Деннис Лихэйн

Маленькие милости

Данная книга является художественным произведением. Все имена, персонажи, места и события, описанные в романе, вымышлены либо использованы условно. Любое сходство с реальными событиями, местами, организациями и лицами, живущими или умершими, совершенно случайно.

Для Чисы

Невозможно полностью отгородиться от себе подобных. Чтобы жить в пустыне, нужно быть святым.

Джозеф Конрад «На взгляд Запада»[1]

Small mercies. Copyright © 2023 by Dennis Lehane. All rights reserved.

© Молчанов М.Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Историческая справка

21 июня 1974 года судья Федерального суда округа Массачусетс Уэнделл Артур Гэррити-младший в деле «Морган против Хеннигана» постановил, что Школьный комитет Бостона «систематически ущемлял права темнокожих учащихся государственных общеобразовательных школ». Единственным выходом из ситуации была десегрегация посредством смешения школьников, для чего их предлагалось возить на автобусах в соседние районы – такая схема получила название «басинг»[2].

Было решено, что обмен учащимися произведут средняя школа Роксбери, населенного преимущественно афроамериканцами, и средняя школа Южного Бостона, населенного преимущественно белыми европейцами. Постановление вступало в силу с началом нового учебного года – 12 сентября, то есть менее чем через девяносто дней с момента подписания. За это время школьникам и их родителям предстояло подготовиться к новым реалиям.

То лето в Бостоне выдалось очень жарким и сухим.

Глава 1

Ночью вырубилось электричество, и рассвет жители района встречают в духоте. В квартире семейства Феннесси перестал крутиться оконный вентилятор, а холодильник покрылся испариной. Проснувшись, Мэри Пэт заглядывает в спальню к дочке: Джулз лежит поверх одеяла и, приоткрыв рот, тихонько сопит в мокрую от пота подушку. Мэри Пэт идет на кухню и закуривает сигарету – первую за сегодня. Выдыхая дым в окно над раковиной, она чувствует, как уже пышет жаром кирпичная кладка.

Что кофеварка не работает, Мэри Пэт понимает, только попытавшись ее включить. Можно было бы приготовить кофе на плите, но газовая компания, устав от вечных «завтраков», на прошлой неделе перекрыла газ за неуплату. Мэри Пэт взяла подработку на обувной фабрике, и там ей нужно отпахать еще три дополнительные смены, а потом дойти до офиса поставщика, закрыть долг и написать заявление. Только тогда можно будет снова жарить курицу в духовке и кипятить воду.

Оттащив в гостиную мусорное ведро, она сгребает туда пивные банки и вытряхивает пепельницы с журнального столика, с тумбочки возле дивана и еще одну – с телевизора. В темном экране она видит свое отражение: спутанные немытые волосы, дряблый подбородок, майка и шорты – ничего общего с образом, застывшим в голове. А еще – даже в сером стекле – видны венозные узоры на икрах. Как? Откуда? Ей ведь всего сорок два!.. Ну да, в двенадцать кажется, что быть сорокалетним – это стоять одной ногой у Бога в приемной, но на самом деле нет никакой разницы, двенадцать тебе, двадцать один или тридцать три. Мэри Пэт чувствует себя на все эти возрасты сразу, но не стареет, нет. Только не сердцем. Только не душой.

Уставясь на двойника в кинескопе, она убирает со лба прилипшие волоски, и тут раздается звонок в дверь.

После серии грабежей и нападений на людей в их собственных квартирах два года назад, летом семьдесят второго, Жилищное управление Бостона наконец раскошелилось на дверные глазки. Выглянув в мятно-зеленый коридор, Мэри Пэт видит Брайана Ши с охапкой каких-то палок в руках. Как почти все парни Марти Батлера, Брайан выглядит строже священника. В их шайке не допускается никаких длинных волос и бандитских усов, никаких бакенбард, брюк клеш и туфель на каблуках. И уж тем более никаких веселеньких узоров вроде «огурцов» или тай-дай[3]. Брайан Ши одет по моде прошлого десятилетия: белая футболка под темно-синим «харрингтоном»[4]. (Вообще, «харрингтоны» – темно-синие, бежевые, иногда коричневые – фирменная черта парней Батлера. Эти куртки они носят даже в такую жару, как сегодня, когда столбик термометра уже с утра в районе восьмидесяти по Фаренгейту, и только зимой меняют на пальто или укороченные кожанки на меховой подкладке. А с наступлением весны члены шайки, все в один день, вновь достают из шкафов непременные «харрингтоны».) Щеки у Брайана гладко выбриты, светлые волосы подстрижены под бокс, на ногах – сероватые чиносы и все в царапинах черные полусапоги с «молниями» по бокам. Глаза цвета средства для мытья окон смотрят слегка надменно, будто Брайану известны потаенные секреты собеседника и он находит их забавными.

– Как дела, Мэри Пэт? – здоровается Ши.

Она мысленно представляет, как выглядит со стороны: волосы похожи на слипшиеся макароны, лицо покрывают грязные разводы…

– Привет, Брайан. Света нет.

– Марти уже сделал пару звонков, так что все решается.

– Помочь? – Она кивает на палки.

– Было бы неплохо. – Он поправляет охапку и ставит ее на пол у двери. – Это для табличек.

На майке пятно – кажется, от пролитого вчера «Миллера». Интересно, чувствует ли Брайан Ши запах?

– Каких табличек?

– На митинг. Тим скоро за ними забежит.

Мэри Пэт убирает палки в подставку, где скучает одинокий зонт со сломанной спицей.

– Все будет, значит?

– В пятницу. Пойдем прямо на площадь перед мэрией. Пошумим, как и обещали. Только нужно собрать весь район.

– Обязательно. Я буду.

Брайан вручает ей стопку листовок.

– Вот эти нужно раздать сегодня до полудня. Ну, пока совсем пекло не началось. – Ребром ладони он утирает пот, струящийся по гладкой щеке. – Хотя оно, наверное, уже.

Мэри Пэт смотрит на верхнюю бумажку:

!!!!!!!! БОСТОН АТАКОВАН СУДОМ!!!!!!!!

В ПЯТНИЦУ 30 АВГУСТА ВЫХОДИ ВМЕСТЕ С ОБЕСПОКОЕННЫМИ РОДИТЕЛЯМИ И ГОРДЫМИ ГРАЖДАНАМИ ЮЖНОГО БОСТОНА НА МИТИНГ ПЕРЕД МЭРИЕЙ! ПОЛОЖИМ КОНЕЦ СУДЕБНОМУ ПРОИЗВОЛУ!

РОВНО В ПОЛДЕНЬ!

НИКАКОГО БАСИНГА!

НИКОГДА!

МЫ НЕ ДОПУСТИМ!

– У каждого свой участок. Тебе нужно охватить… Так, ща. – Брайан сует руку под куртку и достает список. – Мерсер от Восьмой до Дорчестер-стрит плюс Телеграф-стрит до парка. Ну и всё, что вокруг парка.

– Нехило так адресков.

– Это ради Большого Дела, Мэри Пэт.

Обычно, когда парни Батлера чего-то просят, подразумевается, что взамен ты получаешь их «крышу». В лоб, конечно, этого никогда не говорят, придумывая тот или иной благородный повод: помощь ирландским повстанцам, голодающим детям у черта на рогах, семьям ветеранов… Наверное, какие-то деньги и правда идут на эти нужды. Однако борьба с басингом – по крайней мере, пока – выглядит вполне искренней. Как будто и правда Большое Дело. Хотя бы потому, что до сих пор с жильцов Коммонуэлса никто не взял и цента. Знай выполняй поручения, и всё.

– Тогда, конечно, с радостью, – говорит Мэри Пэт. – Ладно, шучу.

Брайан устало вздыхает:

– Шутников развелось – каждый первый. Живот надорвешь… Рад был видеть, Мэри Пэт. Надеюсь, свет скоро дадут.

Козырнув на прощанье в воздухе, он уходит по зеленому коридору.

– Эй, Брайан, погоди!

Он останавливается и оглядывается.

– А что будет после протеста?.. Ну, не знаю, если не поможет?

Он пожимает плечами:

– Поглядим.

«Почему бы просто не взять и не пристрелить судью? – думает Мэри Пэт. – Вы, мать вашу, парни Батлера. Мы платим вам за “крышу”, вот и прикройте нас! Защитите наших детей. Прекратите это».

А вслух говорит:

– Спасибо, Брайан. Передавай привет Донне.

– И ты от меня Кенни. – Он снова козыряет, но вдруг спохватывается, видимо, вспомнив последние сплетни, и виновато бормочет: – Ну то есть в смысле…

– Передам, – коротко бросает Мэри Пэт, прекращая его мучения и разговор.

Брайан неловко улыбается и уходит.

Она закрывает дверь и, обернувшись, видит за кухонным столом Джулз. Дочь курит из ее пачки.

– Свет, блин, что ли, вырубили? – спрашивает она.

– Ага, и тебе доброе утро, – отвечает Мэри Пэт. – «Доброе утро, мам». Или язык отсохнет?

– Доброе утро, мам. – Улыбка у Джулз одновременно теплая, как солнце, и холодная, как луна. – Мне нужно в душ.

– Так иди.

– Вода же ледяная.

– На улице уже под девяносто.

Мэри Пэт отбирает у дочери свою пачку тонких. Джулз, закатив глаза, затягивается и долго выдыхает дым в потолок.

– Чего он приходил?

– Кто, Брайан?

– Ага.

– Откуда ты знаешь Брайана Ши? – Мэри Пэт закуривает вторую сигарету за день.

– Ну ма-а, – раздраженно протягивает Джулз. – У нас на районе все «знают» Брайана Ши. Откуда еще мне его знать?.. Так чего он хотел?

– Звал на шествие. На митинг. В пятницу.

– Бесполезняк. – За притворным безразличием Джулз чувствуется страх, от которого в глазах вечно влага, а под ними – темные круги.

Все-таки дочка красавица. Всегда была. А теперь явно стареет – всего-то в семнадцать лет! Причин, конечно, хоть отбавляй: тут тебе и жизнь в Коммонуэлсе (из таких мест редко выходят топ-модели и королевы красоты – неважно, какими прелестными малышками они были), и потеря брата, и уход отчима, причем как раз в тот момент, когда уже верилось, что он с ними навсегда, и, наконец, навязанный государством перевод в новую школу, да притом в районе, куда белым после заката соваться небезопасно. И все это не считая семнадцатилетия – возраста, когда влипаешь хрен пойми во что со своими придурочными дружками.

Мэри Пэт в курсе, что сегодня молодежь поголовно торчит на марихуане и кислоте. Ну и пьянствует, куда без этого. В Южке[5] дети, можно сказать, рождаются на свет с бутылкой «Шлица» в одной руке и пачкой «Лакиз»[6] в другой. А ведь есть еще гребаные шприцы и коричневый порошок, который превращает здоровых ребятишек в трупы или полутрупы меньше чем за год, – вот самая страшная дрянь. Если Джулз ограничится пивом и сигаретами, ну и, может, косячком время от времени, то просто испортит внешность. Все одно в социальном жилье красоту хрен сохранишь. Но упаси Господь она пересядет на наркоту… Еще одной утраты Мэри Пэт просто не вынесет.

Лишь пару лет назад она осознала, что Джулз вообще нельзя было растить здесь. Это тебе не Мэри Пэт, будто сошедшая с конвейера по выпуску суровых ирландских бабищ: широкоплечая, коренастая, крепко сложенная – хоть сейчас на роллер-дерби[7] или в какой другой командный спорт; достаточно взглянуть на ее фотографии в младенчестве и детстве. Многие охотнее сошлись бы один на один с бешеной бродячей собакой, чем связались с девчонкой из Южки, да еще и выросшей в социальном жилье.

Но то Мэри Пэт.

А вот Джулз, наоборот, длинная и жилистая, с копной мягких волос цвета красного яблока. Все ее существо, хрупкое и женственное, будто бы заранее обречено на разбитое сердце, как шахтер на антракоз. Даже не верится, что столь нежное создание – нежные глаза, кожа, душа – родилось из чрева Мэри Пэт. И нежность эту не скрывали ни грубые манеры, ни курево, ни даже умение ругаться, как сапожник, и плеваться, как грузчик. Мать Мэри Пэт, Луиза – или Уиззи – Флэнаган, эталон крепкой ирландской бабищи, взмыленная после очередного ужина по случаю Дня благодарения, не раз говаривала дочери: «Ты либо дерешься, либо бежишь. Только бежать иногда бывает некуда».

Мэри Пэт все чаще задумывается, как бы им свалить из Коммонуэлса, пока дочери не пришлось на себе узнавать, что из слов бабушки про нее.

– Ну и где там будет ваш митинг? – спрашивает Джулз.

– В центре.

– Да ну? Чё, прям через мост пойдете? – Дочка тушит сигарету и с кривой усмешкой меряет мать взглядом. – Ты себя в зеркало-то видела?

– Мы пойдем к самой мэрии. – Мэри Пэт кладет ладонь ей на руку. – Там мы им, на хрен, покажем, никуда не денутся. Пусть знают, что мы за своих детей горой.

В улыбке у Джулз читаются одновременно надежда и обреченность.

– Правда? – Она опускает голову и еле слышно шепчет: – Спасибо, ма.

– Конечно, правда, моя маленькая!

Мэри Пэт сглатывает подступивший к горлу комок. Это был, пожалуй, самый долгий их разговор – вот так, наедине, по душам – за последние месяцы. Мэри Пэт уже и позабыла, насколько это приятно.

Короткий хлопок и треск. По полу и стенам прокатывается дрожь, после чего над плитой загорается лампочка, а оконные вентиляторы приходят в движение. В соседних квартирах оживают и начинают перекрикивать друг друга радиоприемники и телевизоры. Кто-то радостно улюлюкает.

С визгом «Чур я в душ первая!» Джулз вскакивает с табуретки и несется в ванную, будто увидела знакомого, которому должна денег.

Мэри Пэт наконец варит себе кофе, идет с чашкой в гостиную, берет опорожненную недавно пепельницу и включает телевизор. В новостях только и разговоров, что об их Южке да наступающем учебном годе. Черных детишек будут возить автобусами сюда, белых – в Роксбери. Ни одну из сторон эта перспектива не радует.

Исключение составляют, конечно же, агитаторы – черные, которые подали в суд на Школьный комитет и вообще последние лет девять забрасывали его жалобами, потому что им, видите ли, всё не так. Работая в Мидоу-лейн-мэнор и на обувной фабрике, Мэри Пэт повидала черных достаточно, чтобы не считать их поголовно бессовестными и ленивыми. Среди них хватало добропорядочных, трудолюбивых, воспитанных, хотевших того же, чего и она: нормально зарабатывать, по-человечески питаться и спокойно растить детей. Поэтому Мэри Пэт и учила своих сына и дочь, что в ее присутствии «ниггерами» можно называть только тех, кто ведет себя нагло, нигде не работает, не живет с семьей, а детей рожает лишь ради пособий.

– Ну, ма, это ты перечислила всех, кого я встречал, – сказал Ноэл незадолго до отбытия во Вьетнам.

– И скольких ты встречал, если не секрет? – поинтересовалась Мэри Пэт. – Что, много цветных шатаются по Вест-Бродвею?

– Ну нет, зато в центре их до фига. И в метро. – Он поднял руку, будто держится за поручень, а другой почесал под мышкой, угукая, как шимпанзе.

– Веди себя прилично! – Мэри Пэт отвесила ему подзатыльник. – Я тебя таким невежей не воспитывала.

Сын в ответ только улыбнулся.

Господи, как ей не хватает этой улыбки… Впервые Мэри Пэт увидела ее, широкую и кривоватую, когда Ноэл, насосавшись молока, лежал у нее на руках, и в сердце открылось пространство, которое не закрывается до сих пор, как ни придавливай.

Ноэл тогда поцеловал мать в макушку:

– Ты в курсе, ма, что слишком правильная для наших трущоб?

И с этими словами ушел на улицу. В Южке всякий ребенок любил торчать на улице, но больше всех – дети из социального жилья. Сидеть дома им было так же невмоготу, как богатеньким ублюдкам сидеть на работе. В четырех стенах приходилось нюхать соседскую еду, слушать ссоры, скрип кроватей, смыв в туалете, радио, магнитофоны и телики. Иногда казалось, будто ты наяву чуешь запах чужих потных подмышек, прокуренного дыхания и немытых ног…

Джулз заходит в гостиную в старом клетчатом халатике, который ей уже размера на два мал, и начинает вытирать волосы полотенцем.

– Ну что, идем?

– Куда?

– Ты, вообще-то, обещала мне закупиться к школе.

– Когда?

– Сегодня, блин. Ма, ты чё?

– А кто платить будет?

– Ну хорош придуриваться.

– Я не придуриваюсь. Ты в курсе, что плита не работает?

– Ну и чё? Все равно ты ни хрена не готовишь.

Мэри Пэт не выдерживает и в ярости вскакивает с дивана.

– Это кто не готовит, мерзавка?! Нам просто газ перекрыли!

– И кто в этом виноват?

– Работу себе найди, поняла? Еще раз такое услышу, волосы выдеру!

– Я работаю вообще-то.

– Нет, милая моя, подработки не считаются. С них за квартиру не заплатишь.

– Ага, как и за газ, походу.

– Богом клянусь: еще одно слово из твоего поганого рта и ты у меня до следующей недели с постели встать не сможешь!

Джулз, подняв кулаки, начинает скакать по комнате – натуральный боксер на ринге, еще и в своем комичном халатике да с полотенцем на плечах – и при этом чуть не ржет. Мэри Пэт тоже не в силах удержать смех.

– Руки опусти, а то по зубам себе, чего доброго, заедешь – всю жизнь будешь шепелявить.

Джулз щерится и, не прекращая дурацкую пляску, показывает два средних пальца.

– Ну так что, в «Робеллз»?

– Говорю тебе: денег совсем нет.

Джулз останавливается и обматывает полотенцем голову.

– Вот не надо. Есть. Может, на газ не хватит, но уж на «Робеллз»…

– Нет, – отрезает Мэри Пэт. – Не хватит.

– Хочешь, чтобы я пошла в школу к этим африкосам и выглядела беднее их? – Глаза у дочери наполняются слезами, и она яростно утирает их краешком полотенца. – Ма, ну пожалуйста!

Мэри Пэт представляет, каково той будет в первый же день, испуганной и дрожащей, с огромными карими глазами.

– Ладно, пара «баков» найдется, – уступает она наконец.

Джулз бухается на колени, изображая благодарность.

– О спасибо тебе!

– Только сначала ты поможешь мне обойти несколько домов.

– Вот щас не поняла. Каких еще домов?

* * *

Начинают с Дорчестер-Хайтс, стучат во все дома вокруг парка и монумента[8]. Много кого нет (или, может, притворяются, приняв Мэри Пэт с Джулз за научных христиан[9], распространяющих свое «евангелие»), но остальные открывают. Убеждать почти никого не приходится: праведного гнева и недовольства в избытке. В пятницу будут все.

– А хрен ли, – прокуренным голосом говорит им пожилая женщина с ходунками, – конечно, придем!

* * *

Заканчивают обход уже ближе к вечеру. Солнце садится – точнее, опускается в бурые клубы дыма, что бесконечной лентой ползут с ТЭЦ в конце Вест-Бродвея. Они заходят в «Робеллз», где Джулз выбирает себе тетрадку, упаковку ручек, синий нейлоновый ранец, пару джинсов с широким клешем и высокой посадкой. После этого идут в супермаркет «Финэст», где Мэри Пэт покупает упаковку замороженной еды. На вопрос, чем будет ужинать она, Джулз напоминает о своей вечерней свиданке с Рамом. Стоя в итоге в очереди на кассу с едой на одного и номером «Нэшнл инквайрер», Мэри Пэт думает: «Не хватает только стикера на лбу с надписью “Одинокая, стареющая и толстеющая”».

По дороге домой Джулз ни с того ни с сего спрашивает:

– А ты когда-нибудь задумывалась, есть ли что-то после всего этого?

– Чего-чего?

Джулз сходит с бордюра на проезжую часть, чтобы не наступить на толпу муравьев, объедающих разбитое яйцо. Обойдя молодое деревце, снова поднимается на тротуар.

– Просто, ну, типа, казалось ли тебе когда-нибудь, что все должно быть так, а на деле иначе? И ты не знаешь, правильно ли это, потому что ничего другого, типа, не видела? А видела только, ну, вот это. – Она обводит рукой Олд-Колони-авеню, по которой они идут, и чуть-чуть отклоняется, чтобы не задеть Мэри Пэт. – Ну ты ведь чувствуешь, да?

– Чувствую – что?

– Что ты не для этого была создана. Вот здесь. – Джулз стучит себе по груди.

– И для чего ты не была создана, милая? – спрашивает Мэри Пэт, откровенно не понимая, о чем говорит дочь.

– Нет, нет, я не про это…

– Хорошо, а про что тогда?

– Я, короче, к тому, что не понимаю, почему не чувствую того же, что чувствуют другие.

– По поводу?

– Да по поводу всего. Вообще… Блин! – Джулз вскидывает руки.

– Да чего же? – допытывается Мэри Пэт. – Скажи толком.

– Да я просто, ма… В общем… Так, ладно, щас.

Дочь беспомощно водит пальцами в воздухе, затем останавливается и прислоняется к ржавой полицейской телефонной будке.

– Я не понимаю, – почти шепчет она, – почему все так, как есть.

– Ты про школу? Про басинг?

– Что?.. Нет! Ну то есть да. Примерно. В общем, я не понимаю, как быть дальше.

«Она что, про Ноэла?»

– В смысле, после смерти?

– Ну и это тоже. Или, в общем, когда мы… А, забей!

– Ну нет, договаривай.

– Проехали.

– Джулз, пожалуйста.

Та смотрит Мэри Пэт прямо в глаза – считай, впервые с того, как шесть лет назад у нее начались месячные, – и взгляд этот одновременно обреченный и полный надежды. На мгновение Мэри Пэт узнает в нем себя… Но какую себя? Когда она в последний раз вот так на что-то надеялась и верила в такую глупость, будто где-то у кого-то есть ответы на вопросы, которые она даже не в состоянии облечь в слова?

Джулз отводит взгляд и закусывает губу, как делает всегда, сдерживая слезы.

– Я к тому, ма, куда мы идем? Что будет на следующей неделе, в следующем году? Зачем н-на хрен, – она начинает захлебываться, – мы всё это делаем?

– Делаем – что?

– Да всё, блин: ходим, покупаем еду, просыпаемся, ложимся спать, снова встаем… Чего мы, ну, это, добиваемся?

Мэри Пэт вдруг жалеет, что у нее под рукой нет какой-нибудь дряни, которую вкалывают, когда хотят вырубить тигра. Да что на Джулз нашло-то?!

– Дочь, у тебя пэ-мэ-эс?

Джулз издает нечто среднее между смешком и всхлипом.

– Нет, ма. Точно нет.

– Ну а что тогда? – Мэри Пэт берет дочь за руки. – Я здесь, милая, с тобой. Что не так?

Она аккуратно разминает дочкины ладони пальцами, как делала всегда, когда у той в детстве поднималась температура. Джулз улыбается – грустно, но при этом понимающе. Только что она понимает?

– Ма…

– Да?

– Со мной всё в порядке.

– Что-то не похоже.

– Нет, правда.

– Не ври матери.

– Да не вру я! Просто…

– Что – просто?

– Просто я устала.

– Устала от чего?

Джулз закусывает щеку – тоже знакомая привычка – и смотрит на дорогу.

– От чего? – повторяет Мэри Пэт, не отпуская ее руки.

Джулз снова смотрит ей прямо в глаза:

– От лжи.

– Рам тебе врет? Он что, на хрен, с кем-то еще загулял?

– Нет, ма. Ничего такого.

– А кто тогда?

– Да никто.

– Но ты сама сказала…

– Сказала, что устала.

– Да, устала от лжи.

– Забей, это я просто так, чтобы ты отвязалась.

– Почему?

– Потому что я устала от тебя!

Ничего себе нож в спину… Мэри Пэт выпускает дочкины руки.

– Так, остальное покупаешь себе сама. И возвращаешь мне двенадцать шестьдесят два.

Она разворачивается и устремляется к дому.

– Ма…

– Иди к черту!

– Ма, да послушай ты! Да я не в прямом смысле устала от тебя. Просто меня задолбали твои, блин, допросы.

Мэри Пэт поворачивает обратно и так решительно наступает на дочь, что та невольно делает шаг назад. («Никогда, слышишь? – хочет заорать Мэри Пэт. – Никогда не отступай! Ни здесь, ни где бы то ни было!») Мэри Пэт тычет пальцем Джулз в лицо:

– Знаешь, что, милочка? Эти свои «блин, допросы» я устраиваю только потому, что волнуюсь за тебя. Ты мне тут городишь какую-то ерунду бессвязную, глаза на мокром месте, потерянная вся. Как мне не волноваться?.. Кроме тебя, у меня никого нет. Не поняла до сих пор? И у тебя пока тоже никого больше нет, кроме меня.

– Да уж, – вздыхает Джулз. – Только я еще пока молодая.

Выскажи дочь это без улыбки, Мэри Пэт точно съездила бы ей по лицу, а потом отпинала бы ногами. Да, прямо здесь, посреди Олд-Колони-авеню.

– Так у тебя все нормально или нет?

– Нет, конечно, – смеется Джулз. – И при этом да… Так ведь бывает?

Мэри Пэт молчит, не сводя с нее глаз.

Джулз снова обводит рукой улицу. Повсюду плакаты: «Руки прочь от Южки!», «Добро пожаловать в Бостон, край диктатуры!», «Нет голоса = Нет прав». На тротуарах и заборчиках вокруг парковок баллончиками намалеваны призывы: «Прочь, ниггеры», «Белая сила», «Сначала в Африку, потом в школу». На секунду создается ощущение, будто город готовится к войне – не хватает только мешков с песком и пулеметных гнезд.

– У меня выпускной класс, – произносит Джулз.

– Знаю, малышка.

– И мне ни хрена не понятно!

Мэри Пэт обнимает дочь, и та ревет прямо у нее на плече. Прохожие пялятся, но Мэри Пэт плевать. Чем больше взглядов, тем сильнее она гордится этим хрупким существом, которое произвела на свет.

«Смотрите все! – хочется ей крикнуть. – Даже Коммонуэлс не смог лишить ее сердца. Она сумела сохранить его, в отличие от вас, тупоголовые и бездушные ирландские сволочи. И пускай я такая же, как вы. Зато она – нет!»

Когда они наконец разнимаются, Мэри Пэт большим пальцем утирает дочери слезы. Потом говорит, что все будет хорошо. Что когда-нибудь все встанет на свои места.

Правда, сама она тоже еще ждет наступления этого «когда-нибудь». Как, надо думать, и все остальные, кто ходит под Господом.

Глава 2

Дома Джулз снова принимает душ, а потом к ней заходят ее пародия на парня по имени Рональд Коллинз, он же Рам, и закадычная, начиная со второго класса, подружка Бренда Морелло. Бренда – невысокая блондинка с огромными карими глазами и фигурой, настолько округлой во всех местах, будто Бог специально создал ее, чтобы мужчины, проходя мимо, забывали, куда идут. Девушка прекрасно это понимает, но стесняется и потому одевается пацанкой, что Мэри Пэт в ней всегда нравилось. Джулз зовет Бренду к себе в спальню выбирать наряд, а Рам остается с Мэри Пэт на кухне. Как и у отца с дядьями, таланта к общению у него что у копченой ветчины. Однако он в совершенстве овладел искусством многозначительно молчать в компании девчонок и одноклассников, скрывая врожденную недалекость за лениво-пренебрежительным взглядом, который многие сверстники ошибочно принимают за признак крутизны. В том числе и Джулз.

– Это, хорошо выглядите сегодня, миссис Фен.

– Спасибо, Рональд.

Рам оглядывает кухню, хотя бывал здесь уже сотню раз.

– Ма говорит, видала вас в супермаркете на той неделе.

– Да ну?

– Ага. Говорит, вы покупали хлопья.

– Ну, допустим.

– Какие?

– Хлопья?

– Ну да.

– Да не помню уже.

– Мне нравятся «Фрут Лупс».

– Любишь их?

– Типа того. Да. – Он кивает, а затем еще раз, как бы соглашаясь с самим собой. – Только не когда они слишком долго лежат в молоке. Оно от этого становится цветным.

– Да, звучит не очень.

– Вот поэтому я их съедаю быстро. – Рам самодовольно сверкает глазами, точно изобрел хитрый способ обмануть «Келлогс»[10].

– Угу, умный ход, – произносит Мэри Пэт, думая при этом: «Ради бога, только не делай детей».

– Вот-вот. Цветное молоко не по мне. – Рам подкрепляет изречение многозначительным кивком. – Не-а, по-любому.

Мэри Пэт отвечает натянутой улыбкой. «А если невмоготу, то, пожалуйста, не с моей дочкой».

– А так-то молоко я люблю. Но белое.

Она продолжает улыбаться, потому что ничего цензурного сказать не может.

– Хей, крошка! – вдруг произносит Рам.

Джулз с Брендой вернулись на кухню. Обойдя Мэри Пэт, Рам приобнимает Джулз за попу и целует в щеку.

«Скажи ей хотя бы, что она хорошо выглядит… Что красавица».

– Ну это, погнали? – произносит парень и, шлепнув ее дочку, издает пронзительное «у-ху!», отчего Мэри Пэт чуть не берется за скалку, чтобы на хрен вышибить этому недоумку то, что у него вместо мозгов.

– Ладно, ма, я пошла. – Джулз наклоняется и целует Мэри Пэт. Та улавливает запах сигарет, шампуня и капелек одеколона «Лавз бэби софт» за ушами.

Ей хочется схватить Джулз за руку и сказать: «Найди себе кого-нибудь другого. Кого-нибудь доброго. Пусть туповатого, но, главное, чтобы не сволочного. Этот-то как пить дать вырастет сволочью, потому что считает себя умным, хотя недалеко ушел от кретина. Такие всегда становятся сволочами, когда узнают, что все считают их посмешищем. Ты слишком для него хороша, Джулз». Однако сдерживается и говорит лишь:

– Совсем уж допоздна не загуливайся, ладно?

После чего быстро целует дочь на прощанье, и Джулз уходит в ночь.

* * *

Мэри Пэт решает разогреть еду, но вспоминает, что газа как не было, так и нет. Она убирает нераспакованный поддон в морозилку и отправляется в соседний квартал «к Майк-Шону». Так в Южке, следуя то ли традиции, то ли негласному закону выдумывать прозвища для всех заведений, зовут пивную Майкла Шонесси «Шонессиз». Это место знаменито субботними вечерними побоищами (за барной стойкой даже держат специальный шланг – смывать кровь с пола) и жарки́м в горшочке, которое весь день томится на плите в крохотной кухоньке (там же, за баром, недалеко от шланга).

Мэри Пэт садится за стойку и заказывает жаркое. Запивает его двумя бокалами разливного «Олд Милуоки», беседуя за жизнь с Тиной Макгигган. Они знакомы еще с детского сада, но близкими подругами никогда не были. Приятельница всегда напоминала Мэри Пэт грецкий орех: такая же непробиваемая и замкнутая. Мужчины, впрочем, находили ее, миниатюрную и светловолосую, «милашкой», а наигранный беспомощный вид принимали за чистую монету. Рикки, муж Тины, отбывает десятку в тюрьме Уолпол за нападение на инкассацию, с самого начала обреченное на провал. Хвала Господу, хоть никого в перестрелке не убили. Марти Батлера, спонсировавшего налет, Рикки на допросе не сдал, а потому условия в тюрьме у него тепличные. Ему-то, конечно, хорошо, но как быть Тине, которой нужно чем-то платить за квартиру, обучение четырех детишек в католической школе и походы к дантисту?

– Только чё ты тут сделаешь, – заключает та, кратко поделившись этими невзгодами. – Ничего ведь?

– Ничего, – соглашается Мэри Пэт. – Ничего не поделаешь.

Это неизменная присказка в любой беседе, с редкими вариациями вроде «такие дела» и «бывает».

Они бедные не потому, что якобы не стараются, не трудолюбивы и не заслуживают лучшего. Мэри Пэт не знает в Южке вообще и в Коммонуэлсе в частности никого, кого нельзя назвать трудягой. Эти люди носят десятитонные грузы, будто весят они не больше мячика для гольфа, и день за днем выдают неблагодарным, несносным боссам десятичасовую норму за восьмичасовую смену. Нет, можно дать руку на отсечение, бедны они не от недостатка старания.

Бедны они оттого, что количество добра в мире ограничено и им его просто-напросто не досталось. Если добро не падает на тебя с неба, не находит тебя в поисках, к кому бы прицепиться, – ни хрена ты с этим не сделаешь. Людей в мире очень много, а на всех добра не хватает, так что ты либо оказываешься в нужном месте в нужное время – ни секундой раньше ни секундой позже, – либо всё, поезд ушел. И тогда…

Ничего не поделаешь.

Такие дела.

Бывает.

– Ну и как тебе жаркое? – спрашивает Тина, отхлебнув пива.

– Вполне.

– Говорят, испортилось. – Тина оглядывает заведение. – Как и всё вокруг в последнее время.

– Да не. Сама попробуй.

Собеседница меряет Мэри Пэт долгим неприятным взглядом, словно та предложила ей сжечь бюстгальтер или совершить еще какую-нибудь выходку.

– И зачем мне его пробовать?

Мэри Пэт видит в ее глазах темные омуты. Похоже, до ее прихода Тина пила что-то покрепче пива.

– Ну не хочешь, не пробуй.

– Да не, я понять хочу.

– Чего понять?

– Понять – какого хера, – говорит Тина. – Какого хера ты пихаешь в меня свое рагу?

– Это не рагу, – Мэри Пэт чувствует, как начинают гореть лицо и шея, – а жаркое.

– Не прикидывайся, будто не понимаешь, о чем я. Все ты, на хрен, понимаешь.

– Это, – Мэри Пэт с трудом удерживается, чтобы не ткнуть Тине пальцем в лицо, – старое доброе жаркое. Ничего необычного в нем нет.

– Ну так и жри сама.

– Спасибо, уже съела.

– А какого хрена ты ко мне с ним пристала?

– Я к тебе не приставала, Тина. – Мэри Пэт сама поражается, насколько измотанно звучит ее голос.

Приятельница уже набычилась, бешено задышав, но тон Мэри Пэт будто отрезвил ее. Она откидывается на спинку стула и шумно затягивается «Парламентом».

– Я чё-то сама не понимаю, что говорю.

– Ничего страшного. Бывает.

Тина трясет головой:

– Я просто вне себя и не понимаю почему. Вот кто-то мне сказал… даже не помню кто… кто-то… что жаркое здесь не такое, как раньше. Я вообще выпала: «Нет, на хрен, я так больше не могу». – Она берет Мэри Пэт за запястье и заглядывает ей в глаза. – Ты понимаешь, о чем я? Не могу, и всё тут.

– Понимаю, – говорит Мэри Пэт, хотя не вполне понимает.

Впрочем, отчего? Понимает, конечно.

Она возвращается домой, и через полчаса забегает Тимми Гэвиген с табличками. Тимми из большой семьи – девять человек, – живет на Кей-стрит. В старших классах он неплохо играл в хоккей, но не так, чтобы поступить в колледж на спортивную стипендию. Сейчас ему двадцать, он работает в автомастерской на Дорчестер-стрит, а заодно выполняет роль мальчика на побегушках у парней Батлера. Все местные ребятишки так или иначе ищут, как бы им выслужиться перед бандой. Однако Тимми, думает Мэри Пэт, внутри слишком мягок и слишком порядочен, чтобы стать кем-то вроде Брайана Ши или Фрэнки Туми. Глядя, как парень уходит по коридору, она надеется, что он успеет разобраться со своей жизнью, пока ему не впаяют пятерку и разбираться будет уже не с чем.

Следующие два часа Мэри Пэт крепит гвоздями, которые также принес Тимми, таблички к утренним палкам. Никто даже не спросил, есть ли у нее молоток, – ну а он у нее есть. Гвоздики маленькие и тонкие, трудно удержать их ровно, не саданув при этом по пальцам, но она как-то справляется. Впервые за сегодняшний день, если не за неделю, Мэри Пэт чувствует себя полезной: у нее есть предназначение. Она вносит свою лепту в борьбу с тиранией. Да, с тиранией – иначе не скажешь. Власть имущие, видите ли, указывают, куда ей отправлять учиться единственного ребенка, даже если это угрожает его образованию… Да и жизни тоже…

Бред собачий. И не в расе дело-то! Мэри Пэт так же негодовала бы, заставь ее отправить дочку в школу на другом конце города – в Ревире или Норт-Энде, где обитают в основном белые. Ладно, допустим, не так же, а может, просто поворчала бы, да и перестала… «Хотя нет, – убежденно думает она, прибивая очередную табличку к очередной палке. – Как хотите, а цвет кожи тут ни при чем. Речь о банальной несправедливости». Какие-то богатенькие ублюдки в своих загородных дворцах (в своих полностью, мать их, белых поселениях) указывают бедным, ютящимся в городе, как жить. В это мгновение Мэри Пэт, к своему удивлению, сочувствует черным. Получается, все они жертвы? Ими всеми понукают?

С другой стороны, если подумать, ведь цветные как раз этого-то и добивались. Ради этого они обивали пороги судов. Когда всю жизнь прожил в заднице вроде Файв-Корнерз или многоэтажках вдоль Блю-Хилл-авеню или Дженива-авеню, где тебя тупо могут пристрелить прямо на улице, естественно, захочешь туда, где поспокойнее. Но Южка ни фига не спокойнее, в ней просто чуть больше белых. Старшая школа тут такая же помойка, как и в Роксбери. Те же взрывающиеся унитазы, текущие батареи, влажные разводы на стенах, плесень, осыпающаяся штукатурка да истрепанные учебники, из которых вываливаются страницы. Нет, черные не виноваты, что хотят выбраться из задницы, но зачем менять одну задницу на другую? А судья, подписавший распоряжение, сам живет вообще в Уэллсли, на который его собственное решение, кстати, не распространяется. Что, если б черные потребовали, чтобы их дети учились в старшей школе Уэллсли? В средней школе Дувра? В начальной и средней Уэстона?.. За это Мэри Пэт тоже митинговала бы не раздумывая.

Тут у нее в голове возникает другой голос: «Что, правда? Вышла бы на митинг? А сколько ты знаешь прозвищ для черных, Мэри Пэт?» – «Иди к черту». – «Ну уж нет, давай начистоту. Сколько?» – «“Цветные” и “ниггеры”, достаточно?» – «Хорош гнать. Говори правду. Не просто какие знаешь, а какие сама использовала. Какие срывались с твоих поганых растрескавшихся губ». – «Но это всего лишь слова, – оправдывается она перед невидимым обвинителем. – Бедняки часто срываются на других бедняках. Раса тут ни при чем. Это богачи стравливают нас, будто собак, и, пока мы грыземся за объедки, незаметно обчищают стол».

Наконец работа завершена и таблички выстроены у стен по обе стороны от входной двери. Мэри Пэт открывает окно, садится за стол на кухне и слушает звуки жаркой летней ночи в Коммонуэлсе. Эх, будь здесь Джулз, можно было бы вместе глянуть телик или перекинуться в «Червы»…

Кто-то зовет Бенни. Где-то плачет голодный младенец. Взрывается петарда. Под окном проходит группа людей, обсуждая кого-то по имени Мел и поездку в обувной «Том Макан» в Медфорде. Пахнет океаном и немного петардой.

Мэри Пэт родилась и выросла здесь, точнее в «Хэнкоке», через три дома отсюда. А Дюки вырос в «Рутледже». (Все дома в Коммонуэлсе названы в честь тех, чьи подписи стоят под Декларацией о независимости: «Джефферсон», «Франклин», «Чейз», «Адамс», «Уолкотт» – где она живет сейчас – и так далее.) Она знает здесь каждый кирпичик, каждое деревце.

Под бледным, цвета мочи фонарем проходит молодая парочка. Парень активно рассказывает, как его все достало и что он сыт по горло.

– Нельзя просто взять и все бросить, – возражает ему девица. – Нужно потерпеть.

– Да ведь условия хреновее некуда.

– Других нет. Терпи.

И перед тем как они заворачивают за угол, Мэри Пэт отчетливо – так ей, по крайней мере, кажется – слышит, как парень говорит: «Ладно, потерплю».

Веки сами собой слипаются от усталости, и она наконец решает переползти на кровать. В голове еще звучит голос девицы: «Нельзя просто взять и все бросить. Нужно потерпеть», – и мысли невольно обращаются к Кенни. Где-то он сейчас? (Мэри Пэт, конечно, догадывается, но знать наверняка не хочет.) Злится ли он на нее до сих пор? И почему ему плевать, что она тоже на него злится? Ведь это он ушел от нее, это он изменился – она-то осталась прежней! Да и вообще, какого хрена он взял и «изменился»? Спустя семь лет! Такое разве бывает?

– Почему ты разлюбил меня, Кен-Фен? – спрашивает Мэри Пэт у темноты. – Мы же поклялись перед Богом.

Отчего-то верится, будто Кенни вот-вот возникнет перед ней, хотя бы его лицо. Но нет, вокруг только мрак и больше ничего.

А потом она как будто слышит знакомый голос – у себя в голове:

– Хватит, Мэри Пэт. Кончено.

– Что кончено? – шепчет она.

– Все кончено, – отвечает голос. – Забудь.

Из глаз начинают катиться горячие слезы, стекают по щекам на подушку, а с подушки – за воротник пижамной рубашки.

– Забудь – что?

Но ответа нет. Голос молчит.

Уже сквозь сон Мэри Пэт слышит – или воображает, будто слышит, – гул глубоко под асфальтом, под цоколями и подвалами.

Коммуникации.

Трубы, сочленения и провода, передающие электричество, воду и тепло, которые питают ее мир. Или не питают, как сегодня утром. Окончательно засыпая, она видит, как эти хитросплетения пульсируют мягким светом под веками и поглощают все вокруг.

«Всё взаимосвязано, – бормочет Мэри Пэт какому-то невидимому собеседнику. – Вообще всё».

Глава 3

К утру Джулз так и не вернулась.

Такое бывало раньше. Ничего необычного (хотя у Мэри Пэт все равно бьется жилка на шее, а живот сводит до самого обеда). Дочке уже семнадцать. В глазах общества она уже взрослая. Будь она мальчиком, могла бы завербоваться в армию.

И все же перед уходом на работу Мэри Пэт решает позвонить родителям Бренды. Трубку снимает ее отец, Юджин Морелло.

– Алё, – буркает он.

– Привет, Юджин. Джулз у вас случайно не ночевала? Можешь ее позвать?

– Ща проверю, – говорит Юджин и через минуту возвращается: – Не-а, обеих нет. – Слышен глоток – наверное, кофе, – щелкает зажигалка. Юджин шумно затягивается. – Ничего, как деньги нужны будут, объявятся. Ладно, мне пора, Мэри Пэт.

– Да, да, конечно, Юдж. Спасибо.

– С богом. – Он вешает трубку.

«С богом». Стоит добавить эту фразочку к «такие дела» и «бывает». Этими словами говорящий снимает с себя ответственность. Мол, на все воля Господа, я ни при чем.

А раз ни при чем, то и поделать ничего не могу.

* * *

На работу Мэри Пэт попадает за минуту до начала смены, но сестра Фрэн смотрит на нее так, будто Мэри Пэт на минуту опоздала. Кажется, ее вот-вот одарят очередной мудростью, кого «отличает Господь» – в духе «Господь отличает набожных, ибо набожные живут в смирении» или «Господь отличает чистых, ибо в чистоте лучше видно Его отражение» (последнее регулярно адресуется мойщикам окон). Однако нет, сестра Фрэн просто хмыкает и не мешает Мэри Пэт приступить к своим обязанностям.

Она работает санитаркой в Мидоу-лейн-мэнор, что в Бэй-Виллидже – районе на окраине Центрального Бостона, в двух станциях метро от Коммонуэлса, – так и не определившемся, для белых он, для черных или для голубых. Дом престарелых (или «дом старых пердаков», как она с коллегами зовет его после нескольких бокалов) принадлежит Обществу дочерей милосердия святого Викентия де Поля. Вот уже пять лет Мэри Пэт трудится здесь в утреннюю смену, с семи до половины четвертого, включая полчаса на обед, кроме пятницы и субботы. Работа достойная – надо лишь смириться с унижением, вызванным необходимостью выносить ночные горшки, мыть старых людей и выражать молчаливое уважение не только к ворчливым старикам из белых, но и из черных. Явно не о такой работе мечтаешь в детстве перед сном, зато она предсказуемая и ненапряжная, не мешает думать о чем-то своем.

День начинается как обычно, с утренней побудки, а потом они с Гертой Армстронг и Энн О’Лири разносят завтраки. Сегодня они постоянно выбиваются из графика, потому что утренняя смена рассчитана на четверых, но Соня, четвертая санитарка, не пришла, сказавшись больной. Соня – единственная черная в их бригаде и на памяти Мэри Пэт ни разу не отпрашивалась. На самом деле ее имя Каллиопа, но все зовут ее Соней – еще с первого класса, так она сама рассказала. Прозвище ужасно подходящее: смотрит она так, будто и не здесь вовсе, говорит лениво, будто спросонья, а двигается неслышно, как мелкий летний дождик. Если она улыбается, то всегда медленно, словно солнце выплывает из-за тучи.

Соню все любят. Даже Дотти Ллойд, отчаянно ненавидящая черных, считает ее «хорошим ниггером». «Если б все они работали так же, как она, и вели себя так же вежливо, как она, – сказала Дотти однажды, – блин, с ними не было бы никаких хлопот».

Мэри Пэт считает Соню приятельницей. За обедом они нередко обсуждали материнские заботы. Однако задушевные беседы с человеком иного цвета кожи не подразумевают обмена телефонами. Мэри Пэт спрашивает у сестры Ви, наиболее человечной, знает ли она, что с Соней, ведь та никогда не берет отгулы. Сестра Ви смотрит так, как обычно глядит сестра Фрэн – холодно и с осуждением.

– Ты ведь знаешь, Мэри Пэт, – говорит она, – я не могу обсуждать других работников.

После завтрака, так и не наверстав отставание, переходят к уткам и сопровождают в туалет тех, кому утка пока еще не нужна. Это нередко значит, что приходится подтирать задницы, и эту повинность Мэри Пэт находит еще более унизительной, чем мытье горшков. Кроме походов в туалет, помощь старикам не требуется, поэтому она с другими санитарками (а они тут все женщины) переходит к утренней помывке.

На звонок домой в обеденный перерыв никто не отвечает. Мэри Пэт снова набирает Морелло и попадает на мать Бренды. Нет, говорит Сьюзи, ни одну, ни другую не видела, но скоро обязательно объявятся.

– В первый раз, что ли? – спрашивает она. – Как пропали, так и вернутся. Ничего с ними не будет.

– Ну да, ну да… – произносит Мэри Пэт и вешает трубку.

