готово. Устанавливали постамент, расставляли стулья… Я всё боялся, как поведёт себя Таня Иваненко, но всё обошлось. А Ксения была дома, и в подъезде, где прощались жильцы дома, — всё было почти официально… Есть фотография, где она стоит у гроба, по-моему, рядом с Пьером… Привезли в театр, до начала панихиды было ещё много времени… Марина всё время была у Любимова в кабинете…

А когда мы вышли я обалдел, когда увидел эту генеральскую машину… И вот тут началось удивление, когда увидели сколько народу пришло попрощаться с Высоцким… Конечно ждали, что будет много народа, но чтобы столько!? А часов в десять Трифонов сказал: «Как теперь умирать после Высоцкого?!»

Примечания

1

По свидетельству Аркадия Васильевича Свидерского, случай такой действительно был, но Володя Высоцкий по каким-то причинам тогда не пошёл.

«Я спрашивал всех ребят, которые названы у Перевозчикова в числе ходивших сниматься в этой массовке. Кстати, меня среди них не было, тут Лёва ошибся. <…> А из неназванных людей есть ещё Игорь Герасимов, тоже наш одноклассник: он снимался в массовке, и сам видел кого-то из них на экране…» (Ред.)

2

Данное утверждение из разряда многочисленных «легенд». Сам Высоцкий вполне определённо сказал об этом в интервью газете «Комсомолец Донбаса» (Донецк, 22.05.1977 г., стр. 4): «Мне особенно обидно сегодня, что так и не удалось сняться ни в одном из фильмов Шукшина». И буквально за неделю до смерти, на своём последнем выступлении (16 июля 1980 г. Московская обл., г. Калининград [Королёв], ДК им. Ленина) пояснил конкретную причину: «Вася Шукшин <…> хотел, чтобы я пробовался у него. Но он уже раньше обещал [эту роль] Куравлёву». Впрочем, фотопробы Высоцкого всё-таки были сделаны. (Ред.)

3

На самом деле, имя Войтенко не Виктор, а Виталий. (Ред.)

4

Арисифи (точнее Арресифе; исп. Arrecife) — это не остров, а испанский муниципалитет, входящий в провинцию Лас-Пальмас в составе автономного сообщества Канарские острова. Находится на острове Лансароте, является его столицей. Главный туристический объект города — крепость Сан-Хосе, в которой располагается Музей современного искусства. Скорее всего, Высоцкий и Марина Влади в нём побывали. Но главной достопримечательностью острова является одна из самых больших в мире вулканических пещер — Куэва-де-лос-Вердес, которая, видимо и была целью их поездки на остров. (Ред.)

5

Турунда представляет собой тампон из бинта/марли, скрученный в спираль, маленькую узкую полоску, или жгут из ваты, пропитанный раствором антибиотика или антибактериальной мазью. Применяются для лечения воспалительных недугов (гайморит, отит) и ран, которые сопровождаются гноетечением. (Ред.)

6

Книга, о которой идёт речь, находится в музее Высоцкого. После смерти сына Семён Владимирович «на всякий случай» забрал все книги зарубежных издательств из квартиры на Малой Грузинской и хранил у себя дома, где все они и были обнаружены после его кончины. (Ред.)

7

Расшифровка видеозаписи — Владислав Родионов.

8

Со справкой не всё ясно. Здесь представлена единственная известная на сегодняшний день копия такой справки. Но на мой взгляд, подлинность её вызывает большие сомнения многими деталями: (начиная с даты выдачи, и далее — на обороте — неразборчивая фамилия и подпись врача, неразличимая печать, факт выдачи её районной поликлиникой, а не врачом «скорой помощи», который зафиксировал факт смерти и дал заключение, обозначенный диагноз) Да и вообще само наличие такой справки, на основании которой выдаётся Свидетельство о смерти в ЗАГСе, а сама она подлежит изъятию.

Content

Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга вторая
Интервью и литературная запись Валерия Перевозчикова

От издательства

Стоял тот дом, всем жителям знакомый

Предисловие

Михаил Яковлевич Яковлев

Леонид Евсеевич Эгинбург

Юрий Борисович Гладков

Михаил Иосифович Туманишвили

Эдуард Валентинович Борисов

Карина Степановна Диодорова

В наш тесный круг не каждый попадал

Марина Михайловна Добровольская

Дина Михайловна Калиновская

Алексей Николаевич Чардынин

Феликс Михайлович Дашков

Борис Аркадьевич Диодоров

Юрий Петрович Любимов

Я умру, говорят — мы когда-то всегда умираем

Давид Львович Боровский

Александр Алексеевич Трофимов

Мати Тальвик

Алексей Борисович Штурмин

Леонид Владимирович Сульповар

Анатолий Павлович Федотов

Владимир Леонидович Шехтман

Уйду я в это лето в малиновом плаще

Валерий Натанович Нисанов

Бабек Серуш

Спасибо вам, мои корреспонденты…

Наталия Владимировна Серуш

Олег Николаевич Халимонов «Из воспоминаний…»

Аркадий Натанович Стругацкий

Людмила Владимировна Абрамова «Живой Высоцкий»

Лидия Михайловна Ведищева «Гастроли Высоцкого в Ставрополе»

Игорь Васильевич Калинский «Один день в Пятигорске»

Валерий Павлович Янклович «Про 25–28 июля 1980 года»

Примечания