После обеда, когда собирают подносы с едой для обитателей дома престарелых, Дотти Ллойд упоминает про «черного наркодилера, который самоубился» на станции «Коламбия» и застопорил все утреннее движение. Почему бы просто сразу не убрать его с путей, чтобы поезда могли проехать? Он и так губил других, толкая свое дерьмо, так теперь еще и мешает людям попасть на работу… По ее тону трудно понять, какое из прегрешений страшнее.

– Нашли его на путях в центр, – рассказывает Дотти. – Нет бы поимел совесть прыгнуть на пути из центра. Тогда бесились бы только дорчестерцы, да и хрен с ними.

Мэри Пэт приносит большой алюминиевый поддон с пакетиками молока и начинает переставлять их на пластиковые подносы, которые потом будут разносить по палатам.

– Ты это о ком?

Дотти протягивает ей сегодняшний вечерний выпуск «Геральд американ» со статьей «Поезд метро сбил мужчину». Ранним утром на станции «Коламбия» найден мертвым некто Огастес Уильямсон, двадцати лет. Полиция подтверждает, что причиной смерти стали множественные травмы головы.

Что погибший черный парень – наркодилер, нигде не сказано, однако догадка вполне логичная. Иначе с чего ему быть здесь, в их части города? Мэри Пэт, например, к ним не суется. И от знакомых ни разу не слышала, мол, хотим вечерком прошвырнуться за шмотками на Блю-Хилл-авеню или купить винила в «Скиппи уайтз». Она сидит в своем районе и через чертову границу ни ногой. Им-то что неймется? Зачем вечно нагнетать? Ездите в центр – пускай, там и так кого только нет: и черные, и белые, и даже пуэрториканцы. Все работают, жалуются на жизнь, начальников и город. Но спать-то возвращаются в свои постели, в свои районы, пока не наступит очередное утро и все не начнется по-новой.

Правда в том, что им друг друга не понять. Не то чтобы сама Мэри Пэт так придумала или захотела, просто так и есть. У них разные предпочтения в музыке, одежде и продуктах. И машины им нравятся разные, и спорт, и фильмы. Даже говорят они по-разному. Пуэрториканцы – ладно, эти тупо языка не знают, но большинство знакомых ей черных родились и выросли здесь, а все равно ведут себя, будто понаехавшие. Говорят на каком-то своем сленге, который, по правде сказать, нравится Мэри Пэт своим ритмом и недоступным ее белому кругу богатством интонаций, а еще умеют заканчивать рассказ раскатистым хохотом. Однако, как ни крути, эта их речь – чужая. «Ну так если вы не говорите по-нашему, не слушаете нашу музыку, не носите нашу одежду, не едите нашу еду, не разделяете наш образ жизни, то за каким хреном, спрашивается, лезете в наш район?»

Толкать наркоту нашим детям и угонять наши тачки. Другого ответа нет.

И все-таки статья не дает Мэри Пэт покоя до конца смены. Что-то ее тревожит, но она не может сказать, что конкретно. Что же это? Ну?.. И вдруг ее осеняет.

– А какая у Сони фамилия? – спрашивает она у Герты.

– Каллиопа, – отвечает та.

– Ты, блин, серьезно?

– А что?

– Каллиопа – это ее имя, – из последних сил сдерживаясь, вздыхает Энн О’Лири.

– Да ладно, а фамилия у нее тогда какая? – недоумевает Герта.

– А ты сама не знаешь? – спрашивает Энн у Мэри Пэт. – Вы ж с ней подружки.

– Ну… – Мэри Пэт чувствует, что краснеет. – Да я ее как-то Соня и Соня…

Повисает молчание, пока еще не совсем неловкое, но до неловкости один шаг. Нарушает его – кто бы подумал? – Дотти:

– Уильямсон.

– Что?

– Фамилия Сони – Уильямсон.

– А ты откуда знаешь?

– Ну, мне ж до всех дело есть.

Мэри Пэт идет вдоль стола и находит газету. Открывает статью, указывает коллегам на имя погибшего наркодилера: Огастес Уильямсон.

– Ну и?.. – спрашивает Герта.

Нет, она точно идиотка, как полный автобус идиотов с идиотом водителем в придачу.

– Что – и? – цедит Мэри Пэт. – Соня только и рассказывает, что о сыне. Огги.

Постепенно доходит и до остальных.

– Вот же… – произносит Энн О’Лири.

– Теперь понятно, почему она не пришла на работу, – заключает Дотти.

Глава 4

После работы Мэри Пэт, хоть и убеждает себя, что тревожиться не о чем, идет прямиком домой. Никаких остановок, никаких заходов в бар.

Джулз нет. И после беглого взгляда на квартирку становится понятно, что за весь день дочь так и не появлялась.

Мэри Пэт в третий раз звонит Морелло – и снова попадает на Сьюзи.

– Она здесь, сейчас позову, – тут же говорит та.

Мэри Пэт сползает по стене, но непонятно, от облегчения или от чего-то еще. Что там сказала Сьюзи? «Джулз здесь»?.. Нет, всего лишь «Она здесь». «Ею» вполне может быть и Бренда.

Именно ее голос звучит в трубке.

– Здрасте, миссис Фен.

– Привет, Бренда. – Сердце у Мэри Пэт падает. – Джулз с тобой?

– Не видела ее с ночи, – выпаливает дочкина подружка так быстро и четко, как будто репетировала.

Мэри Пэт закуривает:

– И когда вы с ней попрощались? Она была одна?

– Нет, с этим своим… Рамом и… с Рамом, в общем.

– С Рамом и Рамом? У него что, двойник завелся?

– Нет, в смысле, только с ним.

– И где это было?

– На Карсоне.

Карсон – местный пляж. Ну как пляж; одно название. Там не океан, а тихий закуток вроде гавани. Даже волн нет. Подростки ходят туда в основном выпить за старыми раздевалками.

– И когда ты их с Рамом видела в последний раз?

– Ну не знаю… в полночь, наверное.

– И они просто ушли?

– Ну, типа, да.

– Так «типа» или «да»?! – Мэри Пэт вовремя берет себя в руки (не то Бренда, чего доброго, замкнется) и добавляет мягче, разрядив обстановку смущенным смешком: – Я просто хочу ее найти. Ты ж знаешь, мы, мамашки, вечно волнуемся.

На том конце провода молчание. Мэри Пэт закусывает губу, и горький никотин во рту мешается с привкусом крови. После паузы Бренда произносит:

– Ну я, это, точно не знаю. Она ушла с Рамом, и больше я ее не видела.

– Она была пьяная?

– Нет, конечно!

– Ерунду-то не городи! – не вытерпев, рявкает Мэри Пэт. – Бренда, пожалуйста, не надо держать меня за дуру; я ж твое вранье насквозь вижу. Сколько вы выпили?

В трубке что-то шипит и щелкает. Слышится далекий собачий лай. Наконец Бренда отвечает:

– Ну так, нормально, в общем. Несколько банок пива, немного вина…

– «Травку» небось курили?

– Ага.

– Она хоть на ногах держалась?

– Да, да. Просто была слегка под кайфом. Клянусь, миссис Фен.

– Так, значит, в последний раз ты видела ее с Рамом?

– Ну да.

– И после вы не пересекались?

– Нет.

– А если она объявится?..

– Первым же делом позвоню вам.

– Вот именно, – сделав голос посуровее, произносит Мэри Пэт. – Спасибо, Бренда.

Девушка вешает трубку, а Мэри Пэт остается стоять у телефона, ощущая, как в ушах грохочет от беспомощности – будто сквозь череп товарняк несется. Джулз семнадцать, она считается полностью дееспособной. Полиция пальцем не пошевелит, пока не пройдет трое суток – это как минимум. Столько Мэри Пэт ждать не может, это выше ее сил. Но ничего иного не остается, только сидеть на кухне, выкуривать пачку за пачкой и ждать, когда дочка объявится сама.

Попробовав сидеть и ждать, Мэри Пэт скоро вспоминает про Соню Уильямсон, которая буквально сегодня лишилась сына. Когда погиб Ноэл, Мэри Пэт получила от нее поразительное послание. Она роется в ящике, где хранит почти все, связанное с сыном: армейский жетон, награды, ламинированное свидетельство о смерти, открытки с соболезнованиями – среди них и та от Сони. На обложке крест со словами «Пусть Господь не оставит в трудный час», а внутри во весь разворот:

Дорогая миссис Мэри Пэтриша Феннесси!

Для матери нет ничего страшнее, чем потерять ребенка. Не могу вообразить ту боль, которую вы чувствуете. Много раз на работе вы заставляли меня улыбаться или скрашивали мой день рассказами о своем дорогом Ноэле. Какой сорванец он был! Какой озорник! Но он любил свою маму, в том нет сомнений, а мама любила его. Не знаю, зачем Господь посылает столь суровое испытание такой хорошей женщине, как вы, но знаю, что именно Он сделал наши сердца большими, чтобы те, кто умер, могли там поселиться. Там теперь и будет пребывать Ноэл – в материнском сердце, как когда-то в утробе. Если я могу хоть чем-то помочь, только попросите. Вы всегда относились ко мне с добротой, и дружбу с вами я очень ценю.

С искренними соболезнованиями,

Каллиопа Уильямсон

Мэри Пэт возвращается за стол и глядит на послание, пока строчки не начинают расплываться. Эта женщина обращалась к ней так, будто они подруги. Подписалась полным именем, которое Мэри Пэт сегодня даже вспомнить не смогла. Назвала ее «хорошей женщиной», а она понятия не имеет, с чего вдруг такая доброта. Да, они с Соней общаются, но разве это можно назвать дружбой? Белым женщинам из Южки нельзя дружить с чернокожими бабами из Маттапана. Так уж устроен мир.

Мэри Пэт достает ручку и где-то с минуту ищет бумагу, чтобы написать для Сони записку с соболезнованиями, но находит лишь какой-то жалкий обрывок. Решив завтра купить приличную открытку, она возвращает ручку в ящик стола.

Захватив пиво, сигареты и пепельницу, Мэри Пэт перемещается в гостиную и включает телевизор. Там идут новости, причем как раз репортаж про Огги Уильямсона. Полиция считает, что его сбило поездом между полуночью и часом ночи и от столкновения тело забросило под платформу. Машинист этого даже не заметил. Всю ночь поезда ездили мимо тела, пока метро не закрылось, и только утром труп обнаружили рядом с рельсами. Слухи, будто у погибшего были найдены наркотики, не подтвердились. Также непонятно, почему он оказался ночью на станции и почему прыгнул – и прыгнул ли – под поезд.

На экране показывают фотографию Огги. Очевидно, что подбородок, губы и глаза – карие, но светлые, почти золотые – у него от Сони. Он выглядит таким юным, однако репортер сообщает, что молодой человек два года назад окончил школу и в настоящее время обучался на курсах менеджеров в «Зейре»[11].

Окончил школу? Обучался на курсах менеджеров? Наркодилеры работают в магазинах?..

«И ведь пацан еще», – думает Мэри Пэт, рассматривая лицо на фотографии. Ее мать говаривала, что едва ребенок выучится ходить, каждый шаг уводит его все дальше и дальше от родителей. Снимок Огги пропадает с экрана, и Мэри Пэт представляет, как в том же выпуске новостей – может, завтра, может, послезавтра – показывают ее собственную дочь.

Куда, блин, она запропастилась?..

Мэри Пэт выключает телевизор и звонит домой Раму. Трубку берет его мать, но отношения у них с Мэри Пэт натянутые, поэтому разговор короткий: «Нет, Рональда нет дома. У него смена в “Пьюрити суприм” до десяти… Нет, Джулз я не видела. Уже неделю, а то и больше. У тебя всё?»

Мэри Пэт кладет трубку.

А потом тупо сидит. И сидит. Неизвестно, сколько это длится. Может, минуту, а может, час.

Не вполне соображая зачем, она хватает с подноса у дивана сигареты и ключи, после чего покидает квартиру. По улочке между домами доходит до «Франклина», в котором живет ее сестра, Большая Пег. У той тоже дочка, ровесница Джулз. Девочки не то чтобы подруги, но, бывает, зависают вместе. Почти то же можно сказать и про Мэри Пэт с Большой Пег: близкими их отношения не назовешь, но это не мешает им от души накиряться, если вдруг возникает повод для встречи.

На что уж Мэри Пэт не охочая до путешествий, она все же успела повидать хотя бы Нью-Гэмпшир, Род-Айленд и Мэн. А вот Большая Пег обошлась и без того. Через два дня после школьного выпускного она выскочила за Терри Маколиффа, он же Терри Террорист, с которым начала встречаться в девятом классе старшей школы Южки. По мнению окружающих, парочку только одно и объединяло, что стремление никогда не покидать родной район. Даже в Дорчестер они выбирались только по большим праздникам, а Дорчестер всего в шести кварталах. Весь их свет клином сошелся на Южке. Ну а если остальные считали их кругозор узким, то в гробу они видали этих остальных.

Такую же гордость за малую родину Большая Пег и Терри Террорист, будто учение Христово (если б Спаситель вырос в Коммонуэлсе и был готов порвать любого, кто не отсюда), передали и своим семерым детям. В порядке старшинства это Терри-младший, Маленькая Пег, Фредди, Джей-Джей, Эллен, Подрик и Лёва (при рождении ему дали имя Лоуренс, но с тех пор ни разу им не пользовались) – каждый из них гроза подворотен, подъездов и песочниц. Убежденность в собственной правоте настолько затмевает им глаза, что они взрываются при малейшем противодействии. Сама выросшая в многоквартирной застройке, Мэри Пэт прекрасно знает, как низкая самооценка перерастает в отчаянное желание доказать всему миру, что он тебя не понимает. А если он тебя не понимает, то что он вообще понимает?

Большая Пег в линялом домашнем халате, удерживая в одной руке банку пива и дымящуюся сигарету, открывает сетчатую дверь и подозрительно глядит на сестру:

– Что-то случилось?

– Да вот, Джулз пропала…

Большая Пег открывает дверь шире:

– Заходи.

Мэри Пэт заходит в прихожую. Им с Пег настолько не о чем говорить, что они какое-то время просто молча смотрят друг на друга. Маколиффы вдевятером живут в четырехкомнатной квартире: длинный коридор от входа до кухни, с дверями, ведущими в гостиную и три спальни. Шум стоит такой оглушительный, что свои мысли не слышишь: «Твою мать, ты что, брала мои джинсы?» – «Не брала! Не брала!» – «Точно брала. Чую, как ты их пропердела!» – «Пошла на хрен!» – «Я тебя битой огрею!» – «Фигушки! У тебя ее нет». – «У Фредди есть». – «Мама! Скажи ей!»

Джейн Джо, она же Джей-Джей, вылетает из одной спальни и врывается в спальню напротив. Следом с такими же воплями несется ее сестренка Эллен. В комнате, куда они забежали, как будто извергается вулкан. Грохочут переворачиваемые вещи, стены дрожат от глухих ударов.

«Какого хрена вы две тут забыли?» – «Дай биту». – «Какую еще биту? А ну выметайтесь». – «Биту дай». – «Я тебе щас ею сам башку раскрошу». – «Дай мне биту, и я отстану». – «На фига она тебе?» – «Эллен врезать». Короткое молчание, затем: «Вон там, бери».

Эллен ревет в голос.

Большая Пег отводит Мэри Пэт на кухню и закрывает за ними дверь.

– Когда ты в последний раз ее видела? – спрашивает сестра.

– Вчера вечером, примерно в это же время.

– Ха! Мой Террорист, бывало, пропадал на две недели к ряду. И всегда возвращался.

«Да вернется он… Ничего с ней не случится… Куда они денутся…» Если Мэри Пэт еще раз когда-нибудь от кого-нибудь услышит нечто подобное, то точно съездит этому кому-нибудь по роже.

– Вот только Джулз не Терри. Ей всего семнадцать.

– Пегги!.. – вдруг орет сестра, и через полминуты на пороге возникает ее старшая дочь – Маленькая Пег, которая умудряется одновременно быть и дерганой, и заторможенной.

– Чё те?

– За языком следи. Поздоровайся с тетей.

– Привет, Мэри Пэт.

– Здравствуй, дорогая.

– Джулз видела? – спрашивает Большая Пег. – И смотри на тетю, когда с ней разговариваешь.

– В последнее время – нет. – Дергано-заторможенные глаза Маленькой Пег заторможено дергаются в сторону Мэри Пэт. – А чё такое?

– Да вот, она уже сутки дома не появлялась. – Мэри Пэт чувствует, как ее губы застыли в беспомощно-умоляющей улыбке. – Волнуюсь немного.

Взгляд у Маленькой Пег пустой, челюсть безвольно отвисла. Сейчас девушку можно принять за манекен в витрине «Кресгиз».

Мэри Пэт помнит, как время от времени сидела с ней, еще пятилетней. Та Маленькая Пег была веселой и сыпала искрами, будто порванный провод в грозу. Она лучилась радостью, каждый день был полон открытий. «Почему это все пропало? – задумывается Мэри Пэт. – Неужели из-за нас?»

– Значит, в последнее время не пересекались?

– Не-а.

– И давно?

– Видела ее в парке вчера вечером.

– В каком?

– В каком парке? В Коламбии.

– Когда?

– Не знаю… В одиннадцать? Может, в одиннадцать сорок пять… Точно не позже.

– Почему «точно»?

– Потому что мать выдерет меня, если я не появлюсь дома до полуночи.

Большая Пег с самодовольным видом кивает в знак подтверждения.

– Значит, ты ее видела где-то между одиннадцатью и двенадцатью?

– Ага.

– А с кем?

И вот эта дерганая девочка с потухшим взглядом, сухими русыми волосами и красными прыщами на лбу вдруг тушуется.

– Ну ты знаешь… – уклончиво произносит она.

– Не знаю.

– Ну ладно тебе, теть.

– Богом клянусь, не знаю. – Мэри Пэт придвигается к племяннице так близко, что видит в ее глазах свое отражение. – Рам там был?

Маленькая Пег кивает.

– А кто еще?

– Ты знаешь.

– Хватит это повторять.

Маленькая Пег смотрит на Большую. У матери раздулись ноздри, а тяжелое пыхтение перекрыло остальные шумы в квартире. Явный знак, еще с детства, что скоро грянет буря.

– Отвечай тете по-человечески!

Маленькая Пег поворачивает голову к Мэри Пэт, но смотрит в пол.

– Ну, это, Рам был с Джорджем Ди.

Большая Пег отвешивает дочери подзатыльник, та почти даже не дергается.

– Ты что тут плетешь?!

– В смысле с Джорджем Данбаром? – уточняет Мэри Пэт.

– Угу.

– Наркодилером?

Еще один подзатыльник от Большой Пег, по тому же месту, с той же силой.

– С тем самым?! Тем самым, который толкает дурь, от которой помер твой двоюродный братец Ноэл? И ты с этим козлом тусуешься?

– Не тусуюсь я с ним!

– Ты как с матерью разговариваешь?!

– Да не тусуюсь я с ним… – бормочет Маленькая Пег. – Джулз тусуется.

Мэри Пэт чувствует, как у нее внутри все сжимается – сердце, горло, даже желудок.

Несмотря на все их влияние, парням Марти Батлера так и не удалось взять под контроль наркотрафик в Южке. Видит бог, они пытались: есть масса историй, как мелких сошек находили закопанными на пляже Тенин или в пустых складах с торчащими из глаз спицами, но приток наркотиков не иссякал. Привозят их, конечно же, черные из Маттапана и Джамайка-Плейн, а также из дешевой застройки в Дорчестере, но своим «дурь» толкают белые – такие, как Джордж Данбар. Вот только никто из парней Батлера даже пальцем не тронет Джорджа, и это потому, как поговаривают, что его мать Лоррейн – подружка Марти Батлера. До Мэри Пэт доходили слухи, что Марти сам пару раз колотил Джорджа, даже фингал ему поставил, но парню хоть бы хны. И он такой не один.

– Это все равно что япошки с их камикадзе, – объяснил ей как-то Брайан Ши, когда она пришла просить его (и соответственно Марти) отомстить за смерть Ноэла. – Батя и дядья рассказывали: когда их много, даже самый мощный флот в мире их не остановит – несколько точно прорвутся. А мы всего лишь банда, Мэри Пэт. Мы не можем прищучить всех.

– Но вы ведь можете наказать тех, про кого точно знаете? – не унималась она.

– И наказываем, если ловим. Отбиваем всякую охоту продолжать. У некоторых – насовсем.

Вот только это не про Джорджа Данбара. Он неприкасаемый.

И стало быть, теперь этот безнаказанный торговец смертью крутится вокруг ее дочери?

Как можно мягче Мэри Пэт обращается к Маленькой Пег:

– А что общего у Джорджа и Джулз?

– Он и Рам хорошие друзья.

– В первый раз слышу.

– А еще он, ты знаешь…

– Так, я тебя предупреждала!.. – не выдерживает Мэри Пэт.

– Они гуляют с Брендой.

– В смысле «гуляют»?

– Он ее парень.

– С каких пор?

– Ну не знаю даже… Может, с начала лета?

– И ты видела их всех четверых в парке?

– Ну да. В смысле нет. Блин. – На мгновение Маленькая Пег выглядит совершенно растерянной. (Как подсказывает опыт Мэри Пэт, это знак, что человек запутался в своей же истории.) – Да и нет, в общем. Бренда с Джорджем типа поцапались, и она ушла, а затем Джулз ушла с Джорджем и Рамом. Я там еще позависала и тоже ушла.

– «Там» – это на пляже Карсон?

– На каком пляже? Говорю ж: в парке Коламбия.

– Бренда сказала, что они гуляли на пляже Карсон.

– Брехло.

Мать отвешивает ей очередной подзатыльник:

– За языком следи!

– Мы все были в парке Коламбия, – настаивает Маленькая Пег. – Там я Джулз и видела. Если они дальше двинули на Карсон, то не знаю, потому что сама пошла домой.

Мэри Пэт по-родительски переглядывается с Большой Пег: понятно, что вся история – вранье от начала до конца, но пока ребенок будет ее отстаивать. Давить дальше нет смысла: тогда Маленькая Пег совсем запрется, и правду из нее клещами будет не вытащить.

– Ладно, дорогая, спасибо, – говорит Мэри Пэт.

– Угу, – кивает Маленькая Пег.

– Все, иди, – отпускает ее мать.

Девушка уходит, и Большая Пег достает из холодильника две банки пива. Когда набор тем для беседы иссякает – меньше чем за минуту, – переходят к нависшей над районом туче, о которой все только и говорят.

Из старших детей у Большой Пег один уже окончил школу, остальные трое в старших классах. Жребий их миловал, и они продолжат учиться в Южке. Просто несказанное везение. Никакого Роксбери. Не нужно бояться чужих туалетов, коридоров и классов.

Оказывается, однако, что Большую Пег это вовсе не устраивает. Нет уж, дудки.

– Я их не отпущу, – говорит она.

– Куда?

Сестра отпивает пиво, одновременно кивая:

– В школу. Мы присоединяемся к бойкоту. Уиз в гробу перевернулась бы, если б увидела стадо черножопых в одном школьном коридоре со своей внучкой. Что, не так, скажешь?

Уиз, или Уиззи, они звали свою покойную маму. При жизни Луизу Флэнаган так могли называть только дети, и то за глаза.

– Спорить трудно, – признает Мэри Пэт. – Но как же их образование?

– Все у них будет нормально. Вот увидишь: месяц, максимум два – и город поймет, что мы не прогнемся! – Большая Пег заговорщицки подмигивает. – Чинуши еще пойдут на попятный.

Сами слова – и тон, каким они произнесены, – звучат громко, но пусто. И страх, который снедал Мэри Пэт весь день, возвращается.

Большая Пег видит, как глаза сестры наполняются слезами.

– Ну-ну, все будет хорошо.

Впервые за бог знает сколько времени Мэри Пэт смотрит сестре в глаза и хрипло шепчет:

– Я не могу потерять еще и ее. Не могу… Я не вынесу. – Она смахивает с щеки непрошеную слезинку и отпивает пива.

– Возьми себя в руки, сеструха. Пока наши дети в Южке, ничего плохого с ними не случится.

Мэри Пэт грохает кулаком по столу, и стоящие на нем пивные банки дребезжат.

– Ноэл передознулся на детской площадке через дорогу отсюда, блин!

– У твоего Ноэла были мозги набекрень – именно потому, что он покинул район и отправился куда-то в жопу мира, – невозмутимо возражает Большая Пег, взглядом умоляя увидеть в ее доводе здравый смысл.

Мэри Пэт пораженно смотрит на сестру. Вот, значит, что думают про ее сына? Что он подсел на наркоту из-за Вьетнама? Мэри Пэт и сама себя какое-то время в этом убеждала, но жизнь поставила все на свои места: не Ноэл нашел героин во Вьетнаме (конопляные сигары, «тайские палочки», – да, но не героин); это героин нашел Ноэла в подворотнях Южного Бостона.

– Во Вьетнаме Ноэл к наркотикам не притрагивался, – произносит она, но как-то неубедительно. – Скололся он уже здесь. Дома.

Большая Пег обреченно вздыхает – мол, тебя не переубедишь – и отводит взгляд. Затем встает и длинным глотком допивает банку.

– Ну ладно, мне завтра с утра на работу.

Мэри Пэт кивает и поднимается.

Большая Пег провожает ее по шумному коридору, где все семеро детей попарно ссорятся, не зная, в чем, собственно, причина основного конфликта.

Уже у двери сестра говорит:

– Она объявится.

Мэри Пэт слишком разбита, чтобы злиться.

– Да, конечно.

– Иди домой, выспись.

Предложение вызывает у Мэри Пэт невеселую усмешку.

– Нельзя во всем им потакать, – напутствует ее Большая Пег и захлопывает за ней дверь.

Глава 5

Рама она находит в зоне разгрузки за супермаркетом «Пьюрити суприм». Уже десять вечера, а жара все равно давит, будто плотное одеяло. Пахнет вялым салатом и перезрелыми бананами. Рам курит и пьет пиво с корешами из овощного, кулинарного и упаковочного, у которых тоже закончилась смена. Толпа придает ему смелости, когда он смотрит на Мэри Пэт, вылезающую из своей «Бесс». Услышав, как чихает заглушаемый двигатель и скрипит автомобильная дверца, насмешливо ухмыляется.

«Бесс» – это развалюха, на которой Мэри Пэт обречена ездить, пока та не отбросит колеса. Не то чтобы Мэри Пэт часто ею пользовалась, но порой без автомобиля никак. Она дошла бы до супермаркета пешком, однако воображение отчего-то нарисовало заманчивую картинку, как свет фар заливает переулок, шпана, будто крысы, разбегается по углам, оставляя Рама одного, и авто сбивает его крылом или дверцей. Вот только Мэри Пэт подзабыла, что «Бесс» вызывает у окружающих не трепет, а скорее смех.

По документам, «Бесс» – это двухцветный универсал «Форд Кантри Седан» 1959 года. Зад чуть ли не волочится по земле, как у старого пса, колесные арки и краска на нижней трети кузова разъедены ржавчиной и зимними реагентами, верхний багажник куда-то подевался (когда и как, никто не помнит), габаритные огни потрескались (но работают), а глушитель болтается на честном слове и истертом шпагате. Когда-то «Бесс» была идеальным авто для семьи с двумя детьми, но сейчас единственное ее достоинство – восьмицилиндровый двигатель почти на шесть литров под капотом, отчего на шоссе она разгоняется как ракета. Ну и работающее радио. Формально машина выкрашена в два оттенка зеленого: «яблочный» и «шервуд», – но они уже настолько слились друг с другом, что окружающим остается лишь верить Мэри Пэт на слово.

Когда она вылезает из «Бесс», шпана начинает ржать. Кроме Рама. Тот просто смотрит на Мэри Пэт, вскинув бровь, которую ей хочется оторвать у него с рожи, и попивая пиво из полулитровой банки.

– Где Джулз? – без предисловий спрашивает Мэри Пэт.

– Почем мне знать?

– Пусть пиво не кружит тебе голову, Рональд. Не ровен час, возомнишь себя храбрым…

– Чего?

– Где моя дочь?

– Без понятия.

– Когда ты ее в последний раз видел?

– Вчера ночью.

– Где?

– На пляже Карсон.

– А потом?

– Что – потом?

– Куда она пошла?

– Домой.

– И ты отпустил мою дочь домой одну в час ночи?

– Было без четверти час.

– Ты отпустил мою дочь одну без четверти час? В этом районе?

– Ну… – Он подносит пиво к губам.

Мэри Пэт выбивает банку у него из руки.

– Одну?!

Ржание стихло. Мэри Пэт знает матерей всей этой шпаны, а шпана знает ее. Все молчат, будто в очереди на исповедь.

– Нет, не одну, нет, – быстро поправляется Рам. – Джордж должен был ее подвезти.

– Джордж Данбар?

– Да, он.

– Наркоторговец?

– Что?.. Ну да.

– Он подвозил мою дочь домой?

– Ну да, я был крепко так упорот…

Мэри Пэт делает шаг назад и медленно, молча меряет Рама взглядом.

– Где ты будешь через час?

– Чего?

– Чего слышал. Отвечай!

– Ну типа дома буду.

– «Типа» дома или дома?

– Дома. Вот собираюсь и еду.

На служебной парковке стоит его оранжевый «Плимут Дастер» 1970 года. Мэри Пэт всегда претил вид этой машины: сразу понятно, что ничего хорошего от ее владельца ждать не приходится.

– Если Джордж твою историю не подтвердит, я ведь вернусь.

– Да пожалуйста, – говорит Рам, и по тону слышно, что ему есть что скрывать.

– Или можешь рассказать все сейчас.

– Нечего рассказывать.

– Поверь, так будет лучше.

– Верю. Но рассказывать нечего.

– Хорошо.

Она складывает руки на груди, как бы говоря: «Гляди, никто тебя за язык не тянул».

Рам нервно сглатывает, а потом смотрит куда-то себе на ботинки и на разлитое рядом пиво.

Под ошалело-изумленными взглядами Мэри Пэт садится обратно в свою «Бесс» и, развернувшись, отъезжает.

* * *

Джордж мелькал в доме Феннесси почти десять лет, забегая и убегая вместе с Ноэлом, однако за все эти годы Мэри Пэт так его толком и не узнала. Казалось, будто его суть постоянно ускользает от наблюдателя. Она как-то поделилась этими мыслями с Кен-Феном, и тот сказал:

– Почти все, кого мы встречаем, как собаки – есть верные, есть злые, есть дружелюбные. И все это, и хорошее и плохое, идет от сердца.

– И какая же собака этот Джордж Данбар?

– А никакая. Он кот.

И вот этот котяра, который даже не явился на похороны Ноэла, сидит перед ней.

– Почему Рам соврал?

– Кто знает? Чужая душа – потемки.

Джордж Данбар два года отучился в колледже на экономическом, но в итоге бросил. Не из-за плохой успеваемости, а потому, что прекрасно зарабатывал на наркоте. Его родня владеет цементной компанией, и Джорджу, как Мэри Пэт неоднократно слышала, обещали треть бизнеса, принадлежавшую его покойному отцу. Но он решил заделаться наркодилером. Хоть он и вырос в Южке, но говорит прямо как богачи – Мэри Пэт сталкивалась с парочкой таких на своем веку, – будто его слова из одного кладезя с Божьими, а твои – из того места, где солнце не светит.

– Значит, ты ее никуда не подвозил?

– Нет. Она сама ушла где-то без четверти час.

– И ты отпустил семнадцатилетнюю девочку домой одну?

Джордж удивленно вскидывает брови:

– Я разве ей в сторожа нанимался?

Они разговаривают в беседке в парке Марин. Вода в заливе Плеже, что за бульваром У. Дж. Дэя[12], плещется в вязком лунном свете. Найти Джорджа Данбара нетрудно – почти каждый вечер он сидит в этой своей беседке. Вся Южка, от копов до детишек, про это знает: еще одно доказательство его неприкосновенности. Хочешь дозу – идешь в беседку, где тебя встретит либо сам Джордж, либо один из его курьеров.

В глубине души Мэри Пэт хочется, чтобы Лоррейн Данбар застукали на измене Марти Батлеру и вышвырнули на улицу. А потом, пару дней спустя, кто-нибудь попортил бы ее сыночку прилизанную прическу, всадив пулю в его чертову башку.

– Чем вы занимались прошлой ночью? – спрашивает она.

Он пожимает плечами, но перед этим оглядывается на деревья – значит, придумывает, как ответить.

– Выпили пива возле фонтана в Коламбии. Оттуда пошли на Карсон.

– Во сколько?

– В одиннадцать сорок пять.

На памяти Мэри Пэт дети никогда не называли время точно, а всегда округляли: «Я был там в полдень… Около часа… После двух».

Но эти дети – сначала Маленькая Пег и Рам, а теперь Джордж Данбар – только и твердят, что «одиннадцать сорок пять», «без четверти час». Как будто в эту самую ночь каждый смотрел на часы, хотя отродясь их не носил.

Снаружи беседки околачиваются двое парнишек с велосипедами и хиппи возле фургона «Фольксваген». Ждут, пока Мэри Пэт уйдет и они смогут разжиться дозой.

Джордж тоже их замечает.

– Ладно, мне пора.

– Он ведь был твоим другом.

– Кто?

– Ноэл. Он считал тебя другом.

– Так и было.

– Значит, ты убиваешь друзей?

– Идите к черту, миссис Феннесси, – очень тихо произносит Джордж. – И чтобы больше я вас не видел.

Она хлопает его по коленке.

– Джорджи, если с моей дочкой что-то случилось и я узнаю, что без тебя не обошлось…

– Я сказал: идите…

– …Марти тебя не спасет. И никто не спасет. Джулз – мое сердце. – Она оставляет ладонь у него на колене и слегка сжимает. – Так что молись сегодня – на коленях молись, – чтобы мое сердце вернулось домой в целости и сохранности. Или я найду тебя и вырву твое прямо из груди.

Она смотрит в пустые глаза Джорджа, пока тот не моргает.

* * *

Мэри Пэт проезжает мимо дома Коллинзов, но оранжевого «Плимута» Рама около него нет. Ничего страшного. Такую яркую тачку в Южке не спрячешь.

Двадцать минут спустя она находит машину возле «Полей Атенрая»[13] (которые по все той же местной логике называют просто «Полями»). Это крепость Марти Батлера. Если ты не с Южки, внутрь тебя даже не пустят. Если будешь хулиганить, тебя вынесут. За десять лет существования это заведение ни разу не было переполнено, даже на День святого Патрика, и не видело ни одной драки. Недоумку, который решил занюхнуть дорожку в туалете, прямо в процессе сломал нос Фрэнки Туми, он же Гробовщик, он же главный киллер в банде Батлера.

Мэри Пэт находит место на Такерман-стрит, паркует «Бесс» и заходит в бар. Рам сидит на углу стойки с бойлермейкером[14]. Да и где еще зависать парню, у которого после школы нет никаких перспектив, зато хватает безбашенного куражу, чтобы время от времени выполнять поручения для Марти? Мэри Пэт тоже заказывает виски и пиво. Ожидая напитки, она делает вид, будто не обращает на парня внимания, но при этом чувствует его затравленный взгляд и слышит частое дыхание. Она осматривает бар. Здесь Тимми Гэвиген, который вчера заносил таблички; кажется, где-то в толпе мелькнул Брайан Ши; наверняка есть и Хед Спаркс, пару раз ходивший на дело с Дюки в старые добрые. Еще нескольких она знает в лицо, но по имени так с ходу не вспомнит. Да и какая разница: все одна шайка.

Бармен Томми Галлахер с Бакстер-стрит приносит ей напитки, забирает деньги, отходит в сторону. Мэри Пэт опрокидывает стопку, запивает пивом и поворачивается к Раму:

– Ты мне соврал.

– Ничего я не врал.

– Еще как врал. Джордж не подвозил ее до дома.

– Так я вам сразу и сказал, что она ушла одна. Но нет, вы продолжили наседать. Вот я и выдумал про Джорджа, чтобы вы отстали. – Он отхлебывает пиво, приподнимая и опуская брови.

– Так, выходит, она пошла домой одна?

Рам смотрит в бокал.

– Ну а я чё сказал-то?

– Это твоя окончательная версия?

– Да, окончательная. И что вы…

Точным ударом с правой Мэри Пэт ломает Раму нос. Хруст, будто кто-то разбил «пирамиду», слышит весь бар. Парень взвизгивает, как девчонка, и прикрывается ладонью. Мэри Пэт снова бьет по тому же месту, пробивая неумелую защиту. Следующий удар – теперь с левой – приходится в глаз.

Рам мычит что-то типа «Хватит!», что-то вроде «Ах ты ж!..», а потом мычание становится нечленораздельным. Мэри Пэт проводит серию ударов по этой гребаной безмозглой башке: левый глаз, правый, левая щека, правая, два быстрых удара по левому уху и мощный апперкот в челюсть. Изо рта у Рама вылетает желтый от никотина и красный от крови зуб.

Ее начинают оттаскивать. Держат крепко, грубо. В хватке ясно читается: «Только попробуй рыпнуться». Однако держат ее за руки, а ноги-то свободны. Извернувшись, Мэри Пэт пинает Рама в лицо, в грудь, в живот, пока не перестает до него доставать.

Ее усаживают на барный стул.

– Хорош, Мэри Пэт. Хватит. Успокойся! – произносит знакомый голос.

Она поворачивает голову и встречается с синими глазами Брайана Ши.

– Всё, довольно, – говорит он.

Мэри Пэт тяжело дышит. Мужчины, держащие ее, ослабляют хватку, но не отпускают.

– Томми, – обращается Брайан Ши к бармену, – повтори Мэри Пэт ее заказ и налей всем по кружке.

Рам безуспешно пытается оторваться от пола.

– Все, можете отпускать, – тихо говорит Мэри Пэт.

Брайан наклоняет голову, заглядывая ей в глаза.

– Уверена?

– Уверена. Я успокоилась.

– Успокоилась… – Он издает смешок. – Слыхали, мужики? Она успокоилась!

Весь бар громко смеется, но как-то неестественно.

Брайан кому-то кивает, и руки – она насчитала минимум три пары – отпускают ее.

Рам наконец приподнимается на четвереньки и тут же блюет. Рвота у него кровавого цвета.

– Она ему по ходу легкое пробила, – говорит Пат Кирнз.

– Отнесите его к врачу на Джи-стрит, – велит Брайан. – Скажите, что лечение за наш счет, только не как для «Кадиллака», а как для подержанного «Доджа».

Парня подхватывают и волокут.

– Через заднюю дверь, кретины! – рявкает Брайан. – Совсем с ума посходили?

Едва Рама выносят через черный ход, атмосфера в баре возвращается в норму. Мэри Пэт всегда казалось, что здесь как-то чересчур тихо, но, впрочем, все равно уютно.

– Мэри Пэт, ты хоть понимаешь, что натворила?

Она опрокидывает вторую стопку за вечер и смотрит Брайану в глаза.

– Понимаю.

– Ты устроила драку дома у Марти. В его крепости.

– Да разве ж это драка…

– А что, по-твоему?

Она криво усмехается:

– Избиение младенца. Этот сосунок даже ни разу не ударил в ответку.

– Избивать дома у Марти тоже никого нельзя. Будь ты мужиком, тебе уже руки-ноги переломали бы. А то и вовсе замочили бы.

– Делайте что хотите, но сначала дайте мне найти дочь.

Брайан, сощурившись, выпивает свой стакан.

– Джулз? А что с ней?

– Вот это-то я и хочу узнать. Не видела ее со вчерашнего вечера.

– Почему сразу не сказала?

– Сказала. Ему. – Большим пальцем она тычет в лужу крови и блевоты, оставшуюся после Рама.

Брайан морщится:

– Этому недоноску? С тем же успехом могла бы просить у телефонного столба стейк с сыром… Вот мы, – он бьет себя в грудь, – помогаем. В этом районе со всеми проблемами идут к нам. Тебе было достаточно только попросить, и мы бы весь день искали твою Джулз. Все помнят, что ты для нас сделала, что Дюки для нас сделал. Мы здесь за тебя горы свернем, Мэри Пэт.

Он достает из куртки небольшой блокнот и карандаш. Кладет блокнот на стойку и, облизнув кончик карандаша, готовится записывать.

– Рассказывай все, что знаешь.

* * *

– Я поговорю с Марти, замну твою сегодняшнюю выходку, – произносит Брайан, когда она заканчивает, после чего убирает блокнот с карандашом в карман своего «харрингтона». – А ты дай нам сутки.

– Сутки?!

– Это край. А так – от силы часа три. Нужно просто, чтобы ты сидела тихо, а не строила из себя, мать его, Билли Джека[15]. Нельзя бить кого ни попадя направо и налево. Это привлекает лишнее внимание.

– Я не могу сидеть и ждать целые сутки.

Брайан шумно выдыхает:

– Ну ладно, дай хотя бы завтрашний день, до пяти вечера. Мы ее отыщем. Главное, не мути воду, не ходи к копам и не путайся у нас под ногами.

Мэри Пэт закуривает и крутит сигарету в пальцах. Закрывает глаза.

– Ты многого просишь.

– Понимаю. Но представляешь, что будет, если еще больше посторонних заинтересуются нашим районом? Начнут совать нос, выяснять, что да как, кто тут всем заправляет… Мало нам гребаного басинга, так еще и ниггер этот, который убился прошлой ночью. В общем, лишний головняк нам ни к чему. Совсем ни к чему.

Мэри Пэт окидывает бар взглядом, чувствуя, что все только притворяются, будто заняты чем-то своим, а на самом деле наблюдают за ними с Брайаном.

– Хорошо, до пяти вечера буду пай-девочкой. Потом – не взыщите.

Брайан Ши жестом велит Томми налить еще по одной.

– Заметано.

Глава 6

За ночь Мэри Пэт спит максимум часа три, причем не подряд, а урывками минут по пятнадцать, за каждым из которых следует тревожное бдение, метание в постели и безнадега. Потом еще пятнадцать минут забытья – и снова напряженное вглядывание в темноту потолка.

В очередное из таких пробуждений она чувствует, будто сверху на нее тоже кто-то смотрит. А потом отворачивается, оставляя ее наедине со вселенной.

Наутро Мэри Пэт словно зомби. Она с трудом отрабатывает свою смену в Мидоу-лейн-мэнор, надеясь, что никто из пациентов на нее не нажалуется. Соня так и не вышла, рук снова не хватает. Народ только и делает, что судачит о гибели Огги Уильямсона: мол, это он решил покончить с собой. Нет, просто обкололся и упал под поезд. Свидетели есть, но они отказываются говорить. Да, потому что парня загнали на платформу. Сделка с наркотиками пошла не так, он попытался сбежать, но поскользнулся, упал на пути – и хр-рясь!

Однако все обходят стороной вопрос, почему машинист ничего не заметил. Допустим, Огги он не увидел, но удар-то должен был почувствовать! Везде пишут, что Огги погиб где-то между полуночью и часом ночи, но тело нашли только утром, под платформой. Представляете, каково это – закончить смену, вернуться домой, спокойно выспаться, а проснувшись, узнать из новостей, что ночью ты кого-то переехал? «Бедняга, – говорит кто-то, – ему ж теперь до самой смерти с этим жить…»

Отработав, Мэри Пэт переодевается из униформы в обычную одежду, а потом делает то, в чем даже сама себе не отдает отчета, пока не пересекает реку Чарльз, – едет по красной ветке в Кембридж[16].

Сойдя на станции «Гарвард», она попадает на Гарвард-сквер. Там не так плохо, как ей представлялось: мол, сплошные гребаные хиппи, запах «травки» и немытых тел, через каждые двадцать шагов кто-то бренчит на гитаре и гундит «любовь, чел, любовь» или «Никсон, мля, Никсон». Бывшего президента увезли на вертолете с лужайки перед Белым домом почти три недели назад[17], а для этих залюбленных, чересчур образованных нытиков-уклонистов он по-прежнему жупел. Мэри Пэт быстро сбивается со счета, сколько парней ходят босиком, в растрепанных снизу штанах клеш, разноцветных рубахах, бусах и с длинными волосами, а сколько девушек без бюстгальтеров и в коротко обрезанных шортах, открывающих ягодицы. Каждый, пропахший сигаретами, кретеками[18] или «травкой», позорил родителей, которые потратили хренову уйму денег, чтобы отправить свое чадо в лучший университет мира – куда ни одному малообеспеченному ребенку ни за что не попасть. И вот вся благодарность: детишки гуляют с грязными ногами и поют дерьмовые самодельные песни про «любовь, чел, любовь»…

На территории кампуса доля хиппи по отношению к приличного вида студентам уже меньше – примерно один к трем, что успокаивает. Студенты выглядят прямо как их показывают в фильмах: серьезные лица, аккуратные стрижки. Девушки в платьях или юбках и блузках, с выпрямленными и блестящими волосами, парни – в оксфордах и чиносах, с уверенной осанкой привилегированного класса.

Но всех объединяет глубокое непонимание, что на их территории забыла Мэри Пэт.

Нет, на какую-нибудь замарашку из трущоб она не похожа. Одета как большинство домохозяек, гуляющих по улицам Южного Бостона (да хоть Дорчестера, Рослиндейла или Хайд-Парка): красная полиэстеровая блузка, бежевые слаксы и фланелевая куртка-рубашка наперекор жаре. В таком виде она сегодня пошла на работу – чтобы доказать всем, кто смотрит, мол: «Я держу себя в руках, не раскисаю. Перед вами стильная женщина, и не глядите на разбитые кулаки». Но, видимо, в глубине души Мэри Пэт знала, что после работы пойдет не домой, а куда-то еще – например за реку, в мир гораздо более чужой и неуютный, чем даже другая страна. Скажем, Ирландия. Или Канада какая-нибудь. На свой вкус, она одета аккуратно и по моде, но, судя по косым взглядам от сопляков и хиппи на Гарвард-Ярде, ее видят насквозь: пролетарскую бабу с другого берега реки, решившую посетить их закрытый мирок в смехотворном выходном наряде из каталога «Сирса»[19]. Им кажется, она ошиблась поездом и случайно попала в гарвардский кампус, а теперь бродит по нему, словно потерявшийся в супермаркете ребенок. Потом, вернувшись обратно в свою дыру, она станет рассказывать другим грязным детишкам, что видела кучу дорогих блестящих вещей, только трогать их было нельзя.

Она как-то уже бывала здесь с Кен-Феном: два года назад, незадолго до Рождества, через день после того, как его официально устроили в местное почтовое отделение. Была суббота, разгар зимы, поэтому народу в Гарвард-Ярде было всего ничего: редкие укутанные студенты; ну а хиппи в минусовую погоду вообще не высовывались. Мэри Пэт и Кенни встретились с начальником – его лицо она уже напрочь забыла, – и тот передал Кенни ключи от отделения и мастер-ключ от ящиков, объяснил обязанности, которые нужно выполнять по будням с полудня до половины девятого вечера. А потом оставил их осваиваться.

Почтовое отделение располагалось на цокольном этаже Мемориал-холла – здания настолько грандиозного и внушительного, что трудно было понять, как Кен-Фену удается работать там целый день и не трепетать от благоговения.

Кенни Феннесси вырос во дворах Ди-стрит – таких суровых, что Коммонуэлс и Олд-Колони в сравнении с ними напоминали опрятные Бэк-Бэй или Бикон-Хилл. Крупный мужик, метр девяносто. Когда сжимает кулаки, руки превращаются в две арматурины. Если нарываешься с ним на ссору, то лучше взять еще минимум пару дружков, потому что разнимать вас будет уже коронер. Но если не залупаться, то Кен-Фен тебя и пальцем не тронет. Ни разу не унизит и не оскорбит. С куда большей радостью он выслушает тебя, выпьет с тобой пивка, узнает, чем ты увлекаешься, и присоединится. Всю жизнь ему внушали, что насилие – единственный выход, однако это не сделало ненависть его главной движущей силой.

Они познакомились вскоре после его развода. Бывшая жена, которой Кенни выплачивал просто королевское содержание, как-то с уязвленной гордостью заявила, что неспособна любить, – а была бы способна, не стала бы растрачивать это чувство на него. Мэри Пэт и Кенни встречались год, после чего решили сыграть свадьбу. До работы в Гарварде у Кен-Фена не было в кармане ни цента. Потом появилась надежда, что, даст бог, через пару лет он рассчитается со всеми долгами и они переедут в нормальное жилье.

В качестве привилегии ему разрешалось бесплатно посещать лекции. Получить диплом он, конечно, не мог, но мог слушать. Тогда-то проблемы и начались. Внезапно муж стал приносить домой книги (особенно Мэри Пэт запомнились две: «Сиддхартха» и «Жестяной барабан»[20]), цитировать людей, про которых она никогда не слышала. Нет, конечно, она много про кого не слышала, но чтобы Кенни, в жизни не повторявший чужих слов, начал цитировать…

Он сидит за столом в середине отделения. Мэри Пэт подгадала, чтобы застать его одного в обеденный перерыв. Еды перед Кен-Феном, однако, нет, он просто читает (конечно же!), но когда Мэри Пэт входит, то отрывается от книги и широко улыбается. Улыбка, впрочем, тут же пропадает, будто стертая быстрой рукой, и становится ясно, что ждал он кого-то другого.

– Привет, – говорит она.

Кенни поднимается из-за стола ей навстречу.

– Привет. Какими судьбами?

– Ты Джулз не видел?

– Нет, не видел. – Он мотает головой. – А что?

– Да вот, нигде не могу ее найти. Подумала, вдруг она к тебе заходила…

– И давно ее нет?

– С позавчерашнего вечера.

– Господи, Мэри Пэт… – Кен-Фен подходит к ней, берет под локоть. – Присядь-ка.

И пускай он не рад ее видеть, пускай по-прежнему злится (если это злость, а не что-то похлеще), пускай их последний разговор прошел на повышенных тонах – в минуту нужды он все равно будет рядом. Кенни – это скала, всегда таким был. Первый приходит на выручку, последний просит о помощи.

Он подводит ее к столу и пододвигает стул. Она беспомощно опускается на него. Глаза наполняются слезами. Страх, который Мэри Пэт затолкала глубоко внутрь, прорывается наружу коротким всхлипом. Кен берет другой стул и садится напротив.

Несколько секунд она переводит дух, а потом начинает говорить – слова будто извергаются из нее нескончаемым потоком:

– Что со мной, Кенни? Я не видела ее всего два дня, а уже предчувствую самое страшное. Такого не было даже в тот год, пока Ноэл был во Вьетнаме, даже когда Дюки, земля ему пухом, ушел из дома и не вернулся. Будто бы мы с ней до сих пор единое целое, понимаешь? Крупинка ее осталась во мне, преобразилась и… как бы… срослась со мной, что ли. Стала частью моего тела, вместе с кровью и прочими органами, без которых нельзя, понимаешь? Она всегда была там, внутри, но… но… но теперь, впервые с тех пор как она появилась на свет, я ее не чувствую. – Мэри Пэт бьет себя в грудь, чуть сильнее, чем рассчитывала. – Ее там больше нет.

Кен-Фен достает откуда-то бумажные платочки, протягивает ей. Она утирает лицо и с удивлением видит, что платочки насквозь мокрые. Кенни забирает у нее хлюпающий комок, дает пару свежих платочков, потом еще, пока она наконец не вытирает слезы насухо и не прочищает нос.

– Значит, ты тоже ее не видел… Может, слышал чего? – спрашивает Мэри Пэт.

– Нет. – Взгляд у него сочувственно-печальный.

– Если б она угодила в передрягу и хотела бы скрыть это от меня, то наверняка связалась бы с тобой.

– Наверное.

– Она тебя любит.

– Знаю.

– У нее ведь есть твой номер?

– Ага.

Это немного ранит. У дочки есть его номер, а у самой Мэри Пэт нет.

– Так, ладно, – говорит Кенни. – А теперь давай все с самого начала и по порядку.

Рассказ занимает минут пять.

– Подытожим… – произносит он тем самым взвешенным голосом, каким иногда объяснял ей непонятные ситуации в американском футболе или в последние годы их брака толковал смысл того или иного изречения. – Она тусуется с друзьями в парке до полуночи. Потом еще сорок пять минут проводит на пляже. Потом уходит домой. Это с их слов.

– Да, именно так они все и говорят, – подтверждает Мэри Пэт.

– По-моему, чушь собачья.

– Почему?

– Как-то все складно. Они ведь наверняка пили и курили всякую дрянь?

– Ну да.

– И при этом точно помнят время.

– Ага, до минуты. Меня это тоже насторожило.

Кен-Фен ненадолго задумывается; в его глазах светится ум, который он никогда не мог скрыть, как ни старался. И этот ум занимал в ее сердце второе место после доброты.

– Погоди-ка, – говорит он. – Весь этот казус – ну, или история, неважно – произошел в ночь на воскресенье между полуночью и часом ночи, так?

– Так.

– А что у нас прямо через дорогу от парка Коламбия?

Мэри Пэт пожимает плечами:

– Да много всего.

– Станция «Коламбия». Там, где погиб тот черный парень.

– И что?.. – не вполне понимая, спрашивает она.

– А то, что он тоже погиб между полуночью и часом. Так в газетах пишут.

– И какая связь?

– Мало ли… Может, ребята что-то видели?

Она пытается уложить это в голове.

– Или, – продолжает Кен-Фен, – может, они как-то к этому причастны.

Мэри Пэт подозрительно щурится, и тут в помещение входит чернокожая девушка с прической афро раза в два больше головы. В одной руке у нее пакет с едой, откуда доносится запах чего-то жареного, а в другой болтаются между пальцами две бутылки колы. Девушка смотрит на Кенни с теплой улыбкой.

Со смесью замешательства и отвращения Мэри Пэт понимает: «Так вот, значит, ради кого ты меня бросил. Ради этой ниггерки».

Девушка неуверенно улыбается Мэри Пэт, и она невольно успевает подумать: «Черт, и правда красавица», – и вдруг ляпает первое, что приходит в голову:

– Сколько тебе, девочка?

– Твою мать… – Кен-Фен, поднимаясь, отпихивает стул назад.

Негритянка подходит ближе, теперь улыбаясь чему-то своему.

– Двадцать девять. – Она ставит еду на стол и встает позади Кенни. – А вам?

Мэри Пэт внутренне усмехается, но виду не подает.

Повисает молчание, чем дальше, тем более неловкое. Нарушить его, однако, никто не решается.

Первой находится Мэри Пэт.

– Дай мне знать, если Джулз объявится, хорошо? – говорит она Кенни.

Тот, скривившись, указывает на негритянку, которая вышла вперед и встала рядом с ним.

– Мэри Пэт, это…

– Да мне насрать, как ее зовут.

Девочка-женщина широко раскрывает глаза и испуганно охает.

Мэри Пэт чувствует, как ее переполняет гнев, а к лицу приливает кровь. Перед глазами стоит невыносимое зрелище: эта парочка, держась за ручки, переходит через Бродвейский мост. Маленькая черная ладошка в большой белой лапе… Фу, аж тошнит. Как на них посмотрят! Кенни Феннесси, обыкновенный парень с Ди-стрит, возвращается в Южку предателем, хреновым любителем шимпанзе.

И неважно, чем закончится прогулка Кен-Фена с его африкоской (Мэри Пэт сомневалась, что они дойдут живыми даже до Си-стрит, не говоря уже об И-стрит). Важно, что несмываемый позор обрушится и на нее с дочерью, будет преследовать их, пока они носят фамилию Феннесси, а может, и еще много лет после. Да и памяти Ноэла, земля ему пухом, достанется.

Однако именно Кенни и черная девочка-женщина смотрят на нее с презрением. Да что они о себе вообразили?..

– Даже не представляю, как тебя совесть не мучает, – шипя, цедит Мэри Пэт.

– Меня? С какой, собственно, стати она должна меня мучить?

Девушка пытается придержать Кенни за руку, но тот высвобождается и подходит вплотную к Мэри Пэт.

Она перестает понимать, что происходит. Она ведь пришла вовсе не за этим. Мгновение ей хочется просто развернуться и уйти, продолжив поиски Джулз. Однако обида копилась слишком долго, с самого ухода Кенни, и слова вываливаются сами собой:

– Мы были счастливы…

– Мы? Счастливы?

И тут до нее доходит. Правда ведь, не были. Она была. А он почему-то нет.

– Ну да, не все у нас было гладко…

– Нет, Мэри Пэт, все было куда хуже. Мы гнили заживо. С самого раннего детства меня окружали только злоба и гнев. Я видел, как народ топит их в алкоголе, а наутро просыпается, и вся хренотень повторяется по новой. Десятилетиями!.. Всю жизнь я только и делал, что умирал. А теперь хочу пожить. Мне надоело гнить.

Чернокожая красотка смотрит на них с одновременно восхитительным и оскорбительным спокойствием.

Сквозь гнев, пылающий в глазах Кенни (и в ее собственных), Мэри Пэт замечает крошечный, но яркий огонек надежды, который как бы взывает к ней: «Давай начнем все сначала. Вместе».

Какая-то ее часть уже готова сказать: «Да, давай». Какая-то ее часть готова схватить Кен-Фена за лицо, впиться ему в губы и процедить: «Я согласна, твою мать!»

Но изо рта почему-то вырывается:

– Ах, значит, считаешь себя лучше нас?

Кенни издает что-то между тихим вскриком и громким вздохом. Крохотный лучик надежды гаснет, и весь его взгляд теперь мертвый – мертвые глаза, мертвые зрачки, мертвое все внутри.

– Пошла отсюда на хрен, – тихо произносит Кен-Фен. – Если Джулз объявится, отправлю ее домой.

Глава 7

В пять часов вечера вестей от Брайана Ши нет. И в шесть. И в семь тоже.

Мэри Пэт идет пешком «на Поля». На двери табличка: «Не беспокоить. Закрытое мероприятие».

Хочется закричать: «Что за херня? Все ваше заведение – это закрытое предприятие!»

Мэри Пэт начинает колотить в дверь, пока не отбивает правую руку, которая и так болела со вчерашнего дня, когда она устроила трепку дочкиному типа парню.

Никто не открывает.

Тогда она идет к Брайану Ши домой. Тот живет на Телеграф-Хилл в одном из старинных кирпичных городских особнячков, фасадом к парку. На звонок открывает Донна, его жена. Они с Мэри Пэт (и Брайаном тоже) учились в одной средней школе, а затем в одной старшей школе Южки. Какое-то время девушки были не разлей вода, но после выпуска их жизни резко пошли разными курсами. Мэри Пэт осталась в Коммонуэлсе растить двоих детей, а Донна (тогда еще не Ши, а Доэрти) вышла за морпеха и объездила с ним полмира, пока во вьетнамском местечке под названием Биньтхюи мужа не подстрелили свои же. Она вернулась в Южку, одна, без детей, и заселилась к своей маразматичной матери. И вроде бы ждало Донну тоскливое вдовство с таким же старческим маразмом в итоге, но она сошлась с Брайаном Ши, и ее жизнь снова круто перевернулась. Мать умерла, Брайан вырос до правой руки самого Марти Батлера, пара переехала на Телеграф-Хилл, и Брайан купил жене двухцветный «Капри» прямо от дилера. Ни детей, ни животных, ни проблем с деньгами – все равно что взять трайфекту[21]. Теперь единственными заботами Донны были отмена записи к маникюрше и непонятные шишки на груди.

Донна глядит на бывшую подругу через порог.

– Чем могу помочь? – спрашивает она таким тоном, как будто перед ней страховой агент.

– Привет, – говорит Мэри Пэт. – Как твои дела?

– Нормально. – Донна выглядит усталой. Она смотрит через плечо Мэри Пэт на улицу. – Что-то случилось?

– Мне нужен Брайан.

– Его нет.

– А где он, не подскажешь?

– Зачем тебе знать, где мой муж?

– Он выполняет одну мою просьбу.

– Какую еще просьбу?

– Разыскивает мою дочь. Она не объявлялась с позапрошлого вечера.

– А он тут при чем?

– Он обещал помочь.

– Обещал – значит, жди.

– Он сказал, что свяжется со мной сегодня до пяти.

– Ну, его до сих пор нет.

– Понятно.

– Ага.

– Вот.

– Ясно.

– Донна…

– Что?

– Я просто ищу дочь.

– Так ищи.

– Пытаюсь, – произносит Мэри Пэт, хотя на самом деле ей хочется крикнуть: «Ну почему ты ведешь себя как сука?»

Не зная, что еще сказать, она разворачивается и спускается с крыльца.

– Мэри Пэт… – тихо окликает ее Донна.

– Чего?

– Прости. Не знаю, что на меня нашло.

И она приглашает Мэри Пэт в дом.

* * *

– Не понимаю почему, – говорит Донна, достав две банки пива и протягивая одну Мэри Пэт, – но я несчастлива… Ну, то есть мне всего хватает, так? Только взгляни на этот дом. Да и Брайан – хороший мужик, опрятный, заботится обо мне. Никогда меня не бил. Не помню даже, чтобы хоть раз голос повышал. Чего бы не жить и радоваться?

Она окидывает рукой столовую. Буфет размером с витрину мясного отдела, люстра на потолке – такая огромная, что тени от нее напоминают плющ, увивающий стены, за столом на паркетном полу спокойно разместятся двенадцать человек. И все же Донна повторяет:

– Почему я несчастлива?

– А я-то почем знаю? – Мэри Пэт с неловким смешком пожимает плечами.

Донна затягивается сигаретой:

– Ну да. Ты права, права, права…

– Уж не знаю, как там насчет «права». Просто мне нечего ответить.

– В постели у нас все хорошо, – говорит Донна. – Я сыта, одета. Брайан удовлетворяет любой мой каприз.

Мэри Пэт смотрит на старинные напольные часы в углу столовой. Восемь двадцать. С обещанного срока прошло уже почти три с половиной часа.

– Донна, я нигде не могу найти Джулз. Брайан обещал помочь с поисками. Поэтому мне нужно его увидеть.

– Точно не за тем, чтобы затащить его к себе в койку?

– Точно.

– Почему?

– Потому что в старших классах мы с ним перепихнулись. Было не очень.

Лицо Донны становится прозрачно-белым, будто вареная картофелина, а глаза увеличиваются до размера бейсбольных мячей.

– Ты спала с Брайаном?!

– Еще в школе.

– С моим Брайаном?!

– Тогда еще не твоим.

– Но мы же все тогда дружили.

– Угу.

Донна тушит сигарету, не сводя глаз с Мэри Пэт.

– Почему ты мне не сказала?

– Потому что ты по нему сохла.

– Не было такого.

– Было-было.

– Я гуляла с Майком Атардо.

– Гуляла, да. А сохла по Брайану.

– Я никому об этом не говорила. Даже тебе.

– Но я знала.

– Знала, что я по нему сохну, и все равно переспала с ним?

– Я была пьяная. Он тоже.

– Ясно…

– Вот так.

– А я где была?

– С Майком Атардо на Касл-Айленде[22].

Донна взвизгивает.

– Что, в ту самую ночь, когда он сорвал мой бутон?

– Ага.

Донна снова взвизгивает, Мэри Пэт ей вторит. Приятно хоть на мгновение вспомнить, какими они были раньше, прежде чем вернуться к тому, какие они теперь.

Донна беззвучно усмехается, потом говорит:

– Блин, Мэри Пэт, какого хрена? Почему всё так?

– Как – так?

– Вот так. Мы ведь почти чужие люди. А были подругами!

– Ты уехала.

– Это да.

– Жила в Японии.

– Фу…

– В Германии.

– Еще хуже.

– На Гавайях, кажется.

Донна закуривает очередную сигарету.

– А вот это было неплохо.

– Жаль, что твой муж умер.

– Жаль, что твой тоже.

– Он не умер, а ушел к другой.

– Не-не, погоди. – Донна трясет головой. – Я про первого. Э-э-э… Дюки?

– А, тогда да. – Мэри Пэт кивает. – Но это уже давно было.

– Все равно, наверное, тяжко.

– Он меня часто бил.

– О как… А второй?

– Ни разу. Он был рыцарь.

– Ага, но все равно бросил тебя.

– Ну да…

– А почему?

Мэри Пэт так долго собирается с мыслями, что за это время Донна докуривает сигарету, а столовая погружается в сумрак.

– Он меня стыдился.

– Почему?

– Черт его знает.

– Из-за волос?

«У меня что, плохие волосы?» – думает Мэри Пэт.

– Из-за лица? Груди?.. Что там еще?

– Из-за моей ненависти, – говорит Мэри Пэт и закуривает.

– Не понимаю.

– Я тоже. – Мэри Пэт выдыхает длинную струю дыма. – Но именно так он сказал, когда уходил. «Я стыжусь твоей ненависти» – слово в слово.

Донна хмыкает:

– Снобизм какой-то.

– Не без того.

– Ну и хрен бы с ним. Как будто он всех и вся любит… Святоша паршивый.

– Именно.

– Радоваться надо, что он свалил.

– Ну…

– Нет, скажешь?

– А чего радоваться? Мне, блин, сорок два, и я одинока.

– Ничего, еще найдешь себе кого-нибудь.

– Мне тот нравился.

– Найдешь получше.

Мэри Пэт неуверенно поводит плечом.

– Я тебе говорю.

– Более подходящего – может быть, но точно не лучше.

Повисает недолгая тишина. Дом кажется чересчур большим и холодным – даже в разгар жары, – и Мэри Пэт не верится, чтобы здесь гнездилась радость. Переступая порог, она завидовала Донне, но теперь сомневалась, что будет чувствовать то же, уходя.

– А чего ты вообще к Брайану прицепилась? – произносит вдруг Донна. – Не с ним тебе нужно иметь дело.

– А с кем? С Марти, что ли?

– Да нет же. С парнем твоей Джулз.

– С Рамом я уже говорила дважды. Во второй раз устроила ему такую взбучку, что он теперь долго не захочет со мной общаться.

– Рам не парень Джулз.

– Что?!

– Ну ладно тебе, Мэри Пэт. Ты же знаешь.

– Ничего я не знаю.

– Твою мать… Блин, блин, блин. Вот дерьмо. Блин. – Донна бледнеет настолько, что ее розовые губы кажутся алыми.

Мэри Пэт смотрит на нее, как на кастрюлю, которая вот-вот начнет кипеть через край.

– Донна?.. С кем встречается Джулз?

Какое-то время тишину нарушает только стук больших часов. Тени в столовой сгущаются. Слышно, как по дорожке снаружи ветерок носит сухую листву.

– С Фрэнком.

– С каким еще Фрэнком?

– Сама как думаешь?

– Ты про, – Мэри Пэт даже не хочет произносить это имя вслух, – Фрэнка Туми?

– Про него, да…

– Фрэнки Гробовщика?!

Фрэнк Туми женат, у него четверо детей. Пожалуй, именно верность семье затмевала в глазах окружающих его многочисленные грехи. Ну, если не считать прекрасного баритона и киношной внешности, конечно. (Фрэнк и в самом деле похож на кинозвезду, почти вылитый Джеймс Гарнер[23].) Да и обаяния у него хоть отбавляй, но адресовано оно исключительно детям с района. Он покупает им конфеты, мороженое, а совсем бедным дает несколько «баков» – мол, «на, помоги мамаше». Все мальчишки мечтают, когда вырастут, стать похожими на Фрэнки, не на Марти. А девчонки, видимо, мечтают найти себе такого, как Фрэнки, а не Марти. По улицам он ходит не просто с хозяйским видом, а так, будто сам лично все это построил. Он зовет всех по имени, и его задорный смех слышно за несколько кварталов. Именно такого Фрэнка Туми видят детишки.

А вот взрослые знают, что на счету Гробовщика больше трупов, чем у местного филиала «Ангелов ада»[24]. Когда он не убивает для ирландцев, его услугами пользуется итальянская мафия. Во время войны ирландских группировок в начале шестидесятых Фрэнки положил столько народа, что Эл Куган, увидев его возле своей парикмахерской, выбежал на проезжую часть, попал под машину и угодил в больницу с раздробленным бедром. А Фрэнки всего-навсего шел к нему подстричься.

– Моя дочь?.. – шепчет Мэри Пэт.

Донна выглядит растерянно.

– Я думала, ты в курсе… Все в курсе.

– Что значит «все»?

– Ну… все.

– Кроме меня.

– Мне жаль.

– Правда, что ли?

– Конечно, правда. Понимаешь, в мире Марти – мире Брайана – мы всего лишь гости. Так, заглянули на огонек. И знаем только то, что нам положено знать.

– Но при этом ты знала, что Фрэнки Туми встречается с моей дочерью, которая в два с гаком раза младше его?

– Да, знала…

– И ты считаешь, это нормально?

Они смотрят друг другу в глаза, и время будто поворачивается вспять. Кажется, что девчонки, которыми они были когда-то, вот-вот вернутся и подскажут, как нужно поступить.

Но глаза Донны вдруг пустеют.

– Я никому не сторож, Мэри Пэт.

– Уже второй раз слышу про «сторожа» за последние дни. – Мэри Пэт встает. – Вот все тут говорят, мол, мы друг за друга горой. Может, мы не богаты, но вместе мы сила. Живем по совести, своих не бросаем… – Она щелчком отправляет недопитую банку пива на начищенный пол. – Полная мура, вот что я тебе скажу.

И пока Донна Ши бежит на кухню за полотенцами, Мэри Пэт уходит.

Глава 8

Двое мужчин, отирающиеся возле выгоревшего коричневого седана перед ее домом, пусть и в штатском, но однозначно опознаются как полицейские. У того, что повыше и помоложе, бандитские усы и густые бакенбарды. Пышная шевелюра доходит до лоснящихся плеч автомобильной куртки из искусственной кожи, а золотая цепь на шее переливается в свете фонаря. Мэри Пэт готова побиться об заклад, что он минимум трижды пересмотрел «Серпико» с Аль Пачино[25].

Второй – пониже ростом, а неухоженный вид дополняется нездоровой полнотой. Его лицо, по представлению Мэри Пэт, больше подошло бы боксеру или коллектору. Шляпа пирожком, рубашка расходится на груди, а галстук как был завязан набекрень после покупки, так и не перевязывался. Наверняка разведенный, а вечера проводит в одиночестве, с бутылкой и замороженной едой. Впрочем, тут же понимает Мэри Пэт (и немедленно гонит эту мысль), точно так же можно описать и ее саму. Присмотревшись, она дает второму копу лет тридцать пять – сорок – на десять меньше, чем при первом взгляде, но видно, что в какой-то момент жизнь успела его здорово потрепать.

Мужчины демонстрируют ей свои значки. Молодой представляется детективом Притчардом, старший – детективом Койном.

– Мы можем поговорить с Джулией? – Голос у Койна на удивление мягкий и совсем не соответствует внешности.

– Ее нет.

– А не подскажете, где ее найти? – Да и тон его почти учтивый.

– Я не знаю, где она. Сама ее ищу.

– И давно? – резко и без всякого намека на мягкость спрашивает молодой коп.

– Уже… – Мэри Пэт сглатывает ком, осознавая. – Сорок восемь часов.

– Вы заявляли о ее исчезновении?

– Куда?

– Например, в полицию.

– А толку? Только не говорите, будто вы тут же кинулись бы ее искать.

– Без явного намека на преступление? Нет, не кинулись бы, – качает головой старший.

– Ну и смысл тогда заявлять?

Замечание справедливое. Полицейские переглядываются и обмениваются кивками.

– Пригласите нас к себе? – спрашивает Койн.

Мэри Пэт совсем не хочется на глазах у соседей добровольно запускать двух копов в дом. Это все равно что пригласить на рождественский ужин стриптизершу.

– У меня не убрано.

Койн вежливо улыбается, однако по глазам видно, что не верит.

– Вон там есть скамейка, – кивком указывает Мэри Пэт, – пойдемте лучше туда.

Они усаживаются напротив баскетбольной площадки. Колец нет – только столбы со щитами. Стоящие рядом фонари придают ночи мутно-горчичный оттенок. Время от времени над головой, мечась из стороны в сторону, будто подхваченный порывом ветра воздушный змей, проносятся летучие мыши.

– Итак, в последний раз вы видели Джулию… – начинает Койн.

– Джулз.

– Что-что?

– Все зовут ее Джулз.

– А, понял. И когда вы в последний раз ее видели?

– Позапрошлым вечером, около восьми.

Притчард записывает в блокнот.

– А можно без этой игры в вопрос-ответ? – спрашивает Мэри Пэт.

– Конечно, – легко соглашается Койн.

Пожалуй, это первый коп на ее памяти, который не ведет себя как развязная скотина. Или, может, просто поднаторел в умении казаться приличным человеком.

Мэри Пэт достает сигарету и лезет было за зажигалкой, а Койн уже протягивает ей свою. На его «Зиппо» эмблема Корпуса морской пехоты – орел, земной шар, якорь – и даты службы, которые она не успевает разобрать. Прикурив, Мэри Пэт кивает, и детектив с тихим щелчком закрывает зажигалку.

– В субботу вечером, – начинает она, – моя дочь ушла из дома и не вернулась. С тех пор я ее ищу. Я узнала, что с одиннадцати вечера накануне до без четверти час она с друзьями была в парке Коламбия и на пляже Карсон. Так мне сказали Рональд Коллинз, Бренда Морелло, Джордж Данбар и Пег Маколифф, моя племянница.

Она дожидается, пока Притчард занесет имена в блокнотик, и продолжает:

– Там были еще ребята, но кто именно – не знаю. Моя племянница ушла до полуночи. Джордж Данбар и Рональд Коллинз утверждают, что Джулз оставила их и пошла домой в двенадцать сорок пять. Больше ее никто не видел.

– И вы верите в их рассказ? – спрашивает Притчард, продолжая делать записи.

– Нет.

– Вы поэтому отделали Рональда Коллинза в баре Марти Батлера вчера вечером?

– Понятия не имею, о чем вы.

– Весь город в курсе, миссис Феннесси, – смеется Койн.

– Вы, случаем, этому засранцу яйца в придачу не открутили? – добавляет Притчард.

– Винс! – резко прикрикивает на него напарник.

– Чего?

– При женщинах не выражаться. И ни слова про гениталии.

– Прогени… что?

Мэри Пэт смотрит на Койна с благодарностью. Негласное правило их района: не знаешь женщину – не ругайся при ней, даже если она сама матерится, как пьяный дальнобойщик. Это невежливо. То же касается и упоминания половых органов.

– Откуда вы? – спрашивает она у старшего детектива, который явно – теперь-то уж без сомнений – родом из местных трущоб.

– Сэвин-Хилл. – Тот кивает в сторону Дорчестера.

– Сэвин-Хилл – на перо насадил, – произносит она.

– А вы, я погляжу, за словом в карман не лезете. – Он окидывает взглядом кирпичное захолустье Коммонуэлса.

Мэри Пэт ухмыляется: в точку, мол.

– В общем, уже два дня Джулз ни с кем не связывалась: ни со мной, ни с отчимом, ни с друзьями – по крайней мере, если им верить. А еще у меня есть материнское чутье.

– И что оно вам подсказывает?

– Что она в беде, – произносит Мэри Пэт, шумно выдыхая дым. – Почему вы ее ищете?

– А вы как думаете? – Койн не сводит с нее внимательного взгляда.

Она смотрит на пустую баскетбольную площадку. Где-то над головой, отчаянно хлопая крыльями, проносится летучая мышь. Мэри Пэт вспоминает версию, озвученную Кен-Феном. Теперь она не кажется столь уж бредовой.

– Это как-то связано с Огги Уильямсоном – парнем, который погиб на станции «Коламбия».

Лицо Койна ничего не выражает.

– И почему вы так считаете?

– Потому что примерно в то же время она со своими придурочными дружками была в том районе. А теперь ею заинтересовались вы. Два плюс два.

Мэри Пэт щелчком отправляет окурок через сетку-рабицу на пустую площадку. Койн закуривает сам и кладет зажигалку на скамейку между ними. На торчащей из тени половине видны буквы «Вьет».

– Где вы служили?

Сперва детектив недоуменно вскидывает бровь, потом замечает, куда направлен взгляд Мэри Пэт.

– Я там везде бывал. Еще до войны. В качестве советника.

– Там уже тогда была задница?

– Еще какая, – говорит он. – Красивее разве что. Мы и вьетконговцы еще не разнесли там всё в клочья. Но даже в шестьдесят втором было ясно, что скоро там будет ад… У вас кто-то воевал?

– Да, – Мэри Пэт кивает. – Сын.

Краем глаза она замечает нетерпение Притчарда – мол, давай ближе к делу, – но Койн молча, одним взглядом ставит напарника на место.

– Он вернулся? – спрашивает он.

– Типа того.

– То есть? – Детектив смотрит на баскетбольную площадку, как будто Ноэл прямо сейчас там ошивается.

– Он умер от передозировки. Так что как бы вернулся, а как бы и нет.

На мгновение старшего детектива будто парализовало. Кровь полностью отливает от его лица: явно лишился кого-то близкого – сына или брата – и тоже из-за бурого порошка. Слегка дрожащими пальцами Койн забирает зажигалку со скамейки и сует в карман. Выдыхает клуб дыма.

– Мои соболезнования, миссис Феннесси.

– Знаете, какой район отправил во Вьетнам больше всего ребят? – спрашивает она.

– Южка? – предполагает Койн.

– Не-а, Чарльзтаун. Но Южка на втором месте. Потом Линн, Дорчестер и Роксбери. Мне двоюродная сестра рассказала; она в призывной комиссии работает. А знаете, кто не отправлял ребят во Вьетнам?

– Догадываюсь… – произносит он с горечью, настолько застарелой, что больше напоминает безразличие.

– Дувр. А еще Уэллсли, Ньютон и Линкольн. Их детишки укрылись в колледжах и магистратурах, а врачи диагностировали им шум в ушах, плоскостопие, пяточные шпоры и прочую херню, которую смогли выдумать… И эти же люди требуют, чтобы я отправила своего ребенка автобусом в Роксбери, а сами не подпускают к себе черных и на пару шагов, если только те не стригут им газоны.

– Спорить не буду, – говорит Койн. – А как Джулз относится к басингу?

Мэри Пэт молчит так долго, что детектив успевает докурить, после чего обеспокоенно заглядывает ей в глаза.

– Миссис Феннесси?..

Теперь ясно, к чему они клонят.

– Чернокожий парень прыгает под поезд, и вы думаете, что белые подростки решили таким образом выместить злость за басинг?

– Я этого не говорил.

– Да тут и без слов понятно.

– Вообще-то, тот парень ни фига не бросался под поезд, – встревает Притчард.

Койн, стиснув зубы, недобро зыркает на напарника.

– И как же он погиб? – спрашивает Мэри Пэт.

– Ждем окончательного заключения, – отвечает Койн.

– Почему бы вам не поинтересоваться у дочери? – снова не сдержался Притчард.

– Винс, заткнись, а? – осаживает его Койн. – Сделай одолжение.

Напарник закатывает глаза, будто подросток.

– У нас есть очевидцы, – снова обращается Койн к Мэри Пэт, – видевшие, как около полуночи Огги Уильямсон разговаривал с компанией белых молодых людей на границе парка Коламбия. Потом эти подростки загнали его на станцию, где он и погиб. У нас нет доказательств, что ваша дочь была в той компании, но будет лучше, если она придет к нам раньше, чем мы ее разыщем. Так что, миссис Феннесси, вы нас весьма обяжете, сообщив нам ее местонахождение.

– Да не знаю я, где она, – говорит Мэри Пэт. – Уже с ног сбилась в поисках.

Детектив спокойно смотрит ей в глаза:

– Очень хочу вам верить.

– А мне похер, верите вы мне или нет. Я просто хочу найти свою дочь. Желаете присоединиться – пожалуйста, валяйте.

Койн кивает:

– Знаете, где она могла бы скрываться?

Если Джулз решила спрятаться, то наверняка обратится к своему тайному любовнику. А где Фрэнк Туми, там, естественно, и Марти Батлер. И брякнуть копам хоть слово, которое выведет их на Марти, – это все равно что сунуть голову в духовку, включить газ и чиркнуть зажигалкой.

– Не знаю.

Мэри Пэт отчаянно пытается скрыть облегчение во взгляде и в голосе. Наконец, хоть что-то начало проясняться. Если Джулз по дурости вляпалась в историю с тем черным парнем, значит, вполне могла залечь где-то неподалеку – в пределах десяти кварталов от того места, где сейчас сидит Мэри Пэт. Что ж, тогда одной головной болью меньше. А уж остальное она в состоянии разрулить.

Койн вручает ей карточку: «Детектив-сержант Майкл Койн, Отдел убийств, Департамент полиции г. Бостона».

Отдел убийств, он же «убойный». Таких по мелким бытовым неприятностям не гоняют. Это тебе не ворованная говядина или подделанный чек, а что-то посерьезнее, по типу рака яичников.

– Если ваша дочь объявится, позвоните по этому номеру и назовите добавочный. – Койн тычет пальцем в карточку. – Или попросите, чтобы перевели на меня.

– На детектива Майкла Койна?

– На Бобби, – говорит он. – Все зовут меня Бобби.

– Почему?

Койн пожимает плечами.

– А полное имя ваше как?

– Майкл Дэвид Койн.

– И вас все равно называют Бобби?

– Так повелось. – Он снова пожимает плечами. – Поди разбери, почему так.

– Ладно, Бобби.

Мэри Пэт убирает карточку в карман. Койн поднимается и разглаживает брюки. Притчард захлопывает блокнот.

– Если увидите дочь, миссис Феннесси, – говорит старший детектив, – пожалуйста, поступите благоразумно.

– Это как?

– Скажите ей, чтобы первым делом позвонила нам.

Мэри Пэт молча кивает.

– Это значит «да, хорошо»?

– Нет, это значит, что я просто кивнула.

– В смысле «ладно, я подумаю»?

– В смысле «вы сказали, я услышала».

Она подхватывает сигареты, возвращается к своему подъезду и заходит внутрь.

Глава 9

Мэри Пэт засыпает на раскладном кресле, а через час ее будит громкий стук в дверь. Окрыленная надеждой, она бежит открывать, даже не выглянув в глазок. С ее губ почти срывается крик: «Джулз! Джулз, это ты? Ты вернулась!»

Но за дверью не Джулз. Там вообще никого нет. Мэри Пэт выглядывает в коридор. Пусто. Она окидывает глазами квартиру. Там тоже пусто, так пусто, как не бывало даже после ухода Кен-Фена, исчезновения Дюки или смерти Ноэла. Лишь остатки того, чего уже не вернуть. Будто на кладбище.

Когда-то, когда она училась в седьмом классе, сестра Лоретта говорила, что ад, скорее всего, – это не огненная бездна с рогатыми чертями, как представляли в Средневековье, а пустота. Вечное отсутствие любви. Какой? Божьей. Всякой.

Любви вообще.

Боль от вил или внутри кипящего котла не сравнима с болью, которую причиняет эта пустота.

«Вечное изгнание, – говорила сестра Лоретта. – Сердце, обреченное на одиночество».

Мэри Пэт хватает сигареты с зажигалкой и выходит на улицу.

* * *

На дверях «Полей» все та же табличка: «Не беспокоить. Закрытое мероприятие». Свет в единственном высоком окне приглушен. На этот раз Мэри Пэт не прекращает стучать, только левой рукой, потому что правая до сих пор ноет после столкновения с дубовой башкой Рама. Мэри Пэт долбит в дверь целую минуту, и наконец кто-то отодвигает засовы с внутренней стороны. Все три, один за другим. Дальше – тишина. Последнее предупреждение: еще не поздно развернуться и уйти, а если войдешь, то пеняй на себя.

Страх, признаться, немалый. Он вдруг ощущается почти физически. Как живой человек – вот он, стоит рядом на тротуаре. Мэри Пэт слышала, что некоторые из тех, кто переступал через порог «Полей», больше оттуда не возвращались. Это не просто порог здания – это граница между мирами.

Но тут перед глазами возникает облик Джулз тем утром: дочь в халатике скачет по гостиной, будто боксируя, улыбка во все тридцать два зуба… Мэри Пэт решительно толкает дверь.

У стойки стоит мужик с зажженной сигаретой между губ и, щурясь от дыма, который идет ему прямо в правый глаз, наливает себе стопку рома. Его кличка Камыш, потому что он тощий и мерзкий на вид. У него заячья губа и выпадающий из орбиты левый глаз; поговаривают, будто в детстве он столкнул своего братика с крыши, только чтобы послушать, с каким звуком тот впечатается в землю. Привычного «харрингтона» на Камыше сегодня нет – только засаленная футболка.

За столиком у стены сидит Ларри Фойл. Он весь как груда покрышек, сложенных одна на другую, даже шея не уже. Голова огромная, будто у статуи, а в ладони запросто поместится целый лось. Ларри все еще живет с родителями, и часто можно видеть, как он прогуливает своего деда в кресле-каталке вдоль бульвара Дэя. Обычно Ларри добродушен и охоч до шуток, но сейчас сидит, уставившись в кружку с пивом, и на Мэри Пэт даже глаз не поднимает. Как и Камыш, он в одной футболке. В тусклом свете не видно, чистая она или нет и даже какого цвета, но от его стола на весь зал разит по́том.

Больше в баре никого нет. Мэри Пэт пристально смотрит на Камыша. Тот коротко стреляет глазами за стойку, затем опрокидывает стопку и наливает еще. Там, в глубине, открытая задняя дверь.

Проходя к ней через зал, Мэри Пэт ждет, что сейчас заскрипят ножки стула, послышится шорох, а следом топот ног. На шее пульсирует жилка, о существовании которой она до этого и не подозревала. Но нет, никто не мешает Мэри Пэт шагнуть в темный коридор, ведущий к туалетам и выходу во внутренний дворик. В коридоре пахнет дезинфицирующим средством и таблетками для писсуаров. Снаружи задувает теплый влажный ветерок.

Во дворике ждет Брайан Ши. Мэри Пэт никогда прежде тут не бывала и несколько удивлена увидеть почти настоящий грот: вымощенный камнями пол, гирлянда фонарей, протянутая по наружной стене бара и соседней автомастерской. Чугунные столики и стулья разбавлены пальмами в горшках и парой пивных кег. Дворик упирается в синий трехэтажный коттедж с белой отделкой. Какие только небылицы не сочиняли об этом доме за многие годы: мол, там настоящее жилище Марти Батлера; там его банда держит схрон; там казино только «для своих»; там элитный бордель; там спрятаны картины, украденные из Гарвардской художественной галереи имени Уильяма Фогга в семьдесят первом… До этого момента Мэри Пэт ни разу не видела дом полностью – лишь торчащий из-за бара верхний этаж. Ничего особенного, таких коттеджей в Южке и Дорчестере много: три этажа, три балкона, разве что краска не облупилась.

Брайан Ши не предлагает ей присесть, но Мэри Пэт все равно опускается на стул напротив. Вместо приветствия Брайан с легким оскалом спрашивает:

– Ты приперлась ко мне домой?

– Да.

– Ну и на хрена?

– Ты не сдержал обещания.

– Чего-чего?

– Ты обещал, что свяжешься со мной до пяти вечера. И пропал.

Его оскал становится чуть более хищным.

– Мэри Пэт, в твоем возрасте уже пора бы уяснить, что ты не в том положении, чтобы выдвигать требования к таким, как я.

– А тебе, Брайан, давно пора бы уяснить, что мне насрать, в каком я положении – в том или не в том.

Он потирает ладонью загривок и сверлит ее синими глазами. Футболка у него не такая грязная, как у Камыша, однако на руках и на щеке видна белая пыль, будто от мела.

«Они что, вломились в школу? Или угнали бетономешалку?»

– Ты знал, что у моей Джулз шашни с Гробовщиком?

– Ему не нравится это прозвище.

– А Педофил, скажешь, лучше?

– Ей уже семнадцать.

– Значит, ты знал.

Брайан на мгновение отводит взгляд:

– Да, знал.

Голова закружилась, как будто из-под Мэри Пэт только что выдернули стул.

– И она сейчас с ним? С Фрэнки?

– Нет, – Брайан мотает головой. – Он сам ее уже несколько дней не видел.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне и сказал. Я ведь обещал, что порасспрашиваю, вот и порасспрашивал.

– Я пойду сама с ним потолкую.

– Даже не думай, – говорит Брайан с едва скрываемой яростью, и это звучит пострашнее прямой угрозы. – У Фрэнка жена и дети, а за домом, вполне возможно, круглосуточно следят копы или даже федералы. Только попробуй сунуться к нему и устроить скандал. Ты поняла?

– Где же она тогда?

– Ты глухая?.. Я спросил: ты меня поняла?

– Поняла.

Расслабив мышцы на шее, Брайан откидывается на спинку стула.

– Так где она?

– Без понятия.

– Ты же говорил, что порасспрашивал.

– Порасспрашивал.

– И что тебе сказали?

– Что, после того как твоя Джулз той ночью пошла домой, ее больше никто не видел.

– Я тебе не верю.

– Твои проблемы.

– Ко мне приходили копы.

– Что, прямо сами взяли и пришли?

Она возмущенно кривит лицо.

– А почему бы и нет, Мэри Пэт? – Брайан вскидывает брови. – От тебя ж сейчас вообще чего угодно можно ждать. Ты не в себе.

– У меня дочка пропала!

– Девчонки ее возраста вечно пропадают. Может, она рванула на попутках в Сан-Франциско или, блин, в какую-нибудь Флориду?

– Копы говорят…

– И с каких пор ты их слушаешь?

– Они говорят, что, возможно, Джулз причастна к гибели того парня.

– Какого еще парня?

– Того, на станции.

– Ниггера-наркоторговца?

– С чего ты взял, что он наркоторговец?

Брайан фыркает:

– Ну ладно, он шел записаться добровольцем в Корпус мира и заблудился. Так лучше?

– Копы говорят…

– Да что ты заладила: «копы говорят», «копы говорят»… Совсем рехнулась? С копами у нас разговаривать не принято.

– Это они со мной разговаривали. Сказали, что парня на станцию загнала компания белых подростков. И подозревают, что это могли быть Джордж, Рам, Бренда и моя дочь.

Мэри Пэт закуривает. Брайан смотрит на нее выжидающе, но в конце концов понимает, что продолжения не последует.

– И это всё? Копы сказали тебе, что какие-то белые ребята – возможно, твоя дочь с дружками – возможно, загнали ниггера-наркоторговца на станцию «Коламбия», где он, возможно, упал на рельсы и свернул свою обезьянью шею?.. И что ты намерена с этим делать?

– Узнаю, правда это или нет. Вдруг так я смогу отыскать дочь.

Брайан, похоже, замечает на руках следы мела и отряхивается. Потом указывает на стоящую у крыльца дома Марти кувалду и ящик с инструментами, которых Мэри Пэт до этого не замечала.

– Я весь день жопу рву, помогая боссу с ремонтом. Выдохся страшно. На ногах не стою. Ты же тем временем вваливаешься ко мне домой, донимаешь мою жену, да еще разливаешь по всей столовой пиво, будто свинья невоспитанная… Наконец припираешься сюда – во второй, блин, раз – и донимаешь уже нас, хотя мы никакие после ремонта в гостиной у босса. И чего ради, а? Чего ради, Мэри Пэт?.. Все потому что твоя, блин, дочка просто забыла позвонить, а сама либо валяется где-то обдолбанная, либо трахается направо и налево. Или, может, вообще сказала: «Знаете что? Задолбало это дерьмо, задолбал этот город, задолбало, что меня будут возить в автобусе к вонючим африкосам. Пошло все на хрен, я валю во Флориду!» Лично я готов поставить штуку «баков», что именно так и было. В общем, подумай: вдруг она и правда уже во Флориде, потягивает коктейли да коптится на солнышке… Не забывай, дети уходят, такова жизнь, зато соседи навсегда. Они убирают снег с твоей дорожки, когда ты болеешь, сообщают, если у твоего дома ошивается кто-то подозрительный, и в таком духе. – Он тоже закуривает; пламя зажигалки подсвечивает его немигающие бело-синие глаза. – А вот ты, знаешь ли, ведешь себя совсем не по-соседски. И нас это изрядно утомило.

– Кого это – вас?

– Нас всех.

Мэри Пэт поднимается:

– Ну что ж, тогда передай этим «всем», что я еще даже толком не размялась.

Брайан будто бы случайно щелчком отправляет тлеющую сигарету ей в грудь. Потом равнодушно смотрит, как она суетливо стряхивает угольки и пепел, пока те не прожгли блузку.

– С дрянными соседями, – произносит он, доставая из пачки новую сигарету, – происходит всякая дрянь.

Мэри Пэт не знает, чем парировать (и вообще плохо соображает, так как голова идет кругом), поэтому молча уходит.

Глава 10

Следующим утром Мэри Пэт приходит на работу ощетиненная, словно дикобраз. Коллеги уже в курсе, что она три дня не видела дочери, поэтому сторонятся ее. Кто-то как будто бы хочет посочувствовать или… но подойти не решается.

В комнате отдыха для персонала за кофе только и говорят, что об Огги Уильямсоне.

К этому времени репортеры собрали кое-какие факты по поводу той ночи. На Коламбия-роуд у Огги Уильямсона сломалась машина – «Рэмблер» 63-го года выпуска. Варианта действий у парня было два, причем оба так себе. Он мог пойти пешком до Апхэм-корнер и там свернуть на Дадли-стрит, чтобы оказаться среди своих. Но это где-то миля; слишком длинная дорога, если идти по белому району, затем по смешанному и только в конце по преимущественно черному.

Другой вариант – пройти несколько сотен ярдов до станции «Коламбия» и проехать четыре остановки в южном направлении до станции «Эшмонт», надеясь не напороться на какую-нибудь белую банду. Там уже можно было пересесть на автобус до Маттапана и, опять же, оказаться в безопасности среди своих.

Так Огги в итоге и поступил. Однако не успел он пройти эти несколько сотен ярдов, как либо брякнул что-то не то не тем людям, либо устроил какую-нибудь дебильную ниггерскую выходку: попытался угнать машину или угрозой потребовал денег на такси. Ну и нарвался, собственно.

Примерно так рассуждают женщины в комнате отдыха.

Мэри Пэт в болтовне не участвует, читает газеты.

Огги Уильямсон возвращался из «Зейра», что у бульвара Мориссея. Будущий менеджер заработался до полуночи, поскольку в конце недели проводился учет товара, и как слушатель курсов он должен был при этом присутствовать. По документам Огги Уильямсону было двадцать. Он окончил Бостонскую английскую школу, все четыре года стабильно учился на четыре с плюсом, носил на «леттермане» бейсбольную нашивку[26]. После школы год проработал в пиццерии в торговом центре «Маттапан-сквер», потом пошел на курсы в «Зейр».

Что-то подобное Мэри Пэт вроде бы слышала от Сони. Не особо слушала, потому точно и не помнит.

У Сони еще есть две дочери – Элла и Сорья. (Про них Мэри Пэт тоже слышала, но спросите – имен не назвала бы.) Они выросли в том же доме, что и Огги; все от Реджинальда, мужа Сони – скромного, учтивого и вежливого. Соня работает в доме престарелых, Реджинальд служит в Департаменте городского благоустройства, Элла – старшеклассница, Сорья перешла в седьмой. Всю семью можно считать относительно зажиточным рабочим классом. Никакого криминального прошлого за Огги не числится.

Во вчерашней «Геральд американ» Мэри Пэт попадается его фотография в бейсбольной форме.

– Почитаешь, так прям святого какого-то вылепили, – раздается над плечом голос Дотти. Напарница стоит с незажженной сигаретой во рту и закуривает. – Честный трудяга, мол, отец его честный трудяга и тэдэ и тэпэ… Ничего, поглядим, когда все вскроется. – Вскинув подбородок, она смотрит на остальных. – Поглядим, а?

– Но… – тихо произносит Мэри Пэт.

– Чего? – Дотти наклоняется, чтобы получше расслышать.

– Но это же сын Сони. Мы все знаем Соню, знаем как честную труженицу.

Другие женщины что-то бормочут и переглядываются, как будто в знак согласия.

– Мать может быть святой – это тебе в любых десятичасовых новостях скажут, – не сдается Дотти, – а вот сыновья… Сыновья, Мэри Пэт, рождаются для преступлений. Всем известно. Растут без отцов, вот и…

– У него был отец.

– И что? – Дотти хмыкает и снова окидывает взглядом комнату. – Соня, конечно, милая, но кто из вас оставил бы сумочку без присмотра в присутствии ее сына?.. Что, никто?

Остальные женщины мотают головой.

– Ну а ты? – обращается Дотти к Мэри Пэт.

– Отстань ты от нее, Дот, – говорит Сьюз. – У нее сейчас другим голова забита.

Дотти тепло улыбается Мэри Пэт.

– А что такого? Я просто спрашиваю: ты бы оставила свою сумочку в присутствии этого, как его, Огги Уильямсона?

– Нет, – отвечает Мэри Пэт и, пока Дот не заорала, мол, «Вот, я же говорю!», добавляет: – Я бы ее вообще ни с кем не оставила.

– Ладно, допустим. А кто-нибудь из вас оставил бы с ним наедине свою дочку?

И снова все мотают головой. Дот победоносно смотрит на Мэри Пэт, но тут же отшатывается, увидев, что таится в ее глазах.

Мэри Пэт встает, чувствуя в кулаке бумажный комок, который не помнит, когда смяла.

– Я ни с кем не оставлю свою дочь, потому что, блин, не могу ее найти!

Дотти вскидывает ладонь перед собой.

– Ой, прости, Мэри Пэт. Это я не подумав.

Мэри Пэт криво усмехается:

– Да что ты говоришь? Ты ведь, Дотти, только и треплешься о ниггерах: все они ленивые, семьи у них неполные, мужчинам плевать на детей, им лишь бы потрахаться…

В зеленых глазах Дотти загорается хищный огонек, подкрепляемый мерзкой ухмылочкой.

– Потому что так и есть.

И с языка Мэри Пэт сваливается вопрос, который уже давно – кто знает, может и всю жизнь? – ее мучает:

– Конечно, так и есть. По себе ведь судишь?

Кто-то из женщин то ли ахает, то ли стонет в голос.

– Что ты там вякаешь? – спрашивает Дотти.

– Ты ведь сама из неполной семьи? И это твой муж шлялся на сторону, а потом бросил тебя одну с детьми?.. Я давно заметила, что те, кто больше всех тычет пальцем в цветных, сами не лучше. Нет, правда, когда ты в последний раз старалась хотя бы вполовину так же, как и остальные?

Дотти сжимает кулак и подходит к Мэри Пэт вплотную.

– Так, слушай, ты…

– Сейчас же разожми эту пятерню, а то я тебе ее отвинчу и запихну в твой жирный зад.

Дотти оглядывается на остальных и презрительно фыркает. Однако когда она снова поворачивается к Мэри Пэт, в ее зеленых глазах плещется страх.

– Считаю до трех, – говорит Мэри Пэт.

Дотти медленно разжимает кулак и вытирает ладонь о штанину.

– Ты сама не своя. – Она поворачивается к сослуживицам. – Скажите, а? Конечно, как тут можно обижаться…

Дотти затягивается сигаретой, поддерживая себя под локоть, чтобы скрыть дрожь. Снова смотрит на Мэри Пэт.

– Оно ведь вон какое дело. – Дотти изображает лицом что-то наподобие сочувствия. Ее глаза один раз – всего один – вспыхивают, как бы говоря, что эту обиду она не забудет. И не простит. А следом возникает печальная улыбка, явно для публики. – Бедная ты наша…

* * *

После окончания перерыва Мэри Пэт задерживается, чтобы выкурить еще одну сигарету и дочитать газеты. Если у монашек есть претензии, пусть выскажут. Впрочем, видя ее нынешнее состояние, едва ли хоть одной хватит отваги к ней приставать.

Очевидцы, пожелавшие остаться неизвестными, сообщили, что видели чернокожего парня, который бежал к станции «Коламбия» в двадцать минут первого, а за ним гнались минимум четверо белых подростков. Одному из свидетелей показалось, что это были четверо длинноволосых ребят, другому – что два парня и две девушки. («Интересно, одна из них моя? – задается вопросом Мэри Пэт, хотя какие уж тут вопросы. – Джулз, маленькая… Во что ты, блин, вляпалась?») Кто-то отчетливо слышал свист, будто собаке; другой очевидец запомнил окрик: «Постой, мы просто хотим поболтать!»

Полиция убеждена, что на станции, помимо Огги Уильямсона и четверки его преследователей, были и другие люди. Всех, кто располагает какой-либо информацией, просят выйти на связь. Считается, что Огги Уильямсон упал или его столкнули под поезд, но доказательств нет. Предположительно, от удара по голове он потерял равновесие, после чего каким-то образом упал на пути и закатился под перрон.

Звучит крайне подозрительно. Мэри Пэт еще готова поверить, что человек может удариться головой о поезд и не полететь при этом на пути, но чтобы Огги после удара удержался на ногах, пропустил поезд, а затем аккуратненько так упал на пути и закатился под перрон, – это уже перебор.

Никаких наркотиков при нем не нашли. Газетчики особо подчеркивали этот факт. Впрочем, для соседей Мэри Пэт (как и для большинства белого населения Западного Роксбери, Непонсета и Милтона, а также других преимущественно белых районов) это означало лишь, что тот, кто убил Огги Уильямсона – намеренно либо случайно, – просто прихватил его «товар».

Мэри Пэт и сама бы так думала, не прими дело столь глубоко личный оборот: не будь Огги сыном Сони Уильямсон, а Джулз – «лицом в розыске» в связи с его гибелью.

Листая статью за статьей и выкуривая одну тонкую сигарету за другой, Мэри Пэт представляет себе совсем иную картину: Огги Уильямсон, скорее всего, не торговал наркотиками, навряд ли пытался угнать машину или стащить кошелек, уж точно не был из неблагополучной семьи… Он был простой двадцатилетний парень, чья машина сломалась не в том районе.

«В каком таком районе, позволь поинтересоваться, Мэри Пэт?»

«В моем…»

* * *

У обочины перед Мидоу-лейн-мэнор ее ждет карамельного цвета «Эй-эм-си Матадор» Марти Батлера. Едва Мэри Пэт выходит на улицу, стоящий у автомобиля Камыш открывает заднюю дверцу. Внутри сидит Марти собственной персоной.

Мэри Пэт на мгновение замирает на тротуаре, как будто у нее есть варианты. Умопомрачение, впрочем, быстро рассеивается, и она садится в машину.

Марти приветствует Мэри Пэт теплой улыбкой, целует в щеку и говорит, что она все так же хороша, как в день ее первой свадьбы. Тем самым он напоминает, что был на той свадьбе, что Дюки работал на него и что ему, Марти, принадлежит не только настоящее, но и прошлое.

Он будто бы сошел со страниц каталога «Джей-Си-Пенни»[27]: образцовый Отец Семейства в кардигане, держащий в руке футбольный мяч или фальшиво смеющийся в компании других Отцов Семейства. Каре, волевой подбородок с ямочкой. Вечно улыбающиеся, но при этом холодные глаза. Идеальная укладка, гладко выбритые щеки. Белоснежные ровные зубы. Красивый без изысков мужчина, за последние двадцать лет не постаревший ни на день.

Как Марти стал Марти Батлером – загадка. Кто-то говорит, что на него так повлияла «командировка» в Корею. Другие вполголоса шепчутся, что Марти Батлер уже в юности был немного того. Один из собутыльников Дюки, который вырос с Марти на Линден-стрит, поделился как-то: «Помнишь, когда он учился в старших классах, у него сестра умерла от туберкулеза? Так вот, вместо похорон он пошел играть в баскетбол. Набрал двадцать четыре очка».

Камыш садится за руль и ведет машину в сторону Южки.

– На марш в пятницу идешь? – спрашивает Марти у Мэри Пэт.

– На какой марш?.. А, ну конечно, иду.

Она и правда подзабыла. Ненависть по поводу басинга, охватившая всю Южку – и полностью занимавшая ее мысли до недавнего времени, – совсем вылетела из головы.

– «На какой марш?» – Марти усмехается. – Ничего особенного, просто все наше будущее на кону.

– Да помню я, помню.

– Знаешь, какие страны самые счастливые? Дания, Норвегия, Новая Зеландия, Исландия. Там не происходит ничего плохого. Ни тебе войн, ни беспорядков. Про них никогда не говорят в новостях. Они процветают благодаря целостности и единству. А целостность и единство там потому, что нет расового смешения, так как смешиваться некому. – Он шумно выдыхает. – А здесь нам сегодня указывают, куда наши дети должны ходить в школу, а завтра начнут указывать, какому богу молиться.

– Ты разве молишься? – Мэри Пэт не хочет обидеть Марти, просто ей никогда не приходило в голову, будто такой человек способен на молитву.

– Каждую ночь, – кивает тот.

– На коленях? – Нет, это решительно не поддается воображению.

– В постели. Лежа на спине. – Он весело усмехается. – Прошу в основном мудрости, иногда милостей для кого-нибудь из нашей паствы…

«Нашей паствы». Его и Господа, видимо. Что ж, все с ним понятно.

– Помнишь, когда у малышки Дейдре Уорд диагностировали рак? Ей было лет семь или восемь. Я отчаянно молился в те дни, и, веришь или нет, рак ушел в ремиссию. Господь слышит, Мэри Пэт. Главное, обращаться к Нему с чистыми помыслами.

– Может, Он и Джулз мне вернет?

Марти рассеянно улыбается и хлопает ее по бедру, над коленом, затем сильно сжимает, продавив чуть не до кости. Потом снова хлопает и убирает руку.

Они пересекают мост, ведущий в Южку.

– Как там твоя машина? – спрашивает Марти. – Еще на ходу?

– Да, – кивает она. – Как ни странно.

Он снова рассеянно улыбается, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида.

– Некоторые просто не знают, когда пора остановиться.

– Если еще на что-то способен, то зачем бросать?

Марти подмигивает, как будто оценил шутку.

– Ну а квартира как?

– Да все так же, – она пожимает плечами.

– Я это к чему, Мэри Пэт. У меня тут образовались лишние банки с краской. Несколько ящиков на складе на Западной Второй. Всех цветов радуги. Не хочешь подновить стены? Сделать жизнь ярче, так сказать?

– Если тебе их все равно некуда девать, то, конечно, от пары банок не откажусь.

Он картинно отмахивается:

– Ну, ну, дорогуша, что за глупости… Разве мы допустим, чтобы ты сама возилась с покраской? Нет, ты уедешь куда-нибудь на пару дней, а мы в это время заскочим и всё сделаем. Такую красоту наведем, что когда вернешься, то не узнаешь свое жилье.

– С чего вдруг такое увлечение ремонтом, Марти?

– В смысле?

– Ну, сначала у тебя, теперь у меня…

Марти смотрит на нее с таким искренним изумлением, что сразу становится ясно: он не понимает, о чем речь.

– Я про тот дом, что за «Полями», – говорит Мэри Пэт.

Марти продолжает непонимающе хлопать глазами.

– Она имеет в виду ту работу, что мы делаем по кухне, босс, – произносит с водительского сиденья Камыш.

– А! Ну да, конечно! – восклицает Марти и снова хлопает ее по бедру. – Просто я не считаю тот дом «своим», Мэри Пэт. Мой дом на Линден-стрит – там же, где и всегда.

Она с улыбкой кивает, стараясь не подать виду, что знает, что он врет. Брайан Ши говорил про ремонт в гостиной. Камыш упоминает кухню. А Марти вообще не понял, о чем речь, пока ему не подсказали.

– В общем, про краску подумай, – говорит Марти.

Машина останавливается перед ресторанчиком «Келлиз лендинг», где готовили еду навынос – лучшие жареные мидии во всем городе. Он работал еще со времен сухого закона, но месяц назад закрылся. Родители Мэри Пэт ходили туда на первое свидание, а мама, Уиззи, вспоминала, как отец водил ее сюда в детстве. Потом она сама водила туда Мэри Пэт, а Мэри Пэт водила Ноэла с Джулз. Теперь окна заведения, снабжавшего едой и воспоминаниями не одно поколение, были заколочены. Владельцы, по слухам, решили, что настало время перемен и пора переключиться на что-то другое.

«Перемены» – это просто более красивое название для смерти, особенно если ты из тех, кто ничего не решает. Смерть твоих желаний, твоих планов, привычного образа жизни.

Мэри Пэт выходит с Марти из машины, и они идут мимо ресторанчика на насыпную дорогу.

– Скучаю по запаху, – произносит Марти. – Кипящее масло. Сколько себя помню, гулял здесь, чтобы подышать морским воздухом и этим дымом… Теперь здесь пахнет отливом.

Мэри Пэт молчит.

– Как мы до этого дошли? – вопрошает Марти Батлер, имея в виду, конечно, не насыпь, а ситуацию, в которой они оказались.

Весь день было облачно; солнце взяло отгул, укрывшись за рыхлой серой пеленой. Намека на дождь нет, но и палящей жары тоже. Мэри Пэт с Марти идут к Шугар-Боулу, небольшому парку со скамейками. Он расположен на островке посреди залива, примерно в полумиле от города, на пересечении двух насыпей. По пути встречаются люди с удочками: мужчины и несколько женщин. Кто-то ловит рыбу от нечего делать, кто-то на ужин. Кен-Фен тоже рыбачил тут и пару раз даже приносил домой камбалу – тухловатую, правда, на вкус. В основном же, по собственному признанию, он ходил туда проветрить мозги.

Рыболовы приветствуют Марти кивками, но никто не заговаривает и не идет ему навстречу.

– Как мы до этого дошли? – снова спрашивает Марти, словно не знает, словно не в курсе каждого ее шага с тех пор, как она начала поиски Джулз.

– Без понятия. Я просто хочу найти свою дочь.

– Все так некстати… Весь этот… – Марти будто пытается высмотреть подходящее слово среди облаков и наконец озвучивает: – Конфликт.

– Я не ищу конфликта. И на ссору не нарываюсь.

– Так скажи, что тебе нужно.

– Мне нужна моя дочь. Мне нужна Джулз.

– А нам нужен мир и спокойствие. И чтобы никто не лез в наши дела.

– Я понимаю.

– И при этом все равно избиваешь пацана у меня в баре? И при этом все равно ставишь на уши весь район?

– Речь идет о моей дочери, Марти.

Он смотрит на нее, как будто они говорят совсем о разных вещах или на разных языках, задумчиво поджав губы и вскинув бровь.

– Во всем, Мэри Пэт, должен быть порядок. А порядок – это отсутствие неожиданностей. Вот, посмотри на эту бухту. – Он указывает рукой на залив Плеже, заключенный между насыпями и крошечным парком. – Никаких волн. Никаких сюрпризов. Не то что там. – Теперь он указывает на океан по другую сторону. – Там и волны, и шторма, и подводные течения… – Его заурядно красивое лицо обращается к Мэри Пэт. – Бухты и гавани мне нравятся. А океаны не нравятся.

Они проходят мимо женщины, швыряющей чайкам куски черствого хлеба из белого бумажного пакета с жирными пятнами. На вид она чересчур молода, чтобы кормить птиц – не старше Мэри Пэт, – но в глазах у нее поселилась боль утраты. Трудно определить, утрата ли это любви, надежды или рассудка. Однако это определенно утрата. Чайки порхают перед женщиной с испуганным ором. Ближе подлететь боятся, но слишком голодны, чтобы не рискнуть.

– Я не собираюсь причинять хлопот, – говорит Мэри Пэт.

– Ты уже их напричиняла.

Марти выуживает из кармана своего «харрингтона» пачку «Данхилла» и, закрывшись от бриза, прикуривает от изящной золотой зажигалки. Мэри Пэт на мгновение видит его макушку и замечает, что корни его каштановых волос рыжие. Красится, стало быть, и в голове мелькает мысль: а не гомик ли он часом? Будь это так, очень многое в его поведении прояснилось бы.

– Если я и причиняю хлопоты, – осторожно произносит Мэри Пэт, – то не потому, что хочу причинить их тебе лично. Я просто хочу найти свою дочь.

– Но при чем тут я?

– Она спала с Фрэнком Туми.

Марти кривится, будто попробовал какую-то гадость, и, отвернувшись к воде, тихо вздыхает.

– В курсе.

– Марти, блин, какое, на хер, «в курсе»?!

Он прикрывает ухо ладонью, демонстрируя, что не выносит, когда женщина при нем выражается.

– Фрэнк уверяет, что уже пару недель с ней не встречался. Я опросил всех своих. С Фрэнком ее не видели, возле «Полей» она не появлялась.

– Тогда где же она?

– Сейчас не в этом дело.

– Ну уж нет, Марти. Как раз, на хрен, в этом.

Он качает головой:

– Твоя дочь пропала. Я всем сердцем сочувствую. Однако что бы там с ней ни случилось, это не должно мешать мне вести свои дела в нашем районе.

– Никто не мешает тебе вести дела.

– Ты мешаешь. – Марти не повышает голос, но в нем звучат суровые нотки. – Ты.

– Да чем же, блин?!

– Все внимание сейчас обращено на нас. Представляешь, что поднимется, когда грянет кошмар с басингом? Слетятся репортеры с камерами, будто у нас новая высадка на Луну. А тут еще гибель цветного парня, к которой, возможно, причастна твоя дочь. Больше камер. А знаешь, куда не должны быть направлены их объективы? На меня и мои дела. Однако, дорогуша, если ты продолжишь в том же духе… боюсь, от любопытных очей нам не укрыться.

– Я просто хочу найти свою дочь.

– Так ищи, кто тебе не дает? Только не среди моих людей.

– А что, если кто-то из твоих людей знает что-нибудь и молчит?

– Исключено.

Они уже рядом с парком, и Мэри Пэт замечает, что там на удивление безлюдно. В летние дни Шугар-Боул никогда не пустует. Однако сейчас только один мужчина сидит на центральной скамейке.

«Все, это конец? – думает она. – Неужели мое прегрешение настолько серьезное?»

Мэри Пэт прекрасно знает, что Марти Батлер не раз (и даже не пять раз) следовал принципу «нет человека – нет проблемы».

Они доходят до конца насыпи, и мужчина встает со скамейки им навстречу. Мэри Пэт никогда прежде его не видела. На нем синий прогулочный костюм и белая водолазка. Каштановые волосы зализаны назад. В правой руке у него медицинский саквояж. Высоченный мужчина глядит на Мэри Пэт сверху вниз.

– Познакомься, Мэри Пэт, – говорит Марти, – это мой приятель из Провиденса. Можешь звать его Льюис. Видишь сумку у него в руке?

Она кивает. Льюис смотрит на нее хищно, будто ворона на червяка.

– Это для тебя, – продолжает Марти. – Хотя у Льюиса были иные планы. Своим шумом ты вредишь не только моим делам, но и делам Льюиса. И делам людей, с которыми он работает в Провиденсе.

– Я просто…

– Хватит! Никаких больше «я просто хочу найти свою дочь». Ты прекрасно знаешь, что дело не только в этом. У Льюиса в таких случаях разговор короткий. Но я убедил его сначала попробовать разрешить ситуацию по-моему.

Льюис вручает ей саквояж.

– Открой, – говорит Марти.

К своему немалому стыду, Мэри Пэт замечает, что у нее трясутся руки. Она отщелкивает застежку по центру сумки и раскрывает ее. Саквояж наполовину заполнен деньгами: потертые сотенные банкноты, расфасованные в пачки и перетянутые резинками.

– Брайан утверждает, что Джулз уехала во Флориду, – говорит Марти.

Гость из Провиденса смотрит на нее не мигая.

– Он в этом почти уверен.

– Мне она ничего такого не говорила… – еле слышно произносит Мэри Пэт.

– Ну тут уж извини, что имеем, то имеем. Твои друзья – которым, как тебе известно, никто врать не станет, – ради тебя провели поиски. И Джулз не нашли. Так что тебе придется поверить, что ни в городе, ни в окрестностях ее, скорее всего, уже нет. Впрочем, слепой веры я от тебя не жду. Съезди и убедись во всем самостоятельно.

– И как ты предлагаешь это сделать?

– Возьми деньги, купи билет до Флориды, сними там гостиницу и ищи дочь, пока не найдешь. Этой суммы тебе хватит на несколько лет.

Льюис закуривает, внимательно рассматривая ее сквозь огонек зажигалки. Марти становится перед Мэри Пэт и пристально заглядывает ей в глаза.

– Мы с приятелем сейчас пойдем назад, а ты постой тут, взвесь все и прими окончательное решение. Захочешь оставить сумку – с Богом. Надеюсь, ты правильно употребишь ее содержимое. Если захочешь вернуть, то знаешь, где меня найти. Но в любом случае, чтобы больше этот вопрос мы никогда не поднимали. Договорились?

Не в силах выдавить из себя хоть слово, она просто кивает.

– Вот и славно, дорогуша.

Марти хлопает ее разок по плечу, а затем удаляется с Льюисом по насыпи в сторону города.

Как только они отходят достаточно далеко, Мэри Пэт перестает сдерживаться. Будто комок желчи, у нее из горла вырывается всхлип. Она смотрит на деньги, и купюры покрываются влажными разводами от льющихся у нее из глаз слез.

Она понимает, что Джулз больше нет.

Ее дочь мертва.

Глава 11

Бобби Койн в сопровождении Винсента Притчарда едет через весь Южный Бостон допросить последнего – на данный момент – очевидца из списка тех, кто видел Огги Уильямсона в ночь его гибели. Это крановщик по имени Шеймус Риордан. Он согласился встретиться с детективами в контейнерном терминале Бойда, что вдоль Саммер-стрит, в свой обеденный перерыв.

В Южке сразу чувствуется своя особенная атмосфера. Бобби вырос всего несколькими милями южнее – в Дорчестере, в полностью белом приходе с преимущественно ирландским населением. Ему всегда казалось, что в Америке расстояние в несколько миль между двумя диаспорами с общей этничностью едва ли означает коренные культурные различия. Однако в Южке его не покидает ощущение, будто он угодил в ареал обитания ранее неоткрытого племени. Не то чтобы враждебного или опасного, но труднопостижимого.

На Бродвее молодой парень, сойдя на остановке, помогает старушке сесть в автобус. За всю жизнь Бобби нигде, кроме как в Южке, не видел больше людей, кто помогал бы старушкам перейти через дорогу, обойти лужу или канализационный люк, донести пакет с продуктами или найти ключи в сумочке, набитой четками и мокрыми платочками.

Здесь все знают всех, при встрече справляются о здоровье супругов, детей, двоюродных и троюродных родственников. Зимой вместе расчищают тротуары, выталкивают машины из сугробов, делятся солью и песком, чтобы посыпать лед. Летом – собираются у подъездов или на садовых стульях вдоль тротуаров почитать ежедневные газеты, послушать, как Нед Мартин комментирует матч «Ред Сокс»[28] на пятом канале, или просто поболтать. Они пьют пиво будто воду, курят сигареты так, словно пачка в полночь превратится в тыкву, и окликают друг друга – через дорогу, в машинах и из машин, даже просто из окон на верхних этажах, – будто промедление смерти подобно. Они обожают ходить в церковь, но не питают любви к мессам. Из проповедей они уважают только те, в которых их стращают, а к тем, которые призывают любить ближнего, относятся с недоверием.

У каждого есть прозвище. Джеймс не может зваться просто Джеймсом – только Джимом, Джимми, Джимбо, Джей-Джеем или, как было один раз, Капризулей. А еще здесь так много Салливанов, что просто «Салли» недостаточно. За годы службы в этом районе Бобби встречал Салли Первого, Салли Второго, Старого Салли, Молодого Салли, Салли Белого, Салли Смуглого, Дважды Салли, Салли Носатого и Мелкого Салли (который был просто верзила). Он знавал парней, откликавшихся на имена Застежка, Бильярдный Шар, Рагу и Мошонка (кстати, сын Салли Смуглого). Попадались еще Косяк, Буфера, Трубочист, Розовый Глаз (слепой), Ногатый (хромой) и Рукатый (без рук).

У каждого мужчины контуженый взгляд. У каждой женщины тяжелый характер. Каждое лицо белее чистейших белил, но под кожей кроется несмываемая ирландская пунцовость, просачивающаяся порой наружу через прыщи.

Это самые дружелюбные люди, каких вообще можно представить. До тех пор, пока вдруг не меняются. И тогда они готовы родную бабку переехать, лишь бы размазать твой поганый череп по кирпичной стене.

Бобби понятия не имеет, откуда это все берется: верность и скорый гнев, чувство братства и подозрительность, доброта и ненависть. Однако чувствует, что это связано с потребностью видеть в жизни смысл. Детство Бобби пришлось на сороковые-пятидесятые. Тогда, как он помнит, все точно знали свое место. Без вопросов.

И именно это «без вопросов» никак не давало ему покоя. Пока его носило по Вьетнаму. Пока он баловался с иглой. Пока работал патрульным в самом сердце черных районов города: в Роксбери и Маттапане, в Эглстон-сквер и на Апхэм-корнер.

Он хочет задавать вопросы. Он не может их не задавать. Как-то в клубе Сайгона вьетнамская танцовщица, которую он считал подругой, подошла к нему и попыталась перерезать ему горло зажатым в зубах лезвием. Бобби сначала показалось, будто она наклонилась его поцеловать, но в последнюю долю секунды внутренний голос заорал: «Нет! Берегись!» И даже спихивая девушку с коленей на пол, он все равно по-человечески ее понимал: будь он сам несчастной вьетнамской шлюхой, то повел бы себя так же.

И обозревая теперь однородно-белое многолюдье Бродвея – вот белая мать везет в коляске белого ребенка, вот трое белых здоровяков в обтягивающих белых футболках выходят из аптеки, вот пожилая белая пара сидит на скамейке, вот носится рядом с ними по тротуару стайка белых девчушек, вот на почтовом ящике с потерянным видом восседает белый мальчишка, и дальше, и дальше, куда ни глянь, еще и еще белые люди, – Бобби вспоминает, как его девчонка в Хюэ говорила, что ее никогда больше не примут в родной деревне, ведь она спала с белым мужчиной. (Не с Бобби, а с кем-то задолго до него.) Сама мысль, будто кого-то можно презирать за связь с белым человеком, Бобби, помнится, глубоко поразила. На родине у него такое было попросту немыслимо. Он честно ей об этом сказал. И добавил: «Мы решаем проблемы. Именно за тем мы здесь». А Кай, та его девчонка, ответила: «Людей нужно оставить в покое. Пусть сами разбираются».

«Может, в этом и кроется ключ? – думает он, глядя на Бродвей. – Может, всем просто нужно на хрен отстать друг от друга?»

Вот Шеймус Риордан, похоже, думает именно так. Собственно, он прямо об этом и говорит, когда они усаживаются в трейлере для отдыха:

– И охота вам тут со мной канителиться?

Шеймус Риордан родом из Южки, так что с ним нужно держать ухо востро. Его хлебом не корми, дай позубоскалить над копами.

– Что вы делали на станции той ночью? – спрашивает Бобби.

– Возвращался.

– Куда? – спрашивает Винс.

– Домой.

– Откуда? – уточняет Бобби.

– Не из дома.

– Итак, вы были не дома, – спокойно произносит Бобби. – Где-то конкретно?

– Ага. – Шеймус складывает руки на груди.

– Где?

– Конкретно?

– Да.

– Ну… вы понимаете.

– Не понимаю.

– Встречался кое с кем.

– С кем-то знакомым?

– Определенно.

– Алё! – не выдерживает напарник. – Может, хорош пургу нести?

Винсент как будто вот-вот лопнет. Подобно другим парням, которые слишком стараются держаться так, словно все вокруг должны испытывать к ним уважение, он легко срывается, когда чувствует (и совершенно справедливо) обратное. Это приводит к регулярным скандалам, и за прошедшие полтора года против Винсента были поданы две жалобы за превышение полномочий. То, что он в свои относительно молодые годы дослужился до убойного – полицейской элиты, – означает лишь наличие мохнатой лапы, которая тащит его наверх, несмотря на все неудачи. За парнем по-любому стоит кто-то, обладающий большим авторитетом в департаменте. Либо он чей-то племянник, либо двоюродный брат, либо «голубок».

Да и роль «злого полицейского» выходит у него из рук вон плохо. Винс скорее похож на «вредного копа», «ноющего копа» или «сына-подростка, которого папа-коп зачем-то взял с собой на работу».

Именно поэтому лицо Шеймуса Риордана расплывается в улыбке.

– Нести что, прости?

– Пургу.

Винс затягивается и выпускает струйки дыма из ноздрей. От этой привычки, кстати, растительность у него в носу гуще, чем обычно бывает у парней, которым еще нет тридцати.

Шеймус Риордан переводит взгляд на Бобби:

– Меня в чем-то подозревают?

– Вовсе нет.

– То есть я всего лишь потенциальный свидетель?

– Да, верно.

– Значит, если мне не нравится тон этого засранца, я могу просто встать, подняться обратно к себе в кран и баста?

Бобби кладет готовому вскипеть напарнику руку на грудь.

– Можете.

Шеймус Риордан с победоносным видом смотрит на Винсента: выкуси, мол.

– Так что, Серпико, следи за своим поганым языком.

Теперь тот разрывается между тем, чтобы принять сравнение с кумиром (не с самим Фрэнком Серпико, чьих ценностей он не разделяет, а с Аль Пачино в роли Серпико, иконой стиля для Винса) как лесть либо как оскорбление, которое Шеймус, по мнению Бобби, и имел в виду.

Винсент склоняется к первому варианту и с пафосом говорит:

– Лучше за своим языком последи, ничтожество.

Шеймус криво усмехается Бобби, как бы говоря: «Совсем детки нынче невоспитанные пошли, да?»

Бобби закуривает, затем протягивает пачку Шеймусу. Тот берет сигарету, Бобби прикуривает ему и Винсенту – и вот они лучшие приятели. Сейчас договорят и дружной компашкой пойдут в бар.

– Когда я вышел из вагона, все уже закончилось, – говорит Шеймус.

– С этого места поподробнее, – просит Бобби.

– Там были четыре подростка…

– Белые?

– Ага.

– Парни или девчонки?

– Два парня, две девчонки. Поезд в центр только отошел. Они стояли у края платформы. Парни орали друг на друга, один обозвал другого «дебилом», это я точно слышал. А одна из девчонок вообще визжала. Истошно так, будто с катушек слетела. Другая съездила ей по лицу, и та заткнулась.

Исходя из показаний других свидетелей у Бобби с Винсентом уже сложилась некоторая хронология той ночи.

1. Огги забегает на станцию, от кого-то спасаясь.

2. Огги перепрыгивает через турникет.

3. Следом за ним через турникеты перепрыгивают четверо белых подростков (предположительно: Джордж Данбар, Рам Коллинз, Бренда Морелло и Джулз Феннесси).

4. Огги выбегает на платформу, к которой подъезжает поезд, направляющийся в центр.

5. Подростки догоняют его там.

6. Кто-то из парней кричит: «Постой, мы просто хотим поболтать!»

7. Белая девушка кричит: «Для ниггера ты медленно бегаешь!»

8. Один из четверых (никто из свидетелей не может сказать, кто именно) швыряет в Огги пивную бутылку.

9. Бутылка разбивается у правой ноги Огги Уильямсона, тот оборачивается и спотыкается.

10. Поезд подъезжает к платформе.

11. Огги Уильямсон не может удержаться на ногах.

12. Один из подростков (девушка) кричит: «Ты, на хрен, не в тот район забрел!»

13. Раздается глухой удар – звук столкновения человека с чем-то твердым, – который слышали все пять первых свидетелей. (Машинист при этом утверждает, что ничего не видел и не слышал. Возможно, пьет на работе, да и год до пенсии ему остался.)

14. Огги Уильямсона разворачивает на месте, и он падает на платформу.

Дальше показания каждого из первой пятерки очевидцев путаются. На платформе были четверо шумных и агрессивно настроенных подростков. Естественно, никому из посторонних не хотелось вмешиваться: не дай бог под горячую руку попадешь. Никому не хотелось самому оказаться на месте человека, который «на хрен, не в тот район забрел». Поэтому все они сделали вид, будто их там нет.

Трое просто взяли и ушли, от греха подальше. Поймали себе такси.

Двое остались дожидаться поезда из центра, на котором и прибыл Шеймус Риордан. Они упорно вглядывались в темноту, пока не увидели огни приближающегося поезда. И не смотрели, что четверка подростков делала с чернокожим парнем.

В двадцать минут первого подъехал поезд, и двое «очевидцев» сели в него.

А Шеймус Риордан был единственным пассажиром, который сошел с него на станции «Коламбия».

– И вот тогда я увидел тех пятерых.

– Четверых в смысле?

– Ну, четверых и того чернявого.

– Погоди, как так? – не понимает Бобби.

– Четверо белых подростков и один черный, – повторяет Шеймус. – Итого пять.

– Но он уже должен был валяться на путях!

Шеймус Риордан хмурится:

– Он лежал на платформе, а те стояли над ним.

– После того как поезд отошел?

– Ну да.

– Ты ничего не выдумываешь? – спрашивает Винсент.

– На хрена мне что-то выдумывать? В твоей семье все дебилы или ты один особенный?

Бобби Койн поворачивается к Винсенту, чтобы предупредить очередную вспышку, однако теперь напарник ведет себя как кастрированный пес. Если Шеймус еще раз его оскорбит, того и гляди упадет на пол кверху пузом да лапки задерет.

– Итак, – уточняет Бобби, – поезд отъехал, погибший лежал на платформе, а подростки стояли над ним?

– Ага.

– И что было дальше?

– А я почем знаю? – Шеймус выпучивает глаза. – Если б я задерживался посмотреть, зачем четыре человека пялятся на тело пятого, то хрен бы дожил до сорока трех в этом гребаном городишке.

– То есть он был уже мертв?

– Я этого не говорил.

– Ты сказал «тело».

– Ну да, в том смысле, что он лежал на земле. Но еще шевелился – это я разглядел. А потом я ушел.

– Но он лежал на платформе? Не под ней?

– Да сколько, блин, повторять? Давай, не знаю, по-голландски объясню, раз по-нашему не понимаешь… На платформе он лежал, на платформе. И катался из стороны в сторону. Хотя не, погоди, не катался. Скорее… бился. – Он пожимает плечами. – Ну как, не знаю… как рыбешка, что сорвалась с крючка.

Винсент наклоняется к свидетелю:

– А какая рыбешка?

– Черная треска, – отвечает Шеймус, и они с Винсом взрываются хохотом.

Не в первый – и даже не в сотый – раз в жизни Бобби понимает, что терпеть не может людей. Определенно, создавать человека было самым непростительным преступлением Творца.

– И потом ты ушел? – спрашивает он у Шеймуса Риордана.

Смех того постепенно затихает.

– Ну да, ушел.

– А ребенок погиб.

В глазах у Шеймуса Риордана мелькает нечто похожее на проблеск раскаяния. Или Бобби просто хочется в это верить.

А в следующее мгновение свидетель пожимает плечами и бросает:

– Так не мой ведь ребенок.

Глава 12

Окончив смену, Бобби выпивает с детективами из отдела ограблений по паре банок в баре Джей-Джея Фоли, после чего отправляется домой на Таттл-стрит, где проживает вместе с пятью сестрами и братом Тимом, неудавшимся священником. Никто из младших Койнов не состоит в браке. Трое, включая Бобби, пробовали – но развелись. Еще двое почти дошли до алтаря, однако последнего шага не случилось. А у оставшихся двоих никогда не было достаточно длительных отношений.

И это большая загадка для многочисленной родни Койнов, включая семьи, с которыми они породнились в предыдущих поколениях – Макдоноу, Доннелли, Кирни, Малленов, – и вообще для всего района, поскольку сестры Бобби вполне себе красавицы. Были такими в юности, по крайней мере.

Их дом – один из последних викторианских особняков на Таттл-стрит в частном владении. Остальные, построенные крупными ирландскими семьями в первой половине века, между двумя мировыми войнами, переделаны в дуплексы или поделены на квартиры. Но не дом Койнов. Он остался ровно таким же, как и в детстве Бобби, изученный до последней скрипучей половицы, укромного уголка и источников тоскливых стонов суровыми зимними ночами.

Нэнси и Бриджет сидят за кухонным столом с вечерними бокалами и сигаретами – у Нэнси «Парламент», у Бриджет «Кент». Бобби достает из холодильника пиво и, захватив чистую пепельницу, присоединяется к сестрам. Нэнси, работающая в отделе городского планирования, жалуется на коллегу – кого-то по имени Феликс, а Бриджет, медсестра «Скорой помощи» в Сити, молча слушает. Нэнси, в свои сорок все еще красотка, способна заболтать кого угодно, а застенчивая серая мышка Бриджет (вечно подшофе, когда не на работе) может вообще за целый день не сказать ни слова.

Нэнси заканчивает свою тираду по поводу Феликса и кофеварки в комнате отдыха, после чего бросает взгляд на Бобби:

– Сбросить бы тебе пару фунтов, Майкл. Что скажешь, Бридж, надо ему похудеть?

Бриджет смотрит куда-то в пол.

– Вот тебе и здрасте. Кто ж мужчине такое с порога говорит? – Бобби начинает отдирать ногтем этикетку с банки.

– Я просто хочу, чтобы ты был здоровым и бодрым.

– А раньше говорила, что я слишком тощий.

– Ну так то было из-за героина.

Бриджет выдыхает с испуганно-удивленным «о!».

– А что я такого сказала-то? – спрашивает Нэнси.

– Это как бы секрет, – отвечает Бобби.

– Для остальных, – Нэнси машет рукой в сторону окна. – Но не для своих.

Из боковой двери, что ведет с подъездной дорожки, появляется Клэр и вешает зонтик на крючок.

– Что «не для своих»?

– «Проблема» Майкла.

– Наркотики, что ли?

Клэр выдергивает пробку из бутылки красного и наполняет бокал. Проходя с ним мимо Бобби на свое место, легонько целует брата в макушку.

– Да, наркотики, – отвечает Нэнси. – Он боится, что мы всем растрезвоним.

– С чего бы вдруг?

– Да ничего я не боюсь, – примирительно произносит Бобби. – Мне просто неприятно об этом разговаривать.

– Ну и зря. Ты ж, блин, герой, – говорит Клэр.

Бриджет поднимает широко раскрытые глаза и выразительно кивает. Бобби тронут. Клэр развивает мысль:

– Знаешь, сколько людей добровольно слезает с иглы?

– Очень мало, – признает Бобби.

– А вот ты смог. – Клэр салютует ему бокалом и выпивает.

– Я всего лишь сказала, что ему было бы неплохо сбросить пару фунтов, – говорит Нэнси, – а он сразу начал.

– Чего начал-то? – ворчит Бобби.

– Вот, видишь? Опять заводится.

– Я не завожусь.

– А вот и заводишься.

– О господи…

– Ага, о чем и речь.

Бобби вздыхает и спрашивает у Клэр, как прошел день.

– Мало кто понимает, – отвечает та, покручивая вино в бокале, – но нас ожидает настоящее дерьмоизвержение.

Клэр служит секретарем в Управлении полицейского комиссариата столичного округа по Южному Бостону. Окружные копы работают на пляжах и в парках, а преступность в трущобах оставляют городским полицейским. Большинство городских считают коллег из округа неженками, однако Бобби всегда видел в них наиболее полезный источник информации о том, что творится в Южке.

– Это из-за басинга? – спрашивает Бобби.

– Ага, – кивает Клэр. – Прогнозы весьма неутешительные. Грядет заварушка – массовые беспорядки, не меньше.

– Перебесятся, – пожимает плечами Бобби. Просто чтобы не нагнетать.

– Если бы… А кто ведет дело о гибели того цветного парня?

– Я.

– Он наркодилер? – осведомляется Нэнси.

Бобби мотает головой.

– Тогда на кой черт его туда занесло?

– Машина сломалась.

– Следить лучше нужно было.

– То есть он еще и виноват? – Клэр закатывает глаза.

– Я не говорю, что он виноват. Просто если б он лучше следил за машиной, она бы не сломалась вдруг и он бы не погиб.

– Ну? Значит, он виноват.

– Я этого не говорила!

– Готов кого-нибудь арестовать? – обращается Клэр к Бобби.

– Пока нет, если только что-то крупное не всплывет. Мы почти наверняка знаем, кто причастен к гибели парня. Но знать виновного и доказать его вину – две большие разницы, сама понимаешь.

– Ладно, предупреди тогда, если соберешься упрятать какого-нибудь белого из Южки перед началом учебного года… Потому что город просто рванет.

Клэр подливает себе вина.

– Даже не знаю… – говорит Бобби вдруг очень устало.

– Не знаешь – что? – спрашивает его Дайана.

Сестра как раз входит на кухню из прихожей, только-только со своей смены в городской библиотеке в Апхэм-Корнере. Направившись прямиком к плите, она ставит чайник.

– Мы про парня, который погиб на станции «Коламбия», – уточняет Нэнси.

– Тебе, что ли, поручили, Майкл? – догадывается Дайана.

– Да, мне.

– Слышала, там не обошлось без парней Марти Батлера, – говорит Клэр.

– Навряд ли. Скорее это те, кто метит в банду. Впрочем, – Бобби на мгновение задумывается о Джордже Данбаре, – если Марти проявит личный интерес к делу, головная боль нам обеспечена.

У банды Батлера прикормлено немало копов – и в городе, и в штате. И даже если ты сам не из продажных, навряд ли захочешь переходить дорогу тем, кто продажен (или может оказаться таким – никогда не знаешь наверняка). Упорствуешь и все-таки выдвигаешь обвинения против Марти или одного из его парней – будь готов, что улики начнут вдруг куда-то исчезать, свидетели станут жаловаться на внезапную потерю памяти, а дело рассыплется прямо в суде. Полицейских, заваривших кашу, нередко понижали в должности или переводили. Словом, если решил ударить по банде Батлера, промашек быть не может. При условии, конечно, что тебе дороги мелкие радости жизни вроде зарплаты, достойной пенсии, крыши над головой. Ну и всякой подобной фигни.

Клэр, в отличие от остальных родственников Бобби, знает полицейское закулисье вдоль и поперек.

– Будь осторожен. Ничья жизнь не стоит твоей собственной, – говорит она, похлопывая брата по руке.

Бобби воевал – ладно, участвовал в «спецоперации» – в стране за девять тысяч миль отсюда, чтобы доказать обратное.

– И о Брендане подумай, – встревает Нэнси, которая всегда бьет по самому больному.

Брендан – это сын Бобби. Мальчику девять, он живет со своей матерью, а выходные проводит с отцом, пятью сумасшедшими, чересчур любвеобильными тетками и мягким, застенчивым дядюшкой Тимом. Бобби любит Брендана вопреки всем представлениям о любви, которые у него были до того, как сын появился на свет. Любит за пределами разумного. Любит больше, чем всех остальных людей, вещи и мечты – включая себя и своих родных, вместе взятых.

– Даже Марти Батлер, – говорит он сестре, – сто раз подумает, прежде чем убивать копа. А уж на ребенка копа он точно руку не поднимет. Если, конечно, планирует еще пожить. Как тебе такой бред только в голову пришел, Нэнс?

Сестра не любит признавать ошибки, поэтому переводит стрелки:

– Я, Майкл, не про физическую угрозу говорила, а о том, что тебя лишат работы и пенсии. Тогда ведь эта лживая корова, твоя бывшая, отберет у нас возможность проводить выходные с Бренданом!

– А Нэнс дело говорит, – замечает Дайана, и даже Бриджет согласно кивает.

Родня любит его сына почти так же, как и сам Бобби. Даже Тим, вечно окруженный облаком недовольства и поглощенный не пойми каким чтивом, на выходных становится гораздо жизнерадостнее. И не только потому, что Брендан – его единственный племянник. Просто более удивительного мальчика свет не видывал. Всего девять, а он уже рассудительный, зрелый, очень любознательный, дружелюбный и уморительно смешной. Он будто унаследовал от своих кровных родственников только самое лучшее, не переняв плохого. Пока что, во всяком случае.

Это все потому, говорят сестры, что Шеннон не воспитывает его в одиночку. Хотя, если начистоту, Шеннон – хорошая мать. Ужасная супруга и сомнительная дочь или сестра, но сына любит и посвящает себя его воспитанию с такой отдачей, с какой никогда не посвящала себя никому и ничему в жизни.

– Я не собираюсь терять ни работу, ни пенсию, ни своего малыша, – обещает Бобби сестрам.

– Не потеряешь, если не станешь связываться с Марти Батлером.

– Я коп. А он преступник.

– Преступник с большими связями, – напоминает Клэр.

На содержании у Марти Батлера не только рядовые полицейские. В этом списке определенно есть судьи, минимум один конгрессмен или сенатор от штата, а возможно – не точно, но слухи мрачные ходят – кто-то, а то и не один, из ФБР. Уж слишком многие потенциальные свидетели против Марти и его сообщников – причем, заметьте, из тех, чьи личности держались в строжайшей тайне, – бесследно пропали или были убиты за эти годы.

– Я в курсе, – заверяет Бобби. – На станцию Огги Уильямсона загнали подростки. Что бы там ни выяснилось, на преднамеренное и умышленное убийство не тянет. Максимум, что можно предъявить, – убийство по неосторожности. – Он устало зевает, прикрывая рот кулаком. – Ладно, девчонки, я на боковую.

Бобби опускает банку из-под пива в мусорное ведро, чмокает каждую из сестер в щеку и поднимается наверх.

* * *

Приняв душ, Бобби садится у окна и курит, глядя в ночь. Сестрам он сказал правду: едва ли подросткам, причастным к гибели Огги Уильямсона, грозит серьезное наказание. Именно эта мысль, судя по всему, и стала причиной накатившей на него усталости.

Он присутствовал, когда Реджинальд и Каллиопа Уильямсон опознавали сына в морге. Они не плакали, не причитали, просто смотрели на лежащего на металлическом столе, и каждый коснулся его руки – Реджинальд левой, Каллиопа правой, – а потом щеки. Не отнимая ладони от лица Огги, его отец сказал: «Люблю тебя, сын», а мать сказала: «Ты всегда будешь с нами».

Бобби не раз присутствовал при опознании тела ребенка родителями и уже давно перестал что-либо чувствовать. Однако воспоминание о том, как Уильямсоны смотрели на своего сына, как гладили его по рукам и по лицу, словно отдавая ему часть своего тепла для пути на ту сторону, не покидало Бобби остаток дня.

Если б четверо чернокожих ребят загнали под поезд белого, им грозило бы пожизненное. Может быть, после апелляции им скостили бы срок лет до двадцати (и то в лучшем случае). Однако подросткам, загнавшим под поезд Огги Уильямсона, точно светит не больше пяти. И то навряд ли.

Порой эта несправедливость нагоняет ощущение полнейшей безысходности.

Докурив сигарету, Бобби заползает в постель.

Перед закрытыми глазами вновь проносится образ того, как Реджинальд и Каллиопа медленно проводят ладонями по обнаженным рукам мертвого сына. Не так ты себе обычно представляешь, что будет через двадцать лет после того, как впервые поменяешь своему ребенку подгузник и поможешь срыгнуть…

На счету Бобби двое убитых. Оба не старше восемнадцати, а одному, наверное, вообще было лет пятнадцать-шестнадцать. Возможности узнать точно Бобби не имел. Обоих он убил во Вьетнаме, в один день, когда вырубал заросли вокруг базы. Парнишки-вьетконговцы прятались в кустах – собирали там фураж. А Дядюшка Сэм отправил Бобби и его взвод вместе с союзниками из Южного Вьетнама отравить по самое не балуйся всю местность вокруг базы. Для этого им выдали ручные разбрызгиватели и грузовики с брандспойтами. Дальше к югу для опрыскивания ядохимикатами использовали вертолеты. А скоро, ходили слухи, командование планировало метать говно с самолетов.

Мальчишки – тощие коротыши с квадратными головами, вооруженные винтовкой и мачете длиннее их самих, – прятались в засаде по обеим сторонам дороги. Они выскочили на Бобби, словно была не была: либо они его, либо всё, конец. Так, в общем-то, и произошло. Одного Бобби убил выстрелом из М14 в лицо; второй, который с мачете, повалил Бобби, но даже не подумал замахнуться, пока противник не оказался на земле. Бобби упер ствол автомата парню в живот и дважды выстрелил. Он смотрел парнишке в глаза, пока того разрывали пули, а потом еще несколько секунд после этого, и думал: «И почему ты сразу не рубанул меня мачете?»

В те дни вьетконговцы еще были дезориентированы. За утро взвод Бобби вырезал целый отряд – пятнадцать человек. Трупы бросили на дороге; по их впалым ребрам было видно, что местные толком не питались уже много месяцев.

Двое из местных погибли, потому что напали на капрала Майкла «Бобби» Койна из Дорчестера, штат Массачусетс. Он, однако, знал, что на самом деле они просто путались под ногами. Мешали получать выгоду. Распространять взгляд на мир. Насаждать убеждение, что законы писаны для всех, кроме тех, кто их придумывает.

Называй несогласных гуками или ниггерами, жидами или гринго, лягушатниками или макаронниками – как угодно, лишь бы прозвище лишало их человечности. В этом и заключается главный смысл. Если добьешься этого, то сможешь посылать детишек на другой конец света убивать там других таких же детишек. Или пусть делают то же самое дома.

И лежа в удобной кровати за девять тысяч миль и двенадцать лет от тех мертвых ребят на дороге, Бобби решает, что завтра заарканит всю четверку подростков из Южки.

Глава 13

И утром Бобби отправляет за подростками четыре экипажа. В отделение привозят, правда, только двоих. Джулия Феннесси, судя по всему, так и не объявилась – ее не видели с той ночи, когда погиб Огги Уильямсон. Прошел слух, будто она рванула во Флориду, но куда точно – никто не знает. Бобби это кажется подозрительным, ведь мать вполне искренне тревожилась за местонахождение дочери. Однако если девчонка и впрямь причастна к убийству, то удрать во Флориду – логичное решение, тем более для семнадцатилетки.

Также не удалось найти Джорджа Данбара, наркоторговца. Он сын главной подстилки Марти Батлера, а значит, патрульные не особенно-то его и разыскивали, а то и вовсе решили не начинать.

Поэтому когда Бобби с Винсентом подходят к допросным, там их ждут только двое: Рональд Коллинз и Бренда Морелло. Рональд, он же Рам, – типичное дитя Южки. Его предки Коллинзы эмигрировали из Ирландии еще во времена картофельного голода[29]. Он такой же тупоголовый, как его старшие братья, отец и трое дядьев – почти все из них, по нарытым Бобби сведениям, уже не раз привлекались. Этот будет крепким орешком, и не потому, что не расколется, а просто потому, что туго соображает.

Зато Бренда Морелло, дрожащая и заплаканная, – это то, что надо. Она уже чуть не выболтала все, едва ее только взяли на Касл-Айленде, по пути на летнюю подработку. Когда Бобби с Винсентом входят к ней в допросную, она поднимает на них зареванное лицо и первым делом мямлит:

– Отпустите меня, пожалуйста…

Бобби садится напротив нее. Винсент остается стоять, отчего Бренда нервничает еще больше.

– Мы всего лишь хотим задать тебе пару вопросов, – с самой приветливой улыбкой говорит Бобби.

– А потом я пойду домой?

При желании Бренда может уйти хоть сейчас, ведь ей ничего не предъявили. Но она не в курсе, а просвещать ее в его служебные обязанности не входит.

– Расскажи, что ты делала в субботу ночью.

Бренда поднимает глаза к потолку, как будто припоминая.

– Ну, это… Гуляла?

– Где?

– Ну, там…

– Где «там»?

– Много где.

– В районе парка Коламбия, например? – спрашивает Бобби.

Этот вопрос, видимо, подтверждает ее опасения. В глазах девушки видно отчаянную работу мысли. Бобби продолжает:

– Ты была там с Рональдом Коллинзом, Джорджем Данбаром и Джулз Феннесси.

– Н-наверное?.. – мямлит Бренда.

– Без «наверное» мне тут! – рявкает Винсент, надвигаясь на нее.

Ее глаза наполняются слезами. Винсент заходит ей за спину, и девушка вся сжимается, ожидая оплеуху.

– Бренда, – мягко обращается к ней Бобби, – посмотри на меня.

Она повинуется.

– Мы знаем, что ты там была. И что-то случилось.

– Ч-что?

– А вот это уже ты нам расскажи.

Бобби видит, что жуткое знание, которое она держит в себе вот уже почти неделю, готово выплеснуться через край. Однако Бренда говорит:

– Ничего не было. Ничего не помню.

Бобби открывает портфель, достает фотографию Огги Уильямсона и кладет на стол. И это не просто фото, а снимок из морга. Бобби заходит с козырей.

Ожидаемый эффект достигнут. Бренда, всхлипывая, ловит ртом воздух, будто рыба в ведре у рыбака.

– Н-нет, – быстро говорит она. – Ничего не было.

Теперь Винсент несильно так чиркает ее пальцами по затылку, но девчонка вскрикивает. Не от боли, а скорее от неожиданности.

Бобби стучит ногтем по снимку.

– Бренда, этот молодой человек мертв. И нам известно из достоверных источников, что ты была среди тех, кто последним видел его в живых.

– Нет. – Девушка несколько раз мотает головой. – Нет.

Винсент приближается к ней вплотную:

– Скажешь «нет» еще раз, засранка мелкая, и огребешь по-настоящему. Бывала когда-нибудь в реанимации?

Бобби бросает на напарника беглый взгляд: осади, мол. Потом ждет, когда Бренда снова поднимет глаза.

– Это ты крикнула: «Для ниггера ты медленно бегаешь»?

Рот Бренды недоуменно раскрывается.

– Я такого не говорила.

– Нет? – Бобби бросает взгляд на Винсента. – А нам сказали, что говорила.

– Значит, вам наврали, ни хрена подобного я не говорила.

– Но ты была на станции «Коламбия», когда кто-то это крикнул?

– Я… Что? Нет, я… Не была я ни на какой станции! Я была в парке – в парке Коламбия – с друзьями. Там я поссорилась с парнем и ушла. А остальные пошли на пляж.

– У нас есть очевидцы, видевшие тебя на станции метро.

– Они все врут.

– Зачем им это?

– А я почем знаю? У них и спросите.

– Мы можем пригласить их на опознание.

Ее челюсть снова начинает дрожать.

– Мы позовем женщину, которую ты сбила, и она тебя вспомнит, Бренда.

– Никого я не сбивала! – возмущенно выкрикивает девушка.

– А та женщина говорит иначе, – вставляет Винсент.

– Значит, врет!

– Тебя послушать, так все врут.

– Не знаю, все или не все, но эта точно.

– Ссадина на локте подтверждает ее слова. У нас нет причин не верить ей, – замечает Бобби. – Женщина говорит, что сошла с поезда, едущего из центра, и ты на нее налетела.

– Да не были мы на той стороне станции! – возмущенно произносит Бренда. – Мы были со стороны, которая ведет в центр!

И только в следующую секунду она осознает, что прокололась. Опускает голову и смотрит на свои кеды.

Когда Бренда поднимает глаза, Бобби видит, что им с Винсентом удалось ее сломать. Теперь она начнет рассказывать и не остановится до следующего утра…

Раздается тихий стук в дверь, и Винсент идет открывать. На пороге стоит Това Шапиро, адвокат широкой практики. Не успевает она зайти в допросную, как уже говорит Бренде, явно не понимающей, кто это такая:

– Заткнись, и ни слова больше.

Това Шапиро – кошмар любого полицейского. Она работала прокурором, а потому знает, как копы думают. Как ведут себя. Как действуют.

– Тебе зачитали права?.. Ну?

– Н-нет… – выдавливает Бренда.

– Меня зовут Това Шапиро, я твой адвокат. – Она садится за стол рядом с «клиенткой».

– Ты хотела сказать, адвокат Марти Батлера? – уточняет Бобби.

Това склоняет голову набок.

– Привет, Бобби. Как жизнь?

– Спасибо, Това, ничего. А у тебя?

– Лучше некуда. Все там же, в родительском доме? – И не дожидаясь ответа, она поворачивается к Бренде: – Значит, твой статус тебе не разъяснили?

– Чего?

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты арестована?

– Нет.

– Тогда мы можем вставать и уходить.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, дорогуша.

Бренда поднимается и указывает на Винсента:

– Он меня ударил.

Това медленно присвистывает.

– Тебе имеющихся жалоб мало?.. Ох, Винни, Винни, ты просто подарок судьбы.

Бобби тыкает Бренде в лицо снимком Огги Уильямсона. Та быстро отводит взгляд.

– Это был живой человек, Бренда. Ты знаешь, как он погиб. Следствие предлагает тебе сделку.

Резким смешком Това прерывает его:

– Бобби, сначала нужно выдвинуть обвинение, а потом уже предлагать сделку.

– За этим дело не постоит.

Това томно закатывает глаза. Она вся томная – томная и сексуальная, – это сквозит в ее походке, в смехе, в том, как она закусывает губу, прежде чем выложить очередной разрушительный аргумент.

– Нет у тебя ничего. – Това пристально смотрит на него, ища подтверждения.

Бобби надеется, что по его лицу нельзя прочесть, о чем он думает. По крайней мере, из кожи вон лезет, чтобы так было.

– Есть, и очень много.

Това продолжает сверлить его взглядом. Еще чуть-чуть, и придется бежать под холодный душ.

– Ничего у тебя нет.

В коридоре возле допросной их уже ждет Рам Коллинз в компании Буна Флетчера из партнерства «Флетчер, Шапиро, Данн энд Ливайн». Бун, поджав губы, разочарованно качает головой, мол, ожидал большего. Бобби в ответ почесывает переносицу средним пальцем.

Затем они с Винсентом смотрят, как двое недоносков из Южки уходят в сопровождении двух адвокатов, которых ни за что не смогли бы себе позволить, даже если б каждый день в течение месяца срывали джекпот в лотерею. Бобби понимает, что закрыть дело быстро внезапно стало охренеть насколько труднее.

* * *

Выйдя из отделения после смены, он чувствует зуд, будто по венам ползают угри. В прошлом главным способом унять зуд были игла, ложка и коричневый порошок. Теперь это сигнал, что он слишком давно не посещал собрания.

Одно такое собрание как раз сегодня проходит в подвале церкви в Роксбери. Пахнет там так же, как и во всех залах встреч анонимных наркоманов: кофе, сигаретами и пончиками.

Бобби занимает место в кругу. Сегодня участников мало: не считая его, девять человек на двадцать пять стульев, – а желающих выступить ни одного. Белый бизнесмен с дипломатом выглядит каким-то озлобленным; пуэрториканка в униформе домработницы – смущенной. Еще есть грузный черный парень в заляпанных цементом строительных ботинках и с цементной пылью на волосах; женщина, похожая на учительницу начальных классов; мужчина средних лет со взглядом собаки из приюта; двадцатилетний парень, проходящий терапию явно по постановлению суда (и такое ощущение, что он прямо сейчас под кайфом). С тремя оставшимися Бобби пересекался на других собраниях: это чернокожая стюардесса «Пан Американ», поляк-дальнобойщик и женщина с птичьим лицом, у которой погиб при пожаре один из детей. И на разговоры никто сегодня не настроен. Наконец Даг Р., ведущий собрания, смотрит на Бобби:

– Может, ты, друг? Расскажешь нам что-нибудь?

Бобби вот уже много месяцев на собраниях не выступал. Мел – его спонсор[30] и коп на пенсии – предупреждал, что это тревожный звоночек: скоро может произойти срыв. Закрываться от окружающих – уже само по себе обман, от которого до иглы один шаг.

Сухо откашлявшись и промычав что-то невнятное, подбирая слова, Бобби наконец произносит:

– На днях мне приснилось, что моя мама и друг-морпех ищут меня на улице в Хюэ.

– Где-где? – переспрашивает женщина со светлыми кудряшками и ярко-зелеными глазами (та самая, которую Бобби принял за учительницу).

– Хюэ – это город во Вьетнаме. Наш взвод там на какое-то время расквартировали. И вот, моя мама, которая умерла, когда я был маленьким, и мой сослуживец Карл Йохансен, который погиб там, идут по улице в поисках меня. Я их вижу, потому что нахожусь внутри чего-то вроде пустого магазина, чья витрина тянется на целый квартал. И я бегу вдоль этой витрины с криком: «Эй, я здесь! Я здесь!» Но они меня не слышат. Я барабаню в стекло, но без толку. Наконец я упираюсь в стену. Дальше бежать некуда. Мама с Карлом продолжают идти и звать меня. В итоге они пропадают из виду, а через какое-то время я перестаю их слышать. И вот… Я отворачиваюсь от витрины и вижу посреди пустого магазина стол, а на нем – ложку, порошок и свою зажигалку. Латунный шприц. А рядом стоит очень удобное кресло. Я сажусь, совершаю все необходимые приготовления и вмазываюсь… Не стану врать, я испытал тогда охрененный кайф.

Слушатели ерзают на стульях. Бобби ощущает на себе настороженный взгляд ведущего – думает, видимо, не зря ли он дал слово Бобби.

– Наверное, Карл был в этом сне, потому что я очень долго оправдывал свою наркоманию войной, – продолжает Бобби. – Навидался, мол, всякого дерьма, потому и сбился с пути. Но война не сбивала меня с пути, я вернулся оттуда целый и невредимый. Однако все равно заблудился. Я ведь был там словно ребенок. Ничего не знал, даже языка. Не знал ни местных богов, ни обычаев, ни как нужно или не нужно себя вести. Просто двадцатилетний пацан с пушкой.

Бобби окидывает группу взглядом, но по глазам и позам трудно понять, не слишком ли он затянул рассказ, достучался ли до кого-нибудь. И тем не менее он продолжает, пусть каждое предложение дается ему, как каждый новый шаг – младенцу.

– В этом городе, знаете, как будто все время серо. – Он поднимает глаза к потолку. – Сейчас солнце светит весь день, но семь месяцев в году беспросветная хмарь. Или не знаю, может, это в доме, где я вырос, было так серо… После того как моя мама умерла, – а возможно, и пока она еще была жива, – меня не покидало ощущение, что всё вокруг, даже воздух, цвета асфальта.

Он снова смотрит на присутствующих.

– Но вот там – во Вьетнаме… Если вы там не бывали, то не знаете, что такое подлинная зелень. Я сколько лет пытаюсь кому-нибудь ее описать, но все без толку. Рисовые чеки[31] с клубящейся над ними дымкой по утрам, кроваво-рыжее небо ночью, птицы, летящие низко над разливами рек… не знаю, в таком месте могут отдыхать боги. Мир, полный чудес. Но вся эта красота замарана смертью, и у меня крыша поехала, когда я осознал, что эту смерть несу я со своей большой пушкой. Что я убиваю красоту.

Бобби замечает, что невольно опустил голову, и усилием опять заставляет себя смотреть в глаза слушателям.

– Но когда я вмазываюсь, это ощущение проходит, и я чувствую только восхищение. Когда я вмазываюсь, мне кажется, будто… – Он сосредотачивает взгляд на блондинке, заметив в ее глазах какое-то отчаяние пополам с надеждой. – Будто по моим венам растекается красота. Я пребываю в гармонии. Я совершенен. Я снова цел.

Блондинка несколько раз мигает. Одинокая слеза падает с ее ресниц и, скатившись по скуле, разделяется на три маленькие, которые Бобби кажутся отражением священной триады: причастие, консекрация, консумация.

Женщина отводит глаза, но Бобби чувствует, что остальные присутствующие глядят на него. Он вжимает голову в плечи, вдруг устыдившись, что так много наговорил.

– Спасибо за откровенность, – произносит Даг Р.

Слышатся сдержанные хлопки.

Озлобленного вида мужчина в деловом костюме тщательно выговаривает:

– Я сижу на героине, потому что Бог умер, а если не умер, то в бессрочном отпуске.

Бобби чувствует, как все пытаются удержаться, чтобы не взвыть.

* * *

На ступеньках церкви Бобби догоняет блондинка-учительница.

– А остальные в курсе, что вы полицейский?

Вглядевшись повнимательнее, он смутно припоминает, что когда-то уже ее встречал.

– Я стараюсь это не афишировать.

– Вы как-то задерживали меня. Пару лет назад.

Да чтоб тебя… Именно поэтому Бобби на встречах не говорит, чем занимается.

– Я вас хорошо запомнила: лицо суровое, но голос добрый… – Женщина закуривает и смотрит на него сквозь дым. – Вы тогда сидели на игле?

– Пару лет назад? Да. – Он кивает. – Незадолго до того, как завязал.

– То есть ловили зависимых вроде меня, но при этом сами употребляли.

С некоторых пор Бобби старается не уклоняться от правды, какой бы неприятной она ни была.

– Да.

У входа в церковь только они вдвоем; остальные расселись по машинам и разъехались. Легкий ветерок шелестит листвой и треплет волосы. Издалека доносится гул юго-восточной магистрали – резкие гудки и грохот грузовиков.

Женщина внезапно приветливо улыбается:

– Вы задержали меня, но потом отпустили.

– Отпустил?

– Вы посадили меня в машину и повезли в участок. А по дороге спросили, кем я была до того, как подсела. Я сказала, что я не какая-нибудь опустившаяся наркоманка, у меня достойная работа…

– Вы социальный работник. – Бобби улыбается, припоминая. – У вас тогда была другая прическа.

– Да, волосы у меня русые, поэтому я их подкрашиваю. И перманент сделала.

– Вам идет, – машинально отвечает Бобби, и его тут же посещает желание прострелить свою тупую башку. «Вам идет…» Ну откуда это вылезло?

– Вы отвезли меня в клинику на Хантингтон-авеню, – говорит она. – Помните?

– Что-то такое было, да.

– Вы завели меня внутрь и сказали: «Ты еще можешь вернуться к своей настоящей жизни».

– И вам помогло?

– Не сразу, нет. Прошло еще полгода, прежде чем я решилась. Но сейчас я уже четыреста восемьдесят один день как чиста.

– Поздравляю.

– Но мне все еще страшно… А вам?

– Еще как.

Она протягивает руку.

– Кармен.

– На вид не скажешь.

– Знаю. Просто мама очень любила оперу.

Бобби усмехается, как будто уловил связь, и пожимает протянутую руку.

– Майкл. Но все зовут меня Бобби.

– Бога ради, почему?!

– Это длинная история.

– Проводите меня до машины и расскажите. Я припарковалась в паре кварталов отсюда, а райончик здесь, мягко говоря…

– Конечно.

И они вместе идут по тротуару.

Теплый летний вечер. Пахнет скорым дождем. Бобби провожает Кармен до машины. Он украдкой косится на спутницу и замечает, что она тоже поглядывает на него с какой-то потаенной улыбкой. В голову приходит мысль, что противоположность ненависти – это не любовь, а надежда. Ведь любовь накапливается с годами, а надежда выныривает из-за угла, когда ты ее даже не ищешь.

Глава 14

Телефон трезвонит и трезвонит, не умолкая. Мэри Пэт смотрит на него, не соображая, сколько уже просидела на диване в гостиной и сколько уже продолжаются звонки. Вдруг становится тихо, но не проходит и минуты, как телефон снова оживает. После девяти звонков тишина. Минута, может, больше – пять минут. И снова звонки. Первый. Второй. Третий. На четвертом Мэри Пэт выдергивает провод из аппарата.

Наверное, звонят из дома престарелых. Мэри Пэт уже должна быть на работе. Осознание этого почти сбивает оцепенение, не отпускавшее ее с того момента, как она открыла саквояж с деньгами. Но нет, оцепенение слишком мощное, будто ее всю накачали новокаином. Только оно не расслабляет и не успокаивает, а наоборот, давит на кожу, на сосуды, на мозг, на нервные окончания. Словно кто-то держит ее за шею, вжимая лицом в землю и не давая подняться, в страхе, что иначе этому кому-то несдобровать.

Но бояться нечего. Она едва ли встанет на ноги. В прямом и в переносном смысле. На работе уж точно какое-то время не сможет появляться. Да и станут ли в Мидоу-лейн-мэнор дожидаться, пока она будет готова вернуться?.. Ну и хрен бы с ними.

В радиоприемнике Мэри Пэт нашла станцию WJIB, где крутят только классическую музыку, и не в силах прекратить ее слушать. Не выключает даже, когда идет спать (если то, что с ней происходит иногда в последние дни, вообще можно назвать сном). Она никогда не была поклонницей какого-то определенного исполнителя; просто любила то, что попадало в хит-парады. Этим летом она, как и все вокруг, заслушивалась «Rock the Boat» «Хьюз корпорейшн», «Billy Don’t Be a Hero» «Пейпер лейс» и, конечно же, «Don’t Let the Sun Go Down on Me» Элтона Джона. Но теперь эти песенки кажутся ей глупыми, потому что написаны не для нее, не про нее. Даже строчка «Но если все пропало, для меня это закат» совсем не отражает действительность. Когда ты все потерял, это не закат, а скорее взрыв атомной бомбы. И ты теперь часть ядерного гриба – разорванный на тысячи крошечных кусочков и разбросанный в тысячу разных сторон.

Ни названий классических произведений, ни имен композиторов Мэри Пэт не знает (если только диджей не подскажет, но это обычно бывает после блока из четырех-пяти композиций, когда все уже так смешалось, что не вспомнить, какая шла за какой), но эта музыка как нельзя лучше отражает пришедшее горе. Она просачивается сквозь новокаиновую кому. Недостаточно, чтобы успокоить сердце, но достаточно, чтобы прояснилось в голове. Мэри Пэт плывет по нотам, словно уносимая течением реки – безбрежной и очень темной – куда-то в глубины сознания, где ее жизнь переплетается с историей ее рода.

Она ощущает, хоть и не физически и даже не рассудочно, связь между всеми своими родственниками, живыми и мертвыми. Конечно, отчасти эта связь объясняется культурным наследием: все они ирландцы и смешивались только с другими ирландцами с тех самых пор, когда основатели рода – Дэмиен и Мейр Флэнаган – сошли с корабля на бостонской пристани Лонг-Уорф в 1889 году. Но есть в этой связи и нечто более глубинное. И волны то ли Бетховена, то ли Брамса, то ли Шопена, то ли Генделя несут Мэри Пэт к той части себя, которая ощущается даже более настоящей, чем она реальная, – к первородной Мэри Пэт, Мэри Пэт – прародительнице, жившей веке эдак в двенадцатом и заставшей еще торфяные болота деревушки Тулли-Кросс, что рядом с городом Гортинклог. И для той, первозданной Мэри Пэт музыка становится связующей нитью всей ее семьи – от первого урожденного американца Флэнагана (Коннор) до последней урожденной американки Феннесси (Джулз). Нынешней Мэри Пэт не понять всех хитросплетений, но она продолжает вслушиваться в ноты в тупой надежде, что когда-нибудь поймет.

За окном шум. Двое копов загнали одного из братцев Филанов (бог его знает, какого из: их порядка девяти, и у всех после рождения как будто только один путь – в тюрьму) в Коммонуэлс и кладут лицом на асфальт прямо перед «Моррисом». Сам арест кого-то из Филанов не великая новость – это как листопад по осени, – но в задержании участвует цветной коп. Соответственно, тут же высыпают соседи, громко выкрикивая всякие оскорбления, а детвора лезет на крыши и швыряет оттуда бутылки и камни. Очень скоро проулки между домами заполняют черно-белые полицейские экипажи и фургоны. Визжат шины, хлопают двери.

Взрослые ретируются, однако шпана на крышах раздобыла где-то мусорные мешки и теперь закидывает копов тухлой капустой, пустыми консервными банками и гнилой картошкой, которая будто взрывается от ударов о головы и машины. Наконец снаряды заканчиваются, дети разбегаются и становится тихо. Один из копов оглядывает ошметки картофеля, свежие трещины на лобовых стеклах, вмятины на кузове от камней, разбитые бутылки на асфальте и кричит в забранные жалюзи окна рядом с местом обстрела:

– Коммунальщиков вызывать не будем! Сами теперь убирайте, свиньи гребаные!

И полицейские отступают, будто оккупационные войска, презирающие местных жителей, которых вынуждены охранять.

Чуть позже женщины и ответственные за погром подростки (у кое-кого свежие фингалы, полученные от отцов) с метлами, совками и ведрами выходят убирать следы погрома. В иной раз Мэри Пэт и сама без вопросов присоединилась бы – ведь именно на этой взаимопомощи и держится их община, – но просто не может оторвать себя от дивана. Такое ощущение, будто ее приколотили к нему гвоздями.

Ну и кстати, где эта взаимопомощь, когда в беде она? Весь район уже должен быть в курсе, что Джулз Феннесси не видели шесть дней. И еще наверняка прошел слух, что расспрашивать о ней не стоит. А стало быть, все, как и Мэри Пэт, прекрасно понимают, что ее дочь мертва.

Но никто даже не зашел проведать несчастную мать.

Хотя нет, один раз заходила Большая Пег. Чуток подолбилась в дверь, но Мэри Пэт не открыла. Все равно, как ни доказывай, что Джулз убили люди Марти Батлера, сестру не убедишь. Марти ведь не просто защитник Южки, не просто ее любимый сын, не просто бунтарь, который не боится воевать с властями. Марти – это и есть Южка. Считать его злом – не просто бандитом, организатором интриг и махинаций, главой преступного мира (ведь кто-то же должен его возглавлять, и почему бы не он?), а именно злом – значит считать злом саму Южку. А Пег на такое не способна. Поэтому, вместо того чтобы обнажать душу перед сестрой, которая лишь отвернется и скажет прикрыться ради приличия, Мэри Пэт просто решила не подходить к двери.

* * *

К двери она подходит, только когда заявляются «сестрицы-юбабки». Их шесть, они не родственницы, но зовутся так, потому что дружат не разлей вода уже лет двадцать и потому что раньше всех выступили против решения школьного комитета даже просто рассмотреть дело чернокожих истцов на процессе «Морган против Хеннигана». ЮБАБК расшифровывается как «Южнобостонский антибасинговый комитет». Мэри Пэт была на одном из первых их собраний еще в семьдесят первом, когда никто всерьез не задумывался, что это может вылиться во что-то сто́ящее. И сама она явилась на встречу только ради бесплатных пончиков и «Ламбруско». Тогда ЮБАБК состоял из тех самых шести сестриц-основательниц, которые лишь сегодня, на седьмой день с исчезновения Джулз, явились к ней на порог: Кэрол Фитцпатрик, Норин Райан, Джойс О’Халлоран, Патти Бёрнс, Морин Килкенни и Ханны Спотчницки (в девичестве Кармоди).

Мэри Пэт согласилась вступить в ряды ЮБАБК в семьдесят третьем, когда появилось понимание, что, чем черт не шутит, эта хрень с басингом может реально долбануть, хотя в активистки не лезла. Она выполняла какие-то поручения, но сама инициативу не проявляла. Большинство женщин в ЮБАБК (а их теперь там пара сотен) вели себя так же, но шестерка основательниц, те самые сестрицы, были теми еще фанатичными стервами.

В дверном глазке крупным планом торчит лицо предводительницы, Кэрол Фитцпатрик; остальные пять выстроились полукругом за ней. Мэри Пэт только что из душа, хотя и не помнит, чтобы его принимала; на ней один только халат, совсем износившийся за пятнадцать лет, со времен предвыборной гонки Кеннеди и Никсона, а оцепенение навалилось с новой силой. Искаженные линзой, женщины в коридоре похожи на персонажей из мультика – не безобидные, но хотя бы забавные. Кэрол успевает постучать лишь несколько раз, когда Мэри Пэт открывает.

Женщины явно немного удивлены, словно не ожидали застать ее дома. Или ожидали, но не в столь убогом виде.

– Мэри Пэт! – восклицает Кэрол, весело хлопая в ладоши. – Где ты была, подруга?

– Здесь, – произносит Мэри Пэт и отходит в сторону, пропуская их в квартиру.

Гостьи делают вид, будто не замечают гору немытой посуды в раковине, переполненные пепельницы и пивные банки повсюду, стаканы с липким алкогольным осадком, пустые коробки из-под заказной пиццы и фиш-энд-чипс, скомканные пакеты из «Макдоналдса» рядом с мусоркой.

– Мы пришли тебя подготовить, – произносит Джойс.

– К чему? – спрашивает Мэри Пэт, и женщины хором смеются.

– Ну ты даешь, подруга! – говорит Патти Бернс. – Умора!

– Давай, давай! – Морин Килкенни тянет Мэри Пэт за собой по коридору в спальню.

Через мгновение их догоняет Кэрол, и вдвоем с Морин они перебирают скромный гардероб Мэри Пэт. Кидают на кровать первое платье, затем второе, затем блузку с юбкой. Следом туфли: у Мэри Пэт всего две выходные пары, одна на каблуках, другая без, так что тут выбор проще – или-или.

Женщины по очереди прикладывают каждый наряд к Мэри Пэт, а та молчит и не сопротивляется, слушая, как они щебечут, что лучше пойдет к туфлям. («Конечно же, без каблука», – говорит Кэрол, ведь на каблуках долго не проходишь, да и посыл будет спорный.) Мэри Пэт смотрит на все как бы со стороны, словно это не она вовсе, а новокаиновая Мэри Пэт – потерянная, оцепенелая, разбитая. Кэрол и Морин договариваются на блузку с юбкой. Блузка винно-красная, юбка в клетку по типу тартана. Балетки черные. Когда костюм подобран, Мэри Пэт ведут в ванную и принимаются за прическу и макияж. Взглянув на себя в зеркало, она со странной гордостью отмечает, что выглядит как вурдалак, из которого кто-то высосал всю кровь, но который продолжает ходить среди живых.

Затем ее выволакивают в гостиную, где ждут остальные четыре. Ни одной коробки или пивной банки не видно, пепельницы чистые, стаканы обтекают на кухне на подставке для посуды.

– Куда мы? – спрашивает Мэри Пэт, и все снова смеются над глупостью вопроса.

– На шествие! – восклицает Ханна Спотчницки.

– К мэрии, – добавляет Кэрол.

– Да, точно… – выдавливает из себя Мэри Пэт.

– И без тебя, глупышка, мы никуда! – слишком уж жизнерадостно щебечет Норин Райан, особенно если учесть страх в ее взгляде.

– Нам нужны все, – говорит Кэрол. – Каждая душа, до которой получится достать.

Чувствуя абсурд последнего высказывания с учетом всего, что с ней произошло, Мэри Пэт с улыбкой спрашивает Кэрол:

– Прямо каждая-каждая?

– Ага.

– А если не получится?

– Чего не получится?

– Ну, достать. До души.

Женщины тупо смотрят на нее. Мэри Пэт не знает, сколько это длится – может, секунду, может, пять минут, – но бо́льшая часть «сестриц» явно предпочла бы плюнуть и рвануть отсюда на хрен.

«А что, – думает Мэри Пэт, – вдруг я уже превращаюсь в одну из тех сумасшедших, которые возят свои пожитки в тележке из супермаркета и ночуют на детских площадках?»

– Тебе нужно на свежий воздух, – говорит Кэрол. – Нужно почувствовать себя частью чего-то глобального. Тебе нужна цель в жизни, Мэри Пэт. Теперь – особенно.

«Теперь – особенно…» Значит, они всё знают.

– Хорошо, – слышит Мэри Пэт собственный голос.

Ее выносят из квартиры чуть ли не на руках.

* * *

За домами ждет школьный автобус. Если кто-то ощутил иронию, то виду не подает. Сам автобус цвета линялой джинсы́, из-под слоя краски проглядывает название «Франклинская средняя школа». Резина почти лысая. В салоне уже ждут порядка двадцати женщин, из открытых окон торчат руки с сигаретами. Кто-то обмахивает лицо. Еще не палит, солнце прячется за облаками, но духота адская.

С большинством пассажирок Мэри Пэт знакома: Мэри Кейт Дули, Мэри Джо О’Рурк, Донна Феррис, Эрин Данн, Триша Хьюз, Барбара Кларк, Керри Мерфи, Нора Куинн. Все старые подруги. Почти у каждой волосы уложены в «улей», что для Южки вполне типично. А вот что нетипично, так это торчащие из причесок американские флажки либо что-то вроде чайных пакетиков. Женщины почти не смотрят на Мэри Пэт, когда она занимает место впереди салона рядом с «сестрицами-юбабками», однако та успевает вглядеться и понять: да, это определенно чайные пакетики. На заднем ряду и в конце прохода сложены таблички – некоторые из них Мэри Пэт лично сколачивала несколько вечеров назад на полу у себя дома.

Автобус трогается и выезжает прочь из Южного Бостона во влажную хмарь. Пассажирки курят и болтают, а центр города с каждым перекрестком становится ближе.

– Всё, не хочу о ней говорить! – заявляет Джойс О’Халлоран, прижимая ладони к ушам.

– Тогда зачем завела этот разговор? – спрашивает ее соседка Кэрол.

– Да я вообще молчала… Просто это, блин, стыд какой-то. Вот что получается, когда балуешь ребенка. А все телевидение да музыка, где прославляют наркотики и свободную любовь. Вот она и считает, будто может иметь свое мнение по любому поводу… По лю-бо-му на хрен. Нас, ей-богу, воспитывали иначе. Причем, если я придерживаюсь какого-то мнения, она считает ровно наоборот. И ведь не потому, что правда так считает, а чтобы мне насолить.

– Всё лишь бы наперекор матери, – соглашается Кэрол.

– Определенно, – поддакивает Ханна.

– Про кого это вы? – спрашивает Мэри Пэт.

– Да про дочь мою, – отмахивается Джойс. – Про Сесилию. Дрянь мелкая… Мы с мужем вырастили пятерых детей. Четверо нормальные, а эта, средняя…

– Со средними всегда тяжелее всего, – говорит Норин Райан.

«Сестрицы-юбабки» согласно кивают.

– Она еще подросток, – возражает Морин. – Это у нее период такой, пройдет.

– Ну да, ну да… – недоверчиво бурчит Джойс.

Автобус грохочет по мосту Северной-авеню, затем сворачивает направо на Атлантик-авеню. Всё, они официально покинули Южку и пересекли границу Центрального Бостона. До мэрии одна миля.

– Скоро наш выход, девочки. – Кэрол роется в сумочке и достает горсть флажков и чайных пакетиков.

Мэри Пэт берет флажок, но втыкает не в волосы, а в петличку на блузке. Джойс, Кэрол и Норин тоже берут флажки, а вот Патти, Морин и Ханна берут чайные пакетики. Мэри Пэт смотрит, как они помогают друг другу закрепить их в волосах, и, не выдержав, решает поинтересоваться:

– При чем тут пакетики?

– Не помнишь, что ли? Мы же на собрании придумали.

– Видимо, я тогда пропустила.

– Чаепитие, Мэри Пэт. Бостонское чаепитие, – говорит Ханна. – Когда повстанцы утопили груз с чаем в гавани.

– Это я знаю.

– Ну, вот и мы точно так же выступаем против тирании, – разъясняет Патти. – Отсюда чайные пакетики.

– А вы уверены, что кто-нибудь это поймет?

У кого-то из женщин отвисает челюсть; Мэри Пэт слышит за спиной шепотки, но для пререканий уже поздно: автобус поворачивает с Садбери-стрит на Конгресс-стрит, в переднем окне появляется северо-восточная окраина площади. Загораживая мэрию, маячит Здание федеральных учреждений имени Джона Кеннеди, и Мэри Пэт видит море людей, стекающихся, кажется, со всех сторон сразу. Транспорт практически обездвижен. Их автобус вяло ползет дальше, пока не становятся видны бетонные очертания мэрии, серой и безобразной, если не считать кирпичной кладки у основания. А внутри еще хуже. Такое ощущение, будто ее соорудили лишь для того, чтобы всякий, кому приходится иметь дело с властями, даже не зайдя внутрь, понимал, что он уже в проигрыше.

– Сколько всего народа ожидается? – спрашивает Мэри Пэт у спутниц.

– Тыщи полторы, а то и больше, – отвечает Кэрол.

Автобус подъезжает к обочине, и все выходят. Водитель выдает каждой еще по пакетику.

Открыв заднюю дверь, женщины разбирают таблички. Мэри Пэт попадается с надписью «Долой Судейский Произвол». Следующей женщине достается «Бостон Атакован Судом». Мэри Пэт немного завидует: этот акроним вышел осмысленным.

Пройдя по ступенькам сбоку от здания мэрии, они выходят на площадь. Облака разошлись, и солнце, паляще-яркое, тут же принимается жечь Мэри Пэт загривок. Вся процессия, одолевающая лестницу – столь густая, что Мэри Пэт с товарками всего лишь капля в людском море, – истекает по́том, а у кого-то лица уже стали пунцовыми от жары. И всюду знамена: флаги американские, флаги ирландские, палки с полотнищами, на которых красуются названия районов – в основном Южка, но также Дорчестер, Хайд-Парк, Чарльзтаун и Восточный Бостон. На середине подъема толпа принимается скандировать Клятву верности флагу. Приходится признать, что здорово кричать в один голос со всеми, особенно к концу, когда рев нарастает, и последние слова становятся хлесткими громогласными выкриками: «…Свободой! И! Справедливостью! Для! Всех!»

Мэри Пэт уже подозревает, что пришедших явно не полторы тысячи, а поднявшись до самого верха лестницы, откуда толпа начинает растекаться по площади, она с удивлением видит тысячи и тысячи людей – все девять, если не десять. И конца-края толпе нет.

Кэрол подводит их отряд к фонтану, и женщины кидают свои пакетики к сотням других. Вода уже окрасилась в ржаво-бурый цвет, но Мэри Пэт опять задается вопросом, поймет ли кто-то скрытый смысл. Она прямо видит, как какой-нибудь пожилой патрульный смотрит на это все чуть позже и думает про себя: «Вот придурки, неужели не знают, что чай надо заваривать в кипятке?»

На относительно безопасном расстоянии, через улицу на другой стороне площади, у здания номер три, Мэри Пэт замечает контрдемонстрантов. В основном это хиппи – нечесаные белые, прожигающие родительские денежки, – но также несколько чернокожих в национальных рубахах-дашики и с вызывающими афро, а еще группка мужчин и женщин рабочего вида вроде самой Мэри Пэт и ее окружения: ирландцы, итальянцы, поляки. Их немного, но они все равно пришли, причем тоже с табличками – в духе «Положим Конец Сегрегации» (и здесь звучного акронима не получилось) и «Образование – всеобщее право». Среди «оппозиции» Мэри Пэт с изумлением узнает пожилую миссис Уолш из Олд-Колони, старика Тайрона Фолана с Бакстер-стрит и семейство Кроули с Эм-стрит в полном составе.

Разглядеть еще кого-нибудь она не успевает: людское море, направляемое какой-то невидимой Полярной звездой, приносит ее ближе к помосту, не доходя, может, десяти шагов. Здесь контрдемонстрантов нет – да и кто бы осмелился? – а есть колонны в сотни шеренг, причем не только из Южки, белого Дорчестера, Хайд-Парка, Чарльзтауна и Восточного Бостона, но и вообще со всего города: из Ревира, Эверетта, Молдена, Челси, Рослиндейла, за исключением (естественно) Маттапана, Роксбери и полностью обжитых черными кварталов Дорчестера. В ходе так называемой первой фазы, которая начнется уже менее чем через две недели, десегрегации подвергнутся пятьдесят девять государственных школ из двухсот. А в течение двух лет схема охватит оставшиеся учебные заведения. Понятно, откуда столько народа: проблема в конечном счете коснется всех и каждого.

Открывают митинг члены Бостонского школьного комитета, из тех, кто наиболее отчаянно вот уже почти десять лет боролся за то, чтобы в школах все оставалось по-прежнему. Первой берет слово Ширли Брэкин из дорчестерского прихода Святого Уильяма. В целом она просто повторяет то, что всем и без нее хорошо известно: никто из выступающих за десегрегацию школ в таком уродском варианте, как басинг, не живет в тех районах, которых коснутся изменения; их собственные дети ходят в частные школы; их дома – у белых, по крайней мере, – не находятся в смешанных районах (поскольку смешанных районов в Бостоне, по сути, и нет).

Следующей выступает Джеральдина Гаффи из прихода Святого Августина в Южном Бостоне. Она клянет грядущее разрушение их уклада жизни: Южка – это как деревня, где все друг друга знают, потому что росли вместе, учились в одной школе, играли на одних площадках и в одних спортивных лигах, а родители, бабушки и дедушки так хорошо знакомы, что если какой-то ребенок хулиганил, чужой взрослый имел полное право отругать его или дать подзатыльник.

– Они утверждают, будто от этого район станет лучше, – говорит Джеральдина Гаффи и ждет, пока не утихнут гневные вопли. – Будто мы попадем в приторно-добрую сказочную страну, где все детишки, белые и цветные, станут друзьями. Но нет, наши дети, как и чернокожие, будут каждый вечер возвращаться к себе домой, к своим друзьям, к своим семьям. Они не передружатся, а останутся лишь одноклассниками. Но кто подумал, что случится с нашими традициями, нашим укладом, нашим ощущением спокойствия и безопасности? Кто нам их вернет? Нельзя вернуть то, что утрачено навсегда. И ведь все это исчезнет вместе с первым автобусом, который поедет в направлении нашей школы!

Толпа самозабвенно захлебывается воинственным ревом. Сколько Мэри Пэт ни озирается, она не может окинуть взглядом всех. Она в самом центре площади, а народу так много, что за ним не видно даже окружающих площадь улиц.

Мэри Пэт чувствует злость и возмущение множества людей и с удивлением понимает, что чувствует то же самое. Впервые с того момента, как она открыла саквояж с деньгами и ей стало все ясно, она наконец что-то почувствовала. Ей казалось, что, лишившись дочери, она лишилась всего. В каком-то смысле так и есть, но нельзя забывать, что ее образ жизни никуда не делся. Остался район, соседи, их община. А социоинженеры и богатенькие либералы хотят разрушить все это до основания. Хотят лишить ее образа жизни – единственного, что она знает, и единственного, за что она еще готова бороться.

И вот выходит третий спикер – Майк Дауд из прихода церкви Крови Христовой в Хайд-Парке. Он едва успевает произнести пару фраз, как его голос тонет в реве толпы. Он дожидается, пока крики стихнут, произносит еще два предложения и снова замолкает, давая собравшимся возможность проораться. Мэри Пэт и «сестрицы-юбабки» орут вместе со всеми, срывая горло до хрипоты.

– Господь сотворил нас! – продолжает громоподобным голосом вещать Майк Дауд. – Господь сделал нас мужчинами и женщинами. А Господь не может ошибаться, так?

Собравшиеся не совсем понимают, что от них требуется, но многие кричат: «Так!»

– Господь сделал нас черными и белыми, латиносами и азиатами. Это что, ошибка?

Теперь заминка дольше – о викторине никого не предупреждали, – но постепенно в небо, набирая мощь, устремляется рев «Нет!».

– Именно! – налегает на микрофон Майк Дауд. – Нет, Господь не совершает ошибок! Он решил сделать нас белыми и черными, латиносами, азиатами и даже краснокожими. Он решил, что мы будем таких цветов. Пожелай Он смешать нас, Он сделал бы нас желто-синими. Или лилово-зелеными. – По толпе прокатываются хохотки. – Но нет, Он нас такими не сделал. Следовательно, Он не желает, чтобы мы смешивались!

«А что, не так разве? – задумывается Мэри Пэт. – У нас свой уклад, у цветных – другой, у латиносов – третий. У азиатов вообще есть, мать его, Чайнатаун, и что-то никто не призывает раскидать их по всему городу. Нет, они знают свое место, и пока сидят и не рыпаются, никто их трогать не будет. Почему бы не дать нам того же?»

Но солнце поднимается выше, спикеры говорят все более разгоряченно (и все чаще повторяются), Мэри Пэт чувствует, что ее запал сходит на нет, – и тут замечает в толпе женщину с такими же волосами, как у Джулз. Лицом она круглее и старше, но волосы почти неотличимы. Тяжесть утраты накатывает со свежей силой. Как будто Мэри Пэт снова и снова переживает смерть дочери. Она словно видит ее – еще малышку, голенькую и кричащую – у себя на руках, а затем перед глазами скоростным составом проносится вся жизнь Джулз: режущиеся зубы, первые шаги, первая простуда, содранные коленки, щербатая улыбка, косички в первом классе, хвостик во втором, разбитое вдребезги сердце в четвертом, когда Мэри Пэт вынуждена сказать, что папы больше нет, прыщи в двенадцать, растущая грудь в тринадцать и безразличие буквально ко всему, выпуск из восьмого класса, танцевальные вечера, завершение апатичной стадии, совпавшее с окончательным срывом Ноэла, возвращение ее веселья, ее юмора, глуповато-задорного смеха – и вот ее больше нет, дочка пропала, покинула этот мир, сгинула в пустоте. Глубины сердца Мэри Пэт, казалось бы, надежно запертые, вдруг распахиваются, и оттуда ключом бьет горе. Она перестает понимать, зачем она здесь и какое ей вообще, на хрен, дело, что всяким то ли черным, то ли жидам, то ли узкоглазым приспичило сунутся в Южку.

«Джулз, Джулз… Почему ты меня оставила? Куда ты подевалась? Тебе хотя бы больше не больно, малышка? Тепло ли там, где ты сейчас? Дождешься ли ты, пока я тебя найду? Пожалуйста, дождись…»

Ей хочется рухнуть на колени и зарыдать, выкрикивая имя дочери. Еще чуть-чуть, и так бы и случилось, но вдруг толпа в едином порыве тянет ее за собой вправо. Рядом раздается шипение Кэрол:

– Тедди!

Выглядывая между голов, Мэри Пэт тоже замечает его: зализанные назад черные волосы в тон к черному же костюму. Эдварда М. Кеннеди сопровождают телохранители и двое окружных копов. Он – брат убитого президента, в честь которого названо Здание федеральных учреждений на другом конце площади. Вся страна знает его как сенатора Эдварда М. Кеннеди, но здесь, в Бостоне, он Тедди. Прежде всего потому, что он ирландец, а ирландцы ни перед кем не заискивают. Поэтому президент Джон Ф. Кеннеди всегда был Джеком, а генеральный прокурор Роберт Ф. Кеннеди – Бобби. Но есть и другая причина: из троих братьев Тедди уважают меньше всего. Он такой маленький, такой неуверенный в себе, такой заискивающий… И конечно же, ни для кого не секрет, что его выперли из Гарварда за списывание, что он бросил любовницу в тонущей машине в заводи у острова Мартас-Винъярд, что он по-прежнему волочится за другими женщинами (при наличии супруги), особенно когда уходит в загул по злачным местам Бикон-Хилла и Хайаннис-Порта. Его соплеменники, добрые люди Южки, Чарльзтауна и половины Дорчестера, ничего не имели бы против – в конце концов, он свой, он зёма, он пэдди[32], – но в последнее время Тедди подмочил себе репутацию, особенно когда начал активно высказываться в интервью по вопросам расы и, в частности, поддерживать басинг.

Мэри Пэт чувствует, как собравшиеся ополчились против него, не успел он даже открыть рот. Какое он право имеет расхаживать здесь в своем дорогом костюмчике, модном галстуке и туфлях да еще и учить их жизни? Они и сами знают, что к чему.

– Эй, Тедди! – выкрикивает из толпы мужик. – В какой школе учатся твои детишки?

Тедди даже не оборачивается, хотя мужик повторяет вопрос через каждые четверть минуты.

Сенатор почти доходит до помоста, однако толпа заступает ему путь, не давая подняться. Он обращается к одному из организаторов митинга – Берни Данну, коричневый костюм которого заметно дешевле, чем у Тедди:

– Меня что, не пропустят?

– Похоже на то, – отвечает Берни. – Тедди, послушай…

– Скажи, чтобы пустили меня на сцену.

– Нет, Тедди. Ты нас не слышишь. Тедди, то, что творится, – это позор.

– Я понимаю ваше недовольство, но…

– Никаких «но». Мы не потерпим, чтоб какой-то судья указывал нам, как жить и куда отправлять детей учиться.

– Я это понимаю, но и вы поймите: что-то ведь нужно было сделать.

– Они собираются разрушить нашу общину, приход за приходом, а ты им позволяешь… Черт, ты им даже помогаешь!

– Так вы дадите мне выступить или нет? – спрашивает Тедди.

– Нет. – Берни, кажется, сам от себя не ожидал такой твердости. – Мы уже слышали все, что ты можешь сказать.

И Берни Данн поворачивается к младшему Кеннеди спиной.

Все, кто стоит рядом, поступают так же, а за ними следующая группа, и следующая, и следующая. Когда волна доходит до «юбабок» и Мэри Пэт, та с чувством нереальности происходящего тоже поворачивается спиной к сенатору от Содружества Массачусетс Эдварду М. Кеннеди. Это все равно что встать задом к Папе Римскому.

Те, кто не отворачивается, наоборот, наседают на Кеннеди, и обстановка стремительно накаляется.

– В какой школе учатся твои детишки, Тедди?

– Где ты живешь, Тедди?

– Ты позоришь своего брата и соотечественников!

– Возвращайся к себе в Бруклин, петушара долбаный!

– Не свой ты нам больше!

– Пошел на хер, подстилка ниггерская! На-хер! На-хер!

Заслышав возню, Мэри Пэт оборачивается и видит, как телохранители и копы спешно отводят Тедди к зданию имени его брата. Отчего-то спина пиджака у него вся в белых разводах, как будто его обгадила стая голубей. Не сразу Мэри Пэт понимает, что это не птичий помет.

Это слюна.

Толпа оплевывает младшего Кеннеди.

Мэри Пэт становится нехорошо. Хочется вразумить земляков, спросить их: «Есть ли черта, за которую мы не заступим? Или всё, границ больше нет?»

Народ продолжает плевать в сенатора, пока телохранители не заводят его в здание. Вестибюль застеклен, так что видно, как Тедди ведут к лифту. На этом всем бы и успокоиться, но не тут-то было. Оконная секция размером с кабину грузовика разлетается вдребезги.

Раздается одобрительный рев. Радостные выкрики картечью пронзают воздух.

Полдесятка полицейских выбегают навстречу толпе с края площади. Это напоминает особо рьяным, что всего в квартале отсюда находится полицейский участок, поэтому к зданию никто не рвется. Копы не размахивают дубинками и вообще ведут себя сдержанно: просто выставляют вперед руки, вынуждая демонстрантов отступить на несколько шагов. При этом они постоянно говорят что-то в духе «успокойтесь, успокойтесь» и «да, да, мы всё понимаем», словно обращаются к закатившему истерику ребенку.

Народ тем временем продолжает бесноваться – глоток сто выкрикивают ругательства в адрес судьи Гэррити и младшего Кеннеди, а также скандируют «Только через наш труп!», но разбитым стеклом и плевками буйство ограничивается.

– Что ж, нас услышали, – обращается Кэрол к остальным «юбабкам». – Вот теперь-то нас точно услышали!

К ним с недовольной миной подходит Сесилия, дочь Джойс О’Халлоран. Лицом она в мать: такие же острые скулы, тонкие губы, отсутствующий подбородок. Глаза красные от недавних слез. Мать замечает ее, но особо не приглядывается.

– Посмотрите-ка, кто приперся, – весело произносит она.

– Ты с-слышишь? – срывающимся от плача голосом спрашивает Сесилия, указывая на толпу.

Джойс закуривает и смотрит в упор на свое непутевое дитя.

– Что я должна услышать?

– Вот это.

Теперь Мэри Пэт тоже прислушивается. Поначалу звучали разрозненные выкрики: «До-лой!», «Позор диктаторам!», «Южка не пойдет», – теперь же толпа в унисон скандирует:

– Ниг-ге-ры от-стой! Ниг-ге-ры от-стой! Ниг-ге-ры от-стой!

– Все равно не понимаю, о чем ты, – говорит Джойс.

– Ты что, не слышишь? – удивленно выпучив глаза, произносит девушка.

Ее мать поджимает и без того тонкие губы и выдыхает сигаретный дым перед собой.

– Я много чего слышу. Например, как народ ржет над твоей хипповой футболкой, сквозь которую соски просвечивают. Вот сходи в ней в школу к цветным на следующей неделе. Расскажешь потом, как ощущения.

– Я, ма, не боюсь идти в школу Роксбери. Мы, дети, не раздуваем вокруг этого пожар; это вы, родители, раздуваете. А у нас все нормально.

– Лифчик надень, – говорит Джойс и на этот раз выдыхает дым дочери прямо в лицо.

Лицо Сесилии мертвеет. На скулах играют желваки, в глазах лед.

– Я-то надену, мне нетрудно. А ты сможешь перестать быть такой дурой?

Мать с размаху отвешивает дочери увесистую оплеуху. Джойс О’Халлоран баба крупная, и миниатюрная Сесилия от удара падает на землю. Она пытается встать, но мать хватает ее за волосы, оттягивает голову и снова замахивается. Мэри Пэт успевает повиснуть на занесенной для удара руке.

Она смотрит Джойс прямо в глаза. Теперь в них пылает двойная порция гнева: и на Сесилию, и на Мэри Пэт.

– Так, всё, хватит, – говорит Мэри Пэт.

Сесилия у нее за спиной поднимается на ноги.

Мэри Пэт отпускает Джойс, которая продолжает прожигать ее взглядом. Остальные «сестрицы-юбабки» замерли в шоке.

– Отойди, Мэри Пэт, – цедит Джойс.

Та мотает головой.

– Отойди! – повышает голос Кэрол.

– Отойди! – визжит Морин.

– Я сама разберусь, как мне воспитывать ребенка, – задыхается от гнева Джойс.

Мэри Пэт снова мотает головой.

– А ну пошла прочь! – кричит Ханна Спотчницки.

– Никто эту девочку пальцем не тронет, – заявляет Мэри Пэт.

Джойс кидается на нее – и тут же напарывается солнечным сплетением на кулак. Рухнув набок, она лежит на земле, не в силах вдохнуть добрых десять секунд.

Три «сестрицы-юбабки» – Ханна, Кэрол и Морин – нападают одновременно. Они, конечно, считают себя крутыми: все ведь из Южки и годами держали в страхе мужей с детьми. Но одно дело родиться и вырасти в Южке, и совсем другое – в трущобах Коммонуэлса.

Вжав голову в плечи, Мэри Пэт по-бычьи подается вперед и бьет без разбору тех, кто попадает под руку. Причем не просто бьет, а рвет, царапает, сжимает. В последний раз в такой чисто уличной потасовке она участвовала старшеклассницей, когда три девчонки из Олд-Колони решили устроить ей темную. Дерется Мэри Пэт грязно: выдирает серьги, бьет в промежность, дергает за болтающиеся груди так, будто корову доит. Отдавливает лодыжки, пинает по коленям, кусает пальцы, которые метят ей в глаза. У нее самой уже выдрано несколько клоков волос и расцарапано лицо. Но очень скоро все три противницы стонут, лежа на земле, а Мэри Пэт стоит на ногах – никому так и не удалось ее повалить – и утирает заливающую глаза кровь.

Она оглядывается в поисках Сесилии, но девчонки и след простыл. Норин с Патти стоят с поднятыми руками – мол, нас не тронь. Обе ошарашены и возмущены.

Мэри Пэт снова поворачивается к жертвам, которые кто сидит, кто валяется на асфальте среди клочков одежды, пластиковых флажков, кровавых пятен и раздавленных чайных пакетиков. Кэрол дует на сбитые пальцы и смотрит на Мэри Пэт с тупой ненавистью, а кожа вокруг ее правого глаза уже наливается серо-синим цветом. Она не сразу подбирает слова, но в итоге изрекает, будто приговор:

– Всё, для нас ты мертва. И как только остальные узнают о твоей выходке, ты будешь мертва для всей Южки.

Мэри Пэт пожимает плечами – что тут скажешь? – и, развернувшись, уходит через толпу. Никто ей дорогу не заступает.

Глава 15

Первая мысль Мэри Пэт по возвращении домой: пока она была на митинге, ее квартиру обнесли. Все выглядит каким-то чужим. Или она непостижимым образом умудрилась попасть в чужое жилище? Планировка та же, да, но на кухне чисто, полы вымыты, пепельницы опустошены. Ни пивных банок, ни грязных стаканов, ни коробок из-под пиццы.

И тут до нее доходит…

«Эти сучки убрались у меня дома».

Не потому ли она с таким наслаждением выбивала из них дурь?

Очень может быть. Вполне.

Она идет по коридору в ванную, наклоняется над раковиной и смотрится в зеркало. Под левым глазом набухает фингал, на лбу следы ногтей (неглубокие), на шее – царапина (очень глубокая, аж воротник блузки пропитался кровью), верхняя губа распухла. Жаль, зеркало не способно отразить звон в правом ухе, будто незатыкающийся телефон. Также Мэри Пэт здорово вывихнула левое колено, а кто-то отдавил ей левую же лодыжку.

Первым делом она принимается за шею, прикладывая к царапине ватные палочки с перекисью водорода. Отражение в зеркале морщится от боли, но не прекращает улыбаться. «Щиплет – значит, перекись действует, – говаривала мама. – Смывать кровь всегда больно».

Обработав рану, Мэри Пэт заклеивает ее телесным пластырем. Под раковиной целый склад пластырей, бинтов, марли, йода, антисептиков, хирургических ножниц, будто на станции «Скорой помощи». Естественно, все это было нужно, пока Дюки ходил на свои «дела». Когда его не стало, запасы пригодились Ноэлу, у которого любая ссора непременно заканчивалась потасовкой. Яблочко от яблоньки…

Мэри Пэт снова улыбается. Если начистоту, то она любила драться сколько себя помнит. Буквально. Ее первое отчетливое воспоминание: Вилли Пайк проезжает на велосипеде по луже перед клочком газона, на котором четырехлетняя Мэри Пэт делает прическу своей Тряпичной Энни[33]. Она заметила хулиганский огонек в глазах мелкого засранца, прямо перед тем как тот направил велосипед в лужу. И он заметил, что она заметила. Вилли быстро-быстро закрутил педалями и на полном ходу въехал в лужу, забрызгивая Мэри Пэт и ее куклу маслянистой жижей, которая навряд ли была от дождя. Эти лужи, пахнущие серой и чистящими средствами, возникали по всему Коммонуэлсу как будто сами собой, даже когда неделями не было осадков. Мэри Пэт гналась за Вилли Пайком мимо четырех домов, пока на очередном повороте его велик не занесло и он не сверзился на асфальт. Зато она не остановилась – уже тогда она не умела сбавлять обороты, – а со всей дури накинулась на него. Конечно, Вилли было шесть, и он был мальчик, однако к тому моменту, как он смог оседлать Мэри Пэт, у него шла носом кровь, и ревел он как девчонка. Он успел отвесить пару тумаков, но тут старуха Макгоуэн оттащила его и дала хорошую такую затрещину, чтобы впредь неповадно было. А еще пригрозила рассказать отцу Вилли, что его сын бьет девочек, – и тогда у него на заднице живого места не останется. Старуха Макгоуэн еще пару раз ткнула Вилли в назидание, а потом повела Мэри Пэт обратно к луже, чтобы та забрала свою Тряпичную Энни. Мэри Пэт поднимала куклу с земли, будто трофей.

К шестому классу у нее на счету было минимум двадцать драк – и это только в школе и на улице. В доме Флэнаганов же колотили друг друга с подъема в семь утра и до отбоя в десять вечера. Мальчики – Джон Патрик, Майкл Шон, Донни, Стиви и Билл – занимали одну комнату, причем в течение небольшого периода (когда старший брат оканчивал старшую школу, а младший в первый раз пошел во второй класс) все пятеро одновременно. Отец – тогда, помнится, он еще появлялся дома – говорил, что их комната воняет, как клоака. После отъезда Джона Патрика – он отправился автостопом куда-то на запад, и двадцать лет никто ничего о нем не слышал – за его верхнюю койку развернулась настоящая бойня. Донни одолел Майкла Шона и на целых шесть месяцев отвоевал себе право спать наверху, но все это время Майкл Шон ходил в качалку на Эл-стрит, пока не стал сильнее. Спустя неделю потасовок, закончившихся переломанными носами, Майкл Шон занял кровать победителя, однако его храп из-за сломанной перегородки бесил Стиви, поэтому тот попытался задушить брата во сне подушкой, и матери пришлось вмешаться. Тринадцатилетний Стиви, мелкий и дикий – весь в Уиззи, – с самого детства был дурной на голову, что выражалось в жутковатом полубезумном взгляде. Он чуть не размозжил матери черепушку оконной рамой, аж стекло разбилось. Это стало последней каплей, и паренька сослали в приют Святого Луки для неблагополучных мальчиков. Больше в семье о нем не вспоминали, даже когда спустя десять лет его имя мелькнуло в газетной статье о плохо закончившемся ограблении в Эверетте.

Швы, черные, толстые и твердые, как металл – все семь, – оставались на голове у матери три недели. Но когда их сняли, лучше не стало. До самой смерти волосы отказывались расти на шрамах и скрывать их. Казалось, будто на затылке у Луизы Флэнаган алая застежка, открыв которую можно покопаться в потаенных мыслях и постыдных секретах.

Мать, впрочем, и сама была горазда раздавать тумаки направо и налево. До сих пор при виде деревянной ложки Мэри Пэт вспоминаются хлесткие удары черпалом по запястьям и по щекам, уколы ручкой в живот. И это за мелкие проступки. При серьезных Уиззи хваталась за ботинки. У нее было три пары, все довоенные, из тех, что делали на века. Каждые пять-шесть лет она меняла набойки, и тогда муж и дети неделями ходили по стеночке, опасаясь, как бы не стать тем, на ком Уиззи их опробует.

Да и «старик» любил распускать руки – если бывал дома, конечно. Щелкал по непослушным лбам костяшками пальцев, – а они у него были тяжелые и острые, как автомобильные гайки, – отвешивал подзатыльники, таскал за волосы по полу к ремню (как, например, однажды вечером, когда Мэри Пэт принесла из школы дневник с одними двойками). Джейми Флэнаган обожал тот ремень, держал его на крючке на двери в ванную исключительно для порки, а штаны поддерживал другим.

Ну и, конечно, оставались внутренние междоусобицы – брат против брата, сестра против сестры, брат против сестры или, еще хлеще, двое на одного. Когда Стиви с его характером бракованной ручной гранаты сплавили из дома, все стали избегать Донни и Большую Пег, потому что нельзя было предугадать, в какую минуту они на тебя ополчатся. Однако злить по-настоящему боялись не их, а Мэри Пэт и Билла, когда тот подрос, потому что эти двое вообще были без тормозов.

В результате своей последней драки со старшей сестрой Мэри Пэт на два дня загремела в больницу с сотрясением мозга и открытым переломом черепа. Большая Пег со всей дури засадила ей кирпичом прямо по лбу. Однако всем запомнилось не это, а то, что, пока ехала «Скорая», Мэри Пэт сумела подняться на ноги и довести драку до конца, после чего снова вырубилась.

– Я тебя огрела кирпичом! – воскликнула Большая Пег, когда ее вкатили в палату к сестре повидаться. – Кирпичом!

– В следующий раз бери шлакоблок, – посоветовала Мэри Пэт.

С братьями она не виделась уже много лет. Майкл Шон служит на торговом флоте и время от времени присылает рождественские открытки из портов Кабо-Верде, Мальдивских и Южных Сандвичевых островов, и о существовании этих мест Мэри Пэт иначе никогда бы не узнала. Донни живет в Фолл-Ривер, работает монтажником сливов. Между ними нет кровной вражды, просто молчаливое согласие, что, кроме родственных уз, их ничто не связывает. Последнее, что известно про Билли: он отсиживает десятку за нападение с ножом в Нью-Мексико, – и это особенно удивительно. Не нападение с ножом, а Нью-Мексико. Ведь Билли на дух не переносит жару, она выводит его из себя, что, если вдуматься, и могло стать причиной нападения.

Мэри Пэт заканчивает промывать раны, выбрасывает окровавленные ватные палочки в мусорку и протирает раковину медицинским спиртом. Снова смотрится в зеркало: лицо такое, будто ее выкинули из самосвала на кучу гравия. Руки жжет – не только костяшки пальцев, но и запястья. Ребра болят. В ухе по-прежнему звенит. На лодыжку и колено нужно сделать примочки.

Она лезет в морозилку, заворачивает лед в полотенца и, положив ногу на стул, прикладывает одно к лодыжке, а второе к колену. Снаружи в Коммонуэлсе непривычно тихо. Все, видимо, либо еще на митинге, либо разошлись по барам в центре. Мэри Пэт сидит и курит, стряхивая пепел в отмытую до блеска пепельницу. Трудно поверить, что у нее на кухне может быть так чисто. «Сестрицы-юбабки» очень постарались. «Профессиональная уборка», – думает Мэри Пэт с улыбкой.

Несмотря на синяки и ссадины, а также привкус крови во рту (многие описывают его как соленый, но ей он всегда больше напоминал сливочное масло), она впервые за всю эту неделю чувствует себя хорошо. Потянувшись назад, включает радио. Там как раз закончилась реклама, и диджей предлагает устроиться поудобнее и послушать Моцарта – вундеркинда, который писал музыку уже в пять.

– Соната для клавира номер одиннадцать, – тягучим, как ириска, голосом продолжает диджей, – третья часть которой также известна как «Турецкий марш». Несерьезный экзерсис, ставший на сегодняшний день одним из популярнейших произведений композитора.

Голос диджея звучит словно из темной-темной комнаты. Мэри Пэт даже представляет его в черном, окруженным чернильными тенями полок.

Раздаются первые аккорды. Мэри Пэт закрывает глаза и дает танцующим фортепианным клавишам унести себя прочь от реальности.

Моцарт знал свое предназначение уже с пяти лет. Ему не пришлось искать, в чем его талант. Талант сам его нашел. Так же, как и Теда Уильямса[34] с его рукой, глазами и ногами. Так же, как и Джеймса Джойса с его пером. (Мэри Пэт, конечно, не читала, но знает, что это величайший ирландский писатель.) Старание помогает только постольку-поскольку. Главное – понять, для чего ты был рожден.

Ее, Мэри Пэт, сколько она себя помнит, всю жизнь били, иногда слабо, иногда сильно. Мутузили, ставили подножки, охаживали плечиками для одежды, метлами, пластиковыми битами, деревянными ложками; мать – ботинками, отец – ремнем. Донни как-то швырнул ей прямо в затылок бруском хозяйственного мыла и сбил с ног. На улицах Мэри Пэт дралась и с девчонками, и с мальчишками, и со всеми вперемешку. Но каждый раз, без исключения, всякому, кто ее шлепал, дергал за волосы, за ухо, за сосок, бил ремнем или ботинком, кто огрызался или орал на нее, кто заставлял ее чувствовать себя испуганной маленькой девочкой, которую с рождения окружает гребаный пожар, она давала отпор.

Мэри Пэт уже не помнит себя такой, но ощущение осталось. Ощущение страха и непонимания, откуда вокруг столько шума и ярости. Откуда эта буря гнева, которая подхватывала и трепала ее, пока перед глазами не плыло. Ей пришлось научиться идти сквозь нее, не позволяя буре сбить себя с ног.

И она была прилежной ученицей. Для Мэри Пэт нет ничего лучше, чем когда ей перечат, и ничего радостнее, чем когда ее обижают.

Она уже потратила четыре дня своей жизни на траур.

Пускай.

До конца траура еще далеко, но Мэри Пэт решает, что его можно на время отложить.

Поднявшись и выкинув лед в раковину, она достает из холодильника все пиво, затем одну за другой опорожняет банки и выбрасывает их в мусорное ведро. Та же участь постигает бутылки: виски, водка, персиковый шнапс. («Откуда у меня дома эта хрень?») Она споласкивает раковину, пока запах алкоголя не уходит, затем протирает ее полотенцами, в которые был завернут лед, и тоже выбрасывает их.

Оглядев кухню, она решает, что пусть так все и останется. С этого момента только чистота. Порядок на кухне – порядок в голове.

Мэри Пэт заливает пустые бутылки водой из-под крана и складывает их в картонную коробку. Потом добавляет туда туалетную бумагу, пакетики чипсов и арахиса, буханку хлеба. Затем берет еще одну коробку и ходит по квартире, кидая туда смену одежды на несколько дней. Достает корзину с медицинскими принадлежностями из ванной и грузит все это добро в багажник своей «Бесс».

Вернувшись в квартиру, она выкапывает из угла кладовки походную сумку Дюки. Так он ее всегда называл – «походная». Сумка из темно-зеленого брезента, и если б Дюки с ней хоть раз задержали, то обычным сроком за кражу со взломом он не отделался бы. Там его профессиональные инструменты: отмычки, стеклорез с присоской, изолента, стетоскоп, два болтореза (большой и маленький), несколько наручных часов (с давно севшими батарейками), нейлоновые чулки (вместо масок), несколько пар перчаток, пробойник, моток скотча, бинокль и наручники с ключом.

«Дюки, господи, – поражается Мэри Пэт, – наручники-то тебе зачем?»

– Неважно, – произносит она вслух. – Не знаю и знать не хочу.

Севшие часы выбрасывает, после чего идет на кухню и скидывает в сумку все заточенные ножи. Затем достает из комода полученный от Марти саквояж с деньгами и загружает обе сумки в багажник.

Поднимается в квартиру в последний раз и просто молча оглядывает ее. Здесь она прожила больше двадцати лет. Возможно, она еще вернется сюда.

А возможно, и нет.

Глава 16

Бобби выходит на парковку главного отделения Бостонского департамента полиции. На выезде торчит самый уродливый рыдван, который он видел в жизни, а на его капоте сидит Мэри Пэт Феннесси. На работу и домой Бобби ездит на метро; парковка как раз выходит на переулок, плавной кривой ведущий к станции. Миссис Феннесси поставила свою «машину» аккурат поперек дороги – явно поджидает его.

Бобби приближается и закуривает:

– Эта хреновина хоть техосмотр прошла?

– На все сто, – отвечает Мэри Пэт.

Бобби обходит драндулет кругом. У него такой вид, будто стоит слегка дунуть и он развалится на части, словно в мультике. Бобби ухмыляется, увидев подвязанный бечевкой глушитель (это точно против правил), и поражается абсолютно лысой резине – попка у младенца не такая гладкая, как эти колеса. Нагнувшись, Бобби смотрит под днище, но тормозные колодки или другие детали там не болтаются. Что ж, могло быть хуже…

– На все сто, говорите? – произносит он, возвращаясь к капоту и сидящей на нем Мэри Пэт.

Та усмехается уголками губ:

– Ну ладно, может, на девяносто.

– По мне, так на шестьдесят, не больше.

Вблизи женщина выглядит так, будто на нее напали ожившие деревья из сказки. Просто хлестали ее по лицу своими тонкими ветками, пока она не дошла до другого конца чащи. На шее у нее большой кусок телесного пластыря, почти сливающийся с кожей. Руки все в ссадинах, костяшки пальцев распухли. На ней белая в желтую клетку блузка без рукавов, голубые джинсы, слегка закатанные снизу, и матерчатые низкие кеды «Конверс». Глаза у нее слишком уж горящие, на вкус Бобби. Такой огонек однозначно говорит о том, что человека не урезонить.

Он широким кивком указывает на порезы, синяки и пластыри.

– Не сильно болит?

– Вы еще тех других не видели, – отмахивается Мэри Пэт.

– Других?

Она кивает.

– Бесят дуры, которые не знают, что раз затеял драку, то будь готов довести ее до конца.

Губы у Бобби сами собой расплываются в улыбке.

– Чем могу помочь, миссис Феннесси?

– Зовите меня Мэри Пэт.

– Хорошо, Мэри Пэт, чем я могу помочь?

– Да вот, хотела узнать, ищете ли вы еще мою дочь.

– Конечно, ищем! Можете сообщить, где она?

На мгновение сквозь огонек в ее глазах мелькает смятение и боль, но только на мгновение.

– Не могу, – говорит Мэри Пэт.

– Тогда для чего вы здесь?

– Мне будет проще ее искать, если я буду знать, зачем она вам – на самом деле.

Бобби выжидающе склоняет голову набок.

– Что молчите? – спрашивает Мэри Пэт.

– Вы и сами знаете, зачем она нам.

– Вам кажется, что она была на той платформе в ночь гибели Огги Уильямсона.

– У нас есть основания посерьезнее, чем просто «кажется».

– Ну хорошо, не кажется. Тогда почему никого до сих пор не задержали?

– Потому что производить задержание без улик и доказательств противозаконно.

– Но людей можно вызвать на допрос.

– А кто сказал, что мы никого не вызывали?

– Если б вызывали, то у вас уже были бы и улики и доказательства.

– Что, правда, вот так все просто? – Бобби с усмешкой выкидывает окурок в траву. – Вашим первым мужем ведь был Дюки Шефтон?

Теперь она склоняет голову набок:

– Я гляжу, вы навели справки.

– Ваш Дюки был джентльменом удачи – и, должен признать, легендарным.

В голосе Мэри Пэт ощущается прилив полузабытой гордости от воспоминаний, каким авторитетом пользовался ее первый муж.

– Это да.

– И он был одиночкой, верно? – уточняет Бобби. – Не работал ни на одну банду?

– Да, он был сам по себе. – Мэри Пэт тоже закуривает.

– Однако, – Бобби выделяет слово голосом, – все равно отстегивал часть добычи Марти Батлеру.

Она пожимает плечами:

– Так уж в Южке заведено.

– «Так уж в Южке заведено…» Что ж, это прояснили. А теперь прикиньте, Мэри Пэт: я вызываю человека на допрос, но не проходит и пяти минут, как в допросную вваливается адвокат и не дает мне вытянуть из подозреваемого ни слова. Что это, по-вашему, значит?

Она долго смотрит на него, перекатывая сигарету между пальцами.

– Значит, что те люди больше боятся не вас, а кого-то еще.

– Вот-вот.

Мэри Пэт задумчиво затягивается и выдыхает несколько дымных колечек, которые одно за другим растворяются в переулке.

– Короче, преступление так и останется нераскрытым?

– Черта с два, – говорит Бобби. – Этого никто просто так не оставит.

– Все потому, что погиб черный?

– Потому, что он погиб на границе Южного Бостона и Дорчестера прямо перед вступлением в силу закона о басинге. Из такого сюжета газетчики выжмут всё до капли.

– Однако до сих пор никого не поймали.

– Потому что пока мы уперлись в стену. Но обязательно ее пробьем, и тогда костяшки домино посыплются.

– Или человеческие кости.

– Не понял.

Мэри Пэт усаживается поудобнее на своем страшном, как смертный грех, корыте, подтягивает к себе одну ногу и обхватывает лодыжку.

– Вы не хуже меня знаете, что если есть хоть какая-то связь с Марти Батлером, то участь Огги Уильямсона разделят все подростки, что были той ночью на платформе.

– Почему именно такая формулировка?

– Какая?

– «Все подростки». Как будто кто-то из них уже не жилец.

Мэри Пэт какое-то время молчит, затем произносит:

– Если Марти Батлер видит, что расходы на твоего адвоката не окупятся, ему легче оплатить тебе похороны.

– Вот, собственно, поэтому мы пока не лезем на рожон.

– Но коли слишком протелитесь – Марти заплатит кому надо, и у них появятся железные алиби, а вы останетесь ни с чем.

– Это риск, да. – Он ставит ногу на крыло ее машины.

– Вы думаете, что моя дочь причастна, а я знаю, что нет. Если сможем узнать правду о произошедшем, я докажу ее невиновность.

– И тогда она перестанет скрываться?

Мэри Пэт на мгновение подается вперед. Как будто душа вдруг покинула ее тело, оставив на капоте лишь пустую оболочку. Затем женщина приходит в себя и едва слышно произносит:

– Да. Тогда она перестанет скрываться.

Все это время Бобби вглядывается ей в лицо самым внимательным образом.

– То есть она все-таки прячется, так?

Мэри Пэт теребит шнурок кроссовки.

– Да, именно так.

– Значит, миссис Феннесси, вам просто нужно набраться терпения.

– Мэри Пэт.

– Наберитесь терпения, Мэри Пэт. Чтобы докопаться до истины, все нужно делать по правилам.

Судя по ее взгляду, она думает, что этим он обманывает не только ее, но и себя.

– А если я сама с ними поговорю?

– С кем?

– С теми, кто не хочет говорить с вами.

– Нет. Даже не думайте.

– Почему?

Бобби показывает на ее руки и лицо.

– Потому что ваши «разговоры» – это «недопустимые доказательства, полученные с применением силы». В суде такие не принимают.

– Только в том случае, – она рассекает воздух сигаретой, – если сотрудник полиции заранее знал, что доказательства получены таким образом.

– Почитываете на досуге юридические справочники?

– Я была замужем за Дюки. Он сумел украсть в этом городе все мало-мальски ценное, что не приколочено гвоздями, и почти ни разу не попался. Он был моим юридическим справочником.

– Что же с ним стало? – спрашивает Бобби.

– Не прогнулся.

– Перед кем?

– Перед кем положено прогибаться.

Продолжая смотреть на собеседницу, Бобби вдруг понимает, что это совершенно одинокий человек, чья жизнь – сплошная череда больших и маленьких травм.

– Миссис Феннесси, пожалуйста, идите домой.

– И что мне там делать?

– Все то же, что вы обычно делаете дома.

– А потом что?

– А потом ложитесь спать и наутро повторите снова.

Мэри Пэт вздыхает:

– Это не жизнь.

– Почему нет? Главное – найти в ней маленькие радости.

Она улыбается, но в глазах тлеет мучительная боль.

– А если ни одной не осталось?

– Вы уверены?

– Можете не сомневаться.

– Тогда найдите новые.

Мэри Пэт опускает голову:

– Негде больше искать.

Бобби поражен тем, как внутри этой женщины уживается нечто безнадежно сломанное и абсолютно несокрушимое. Две сущности, которые не должны сосуществовать. Тот, кто сломлен, не может быть несокрушимым. Несокрушимый не может быть сломлен. Однако вот перед ним Мэри Пэт Феннесси: несокрушимая, но сломленная. И этот парадокс пугает Бобби до чертиков. Ему попадались люди, существующие, по его глубокому убеждению, одной ногой в нашем мире, другой – в потустороннем, подобно шаманам древности. Встретившись с таким, лучше обойти его даже не десятой – двадцатой дорогой, иначе, проваливаясь окончательно, он затащит тебя с собой в этот самый потусторонний мир. А он провалится. Несомненно. Даже к гадалке не ходи.

– Мэри Пэт, – осторожно окликает Бобби, она поднимает голову. – Вам есть с кем поговорить?

– О чем?

– О том, что творится в вашей жизни.

– Вот, с вами разговариваю.

Логично.

– И я вас внимательно слушаю.

Мэри Пэт пристально смотрит на него:

– Но не слышите.

– Чего я не слышу?

В ее глазах снова вспыхивает тот самый нехороший огонек. Она поднимает палец к небу и водит им по кругу.

– Невысказанного.

Бобби пытается подобрать слова для ответа, но в голову ничего не приходит.

Мэри Пэт слезает с капота, открывает дверцу своей развалюхи и садится за руль. Слегка сдав назад, она отъезжает, даже не глядя, отошел Бобби с дороги или нет.

Глава 17

Через несколько часов он ужинает с Кармен Дэвенпорт в немецком ресторане «Якоб Вирт» в театральном районе. Выбор Бобби пал на него как на достаточно презентабельный для двух госслужащих, но при этом не настолько, чтобы для оплаты счета пришлось брать кредит. Мыслями Бобби, впрочем, постоянно возвращается к тому непонятному разговору с Мэри Пэт Феннесси: не самый подходящий настрой для первого за десять месяцев свидания. И все же он никак не может перестать думать о пальце, направленном на небо, и «неумении слышать невысказанное».

Что за, на хрен, невысказанное такое?

– Ну, выкладывай, – говорит Кармен.

– Ты о чем?

– О том, что тебя тревожит.

– Может, я просто волнуюсь.

– М-м-м… Не-а. – Она кладет салфетку на колени и поправляет под собой стул. – Ты не здесь, не в этом ресторане. Не со мной. А я, между прочим, сегодня красивая.

На ней белая блузка-крестьянка, джинсовая юбка и ботфорты того же цвета, что красное дерево, из которого сделана барная стойка. Светлые волосы дугой спадают на глаза – не так, как в вечер их повторного знакомства, – и украшений больше: серебряное колье и серебряный браслет на левом запястье, а также тонкие серьги-кольца из белого золота. Ее зеленые глаза невероятно светлые, почти прозрачные. Бобби отчего-то кажется, что они просвечивают его насквозь.

Он говорит Кармен, что она очень красивая.

– Ну наконец-то… Ладно, прекращай юлить; о чем задумался?

– О тебе.

Она со смешком показывает Бобби средний палец.

– Поверь, лучше тебе сейчас рассказать начистоту, что тебя беспокоит, чем весь вечер вот так озабоченно сидеть, пока я не психану и не уйду.

Официантка приносит напитки – красное вино для Кармен и разливное пиво для Бобби, – и они поднимают бокалы за первое свидание.

Он рассказывает ей об Огги Уильямсоне и свидетелях, которые видели, как четверо подростков гонят его на платформу. О том, как труп Огги нашли на путях следующим утром. О том, что в подростках опознали двух девушек и двух парней из Южки. О том, что двоих удалось вызвать на допрос, но явились оплаченные Марти Батлером адвокаты и забрали их.

– А оставшиеся двое? – спрашивает Кармен.

– Один – крепкий орешек; самый, пожалуй, тяжелый случай из четырех. У Марти с ним личная связь, так что он точно ничего не скажет.

– А вторая девушка?

– Никто не знает, где она.

– Мертва?

– Поговаривают, смоталась во Флориду.

– Но сам ты как будто в это не веришь.

– Кое-что не сходится, да, – признается он. – Не понимаю, чем она так выделяется из всей четверки. Это-то и сбивает с толку.

Кармен задумчиво отпивает вина и смотрит Бобби прямо в глаза. Ему так это нравится, что он немедленно хочет куда-нибудь спрятаться. Фамильная черта Койнов: чувствуешь приближение счастья – беги. Потому что после счастья всегда наступает боль.

«Спасибо, мама. Спасибо, папа, – думает Бобби. – Такое вот отношение к жизни привили. Воспитатели хреновы…»

– Однако эта девочка может быть свидетельницей убийства, – говорит Кармен.

– Или причастна к нему.

– Необязательно. – Она многозначительно приподнимает брови. – Может, просто присутствовала рядом, а затем у нее не вовремя проснулась совесть…

– Мысль интересная, – признаёт Бобби, и перед внутренним взором снова возникает лицо Мэри Пэт: лихорадочно горящие глаза, в которых мимолетно вспыхивает отчаяние и боль.

«Невысказанное».

– У тебя дети есть? – спрашивает он у Кармен.

– Да, сын. Он уже в колледже. Сумела поставить его на ноги до окончания школы, прежде чем все пошло наперекосяк. Единственное, что я не пустила коту под хвост.

Бобби снова смеривает ее оценивающим взглядом.

– Ты что, родила еще в старших классах?

– Посмотрите, какой мастер комплиментов, – улыбается она. – Нет, Бобби, я родила в девятнадцать. Когда закончила школу. Сыну сейчас тоже девятнадцать, дальше сам посчитаешь.

Бобби ахает в притворном ужасе:

– Так ты на четыре года меня старше!

– Да, но сохранилась явно получше.

Бобби не помнит, когда в последний раз смеялся столь непринужденно. Через мгновение Кармен присоединяется. Она берет его за руку и плавно водит большим пальцем по центру ладони.

– Может, закажем чего-нибудь? – предлагает она.

– Да, конечно.

Но звать официантку они не торопятся. Просто сидят и изучают друг друга.

– А у тебя есть дети? – спрашивает Кармен.

– Тоже сын. Ему девять. Живет с матерью, приезжает ко мне на выходные.

– Хорошо, тогда спрошу: как бы ты поступил, если б твоему ребенку причинили вред, а полиция лишь развела бы руками?

Бобби сразу же представляет себе Брендана, его открытый взгляд и улыбку, его добродушное желание, чтобы все вокруг были счастливы. Это желание одновременно трогает и пугает. Если мир ранит его – серьезно ранит, – сумеет ли Бобби остаться целым?

– Даже не знаю… – говорит он. – Нет, конечно, я знаю, что захочу сделать, но я, как ты понимаешь, верю в закон и порядок. А вот окажись мы, допустим, среди первопоселенцев на Диком Западе лет сто назад и кто-то обидел бы моего сына?.. Тогда да, я отправил бы обидчика прямиком к Эйбу Линкольну на тот свет.

Кармен кивает:

– Я часто об этом думаю: сказать, что ты убьешь любого, кто тронет твоего ребенка, легко. Но есть законы, последствия. За убийство сажают, и выходит, что ребенок будет расти без тебя.

– Только закон и отличает нас от животного царства.

– А родители той девочки тоже так думают?

– У нее только мать.

– И что она за человек?

– Та еще штучка, – усмехается Бобби. – Будь у меня во взводе штук пять таких, мы предотвратили бы ту чертову войну в зародыше.

– Погоди, речь все еще о женщине?

– О, это особый сорт. Таких выращивают только в трущобах Южки.

– Она тебе как будто нравится.

– Ну да, – кивает он, затем замечает, как нахмурила брови Кармен. – Нет-нет-нет, ты не подумай. Не в этом смысле.

– А в каком?

– Ну… – Он задумывается. Как можно описать Мэри Пэт Феннесси? – Ее словно никто не учил, что иногда нужно остановиться. И даже не сказал, что это нормально.

– Остановиться?

– Ну или расслабиться. Не знаю, поплакать… Дать волю эмоциям… – Он подбирает слова. – Каким-нибудь кроме гнева, по крайней мере. Вот я, когда вижу сына, обнимаю его так крепко, что он просит отпустить. Я вдыхаю запах его волос, его кожи. Иногда прижимаюсь грудью к его спине, чтобы ощутить, как бьется его сердце. Он уже почти совсем взрослый и скоро станет этого стыдиться, поэтому я пользуюсь моментом, пока могу.

Она кивает, ее взгляд смягчается, а палец поглаживает его ладонь еще нежнее.

– Бьюсь об заклад, – продолжает Бобби, – эту Мэри Пэт никто так в жизни не обнимал.

– Отчего-то мне кажется, что ты хороший отец, – говорит Кармен.

– Никого нельзя назвать хорошим отцом, пока он не умер.

Она мотает головой:

– Афоризм звучит не так[35].

– Знаешь древнегреческий? – Он улыбается.

– Только философов. Монашки вдолбили.

– Терпеть не могу монашек! – выпаливает Бобби.

– Я тоже. Хотя их есть за что пожалеть. Священникам вся выпивка и признание, а им? Монастырь?

Подходит официантка, и они расцепляют руки, чтобы полистать меню и сделать заказ.

Официантка удаляется, Кармен снова кладет руку на стол и приглашающе вскидывает бровь. Бобби протягивает ей свою руку, и она накрывает ее второй ладонью.

– У этой женщины есть еще дети?

– Был сын, но он умер.

– А муж?

– Было двое. Один ушел, другой официально признан погибшим.

Кармен убирает руку, берет бокал и отпивает вина.

– Значит, если с ее дочерью и правда случилось что-то ужасное, то ей, получается, и жить больше незачем?

В это мгновение сквозь Бобби будто пролетает привидение. Могильный холодок пробирает его от макушки до пяток, а затем выходит из груди.

– Я даже не знаю, что ответить, – признается он.

* * *

После ужина Бобби провожает Кармен до дома. Она живет недалеко, в десяти минутах ходьбы от ресторана, но идут они не спеша, растягивая путь. Идут под густой листвой, источающей дневной жар, а когда пересекают Парк-сквер, улицы перед ними расходятся каньонами света и тени.

За ужином Кармен подробнее рассказала о своей работе. Она содержит временное жилье в Роксбери для женщин (часто с выводком детей), спасающихся от домашнего насилия. А сейчас, на этой тихой летней ночной улице, Бобби спрашивает, почему она занимается именно этим.

Кармен отвечает, что с детства мечтала быть юристом и какое-то время даже служить в полиции, только хоть и поступила в колледж на полную стипендию, все равно с трудом сводила концы с концами. Денег едва хватало на жилье и пропитание. Тогда кто-то из знакомых нашел ей подработку в приюте для сбежавших из дома подростков. Именно там она открыла в себе талант убеждать людей – не всех, конечно, далеко не всех, – что они способны начать новую жизнь.

– И ты подсела, – заключает Бобби.

Кармен одобрительно хлопает его по руке в знак подтверждения:

– Подсела, ага. В точку.

– Женщины, бегущие от побоев? Кошмар… Жуткая работенка, если вдуматься.

– Кто бы говорил.

– Не-не-не, – возражает Бобби. – И у меня, конечно, дерьма хватает, но сама по себе работа довольно прямолинейная. Кого-то убили – я ищу виновного. Иногда нахожу, иногда нет, но я не ставлю перед собой цель, чтобы кто-то благодаря мне стал жить лучше. А тебе ведь приходится верить в этих женщин, которые небось в половине случаев еще и добровольно возвращаются к своим мучителям, или же те их находят и уламывают вернуться… Как часто такое происходит?

– Больше чем в половине случаев, – признается Кармен. – Врать не стану, порой кажется, что всё зря. Какое-то время я искала свет на конце иглы. Но наркотики погасили всякий свет вообще.

– И откуда ты теперь его берешь?

– Из веры.

– Веры – в смысле в Бога?

– Нет, веры в людей.

– Ну это так себе вариант, – кривится он.

– Не веришь, что люди могут измениться?

– Не-а.

Она скептически вскидывает бровь и уходит немного вперед.

– И как ты, Бобби, который на самом деле Майкл, вообще рассчитываешь затащить меня в постель? С таким-то настроем?

– Я просто не очень-то верю, чтобы вера реально кому-то помогала, – пробует выкрутиться он.

Кармен возвращается:

– Говоришь одно, а поступаешь иначе… Ты поверил в меня и потому отвез в клинику, а не в тюрьму. Только благодаря этому я не лишилась работы. И ты веришь в ту женщину из Южки, причем настолько, что весь вечер лишь о ней и думаешь, хотя перед тобой такая сног-сши-ба-тель-на-я красотка.

– Это точно, – поддакивает Бобби.

Кармен подходит к нему вплотную, хватает за лацканы пиджака и в первый раз целует в губы – легко, почти целомудренно, но при этом немного влажно.

– Ты отвергаешь надежду, но на самом деле веришь в нее. За это ты мне и нравишься.

Она отпускает его пиджак и снова уходит вперед.

– Н-нравлюсь? – ошарашенно спрашивает Бобби.

Кармен оглядывается через плечо:

– Только никому не говори.

* * *

Они останавливаются перед ее домом на Чендлер-стрит, окруженном подобными ему малоэтажными кирпичными постройками прошлого века. Бобби не назвал бы район криминальным, однако и безопасным – тоже. Как и весь город, он разрывается между тем, что было раньше, и тем, что могло наступить или не наступить. Кармен указывает на светящееся окно на третьем этаже и говорит, что там ее гостиная.

Подняться туда в этот вечер Бобби не суждено, это ясно и без слов. Поцелуй не в счет. Впрочем, Бобби не против. Вьетнам совсем испортил его в том, что касается женщин. Там он общался исключительно с танцовщицами, девчонками в баре и проститутками, гулявшими по широким тротуарам возле Императорской цитадели Хюэ и окликавшими военных на почти неразличимой смеси вьетнамского, французского и грубоватых английских фразочек из фильмов о гангстерах. Когда Бобби вернулся в Штаты и начал служить в полиции, то первые несколько лет по инерции продолжал зависать со стриптизершами и официантками. А потом познакомился с Шеннон, которую, как теперь понимал, на самом деле никогда не любил. Она была холодной и властной, явно презирала окружающих, и Бобби ошибочно принял ее интерес к нему за признание собственной ценности. В конец концов, кому не понравится, когда к тебе проявляет симпатию тот, кто всех презирает? И обладание столь красивой и столь надменной женщиной дарило ему чувство гордости. Да, именно гордости, но никак не удовлетворения. Впрочем, справедливости ради стоит отметить: Шеннон довольно быстро поняла, что Бобби ее не любит. Беда только в том, что она-то его любила (насколько Шеннон в принципе была в состоянии кого-то любить), и осознание безответности чувств обратило ее и без того эгоистичное сердце в кусок гранита. Только Брендану оказалось под силу пробиться сквозь эту оболочку (и то Бобби сомневался, надолго ли, ведь мальчик скоро подрастет и научится огрызаться). Расставшись с женой, Бобби вернулся к беспорядочному сексу. Далеко не всегда с проститутками, но с женщинами, которые, как и он, не искали обязательств.

Завязав, он исключил из своей жизни все, что пробуждало в нем тягу к саморазрушению и самобичеванию, а это значило в первую очередь порвать со всеми женщинами, с которыми Бобби до этого активно общался.

И вот он стоит перед домом Кармен Дэвенпорт, бережно держа ее за руки. Она благодарит его за приятный вечер, он отвечает тем же, они оба глупо улыбаются, думая, поцеловаться ли им еще раз, – и Бобби понимает, что его так в ней (да и в любой умной женщине) пугает. То, что ей хватит ума мгновенно разглядеть, какое он ничтожество. Он не знает, для чего живет, и никогда не знал. Он не знает, куда идет, и никогда не знал. Глубоко внутри он чувствует себя младенцем, которого аист сбросил в дымоход, и он летит, летит… А все, что видят окружающие, – это не более чем маска.

Они снова целуются, на этот раз смелее, дольше. Бобби со стыдом ощущает, как все его тело пробирает дрожь, и надеется, что Кармен этого не заметит. Будто двенадцатилетка какой-то, блин…

Она мягко отстраняется, но глаза ее по-прежнему закрыты. Затем веки медленно поднимаются, и прозрачные зеленые глаза снова смотрят на Бобби с той самой спокойной рассудительностью, которая пугает его до чертиков.

– Позвони мне завтра, – говорит Кармен, поднимаясь по ступенькам.

– Во сколько?

– Удиви меня.

Она уходит, а он еще какое-то время смотрит на закрывшуюся дверь, после чего направляется к метро.

* * *

Не успевает Бобби перешагнуть порог дома, как натыкается в коридоре на сестру Эрин, страхового актуария[36], которая интересуется, где его носило.

– Гулял. А что такое?

– Тебе с работы звонили. Раз пять.

– Просили что-то передать?

– Просили.

Он ждет продолжения, но Эрин только сверлит его строгим взглядом.

– Что просили?

Снова суровый взгляд. Эрин так и не простила Бобби за то, что тот познакомил ее с бывшим мужем. Или, скорее, за то, что продолжил дружить с беднягой, когда она от него ушла.

– Просили перезвонить, – бросает сестра и поднимается к себе.

Бобби подходит к телефонному столику у лестницы и втискивается в крохотное креслице. Набирает номер участка; отвечает Притчард.

– Привет, это Бобби. Искали?

– Ага. Помнишь того пацана, которого привозили на днях? Рам Коллинз?

– Ну да.

– Он снова у нас.

– В каком смысле?

– В смысле приковылял к нам, штаны все в крови. Говорит, хочет дать показания по гибели того черного парня.

– Так примите.

– Он хочет говорить только с тобой.

– Хорошо, еду.

– И это, Бобби…

– Чего еще?

– Пацан обделался. В прямом смысле. Заклинает нас, чтобы мы оставили его в участке.

– Ничего себе… Не сказал почему?

– Сказал. Сказал, что иначе «она» его достанет.

Глава 18

Примерно в то же время, когда Бобби с Кармен Дэвенпорт заказывают напитки в «Якобе Вирте», Мэри Пэт Феннесси наблюдает за Рамом Коллинзом, забивающим со своим приятелем-торчком из супермаркета косячок на погрузочной площадке «Пьюрити суприм». Сама Мэри Пэт припарковалась под деревом через дорогу, у «Гамбургеров Генри», чья деятельность свернулась в семьдесят втором, когда кто-то додумался отнести пару бургеров на экспертизу, выяснившую, что в котлетах куда больше конины, чем говядины.

На парковке за супермаркетом всего две машины: «Дастер» Рама и «Шевроле Вега», по-видимому, принадлежащий его дружку. Больше никого нет, даже охраны. Сигнализацию включили, решетки опустили и заперли – этим меры ночной безопасности в «Пьюрити суприм» и ограничиваются.

Приятель Рама достает металлический зажим, и они докуривают косяк, надувая щеки и пришлепывая губами, будто рыбы в аквариуме. После этого обмениваются прощальным рукопожатием и расходятся по машинам. Вот здесь-то и начинается самое сложное. Если Рамов дружок провозится слишком долго или не сразу заведется, то весь план насмарку. Все упирается в то, чтобы Торчок уехал до того, как Рам повернет ключ зажигания.

Торчок таки залезает в машину первый, но заводиться не торопится.

Теперь Рам открывает водительскую дверцу и собирается сесть за руль. Мэри Пэт вылезает из «Бесси» и оглядывается по сторонам. Приметив на земле камешек размером с игрушечную машинку, она замахивается и отправляет его высоко вверх, как верхний мяч в бейсболе. На мгновение кажется, что она промахнулась. Но затем раздается глухой металлический удар – это камень отскочил от крыши «Дастера».

Рам вылезает. Торчок уже завелся, он опускает стекло и что-то спрашивает у приятеля. Тот смотрит на крышу машины, затем задирает голову и оглядывается в поисках каштанов. Потом машет рукой, мол, всё в порядке, езжай.

И Торчок уезжает.

Рам озирается. На мгновение кажется, будто он задерживает взгляд на парковке у «Гамбургеров Генри»… но нет, смотрит он туда недолго и невнимательно.

Залезает обратно в «Дастер». Поворачивает ключ зажигания. Двигатель начинает урчать.

И глохнет.

Парень снова поворачивает ключ. Двигатель какое-то время тарахтит, прежде чем завестись.

И все равно тут же глохнет.

Еще четыре попытки – результат тот же. Двигатель просто визжит, пытаясь получить бензин из пустого бака. Слив все топливо, Мэри Пэт для надежности засыпала туда фунт сахара. Теперь для оранжевого «Плимута Дастер» с этой парковки только один путь – на эвакуаторе.

Рам вылезает из машины. Открывает капот, заглядывает внутрь. Закрывает капот. Снова сует голову в салон. Через минуту вылезает, идет к багажнику, заползает под задний мост. Прикладывает ухо к бензобаку, барабанит по нему костяшками пальцев. Снова поднимается и стоит, задумчиво переводя взгляд с капота на багажник и обратно.

Он смотрит на «Гамбургеры Генри». Кафешка заколочена, растрескавшаяся подъездная дорожка поросла сорняками. Травой заросла и будка таксофона у входной двери, однако свет в ней горит.

Рам роется в карманах и достает оттуда как будто горсть мелочи.

Он с явной неохотой пересекает парковку супермаркета, проходит через отсутствующую секцию покосившегося забора и идет к будке. Все это время двигатель «Бесси» работал вхолостую; теперь Мэри Пэт включает передачу и медленно, с выключенными фарами выкатывается из укрытия, постепенно надавливая на педаль газа. Рам слышит шум, только когда она уже совсем рядом. Мэри Пэт утапливает педаль в пол и резко забирает вправо. Передним колесом «Бесс» проходит в шаге от Рама, но открытая водительская дверца сбивает Рама с ног. Он перелетает через пятно травы и приземляется на старый подъезд для забирающих заказы на автомобиле (Генри первым в районе ввел такую услугу – тогда это наделало много шума).

Не успевает Рам подняться, как Мэри Пэт сгребает его за ворот рубашки и волочет, упирающегося, по асфальту в боковую дверь ресторана, которую загодя вскрыла. Она швыряет парня на пол в полуразваленной старой кухне. Он пробует встать, но Мэри Пэт быстрой комбинацией левая-правая-левая-правая бьет ему по лицу, стараясь сломить его не силой, а неумолимой скоростью. И он сломлен. Падает навзничь и, хныча, закрывает лицо руками. Почувствовав, как на нем расстегивают джинсы, он опускает руки и начинает было сопротивляться, но Мэри Пэт стягивает ему штаны и трусы до колен, а сама садится верхом и достает канцелярский нож – плоский и тонкий вроде пластинки «Джуси фрут», но, как Рам наверняка знает по своей работе в супермаркете, способный вспороть картонную коробку, словно бумагу.

Рам еще даже не успел осознать, что с него стянули штаны и трусы, а Мэри Пэт уже хватает его за мошонку и чиркает снизу лезвием.

Из пореза тут же сочится кровь. Мэри Пэт готова поспорить, что так громко и пронзительно пацан еще не визжал.

– Выкладывай, что произошло той ночью на станции «Коламбия».

И Рам выкладывает. На одном дыхании, пока не сообщает Мэри Пэт все, насколько она может судить, до мельчайших подробностей. Даже то, что выставляет Джулз в плохом, очень плохом свете.

Когда он заканчивает, Мэри Пэт пересаживается коленями ему на плечи. Смотрит на него сверху вниз. Буднично, словно из любопытства, несколько раз проводит ножом ему по горлу. Слезы – горячие, думает она, как кипяток – градинами выкатываются у Рама из глаз и заливаются прямо в уши.

– В-вы меня убьете?..

– Не решила еще. – Она пожимает плечом. – Где Джулз?

– Н-не знаю…

Она подцепляет лезвием складку кожи у него под подбородком.

– Но знаешь, что она мертва.

Рам жмурится, а слезы продолжают течь.

– Д-да…

– Откуда?

– Д-да все это знают…

– Открой глаза.

Он подчиняется.

– Ты сейчас же звонишь в полицию и рассказываешь все то, что только что рассказал мне. В противном случае… Рам, ты меня понимаешь?.. Не слышу.

– П-понимаю…

– Так вот, в противном случае я вернусь, и никто меня не остановит. Тебе не спастись. Как бы ты ни старался, Рам, кого бы ты ни просил тебя защитить, он тебя не защитит. От меня – нет. Я доберусь до тебя точно так же, как добралась сегодня. И тогда я на хрен отрежу тебе яйца вместе с членом, а потом выкину в канализацию на корм крысам, пока ты будешь истекать кровью. – Мэри Пэт поднимается. – Еще раз: идешь к таксофону, звонишь в полицию и говоришь, что хочешь дать показания по гибели того парня.

Она идет к выходу, но на полпути останавливается. Оборачивается. Ее сердце еще лелеет крохотный осколок веры, самый дорогой: веры в то, что Джулз – ее лучшее творение в жизни, что Джулз лучше ее, Дюки и Ноэла. И что душа ее сейчас там, куда попадают только хорошие души, где бы это ни было. Всего один вопрос – и от осколка ничего не останется.

Мэри Пэт откашливается, собираясь с духом.

– То, что ты рассказал про Джулз… Она правда это сделала?

У Рама такое лицо, как будто он раскаивается, что не утаил эту часть истории.

– Она правда это сделала? – повторяет Мэри Пэт, чеканя каждое слово. – И не смей врать, я сразу пойму.

– Да, – отвечает Рам.

Мэри Пэт долго стоит в дверях, сдерживая слезы.

– С другой стороны, это ведь я ее воспитала? – произносит она. – Значит, на мне и грех.

И выходит.

Глава 19

Бобби только-только заходит в участок, а дежурный сержант Пит Торчио уже протягивает ему трубку со словами:

– Это тебя.

– Кто?

– Говорит, его зовут Агент, – Пит подмигивает.

– Чего?..

– Агент Стэнсфилд.

И сам ржет над своей же шуткой. Вот почему в тридцать два он женат уже в третий раз.

Бобби проходит через решетку и указывает на свой стол:

– Переведи его на меня.

– С глубочайшим удовольствием, Бобби. Пробирает аж до мурашек, ты знаешь…

Бобби садится; аппарат у него на столе оживает, мигая огоньком второй линии. Он нажимает на кнопку и снимает трубку.

– Да, Джайлз?

– Привет, Бобби. Как сам?

– Как обычно. А ты?

– Слыхал, что антибасеры разбили нам окно?

– Ага.

– А потом еще целых полчаса орали «ниггеры отстой», – добавляет Джайлз таким тоном, будто Бобби либо а) как-то в этом виноват, либо б) может объяснить. – Ровно полчаса, точно тебе говорю.

– Полчаса – это мощно. Должны были бы выдохнуться.

– Таких нужно держать в клетках и не выпускать.

Джайлз Стэнсфилд вырос в Коннектикуте. Учился в Университете Брауна, затем на юрфаке в Йеле и до работы в Бюро, пожалуй, ни разу не встречал живого негра, кроме тех, кто прислуживал у семейства Стэнсфилдов или в Йеле. То же касается и неблагополучных белых.

– Давай к делу, Джайлз.

– Слышал, ты копаешь под банду Батлера. – Голос у федерала вдруг становится беззаботным, как будто они болтают у чаши пунша на пикнике в саду.

– И от кого ты про это слышал?

– Я тут подумал, что мы могли бы общаться по этому поводу напрямую, чтобы не было испорченного телефона…

– Какого-какого телефона?

– Ну, ты понимаешь… Телефон. Испорченный. – Голос у Джайлза по-прежнему беззаботный, но с легкой ноткой неуверенности, словно беседа идет не так, как он отрепетировал ее у себя в голове.

– Может, скажешь конкретно, про какой телефон речь? Тогда я пойму, чем могу его испортить.

Он прямо слышит, как Джайлз сдерживает вздох.

– Проклятый Никсон… Он во всем виноват.

– Не понимаю, о чем ты. – Бобби перекладывает в ящик стола служебный револьвер, потом отправляет туда же ключи от машины.

– Да это он создал Управление по борьбе с наркотиками. Взял Бюро по наркотикам, смешал с другими ведомствами, приправил горсткой ковбоев и отбросов со всех округов на северо-западе и назвал это агентством.

– Так, я запутался… Ты, кажется, говорил, что это управление?

Бобби ничего не может с собой поделать: ему нравится поддевать федералов, непонятно почему.

– Да какая разница? Просто черви с пушками, тараканы со значками. Так вот, они тоже подсели на парней Батлера, а мы и не знали, пока они не сцапали одного из них.

– Ну и что в этом плохого?

– А то, что это был наш парень. Полгода внедрялся в мастерскую по разборке угнанных машин, а потом пришли эти кретины из УБН и всё испортили.

– Да уж, незадача.

Бобби похлопывает себя по карманам в поисках сигарет и, не обнаружив, на мгновение холодеет от страха. Суетливо оглядываясь, вдруг замечает пачку на столе, куда, видимо, на автомате положи, ее с полминуты назад.

Из-за двери второй допросной на противоположном конце помещения выглядывает Винс и пучит глаза, в которых явно читается «подымайся и вали сюда, да поживее», после чего снова закрывает дверь.

– Незадача, – подтверждает Джайлз. – Плохо, когда двое делают одну и ту же работу. Гораздо правильнее, когда вся команда играет на одного главного.

Бобби хватает сигареты и спички.

– Отличная идея, – произносит он, широко улыбаясь. – Так и быть, мы будем главными.

– Не-не-не, – быстро встревает Джайлз. – У вас и без того работы по горло. Давайте уж мы побудем главными.

– Может, устроим по этому поводу совещание?

– Конечно, но пока давай просто договоримся на словах…

– Мой человечек свяжется с твоим человечком и согласует удобную дату.

– Ладно, Бобби, но…

– Прости, Джайлз, мне пора. – И Бобби вешает трубку.

«Мой человечек свяжется с твоим человечком»? И откуда только такая хренотень в голове берется?

* * *

За столом во второй допросной сидит Рональд Коллинз, он же Рам. На его лице словно отрабатывали удары клюшкой для гольфа. Часть синяков старые, и Бобби вспоминает, что миссис Феннесси – Мэри Пэт – уже «общалась» с парнем в баре неделю назад. Из свежего – рассеченная правая бровь, распухшее левое ухо, огромный фингал на правом глазу (поверх расплывающегося желтого синяка недельной давности), кровавая корка на зубах и порезы на шее, как будто от опасной бритвы или очень острого ножа.

Но самое неприглядное, как Винсент и предупреждал, ниже пояса. От парня несет мочой и немного говном, а джинсы заляпаны засохшей кровью.

– Как поживаешь, Рам?

Бобби садится напротив, стараясь сдержать улыбку от бредовости только что сказанного. Почему его сегодня так и тянет похохмить?.. «А потому, – вдруг соображает он, – что у меня, по крайней мере пока, появился в жизни некто особенный. И все сразу заиграло новыми красками».

«Господи, – летит вдогонку следующая мысль, – пусть это будет не сон».

Рам сосредоточенно кусает губы. Бобби даже не хочет представлять, что творится у парня внутри рта.

– Она меня убьет.

– Кто?

– Не скажу.

– Дай попробую угадать. Не Мэри Пэтриша Феннесси, случаем?

– Да не скажу я! Даже не просите!

Бобби перегибается через стол, внимательно разглядывает окровавленный пах Рама.

– Что она с тобой сделала, парень? Отрезала чего-нибудь?

– Нет! – Рам отводит взгляд и закусывает нижнюю губу, отчего делается похожим на кролика. – Но пригрозила, что отрежет.

– Откуда тогда кровища?

– Она, ну… полоснула ножиком… там.

– Прямо по члену?

– Под яйцами.

– «Она» – это ведь Мэри Пэтриша Феннесси?

Рам почти кивает, потом отчаянно мотает головой; все поры его организма будто бы источают запах страха, резкий и металлический.

– Да хоть пытайте на хрен, ничего я не скажу!

– Ладно. – Бобби протягивает Раму сигарету. – А что тогда ты нам скажешь?

Парень берет сигарету, прикуривает от протянутой Бобби зажигалки.

– Я хочу рассказать, что произошло той ночью на платформе.

Винсент, стоящий за спиной у парня, выразительно вскидывает брови: мол, слыхал?

Бобби ставит перед собой пепельницу.

– Мой напарник будет вести записи, не против?

Рам мотает головой, уставившись в стол.

Винс аж весь сияет; глаза у него расширились до размера фар.

* * *

Около полуночи компашка в парке Коламбия разбрелась, и Рам с Джорджем Данбаром, Брендой Морелло и Джулз Феннесси отправились на пляж Карсон. Только они собрались перейти бульвар Дэя, как Бренда обнаружила, что потеряла ключи. У нее был брелок с белой кроличьей лапкой и открывашкой, который за вечер ходил по рукам несколько десятков раз.

Решили вернуться в парк на поиски. Возились долго и уже хотели бросить, когда Джулз разглядела что-то белое под сиденьем на трибуне, достала – оба-на! – это были ключи Бренды. Парк к тому времени совсем обезлюдел, поэтому они снова присели, открыли еще по бутылке пива, и Джордж пустил по кругу самокрутку. Уматное курево, утверждал он; не мексиканская дребедень, которую он толкал недоумкам, а настоящая южнокалифорнийская сенсимилья. По правде сказать, Рам Коллинз разницы не почувствовал: наверное, потому, что пивом перебил себе весь вкус.

Именно тогда Джордж Данбар произнес, глядя на дорогу рядом с парком:

– Вот-вот, даже не смей смотреть в мою сторону.

Остальные сначала не поняли, с кем это он говорит, а потом увидели тарахтящую машину и выглядывающего из нее чернокожего водителя.

– Глаза опусти, чертила, – вполголоса прорычал Джордж. – Или я за себя не отвечаю.

Парень и правда опустил взгляд – то ли так совпало, то ли инстинкт самосохранения сработал, – и машина, чихая и кашляя, прокатилась мимо, так медленно, как будто по инерции. Она заехала под эстакаду и скрылась в тени. Больше ее не было ни видно, ни слышно.

Джулз тем временем разговаривала с Брендой резким, отчаянным шепотом:

– Я позвоню ему!

– Не надо, – ответила Бренда, – потерпи до завтра. Остынь слегка.

– Не хочет признавать его своим – хрен с ним, мне плевать, но пусть тогда платит.

* * *

– Погоди-погоди, – перебивает Бобби рассказ Рама. – Хочешь сказать, что Джулз Феннесси была беременна?

– Чё?

– Ее слова: «Не хочет признавать его своим – хрен с ним, мне плевать, но пусть тогда платит». Так?

Рам задумчиво морщит лоб.

– Да она это могла о чем угодно говорить.

– О чем, например?

– Да мало ли… Про кота там или про автомобиль.

«И этот придурок имеет право голосовать, – обреченно думает Бобби. – И размножаться».

– Ну хорошо, продолжим, – говорит он. – Джулз собралась кому-то позвонить. Кому «ему», кстати?

Рам молчит в нерешительности, а затем сдается:

– Фрэнки…

Бобби не сразу понимает, но потом вдруг осознаёт, кого из всех возможных Фрэнки парень имеет в виду.

– Фрэнку Туми?!

– Угу.

«Твою ж мать…»

Бобби нервно ерзает на стуле, переглядывается с Винсом. На лице напарника то же ошеломление, которое чувствует Бобби.

– Джулз Феннесси встречалась с Фрэнком Туми?

– Ага.

– И зачем ты нам об этом говоришь?

– Затем, что иначе она пообещала прикончить меня на хрен.

Бобби смотрит на Винсента, не записал ли тот случайно последнюю реплику допроса. Напарник держит ручку в воздухе – значит, слава богу, не записал.

«Так, перестань спрашивать у пацана, почему он здесь, – напоминает себе Бобби. – Пусть просто говорит».

– Ладно, продолжай, – велит он Раму.

* * *

Джулз решила позвонить Фрэнки прямо домой. В четверть первого ночи. Все считали, что это дурная затея, пытались ее отговорить. Однако она решительно перешла через Коламбия-роуд с десятицентовиком в кулаке, зашла в таксофон у станции метро и бросила монетку в приемник. Парни остались, где и были, а Бренда побежала за Джулз и стояла рядом с ней, пока та говорила по телефону. В конце разговора она крикнула что-то вроде «Ну так сам и заплати тогда!», после чего грохнула трубкой так сильно, что треск был слышен даже в парке.

Рам с Джорджем думали подойти к девчонкам, но по тому, как Джулз размахивала руками и корчила лицо, было ясно, что она ревет, а кому нужен этот головняк? И тут из тени эстакады вышел тот самый ниггер, который проезжал на глохнущей машине. Он зачем-то пялился на девчонок, поэтому Рам с Джорджем ломанулись через дорогу: мало ли что у него на уме.

– Вы в порядке? – спросил парень.

– Да нет у нас денег, – отрезала Бренда.

* * *

– Кто просил денег? – спрашивает Бобби.

– Чего?.. Никто.

– Тогда почему Бренда сказала, что у них их нет?

– А зачем еще ему к ним приставать? – пожимает плечами Рам.

– Узнать, всё ли в порядке, например. – Даже Винсент, который сам недолюбливает чернокожих, озадачен.

– Да хрена лысого, – говорит Рам. – Кто в здравом уме такое будет спрашивать?

– А что не так?

– Не его это дело, вот что. Не знаю, как вы, а мы-то понимаем порядки. Мы с ними просто не общаемся. А они с нами. Такие дела. Мне, например, неприятности не нужны – правда не нужны, – но если б мне хватило дури подкатить к паре цветных девок возле Маттапан-сквер и заговорить с ними, то я, на хрен, был бы готов к тому, что объявятся их парни и отметелят меня до кровавых соплей. Ничего личного, просто так уж все устроено. В этом и разница между мной и тем тупым ниггером: я никогда не подкачу к паре цветных девок и не заговорю с ними. Ни по какому поводу. Я на неприятности не напрашиваюсь.

– А тот парень напрашивался?

– Еще как.

Бобби переглядывается с Винсом.

– Что было дальше? – спрашивает Бобби.

* * *

– Этот ниггер клянчит у тебя деньги? – спросил Джордж Данбар у Бренды.

Бренда посмотрела в глаза Джорджу и сразу же ощутила резкую перемену настроения в их маленькой компании.

– Свали в туман, – сказала она цветному.

Тот было послушался, но Джордж заступил ему дорогу.

– Ты чё, вымогаешь деньги у моей девчонки?

– Нет, – миролюбиво ответил парень с легкой улыбочкой, которую, наверное, даже сам не чувствовал. – Я всего лишь спросил, всё ли в порядке с ее подругой.

– А какое тебе дело до ее подруги? – произнес Джордж едва слышно, практически шипя. И было понятно, к чему все идет.

– Уже никакого. – Подняв руки, парень попытался обойти Джорджа.

– Да пропусти его, пусть идет на хрен, – сказала Джулз.

– Ну да, пусть идет, – согласился Джордж. – Вы и так увидитесь в школе на следующей неделе.

Джулз резко вскинула голову, глаза у нее бешено блестели.

– Я же сказала, вали уже на хрен!

– Да иду я, иду, – отозвался черный.

Голос у него был какой-то дерганый. Испуганный. Ниггер их явно боялся. Рама это удивило – и в то же время обидело. Остальные, видимо, почувствовали то же самое, потому что в следующую секунду…

– Доволен?! – заорала Джулз. Никто сначала не понял, к кому она обращается. – Получили свои автобусы, будете ходить к нам в школу. Дальше что? В наш район переедете?!

Парень ускорил шаг.

Джордж широко ухмыльнулся и одним глотком допил пиво. А затем, размахнувшись, швырнул бутылку в черного. Та врезалась в асфальт и с громким звоном разлетелась вдребезги.

Бренда засмеялась, за ней Джулз. Рам ни разу не видел, чтобы человек ржал с таким мертвенным лицом. Это выражение преследовало его потом несколько дней.

– Эй, погоди-ка, – произнес Джордж, когда парень дошел до двери станции. – Да постой ты!

Парень засуетился еще сильнее.

– Ну ладно тебе, нам просто поговорить, – сказал Джордж.

Он чуть ли не вприпрыжку подскочил к входу на станцию, а остальные побежали следом. Что-то близилось, и пути назад уже не было.

Да и кому не хотелось бы досмотреть, чем все кончится? Рам давно не чувствовал себя настолько живым. А возможно, и никогда.

На станции черный уже перемахнул через турникет. Их компания, впрочем, не отставала.

– Для ниггера ты медленно бегаешь! – крикнула Бренда.

– Ага, – поддержала подругу Джулз. – Я думала, вы все, на хрен, звезды легкой атлетики!

– Да постой ты, мы просто хотим поболтать! – снова крикнул ему Джордж.

На платформе уже был слышен грохот прибывающего поезда. Джордж кинул вторую бутылку. Та разбилась прямо у ног чернокожего, тот резко остановился, вскидывая руки и говоря:

– Ребята, давайте просто забудем про это.

– Про что? – спросил Джордж.

Разворачиваясь, ниггер запутался в ногах и упал на спину. Джорджу и девчонкам это показалось уморительным. А потом…

* * *

– Так, погоди, – останавливает парня Бобби. – А ты-то во всем этом где?

– А?..

– Ты сам что в это время делаешь?

– Ну, типа смотрю…

– А кто тогда кинул вторую бутылку, дурень? – спрашивает Винсент.

Рам глядит на детективов, изображая непонимание.

– Перед станцией бутылку в черного парня швырнул Джордж. Так?

Рам кивает.

– Всё, этой бутылки нет. Теперь ты хочешь нас убедить, будто он же бросил в него вторую бутылку на станции?

– Так и было.

– А откуда он ее взял, умник?

Кровь отливает от лица Рама. Он раскрывает рот, но не издает ни звука. Видно, что его крошечный мозг трудится как проклятый, пытаясь родить хоть что-то вразумительное.

– Значит, вторую бутылку кинул ты, – говорит Бобби.

– Нет.

– Тогда первую, – заключает Винсент.

– Нет.

– Либо одно, либо другое.

– Нет.

– Да чтоб тебя!

Винсент швыряет черную пластиковую пепельницу Раму в голову. Промахивается, конечно, но посыл до парня доходит.

– Вторую бросил я, – говорит он.

– Вот, это уже кое-что, – говорит Бобби.

* * *

– Забудем про что? – еще раз спросил Джордж Данбар, стоя над лежащим ниггером.

– Про все, – ответил тот; голос у него дрожал, а тело тряслось от страха. – Забудем, что это было.

– Мы бы и рады, – сказал Джордж, – но вы, твари, всё лезете и лезете в наш район.

И тогда Джулз первой пнула лежащего.

(– Джулз Феннесси пнула его?

Рам кивает.

– Она была охренеть на взводе. Совсем башню сорвало. Ну то есть было видно, что ей жалко парня, но чем сильнее она его жалела, тем больше бесилась. Полный бред.)

Следующей ниггера пнула Бренда. Затем Джордж.

(– И наконец ты, – договаривает Винсент.

Рам молча смотрит на него какое-то время, но потом кивает.)

Когда Рам пнул лежащего на спине ниггера, то ощутил себя таким счастливым, каким был в последний раз, наверное, на свой девятый день рождения. Он тогда получил в подарок велик с тремя скоростями, который выклянчивал лет с семи. В момент удара перед глазами у Рама пробежал остаток его жизни в Южке, где каждый день похож на предыдущий. Допустим, он поднимется в супермаркете, его переведут с овощей на деликатесы, а дальше?.. С математикой у него нелады, управлять людьми он не может. Так что руководящие должности отпадают сразу. Значит, куковать ему в овощах, молочке или мясном отделе. Всю жизнь. Лет до шестидесяти пяти. И найдет он себе какую-нибудь стервозину, женится, настрогает пяток маленьких Рамчиков, а потом будет смотреть, как их лишают единственного светлого, что знал в жизни их отец, – по крайней мере, в детстве: того, как все дружили со всеми. У всех была общая кухня, традиции, музыка. Ничего не менялось. И никакой мудак не мог этого отобрать.

Оказывается, мог. И отбирал. А еще насаждал свои убеждения и образ жизни. Говорил, что перемены только сделают жизнь счастливее, богаче, ярче. Но все это вранье. Какое «ярче», когда вокруг сплошная хренова темень?.. И Рам пинал, пинал, пинал, пока не промахнулся и не шлепнулся на задницу сам, и тогда его «друзья» стали ржать над ним, а ниггер вдруг вскочил и побежал…

Прямо в прибывающий поезд.

* * *

– И поезд его сбил? – спрашивает Винсент, готовясь записать уточнение.

– Скорее это он попытался сбить поезд.

– Это как?

– Налетел на него и отскочил. Думал, наверное, что спрыгнет на пути и убежит от нас, не знаю. Только что поезда не было, и – бац – он уже тут. И ниггер прыгнул прямо на него. От удара его развернуло, он налетел на стену, – ну там, где висит схема метро, – отскочил и упал на платформу.

– А потом скатился на рельсы? – подсказывает Бобби.

– Ну да.

Бобби с Винсентом обмениваются кивками – мол, звучит совершенно правдоподобно.

– Знаешь, какое расстояние между краем платформы и вагоном метропоезда? – с улыбкой спрашивает Бобби.

Рам вжимает голову в плечи, уже догадываясь, к чему они клонят.

– Восемь дюймов. Так, если не ошибаюсь, прописано в стандарте. И кстати, мы сами проверили.

Рам замер и, похоже, даже дышать перестал.

Бобби жестом показывает Винсу, что пока записывать не нужно.

– А теперь, Рам, – говорит он, – судя по твоему лицу и тому, что ты сам пришел сюда якобы рассказать, как было дело, не думаю, что вешать нам лапшу на уши – хорошая идея. Ты недостаточно умен, чтобы городить ерунду убедительно, и если не расскажешь, как все было…

– Прямо сейчас, – вставляет Винс.

– …то мы отправим тебя на все четыре стороны, а заодно пустим слух, что ты отказался сотрудничать. Конечно, на Бродвее это кого-нибудь да впечатлит. Но что скажет Мэри Пэтриша Феннесси?

Челюсти Рама снова начинают ритмично перемалывать нижнюю губу.

– Как думаешь, с какого яичка она начнет? – спрашивает у Бобби Винсент.

– Зависит от того, правша она или левша.

Винсент обращается к Раму:

– Эй, парень, ты случайно не обратил внимание?

Рам молчит. Он смотрит в одну точку, будто впал в кататонию.

– Видимо, не обратил, – заключает Винсент.

– Если она правша, – рассуждает Бобби, – то логично предположить, что сподручнее ухватиться за мошонку слева, а потом чик – и готово.

Винсент морщится и скрещивает ноги.

– Если она левша, значит, начнет с правого яичка.

– А с членом как?

– Ты про то, открутит, как ириску, или срежет под корень, как гриб? Ну, тут не угадаешь.

– Хватит… – умоляюще шепчет Рам.

– А может, разделает, как банан?

Рам издает булькающий звук. Язык у него свисает изо рта, голова выдвинута вперед. Он снова булькает.

Но парня не тошнит. И слава богу. Мочи и говна вполне достаточно. Если в допросной будет вонять еще и блевотиной, то никакими сигаретами не выкуришь.

Вместо этого Рам ревет. Слезы льются из глаз, отчего он сразу кажется моложе лет на пять.

– Если она м-мне член отрежет, – всхлипывает он, – это ведь н-не значит, что я буду х-ходить без члена, я ж с-сдохну на хрен!..

– Зависит от того, успеешь ли ты в больницу, – уточняет Винсент.

– И найдешь ли, чем остановить кровь, – добавляет Бобби.

– Ну это и так понятно, – говорит Винсент.

– Уверен? Парню еще ни разу член не отрезали, едва ли он знает такие тонкости…

Рам снова издает булькающие звуки. Бобби с Винсентом ждут, пока он успокоится.

– Вы можете ей помешать? – Слезы продолжают катиться у парня из глаз.

– Можем задержать ее, – говорит Бобби. – Без проблем. Просто составь заявление, укажи, что она тебе угрожала… И мы ее поймаем.

– А что п-потом?

Бобби подталкивает парню упаковку бумажных платков.

– Потом будет суд.

– И ее посадят?

Бобби вопросительно смотрит на Винсента.

– Навряд ли, – говорит тот.

– Да какого хрена?! – ревет в голос пацан. – Она же избила меня и пообещала отрезать яйца. Вместе с членом!

– Ну если «она» – это миссис Феннесси, то у нее нет ни одного привода.

– Образцовый гражданин, – добавляет Винсент.

– Опора общества, – педалирует Бобби.

– Так что ее отпустят под мизерный залог.

– Если вообще назначат залог.

– Тоже верно. Обойдутся подпиской о невыезде.

– Что это значит? – Рыдания утихли, сменившись хлюпаньем.

– Если по-простому, то ее отпустят без залога.

– И даже в камеру не посадят.

– Но она же угрожала мне яйца отрезать!

– Да кто она-то, а, Рам?.. Кого ты боишься? Имя назови.

Парень трясет головой.

– Тогда хорош ныть и расскажи, что все-таки произошло в ночь гибели того парня.

– И не надо этой херни, будто он ударился о поезд, отлетел на стену, а потом скатился на рельсы. Мы знаем, что было не так.

– Откуда?

– Свидетели. Плюс отчет судмедэкспертизы. А еще десять лет полицейской работы.

– В общем, выбор у тебя простой. – Бобби протягивает Раму очередную сигарету и щелкает зажигалкой. – Ты либо говоришь нам правду, либо валишь отсюда и дальше вертишься как хочешь.

– А если я расскажу вам правду и выяснится, что я сделал что-то плохое?

– Тогда мы тебя арестуем.

– И я уже не выйду?

– Пока за тебя не внесут залог – нет.

– Мы поместим тебя в теплую и уютную камеру, где ты сможешь ничего и никого не бояться. Тебе даже подушку выдадут.

Рам долго затягивается, потом еще дольше выдыхает дым, уставясь в потолок.

– Он правда врезался в поезд, правда отскочил от стены, – говорит он наконец. – Его здорово приложило, он весь такой лежал на платформе, трясся и бился, а потом вдруг замер, и мы подумали, что он копыта отбросил.

– А на самом деле?

Рам мотает головой:

– Нам так показалось, но…

Детективы ждут. Наконец Бобби не выдерживает:

– «Но» что?..

* * *

Когда ниггер долбанулся рожей о поезд, все они засмеялись, а громче всех – Джордж Данбар. Когда парень отлетел к стене, а затем рухнул на платформу, будто тюк, сброшенный с вертолета, они засмеялись громче. Но потом, когда двери вагона открылись, они заметили, что ниггер бьется на земле в каком-то странном припадке, как током ударенный. Он рыл пятками пол, хлопал руками, мотал головой из стороны в сторону, а глаза закатил так сильно, что видны были только белки.

Все четверо плотнее сгрудились вокруг парня, чтобы посторонние не могли разглядеть, что творится на полу.

Двери закрылись, поезд поехал дальше.

– Ну, чё зырите? – крикнул Джордж одной парочке, и та заспешила прочь со станции.

Ниггер перестал трепыхаться. Из уголка рта у него стекала струйка белой пены, а из ушей сочилась кровь.

Рам заметил на противоположной стороне отбывающий поезд из центра. Вышедший из него мужик, опустив голову, торопился к выходу. Крупный детина, с таким шутки шутить не станешь, однако он явно знал правила игры: если ты ничего не видел, обратного никто не докажет.

Затем все как по команде принялись орать друг на друга. Рам даже под пытками не вспомнил бы, кто кому и что говорил, но, кажется, Джордж переживал из-за свидетелей, Бренда тревожилась, как бы не прознали родители, а Джулз просто орала – во всю глотку, – что они убили ниггера и что их посадят. Рам в ответ заметил, что они только слегка попинали парня, но увечий не нанесли. О поезд он долбанулся сам. Рам как-то отметелил пару ребят, поэтому разницу понимал.

Бренда отвесила Джулз пощечину, чтоб та прекратила верещать. Потом Джордж обозвал Рама конченым дебилом и велел: «Валим отсюда».

Они бросили ниггера на платформе и поднялись по лестнице обратно на Коламбия-роуд. У выхода из метро стояла машина, возле которой их поджидал Фрэнки Туми. Он не обратил внимания ни на кого, кроме Джулз. Что, в общем-то, было неудивительно. Джулз уверяла Бренду, что Фрэнки может быть веселым и на удивление нежным, однако, видимо, берег это свое качество для близких и для детишек, которых очаровывал на Бродвее. В остальном он полностью отвечал своему прозвищу: Гробовщик. У него было крепкое тело, суровое лицо и застывший взгляд, как у игрушечного солдатика. Он открыл дверцу машины и пропустил Джулз на сиденье. Так они и расстались: Фрэнки увез Джулз, Джордж увез Бренду, а Рам, как всегда неприкаянный, поплелся домой пешком.

* * *

– Так, давай сдадим чутка назад, – говорит Бобби.

Рам глотает воды из стакана, который ему принесли. По всей видимости, он усвоил, что врать другим – не его конек.

– Ладно, ладно…

– Как все-таки тот парень оказался под платформой?

– Да хрен его знает. Может, закатился?

– Так, Рам…

– Мы его больше не трогали!

– Бросили на платформе с пеной у рта?

– Только на уголке рта.

– Допустим, – говорит Винсент. – Значит, вы вышли на улицу и там вас ждал Фрэнк Туми?

Рам кивает.

– В каком настроении он был?

Рам пожал плечами.

– Ну ладно тебе. Какая аура от него исходила?

Рама передергивает, как будто в порез между ног попала зараза. Ну или на него нахлынул какой-то совершенно новый страх.

– Понятия не имею. Я с ним не общаюсь. Откуда мне знать, какая у него «аура»?

– Ну как же не общаешься, – говорит Бобби. – Ты его видел с детства. Он вечно ходит с полными карманами конфет для детей. Любимый дядюшка каждого ребенка в Южке.

– Ну так это когда было…

– Плюс ко всему, ты его борода, – говорит Винсент.

– Верное замечание, – кивает Бобби.

– Его что?

– Борода, – повторяет Винсент и объясняет: – Ты притворяешься парнем Джулз Феннесси, чтобы жена Фрэнка не знала, что он спит с шестнадцатилеткой.

– Джулз семнадцать.

– Но когда у них с Фрэнки закрутилось, она ведь была младше? – подлавливает его Бобби.

Глаза Рама мечутся по всей комнате, будто игральные кости в стакане.

– Да чего вы пристали с этим гребаным Фрэнки? Я не о нем говорить пришел.

– Зато мы хотим о нем поговорить.

– Ладно, хотите знать его «ауру»? Он – ходячая смерть. Вот, блин, его «аура». Более жуткого и безжалостного ублюдка я в жизни не встречал. – Рам вскидывает руки. – Ну на хрен, я отказываюсь говорить про Фрэнки Туми.

– Отказываешься?

Рам демонстрирует свою самую крутую физиономию: надменная ухмылка, насупленные брови – и медленно мотает головой.

– Ни хрена я больше не скажу.

– Что ж, – Бобби встает и подходит к двери, – тогда можешь идти.

Винсент захлопывает блокнот и убирает ручку во внутренний карман своего пиджака из кожзама.

– Всё, свободен, – говорит Бобби. – Мне домой пора.

– Вы ведь сказали, что закроете меня.

– За что? – Винсент несколько раз щелкает позолоченной зажигалкой, закуривая; огонек загорается только на третий раз.

– Ну за все за это.

– Так ты нам ничего по делу и не рассказал, – говорит Бобби. – Только всякую дичь – мол, парень с разбега налетел на поезд… Даже если принять во внимание, что он спасался от вас, это тянет максимум на причинение вреда по неосторожности…

– …а такие дела прокурор отправляет в мусорное ведро, не читая. – Винсент тоже подходит к двери. – Ну что, Бобби, я собираюсь заскочить в «Джей-Джейз». Айда со мной?

– Хм, интересное предложение.

– Наррангасетское по пять центов с полуночи до двух.

– Разливное?

– Ага.

Бобби кривит лицо.

– От него на следующий день голова болит.

– У меня тоже. Но хрен бы с ним, так и так выходной.

Они покидают допросную. Отправляются к рабочим столам. На лампе у Бобби висят три стикера с сообщениями.

– Вернитесь! – кричит из допросной Рам.

– Ты серьезно идешь в «Джей-Джейз»? – спрашивает Бобби у Винсента.

– Подумываю, да. Правда, жрать еще охота. Может, перехвачу сэндвич по дороге… А ты?

– У меня вообще сегодня выходной. Я сюда из дома примчался, хочу обратно.

– Вернитесь!..

– Знаешь ту деваху из отдела вещдоков? Ну, ту с большими карими глазами и губищами?

Бобби усмехается.

– Что?! – мигом заводится Винсент. – Ты хоть понял, о ком я вообще?

– О Деб Депитрио?

– Эй вы! Ну вернитесь же! – продолжает звать Рам, стоя в дверях допросной.

– Ага, о ней.

– Она встречается только с врачами.

– Да она всего лишь секретарша.

– Ага, но с личиком, как у Ракель Уэлч[37]. Смеешься, что ли? У тебя больше шансов закадрить настоящую Ракель, чем набиться на свидание с Деб!

– А вы с ней друзья, что ли?

– Типа того, да.

– Ага, значит, сам на нее глаз положил.

Бобби хмыкает:

– Я обрюзглый коп, да еще и лет на десять ее старше. У меня ровным счетом никаких шансов, и мы оба это знаем. Поэтому она охотно со мной общается. А ты небось выливаешь на себя полфлакона одеколона и наваливаешься к ней на конторку весь такой: «А как называется цвет твоей помады?»

– Иди на хер.

– «Волосы по-новому уложила?»

– Сказал же: на хер иди.

– Сержанты, ну пожалуйста!..

– Мы детективы, малой, усёк? – кричит, огрызаясь, Винс, потом снова обращается к Бобби: – Так говоришь, без шансов?

Тот мотает головой:

– Даже если вы вдвоем попадете на необитаемый остров, она все равно повременит годика два-три, на случай если вас все-таки спасут.

– Какой же ты гад…

Бобби взвешивает эти слова.

– Можно и так сказать.

– Ну пожалуйста!..

Бобби и Винс оглядываются. Рам стоит, держась за косяк и не рискуя выходить в помещение, полное вооруженных людей, которые удостаивают его максимум презрительного взгляда. Запекшиеся от крови джинсы плотно присохли к его паху и бедрам. Глаза у парня снова на мокром месте.

– Мне нельзя туда!..

Бобби с Винсентом смотрят на него совершенно пустым взглядом.

– Прошу, не выгоняйте меня.

– Нам незачем тебя больше задерживать, – говорит Бобби.

– Иди с богом, – вторит Винс.

– Арриведерчи!

– Вайя кон диос!

– Ты ж только что это сказал, – удивляется Бобби.

– Нет, я сказал: «Иди с богом».

– Фрэнк Туми, – произносит Рам, – заставил нас вернуться на станцию.

Кто-то из других сотрудников тихо и протяжно присвистывает. Теперь все уставились на Рама Коллинза.

У того вид человека, ступающего на путь, сойти с которого он уже не сможет.

– Он заставил нас вернуться и закончить начатое.

Глава 20

По словам Рама, велев подросткам вернуться на станцию и «закончить начатое», сам Фрэнк Туми остался у машины.

– То есть он с вами не пошел?

– Нет.

– И что именно вы должны сделать, не уточнил?

– Нет.

– Вообще ничего больше сказал?

– Не-а, – мотает головой Рам.

Бобби живо представляет, как адвокат Фрэнка на суде говорит: «Слова моего подзащитного могли означать: “идите домой спать”, “уберите за собой разбитые бутылки”, а то даже и “вызовите Огги Уильямсону “Скорую”».

И правда, «закончить начатое» можно истолковать как угодно. Это-то и есть самое хреновое.

А когда речь заходит о том, что они сделали, вернувшись на платформу, Рам уверенно говорит: кто-то скинул Огги Уильямсона на пути, но он не может точно сказать кто. На вопрос, почему, просто отвечает:

– Отлить ходил.

«Что за гребаная работа», – думает Бобби. Берешь парня тепленьким, раскалываешь его, и он уже готов признаться, как вдруг в его крошечном, с горошину, мозгу заводится гаденькая мыслишка: «А ведь я еще могу соскочить!» И ты возвращаешься к тому, с чего начал. А Бобби слишком устал – в законный выходной к тому же, – чтобы начинать с нуля…

– Рам, – говорит он, – скатить тело одному нельзя. Оно постоянно будет двигаться не в ту сторону, это физика. Стало быть, парня сбросили вы с Джорджем. Он упал на пути, ударился головой и умер. Вы не хотели, так получилось.

– Нет, все было не так, – возражает Рам.

– Именно так.

– Ну ладно, да, мы вдвоем скатили его с платформы. Это правда.

Бобби кивает.

– Только потом он встал.

– Что-что сделал?

– Встал. Ну типа на ноги.

Винсент перестает писать. Они оба смотрят на Рама Коллинза. Тот больше не водит глазами по стенам и потолку (верный знак, что человек врет) и задумчиво смотрит перед собой (верный знак, что человек припоминает, как все было на самом деле).

– Он встал, а потом снова упал. Затем приподнялся опять, но уже типа на четвереньки. Девчонки заорали что-то вроде «фу, позорище». Ну и мы, это… спустились туда.

– Все четверо?

Рам не прячет глаза. Кивает.

– И что потом?

– Кто-то подобрал камень.

– Кто?

Рам продолжает смотреть прямо, но молчит.

– Кто подобрал камень?

– Не я.

– А кто?

– Не я, – цедит парень сквозь зубы.

Бобби присматривается к нему. Затем переглядывается с Винсентом. Тот коротко мотает головой – мол, да, не надо давить, иначе парень сорвется.

– Ладно, забудем пока, кто подобрал этот злосчастный камень, – говорит Бобби. – Просто скажи, что было дальше.

Видно, что Рам думает, как бы ему еще изловчиться. Он, похоже, совсем тупой и не понимает: его уже можно закрыть по полудюжине статей, включая покушение на убийство.

Наконец парень открывает рот и одной фразой подписывает себе приговор:

– Он… тот, кто взял камень… ударил им его по затылку.

– То есть того черного парня?

– Ну да.

Наконец они получили ответ на вопрос, который не давал им покоя, поскольку не вязался ни с чьими показаниями и ни с одной гипотезой по поводу произошедшего той ночью: откуда у Огги Уильямсона пролом в затылочной области черепа?

– И что затем стало с мистером Уильямсоном?

– С каким еще мистером?..

Бобби это отчего-то сильно задевает. Если уж собираешься убить человека, потрудись хотя бы узнать, как его зовут.

– Огги Уильямсоном, – раздраженно цедит Бобби. – Тем «ниггером».

– Ну, упал лицом вниз. И больше не шевелился. – Рам какое-то время смотрит на свои пальцы, потом поднимает глаза на Бобби с Винсентом, щурясь от лампы. – Я вам все рассказал. Теперь вы сможете ее утихомирить?

– Кого?

– Ее… Ну, вы поняли: ту тетку, которая грозилась мне член оттяпать.

– Думаю, она тебя больше не побеспокоит, – говорит Бобби.

Рам шумно и с облегчением выдыхает:

– Фух, класс…

– Рональд Коллинз, – произносит Винсент, – вы обвиняетесь в предумышленном убийстве Огастеса Уильямсона.

Рам, ковырявший под ногтями, вскидывает голову:

– Чё?

– Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете…

– Минутку! Какого хрена?! Я не понял!..

– …может быть и будет использовано против вас…

Рам смотрит на Бобби:

– Но это не я!..

– Ты все видел и не вмешался. В глазах закона ты не менее виновен, чем тот, кто нанес удар.

– Нет… – произносит Рам, затем увереннее: – Нет.

– Если планируешь снова выйти на улицы своей Южки, не знаю… – Винсент прикидывает в уме, – до две тысячи четвертого, то должен сказать нам, кто нанес удар.

– Я не буду говорить без адвоката.

– Говори.

– Вызовите адвоката.

– Говори!

– Вызовите мне адвоката. – По лицу Рама снова струятся слезы, но взгляд при этом неестественно спокойный. – Немедленно.

Бобби с Винсентом поднимаются.

– Хорошо.

– Крутого из себя строишь, да? – произносит Винсент. – Молодец. Потому что скоро отправишься в место, где полным-полно таких же крутых. Крутых и с крепким стержнем. – Он похлопывает себя по паху.

– Из-за какого-то чернокожего? – Рам ошарашенно пучит глаза.

Бобби кивает.

– Да, белый ублюдок.

Глава 21

Джо Пес Фитц с Эйч-стрит и Квентин Коркри из Олд-Колони – два главных дилера под началом Джорджа Данбара – дежурят вместо него в беседке парка Марин. Самого Джорджа не видать. К середине второго дня, после полуденного набега рабочих со стройки и дальнобойщиков с маршрута Бостон – Баффало, у Джо Пса и Квентина срочное совещание с посыльными на крыльце беседки. Говорят быстро и на каком-то своем жаргонце. Мэри Пэт, опустив стекло с водительской стороны, разбирает лишь отдельные слова, в частности «у нас кончаются милашки и пепси», что, по-видимому, должно означать спиды и кокаин.

«Черт, – думает она, – надеюсь, с запасами героина у вас всё в порядке».

Затем Квентин Коркри покидает насест. Он спускается вниз по парковому склону и залезает в стоящий у памятника желтый «Датсун Зи». С протяжным визгом шин тот отделяется от бордюра. Мэри Пэт следует за ним по бульвару Дэя. Не больше чем через пару миль «Датсун» сворачивает в Олд-Колони. Обе жилые застройки в этой части Южки, Олд-Колони и Олд-Харбор, – сестры Коммонуэлса, построенные по схожему лекалу, но с разницей около десяти лет. Мэри Пэт медленно и с треском сдает по узкой улочке к парковке за домом. Квентин же заворачивает прямо к небольшому черному подъезду, выскакивает из машины и забегает внутрь.

Мэри Пэт как-то встречалась с парнем отсюда – Полом Бейли (когда она в последний раз о нем справлялась, он отбывал срок по статье от восьми до десяти в Уолполе), – а потому помнит, что общая планировка тут такая же, как в Коммонуэлсе: сквозной коридор, по сторонам которого тянутся квартиры. Она не успевает вовремя занять удобное место, чтобы увидеть, куда заходит Квентин, но сквозь желтую застекленную дверь четко видно, откуда он выходит. Слева, судя по времени, из четвертой квартиры от входа. Не дожидаясь появления Квентина на улице, Мэри Пэт вспрыгивает задом на перила и, перебросив ноги, скрывается за углом дома. Дилер тем временем ныряет в «Датсун» и с ревом срывается с места, оставляя жирный резиновый след, – такое впечатление, будто все доходы от наркоты у него уходят на новые шины. Мэри Пэт возвращается к «Бесс», стоящей на углу парковки. Открывает багажник и шарит в сумке Дюки, пока не находит нужные, на ее взгляд, инструменты.

Перед тем как зайти в подъезд, она надевает перчатки. Внутри пахнет несколько иначе, чем в домах Коммонуэлса. То же средство для окон, пролитое пиво, рагу из картошки, капусты и солонины, которое готовят по воскресеньям чуть ли не в каждой четвертой квартире. Но к этому примешивается что-то еще… Плесень, что ли? Запах сырого тротуара после апрельского дождя или бассейна, хотя уж чего-чего, а бассейнов здесь поблизости точно нет.

Четвертая дверь слева – квартира 209. Мэри Пэт стучится и замирает в ожидании, приложив ухо к двери. Тишина. На всякий случай она стучится еще раз. За спиной у нее под рубашкой заткнут пробойник, однако отмычка Дюки входит в замок, будто родной ключ. Меньше полуминуты возни, и Мэри Пэт внутри.

Квартира пропахла затхлостью, дымом сигарет и «травки». В дальней комнате стоит разложенное кресло-кровать без простыни и с одной подушкой, покрытой застарелыми пятнами пота. В гостиной подранный диван, несколько пластиковых пляжных стульев и черно-белый телек верхом на стопке из пяти телефонных справочников (четыре еще даже в обертке). Санузел как будто ни разу не чистили: вся стена за раковиной черная от плесени, а по плитке над ванной тянутся мохнатые серые отростки. Вполне возможно, что вся затхлость в коридоре идет именно отсюда.

Мэри Пэт лезет рукой в туалетный бачок, но внутри ничего нет. Проверяет под раковиной – пусто. То же самое в спальне и на кухне. На пятом проходе она стучит метлой по подвесному потолку в кладовке, и оттуда на верхнюю полку стеллажа и на пол плюхаются прозрачные пакеты с застежкой. Мэри Пэт приносит стул и встает на него, чтобы выгрести из тайника остальные пакеты. В глубине она нащупывает краешек чего-то твердого. Привстав на цыпочки и сунув руку целиком, понимает, что это ствол. Мэри Пэт достает его: грубый «Смит-и-Вессон» калибра.38 с покоцаной рукояткой и осыпающимися резиновыми накладками. Она спускается на пол и откидывает барабан. Тот отщелкивается легко – значит, револьвер как минимум смазан, а может, за ним даже как следует ухаживают. В барабане шесть патронов.

Она в последний раз встает на стул и, пошарив в тайнике, достает картонную коробочку, в которой что-то гремит. Еще шесть патронов.

Мэри Пэт выкладывает пакеты на кухонный столик, жирный, покрытый ламинированным пластиком, изрезанным даже сильнее, чем у нее дома. В самых больших пакетах листья: какие-то – зеленые и пахучие, какие-то – коричневатые и ломкие, вперемешку со стеблями. В просто больших пакетах либо бурый порошок, который она мгновенно с болью в сердце узнает, либо белый – судя по всему, кокаин. Черные таблетки – это спиды, их она опознает сразу (Дюки любил закидываться амфетаминами), а остальные, надо полагать, метаквалон, ЛСД, мескалин. Для дилера запас так себе; по ее прикидкам, только треть от свежей поставки, а остальное уже продано. В долгосрочной перспективе утрата небольшая, но прямо сейчас довольно неприятная.

Мэри Пэт забирает всё.

И револьвер тоже.

* * *

Несколько часов спустя появляется посыльный, входит в подъезд, затем с испуганным видом выбегает оттуда как ошпаренный и устремляется прочь.

Через четверть часа на желтом «Датсуне Зи» приезжают Квентин с Джо Псом. Залетают внутрь. Задерживаются там чуть дольше, чем посыльный. Выходят будто в воду опущенные. И напуганные. Садятся на капот «Датсуна» и молча курят.

Проходит еще полчаса, и подъезжает Джордж Данбар. («Что ж так долго-то?» – думает Мэри Пэт.) У него бежевый «Шевроле Импала» модели конца 60-х, совершенно неприметная машина. Среди своих парней Джордж явно единственный осознает, что если регулярно лезешь в нелегальные аферы, то лишнего внимания следует избегать. Дальше все трое начинают тыкать пальцами: Джордж в Квентина и Джо Пса, те друг в друга.

Джордж врывается внутрь. Его подручные следом.

Пока они там, Мэри Пэт заводится. На холостом ходу «Бесс» еще ничего, но когда только повернешь ключ, машина выдает жуткое зрелище. Из выхлопной трубы валит дым, застилающий все, что сзади, а двигатель прокашливается раз пять, прежде чем ожить. Когда парни выйдут на улицу, то наверняка тут же сорвутся с места. А значит, «Бесс» тоже должна быть на низком старте.

Громко хлопает дверь подъезда. Троица спускается к «Датсуну», где Джордж в последний раз отчитывает подчиненных и строго тыкает пальцем сначала в Квентина, потом в Джо Пса, после чего уезжает на своей «Импале».

Квентин с Джо Псом задерживаются дольше, чем рассчитывала Мэри Пэт. Когда они отворачиваются, чтобы прикурить, она давит на газ и, не глядя по сторонам, выкатывается с парковки.

Даже если они ее и заметили, то значения не придали.

Машина Джорджа Данбара обнаруживается в трех кварталах от Олд-Колони. Сам Джордж стоит в телефонной будке возле ликеро-водочного магазина. Он почти не говорит, в основном кивает. Много кивает. Глаза у него широко раскрыты. Надо полагать, теперь его очередь получать головомойку.

Джордж вешает трубку двумя пальцами, как будто та может укусить, затем садится в «Импалу» и отъезжает. Мэри Пэт следует за ним, пропустив вперед три другие машины.

Очень скоро Джордж сворачивает на Юго-Восточное шоссе, а еще спустя несколько миль, на южной границе Дорчестера, съезжает с него на мост через Непонсет. Оттуда едет на Сквантум – мыс, выдающийся из Северного Куинси, будто раздробленный станком большой палец. Почти целиком он окружен океаном. Неприметная «Импала» подъезжает к дому на Бейсайд-роуд, чуть к северу от Орчард-бич. Это небольшой коттедж в стиле кейп-код, с темно-коричневой черепицей и белым фасадом, скромным двориком и чертовски красивым видом на залив прямо через дорогу.

Джордж еще только паркуется перед входом, а на крыльце его уже встречает мать – Лоррейн Данбар собственной персоной. Ничего особенного в ней, по правде сказать, нет: узкое и худое лицо, увенчанное копной огненно-рыжих волос, слишком близко посаженные глаза и квадратный, как будто наполовину отсеченный, подбородок. Но зато фигура по-прежнему как у шестнадцатилетней чирлидерши: накачанные ноги, упругий что твои бонги[38] зад и высокая, наперекор возрасту, гравитации и здравому смыслу, грудь. Лоррейн не устает рассказывать, что все дело в диете: постное мясо, овощи и никаких – ни-ка-ких, вы поняли? – сладостей. Ну и в беге, конечно же. Откуда она взяла про бег, ни одна душа не знает, однако Мэри Пэт неоднократно видела, как Лоррейн рассекает по Бродвею или вокруг Шугар-Боула, надувая щеки, пуча губы и задирая колени чуть не до подбородка. На ней при этом фирменный топ на молнии, комплектные к нему штаны с белыми полосками, а также нередко наголовная повязка в тон. Каждый раз, когда в беседах женщин Коммонуэлса всплывает тема Лоррейн, кто-то непременно озвучивает мнение, что ради таких титек и задницы можно бы и заставить себя побегать, однако запал длится максимум до следующей сигареты.

Лоррейн обнимает сына и смотрит на дорогу. Как подругу Марти Батлера ее натаскали высматривать опасность и что-либо из ряда вон выходящее. Она бы точно вычислила Мэри Пэт с ее «Бесс», если б та не отстала, как только поняла, что Джордж тормозит, и не притаилась за поворотом выше по улице, в плотной вечерней тени дерева. Чтобы увидеть ее, Лоррейн пришлось бы выйти на проезжую часть и под нужным углом встать к солнцу.

Мать с сыном заходят в дом.

Мэри Пэт устраивается поудобнее, готовясь к ожиданию.

Спустя какое-то время она поворачивает голову и видит на пассажирском сиденье Джулз. Дочка сонно улыбается и зевает.

* * *

Ее будит звук лодочного мотора.

Уже стемнело. Под одиноким фонарем кружат мотыльки. Где-то рядом скрипит и хлопает сетчатая дверь. Мэри Пэт поворачивает голову: Джордж Данбар выходит из дома и спускается по дорожке к углублению в береговой линии. Он босиком, в одних шортах.

Мэри Пэт достает из спортивной сумки Дюки бинокль и наводит его на лодку в заливе. Двигатель замолкает, и та, медленно покачиваясь, подплывает к берегу. Джордж заходит в воду, навстречу ему выпрыгивает Брайан Ши, и вдвоем они вытаскивают лодку на песок. Брайан гасит фонарь, и бинокль становится бесполезен.

Мэри Пэт выключает верхний свет в кабине и выходит. Тихонько захлопнув дверцу, она переходит дорогу. Из возможных укрытий только одинокое деревце да каменная ограда вдоль пляжа, которая не достает ей даже до колена. Мэри Пэт пристраивается за деревом и напрягает слух. «Вокруг ни души, да что ж они так шепчутся-то?»

– Тебе надо… – слышен голос Брайана. – Ты мне тут, на хрен… никаких подачек.

Джордж стоит спиной, так что расслышать его ответы почти невозможно. Кажется, он несколько раз произносит «понял». А потом как будто «конкретно», хотя Мэри Пэт отчего-то знает, что это не оно. И не «секрет», однако похоже.

Внезапный порыв ветра очень четко доносит целых три фразы Брайана Ши: «Ты и так должен. Теперь ты должен больше. На тормозах спускать этого никто не станет».

Ветерок стихает.

– Я… – открывает рот Джордж.

– …перевези… Блю-Хилл-авеню… мне по хер…

– …просто говорю…

– …оправдания сам знаешь куда. Пошли.

Они вытаскивают что-то из лодки, затем волокут по песку. Это «что-то» метра полтора в длину. Когда они переходят через дорогу и оказываются в свете фонаря, Мэри Пэт видит у них в руках темно-зеленый баул вроде того, с которым Ноэл вернулся из армии, разве что у этого, похоже, молния посередине. Джордж открывает багажник своей «Импалы», и они закидывают баул внутрь.

Между деревцем и машиной ярдов пять-шесть, и теперь Мэри Пэт вполне отчетливо слышит их разговор.

Брайан кладет Джорджу руки на плечи:

– И передай этим обдолбанным моурлендским шимпанзе, чтобы пошумели как следует.

Джордж кивает.

Брайан отвешивает ему оплеуху. Довольно сильную.

– Ты все понял?

– Да понял я, понял.

– Так им и скажи: если их похождения не попадут на первые полосы, то мы им всю лавочку, на хрен, прикроем.

– Ладно.

– А потом отвези и спрячь оставшийся груз.

– Хорошо, хорошо.

– Сразу же, понял? Не в следующем месяце, не в следующем году… Ты понял?

– Все понял.

– Запомни, парень, ты нам не родня. – Брайан словно замахивается для очередной оплеухи, но в последний момент треплет Джорджа по щеке. – Ты просто сынок бабы, которую трахает мой босс.

– Знаю…

– Чё ты там вякаешь? – резко бросает Брайан.

– Знаю, говорю. Знаю.

Брайан Ши молча сверлит его взглядом, потом уходит на пляж, с плеском и кряхтением выталкивает лодку обратно на воду, заводит мотор и отплывает.

* * *

Спустя час «Бесс» следует за «Импалой» по шоссе, и Джордж съезжает не вправо к Южке, а влево – к Роксбери. Мэри Пэт кажется, что тот ошибся и сейчас на первом же развороте поедет обратно, но нет, он продвигается дальше, в недра Роксбери, по улицам, на которых Мэри Пэт никогда не бывала, по закоулкам таким же чужим, как если б она вдруг перенеслась в Париж. Вот только Париж на другом конце Атлантики, а Роксбери всего в пяти милях от Коммонуэлса. Уже полночь воскресенья, но на каких-то улицах царит оживление – цветные толпятся у подъездов или тусуются на тротуаре возле машин, – а на каких-то мертвая тишина, даже уличных кошек не слыхать. Мэри Пэт постоянно чувствует на себе недобрые взгляды и ждет, что вот-вот кто-то выскочит прямо перед ней с криком: «Смотри! Белая женщина!», а затем на нее навалится толпа и разорвет на части.

Они ведь именно так тут поступают? Подкарауливают ничего не подозревающих, заблудших, наивных белых овечек, снежков, бледнозадых? Чтобы показать им, кто здесь на самом деле хозяин и как они все на самом деле злы…

Мэри Пэт не понимает, за что местные так ее ненавидят, но чувствует их ненависть во взглядах, на которые она не отвечает, которых она не видит, но знает, что они есть: хмурые, исподлобья, отслеживающие каждое ее движение.

«Подними голову», – подначивает ее внутренний голос.

Она поддается. Скользит взглядом по подъездам и тротуарам. Никто на нее не смотрит. Всем плевать, что она здесь.

И на Джорджа тоже никто не смотрит…

Потому что Джорджа тут нет. На перекрестке впереди горит желтый, но «Импалы» будто след простыл. Мэри Пэт нажимает на газ, сердце колотится от страха, гулко отдаваясь в ушах: «Я же ведь не знаю, как отсюда выехать!» Дорожный указатель слева сообщает, что она на пересечении Уоррен-стрит и Сент-Джеймс-стрит. Куда свернул Джордж – налево или направо, – неясно, в темноте даже габаритов не видать. Мэри Пэт смотрит на указатели справа и мысленно возносит хвалу Иисусу, Святому Духу и святому Петру в придачу за то, что даже в столь помоечном районе никто не трогает указатели. По ним она узнает, что Уоррен-стрит делится надвое: влево уходит Сент-Джеймс-стрит, а направо – Моурленд-стрит.

«И передай этим обдолбанным моурлендским шимпанзе, чтобы пошумели как следует».

Мэри Пэт сворачивает направо и ускоряется. Первый квартал, Джорджа нет. Второй квартал, Джорджа нет… Борясь с желанием утопить педаль газа в пол, она ведет «Бесс» ровно. Притормозив у следующего знака «Стоп», смотрит направо – вот она, «Импала»! Припаркована у спортплощадки в полуквартале от перекрестка. Рядом стоит белый фургон с открытой левой створкой задней двери. Возле фургона Джордж и трое черных парней. Один высокий и толстый, второй тощий коротышка, третий среднего роста и сложения. У всех пышные афро и бородки с усами. На всех очки и водолазки с поднятым воротом. Джордж передает им один за другим предметы из багажника.

Мэри Пэт не специалист и в темноте видит нечетко, но даже с такого расстояния может узнать винтовку по очертаниям.

Зачем белый наркоторговец из Южки передает оружие трем чернокожим из Роксбери накануне вступления в силу постановления о басинге?

Мэри Пэт откидывается на спинку водительского кресла, вжимая голову в подголовник.

«Какого хрена здесь творится?»

Глава 22

Они снова в Южке. Джордж едет впереди, по темным пустынным кварталам таксопарков и грузовых складов. Уже второй час ночи, и Мэри Пэт гасит фары, чтобы Джордж ее не заметил. Кажется, в округе никого нет, только они вдвоем грохочут по мощеным улицам. Работающих фонарей единицы, а единственный бар, в котором зависают дальнобойщики, закрылся в одиннадцать. «Бесс» катится еле-еле. Пускай фары у нее выключены – если Джордж опустит стекло, то наверняка услышит громкий шелест колес по булыжнику. Мэри Пэт старательно объезжает выбоины, держась на расстоянии добрых пары кварталов.

Джордж заезжает на парковку перед шеренгой приземистых одноместных гаражей. Выходит из «Импалы». Наклоняется у третьего гаража справа, отмыкает замок и поднимает дверь. Порывшись в карманах, шагает в темное нутро и обходит стоящий там «Шевроле Нова». Открывает багажник. Возвращается, забирает из багажника «Импалы» баул. Без винтовок он легче, чем когда они с Брайаном Ши волокли его через Бейсайд-роуд, но все равно достаточно тяжелый. Медленно, кренясь на правый бок, Джордж затаскивает баул в гараж и грузит в багажник «Новы».

Закончив, он захлопывает багажник, после чего закрывает гараж, вешает на дверь замок и садится к себе в «Импалу».

И они трогаются в обратный путь.

* * *

На этот раз едут недолго. Джордж оставляет машину на Восточной Второй, чуть не доезжая до настоящего дома своей матери. Мэри Пэт смотрит, как парень ныряет между заборами и, по всей видимости, пролезает домой задами. И правда: несколько минут спустя в угловой комнате на втором этаже зажигается свет.

Через полчаса свет гаснет. Мэри Пэт караулит еще десять минут, на случай если Джордж решит опять прогуляться, но ничего не происходит. Почти наверняка лег спать. Уже два часа ночи. Все нормальные люди давно спят.

Она разворачивает «Бесс» и возвращается к гаражу.

* * *

На парковке и соседних улицах все так же темно и тихо. Исходя из предположения, что если в такое время сюда кто-то и заявится, то явно с не самыми законными намерениями, она подъезжает прямиком к гаражу. Пускай «Бесс» будет под рукой, на случай если придется сматывать удочки.

Навесной замок на двери простейший, однако отмычкам Дюки не поддается. Ну или Мэри Пэт неумело ими пользуется. Обидно, она уже готова была похвастаться своими умениями, мысленно показывая язык бывшему мужу, который вечно твердил, что, мол, взлом требует таланта, недоступного простому смертному… После четвертой безуспешной попытки Мэри Пэт сдается и достает из сумки болторез.

«Вот, выкуси со своим талантом», – думает она, когда нижняя часть замка с металлическим звяканьем падает вниз, а дужка остается в тисках болтореза.

Багажник «Новы», впрочем, поддается отмычкам с первого же раза, и Мэри Пэт снова меняет мнение.

– Есть еще порох в пороховницах, Дюки, – говорит она покойному мужу и, открыв багажник, светит внутрь фонариком.

Баул раскрыт, являя глазам содержимое, однако зрелище в голове не укладывается. С другой стороны, а что еще она ожидала там увидеть?.. И все равно не верится. Ведь Южка живет по неписаным заповедям.

«Не сдавай своих».

«Не бросай в беде родных (даже если терпеть их не можешь)».

«Не рассказывай чужим о том, что творится в районе».

И есть еще одна…

«Не толкай наркоту».

Это табу.

А баул набит именно наркотиками. Здесь килограммы бурого порошка, килограммы белого, брикеты «травы», пластиковые тубусы с таблетками.

Только эта наркота принадлежит не Джорджу Данбару. Он получил ее на хранение и распространение. И не от кого-нибудь, а от Брайана Ши.

То есть наркотики принадлежат Марти Батлеру.

Все эти годы никто не мог взять в толк, почему всесильный Марти и его парни никак не остановят приток наркоты в Южку.

Теперь Мэри Пэт знает ответ: потому что они же наркоту и поставляют.

Убивают своих же.

Подсаживают подрастающее поколение на «колеса», зеркальца и скрученные купюры, шприцы и ложки.

Не наркотики убили Ноэла. Его убила банда Батлера.

Как и его отца. Как и его сестренку.

Банда Батлера, можно сказать, истребила всю семью Мэри Пэт.

Она опирается спиной на стену, пытаясь осмыслить это открытие. Отчего-то вместо гневных рыданий изо рта вырывается только безжизненный смех.

Безупречно-глянцевое лицо Марти Батлера будто парит перед ней в пространстве пустого гаража.

– Ты уничтожил мою семью… – шепчет Мэри Пэт.

Марти в ответ лишь улыбается.

– Я отплачу тебе тем же, – обещает она.

* * *

Джордж приезжает к гаражу в восемь утра и первым делом замечает отсутствующий замок. Некоторое время тупо глядит на пустую скобу.

Затем затравленно озирается. В бинокль Мэри Пэт видит, как он складывает одно с другим: вчера обчистили его схрон с товаром, а сегодня – гараж. И дураку ясно, что это чья-то личная месть.

Джордж опирается рукой на внешнюю стену гаража.

И его рвет. Дважды.

Отблевавшись, он утирает рот. Потом наклоняется и медленно поднимает гаражную дверь. Увидев, что «Нова» никуда не делась, немного успокаивается. Потом забегает внутрь.

Мэри Пэт снимает «Бесс» с ручника и медленно подкатывается к гаражу, перекрывая выход. Вылезает. Садится на капот. Ждет. Из гаража доносится возня в почти пустом багажнике. Отчаянное сопение и всхлипывающий писк.

Джордж захлопывает багажник. Идет к выходу из гаража, что-то бормоча под нос одними губами. Вдруг он замечает Мэри Пэт.

И все понимает.

Он еще не знает, что именно понимает, но он понимает.

Джордж срывается с места и, выставив перед собой руки на манер чудища Франкенштейна, кидается на нее.

Мэри Пэт наводит на парня его же револьвер, и дуло упирается ему в грудь.

– Я могу спустить курок прямо сейчас, и меня полностью оправдают в любом суде. А возможно, даже гребаную медаль дадут… Ну что, Джордж, как поступим?

Он опускает руки.

* * *

Они заходят в гараж, и Мэри Пэт закрывает дверь. Затем обшаривает Джорджа на предмет оружия, но у того при себе ничего нет. Она замечает в углу рабочий светильник в оранжевом пластиковом корпусе, воткнутый в удлинитель. Снимает его и подвешивает на крюк над капотом машины. К Джорджу понемногу возвращается самообладание. Сначала глаза – они не загораются, а наоборот, скорее стекленеют; из них уходит все, кроме надменного блеска. Именно это качество Мэри Пэт впервые заметила в нем еще тогда, когда Джордж был лучшим дружком Ноэла и постоянно крутился в их квартире – задолго до наркотиков, задолго даже до прогулок с девочками. Мальчишки только и говорили, что о спорте да коллекционных карточках. Но уже тогда в Джордже было заметно завышенное самомнение. Казалось, ему нет дела до того, что о нем думают, и нет желания хоть как-то проявлять свои чувства. Неспособность к выражению чувств – распространенная беда среди детей, выросших в Южке, однако холодность Джорджа проистекала не из эмоциональной инвалидности, а, как Мэри Пэт всегда считала, из собственного желания. И из внутренней заносчивости. Джордж, сколько она его помнила, пребывал в полной уверенности, что он лучше окружающих: умнее, хитрее, хладнокровнее. Прибавить к этому точеное лицо, коротко стриженные светлые волосы, глаза, зеленые и холодные, как земля его предков, – и сдержанность производила на большинство впечатление, будто он вправду хитрее и умнее. На самом деле лучше, чем они.

Джордж так долго притворялся, что, кажется, уже сам в это поверил.

– Интересно небось было…

Она недоуменно вскидывает бровь.

– Фантазировать, как все пройдет.

– И что я, по-твоему, себе нафантазировала?

– Что вы украдете мой товар, а я расскажу вам про вашу дочь, чтобы его вернуть.

– Такие у меня, думаешь, фантазии? – Мэри Пэт морщит лоб, как бы всерьез обдумывая эту версию.

– А вот что будет на самом деле.

Она вежливо улыбается и ждет.

Джордж как ни в чем не бывало опирается на «Нову» и задирает нос.

– Вы вернете мне товар, или мои поставщики прикончат вас еще до конца дня. И тогда все равно, узнаете вы что-нибудь про вашу дочь или нет.

– Ты все говоришь «ваша дочь» да «ваша дочь», как будто имени не знаешь.

Он вздыхает.

– Но вы еще можете вернуть мне товар, и тогда я ничего поставщикам не скажу. – Он выпрямляется, глядя на Мэри Пэт искренне, но недобро. – И вы сможете продолжить… жить.

– «Поставщики» – это Марти, что ли?

Джордж морщится:

– Неважно.

– Значит, ты предлагаешь мне жизнь, а еще не скажешь Марти, что это я свистнула твою наркоту… Почему? От доброты душевной? – Мэри Пэт подходит к нему ближе. – Или потому, что если Марти или кто-то из его подручных узнает, как ты профукал сразу две партии за сутки, то тебе самому крышка? – Она издает смешок. – А, Джордж?

Он тоже усмехается, однако глаза у него все-таки бегают.

– Ладно, ладно, вы правы, заработка я лишусь. Ну ничего страшного, восстановлюсь в колледже.

– Ох, Джорджи-Джорджи… – Она легонько покачивает головой. – Ты дважды подвел Марти. Плюс от тебя полиция может узнать, что это он снабжает Южку наркотиками. Полагаю, ты знаешь и его поставщиков, и каналы поставок, и даже парочку копов, которым он дает на лапу.

От каждого слова парень сжимается, как от удара. Мэри Пэт придвигается совсем близко, почти дышит ему в лицо.

– Если, после того как до Марти дойдут новости про последнюю партию, ты проживешь больше суток, я окончательно утрачу веру в мироздание.

– Моя мать…

– Батлеровская подстилка. Да, я в курсе. Но это тебя не спасет. Марти любит женские щелки, вот только деньги он любит гораздо больше.

Джордж с минуту молчит, разглядывая свои ладони.

– Не будь у вас револьвера…

Мэри Пэт отходит на шаг и поднимает руку со стволом.

– Этого, что ли?.. Вот, пожалуйста, убрала. – Она засовывает револьвер за пояс у копчика.

Джордж смотрит на дверь у нее за спиной, но с места не двигается.

– Тебе всего лишь нужно отпихнуть меня, – говорит ему Мэри Пэт.

Он прикидывает свои шансы.

– Ну же, Джордж.

– Думаете, не смогу?

Она не выдерживает и начинает хохотать в голос.

– Именно так я и думаю. Ну давай, решайся, часики тикают.

– Подождите.

– Нет. Давай, убери меня с дороги.

– Отдайте мне мой товар.

– Ни хрена ты не получишь.

– Отдайте…

Мэри Пэт снова подходит к нему вплотную.

– Ты не получишь свою дурь, пока я не получу то, за чем пришла. Так что либо забарывай меня, либо кончай строить из себя крутого, и перейдем к делу.

Джордж снова включает высокомерное безразличие. Мэри Пэт живо представляет, как он годами отрабатывал этот взгляд перед зеркалом в мамином доме.

– Я бизнесмен, – говорит он. – Мы можем заключить сделку.

– Ты сопливый пацан, – говорит Мэри Пэт. – Обратил внимание, что лежало у тебя в багажнике?

– Это был не мой товар.

– Наркотиков там вообще не было. А что было?

Джордж задумывается, припоминая.

– Спортивная сумка…

– И что ты с ней сделал?

– Не помню.

Она кивком указывает ему за спину.

– Ты выбросил ее, Джордж. Вон она валяется… Возьми и принеси.

Он презрительно поджимает губы.

– Я вам не собака.

Мэри Пэт достает револьвер из-за пояса и бьет Джорджа рукояткой по лбу. Он отшатывается, из глаз брызгают слезы.

– Твою мать!..

– В следующий раз получишь по своему модельному носу.

Он идет за сумкой.

– Ставь на капот и открывай.

Джордж расстегивает молнию и смотрит внутрь. Он явно не понимает, что перед ним. Однако постепенно непонимание сменяется осознанием.

В гараж пробивается солнце, и содержимое сумки вспыхивает нездоровым, вызывающим блеском…

Там лежат шприц, ложка, зажигалка, резиновый жгут, пипетка с водой и пластиковый пакетик с бурым порошком.

– Вот твоя дурь. Узнаешь?

– И?.. – Джордж продолжает смотреть на сумку.

Мэри Пэт вздыхает.

– А я-то думала, у тебя есть мозги… Раз уж сердца нет. – Она тычет револьвером в сторону сумки. – Пора бы тебе самому попробовать, что толкаешь. Или больше «свой» товар не увидишь.

В ответ он смеется. Наверное, ему хотелось, чтобы смех прозвучал надменно, но выходит скорее затравленно.

– Вы что, офонарели?

Мэри Пэт стреляет ему под ноги. Парень подпрыгивает и зажимает уши.

Она не зажимает, а зря: теперь в голове сплошной звон. Так бывает, когда стреляешь в тесной металлической коробке.

«Дура ты, Мэри Пэт. Дура, дура, дура».

Зато теперь Джордж понял, что время разговоров прошло. Он достает жгут, затягивает его на плече. Шлепает ладонью в районе локтевого сгиба, пытаясь найти вену. Получается не очень: у него нет собственного опыта; он лишь годами смотрел, как травят себя несчастные, на которых он наживался.

Звон в ушах наконец понемногу стихает, и Мэри Пэт снова слышит свой голос:

– Дай помогу.

Она убирает револьвер за спину. Высыпает порошок в ложку, добавляет воды и подогревает на огне зажигалки. Однажды, незадолго до конца, Мэри Пэт проследила за Ноэлом, после того как выставила его на улицу, пока он не обнес квартиру дочиста. Спасти сына уже было нельзя. Он сидел под мигающим фонарем на скамейке у спортплощадки. Мэри Пэт наблюдала за Ноэлом издалека, притаившись за домом «Джефферсон», понимая, что у нее на глазах происходит самоубийство. Пускай не мгновенное (процесс мог занять от нескольких недель до нескольких месяцев), но вполне целенаправленное. Ноэла уже несколько раз отправляли в клинику, он успел обворовать мать, сестру, отчима, всех друзей (пока друзей у него не осталось).

Кроме Джорджа, который снабжал его наркотой.

Джордж продолжает безуспешно шлепать себя по руке. Мэри Пэт, потянувшись, с силой щиплет его за плечо. Джордж вскрикивает.

– Вот так нужно искать вену.

Он берет шприц и набирает смесь из ложки, потом протягивает ей.

Мэри Пэт мотает головой.

– Нет уж, травись этой дрянью сам.

Джордж четыре раза осторожно пытается проткнуть иглой кожу, затем стискивает зубы и загоняет шприц в вену. Поднимает взгляд на Мэри Пэт, держа большой палец над поршнем. Она смотрит на него и терпеливо ждет.

Он опускает поршень до упора. Потом вытаскивает иглу и протягивает шприц ей.

– Что дальше?

– Дальше – ждем.

На первых стадиях кайфа Ноэл был готов трепаться о чем угодно. Это Мэри Пэт заметила, когда он еще жил дома и тайком ширялся в ванной. Сын приходил на кухню расслабленный, как будто полусонный, садился за стол и начинал трындеть обо всем подряд – без тормозов – минут десять, пока не выпадал из реальности окончательно. Вот этого краткого периода – от пяти до пятнадцати минут – она и хочет дождаться.

– Что стало с Джулз после того, как вы избавились от чернокожего парня?

Джордж пожимает плечами.

– Джордж, – окликает его она. – Что с ней стало?

Он снова пожимает плечами:

– Хрен ее знает. Уехала с Фрэнком.

– А потом?

– Да говорю же, хрен ее знает.

Мэри Пэт пристально смотрит ему в глаза. Неужели он настолько изворотлив, что может врать даже под первой в своей жизни дозой героина? Неужели у него такая сила воли? Неужели кто-то в принципе на такое способен?

Джордж встречает ее взгляд сонно-рассеянной улыбкой. Глаза у него понимающие и совсем не надменные.

– Вы знаете, как заливают цемент? – спрашивает он у Мэри Пэт.

– Смешивают и заливают.

Он вздыхает:

– Ни разу не пробовали, да?

– Нет, Джордж, ни разу.

– Все думают, будто это просто: берешь мешок цемента, смешиваешь с водой, укладываешь мастерком и ждешь, пока схватится…

Мэри Пэт догадывается, что эта тема всплыла не случайно. Она знает, что вскоре после Второй мировой покойный отец Джорджа открыл с братьями семейный бизнес, связанный именно с цементом.

– Но на самом деле все не так просто?

Джордж медленно мотает головой.

– Конечно. Если ни разу сам не заливал и не понимаешь, как это делается. И если у тебя в подвале пекло под восемьдесят пять градусов, да еще и с пропорциями напутал. Конечно, цемент растрескается, на хрен, минут через пять после того, как схватится, а схватится минут через пять, как зальешь. И получается херня. Того, что ты пытался залить, уже не достанешь, но и залил ты его не полностью. Вот оно и торчит там, будто таракан в куске льда. А вонища такая, что с ног валит. – Он сползает на пол и прислоняется к колесу, уставясь в пустоту перед собой. – В детстве у меня был трехколесный велосипед. Тяжелый, с металлической рамой и красным сиденьем…

Мэри Пэт ждет продолжения, может, еще какого-то намека, но Джордж молчит.

– Джордж, – окликает его она.

– А?

– Что ты там заливал?

– М-м-м?

– Ты сказал, что заливал что-то в жарком подвале.

Он впадает в прострацию, но затем слова Мэри Пэт будто долетают до него по длинному туннелю.

– Пришлось переделывать, где другие напортачили.

– Другие?

Он медленно кивает головой:

– Я-то, на хрен, знаю, как с цементом обращаться. А они – нет.

– Кто – они?

Он несколько раз облизывает губы.

– Ну вы сами знаете.

– Нет, не…

– Марти с Фрэнком. – Веки у Джорджа почти слипаются.

– И где же они напортачили?

– Они хотели замуровать ее в подвале, но неправильно смешали цемент, поэтому мне пришлось все переделывать.

На шее у Мэри Пэт рядом с горлом начинают пульсировать две жилки.

– Зови ее по имени.

– Джулз. – Губы Джорджа расплываются в ленивой улыбке: это героин обволакивает его изнутри с ног до головы. – Ее пришлось замуровывать дважды.

Глава 23

Дар речи возвращается к ней не сразу.

Мэри Пэт вспоминает тот вечер, когда ворвалась в «Поля». Ларри Фойл с Камышом в грязных футболках, разящие потом. Грот. В гроте ящик с инструментами и рядом кувалда. Брайан Ши, весь в меловых разводах, утверждающий, будто делал «ремонт» в доме у Марти. При этом еще ругается, мол, на хрена Мэри Пэт ходила к нему домой и выпытывала у его жены, где он. Угрожает. Швыряет в нее тлеющую сигарету. Обвиняет в том, что она плохая соседка. Прямо кипит праведным гневом.

А в это время тело ее дочери лежит замурованное в подвале, считай, у нее под ногами.

Тот самый Брайан Ши, с которым она старшеклассницей перепихнулась разок – скучно и неприятно – в спальне его матери.

Тот самый Брайан Ши, за которого Дюки замолвил словечко, когда тот еще только стремился попасть в ряды парней Батлера.

Тот самый Брайан Ши, которому Дюки как-то одолжил денег, а потом бегал за ним, чтобы выбить долг.

Тот самый Брайан Ши, который отмечал вместе с ними крестины Джулз. Приходил в гости, сидел за их столом, ел с ними, пил виски и пиво…

Брайан, мать его, Ши.

– Чего плачете? – полусонно спрашивает Джордж Данбар.

– Плачу? – Мэри Пэт проводит основанием ладони под глазами.

Он не слушает. Волны кайфа уже снова унесли его куда-то прочь.

Мэри Пэт присаживается рядом с Джорджем и щелкает пальцами у него перед носом.

– Ты ее видел?

– Кого?

– Джулз.

– Когда?

– Когда перезаливал пол в подвале.

– В каком подвале?

– У Марти.

– Не-не-не… Мы, это, привезли «Квикрет». Сразу им надо было его использовать. Там цемент в смеси с песком. Отличная хрень, да и сохнет быстро… – Джордж клюет носом, как будто засыпая.

Мэри Пэт хлопает его по щеке. Глаза у него резко распахиваются.

– Так ты видел Джулз или нет?

– Не, не видел… Она… Ну, там была дыра в полу, которую они залили плохой смесью. Короче, пришлось вскрывать, а затем мы залили всё поновой «Квикретом»… Там она и лежит.

– Под «Квикретом»?

Джордж молча начинает кивать, и голова у него безвольно падает на грудь.

Мэри Пэт снова дает ему по щеке.

– Джордж!.. Она под «Квикретом»?

– Да, там. – Он уже еле ворочает языком, будто пьяный. – Она там.

– Джордж, – торопливо произносит она, пока парень не отключился окончательно, – в этот гараж еще кто-то, кроме тебя, приходит?

Он улыбается и пробует мотнуть головой, но лишь переваливает ее на плечо.

– Не-а, про него никто не знает.

– Точно никто?

– Ник… то…

Если Джордж и осознает, что его пристегивают наручниками к дверце машины, то не придает этому значения.

* * *

Мэри Пэт устраивается подремать на заднем сиденье «Новы».

Когда она просыпается, в гараже настоящее пекло. Раскаленная на солнце металлическая дверь превращает помещение в духовку. Снаружи автомобиля Джордж гремит наручниками. На часах полтретьего. Все по расписанию: героин как раз начинает выводиться из организма спустя шесть часов.

Мэри Пэт один раз обматывает ремень безопасности вокруг спинки пассажирского сиденья, затем расстегивает наручники и заталкивает Джорджа внутрь, не обращая внимания на его стоны и протесты. Приходится посильнее потянуть за ремень, чтобы застежка оказалась у его бедра, но зацепить наручник за прорезь удается с первого раза.

– Знаешь, я только одного не понимаю, – произносит Мэри Пэт.

Джордж вскидывает голову, все еще несколько заторможенно.

– Вы с Брендой не похожи на парочку. – Она как раз засыпала, когда эта мысль вдруг пришла ей в голову.

– А мы и не парочка.

Мэри Пэт на секунду прикрывает глаза: скольких еще гадостей ей предстоит наслушаться?..

– Значит, если Рам служил прикрытием для Фрэнки Туми, кого тогда прикрывал ты?

– А вы как думаете?

Она какое-то время молча сидит в темной духоте салона и наконец находит в себе силы произнести:

– Марти…

Джордж не кивает, но и не мотает головой. Просто смотрит ей в глаза.

– И последний вопрос, Джордж… Когда у них с девочками все это началось на самом деле?

Он где-то с минуту пытается собрать мысли в кучку.

– Фрэнк часто говорит, что девичьи бутоны нежнее всего именно в девятом классе.

Потом Мэри Пэт будет вспоминать эти слова и задаваться вопросом, как она не убила Джорджа на месте.

* * *

Они едут в сторону центра.

– Знаешь, за что ее убили?

Джордж не в себе и раздражителен. Он то и дело дергает правой рукой, чтобы прикрыть глаза от солнца, но наручники не дают. А одной левой руки не хватает.

– Фрэнки рассвирепел, когда она позвонила ему домой после полуночи, угрожая всем всё рассказать.

– Рассказать – что?

Джордж опасливо косится в ее сторону.

– Я уже в курсе про беременность, – успокаивает его Мэри Пэт. – Рам сообщил.

– Ну вот… собственно, этим она и угрожала.

Мэри Пэт случайно выезжает на встречную полосу и резко крутит руль, чтобы не врезаться в такси. Ее отвлекли не слова Джорджа, а воспоминание о последнем дне с дочерью. Они шли по Олд-Колони-роуд, на Джулз накатила та странная хандра, и Мэри Пэт, взбесившись, спросила у дочки, не ПМС ли у нее. А Джулз тогда ответила: «Нет, ма. Точно нет».

«А ведь она пыталась мне сказать, – думает Мэри Пэт. – Только я ее не услышала. Я вообще ничего не видела и не слышала. Потому что не хотела. Потому что правда – это боль, правда способна разрушить твой мир».

Бродвейский мост перекрыли митингующие против басинга, поэтому приходится ехать в объезд. По Эй-стрит шагают толпы с табличками в духе «Долой басинг!», «Долой Гэррити!», «Долой черных!».

На перекрестке движение тормозит очередная плотная колонна демонстрантов.

– И все-таки почему он ее убил? – тихо спрашивает Мэри Пэт, не до конца понимая зачем, – ведь по большому счету никакая причина не сможет послужить оправданием.

– Она требовала денег на ребенка.

– Так у него полно денег.

– Это не значит, что он готов ими разбрасываться. К тому же, насколько я понял, она просила ну прямо много. Сказала, что не хочет, чтобы ее ребенок рос так же, как она.

Сердце у Мэри Пэт сжимается, но она старается не подавать виду.

– И что было бы, если б Фрэнк не заплатил?

– Она бы рассказала всем, что ребенок от него.

– А ты сам откуда знаешь?

– От Ларри Фойла. Он реально переживал по этому поводу. Говорил, что так нельзя. Типа, «мы что, теперь девчонок убиваем?».

– А ты как к этому отнесся?

– Меня это тоже огорчило.

Мэри Пэт поворачивает голову к Джорджу. Тот по-прежнему пытается укрыться от солнца.

– Врешь, – говорит она.

– Вру, – произносит он со вздохом.

– Мне вот всегда было интересно, Джордж, ты вообще хоть за кого-то переживаешь?

Он задумчиво смотрит на свое отражение в стекле.

– По идее, должен бы, но… Нет. Кроме мамы, мне никогда ни до кого не было дела.

– Что ж, зато честно.

Джордж кивает в сторону поредевших, но все равно еще довольно многочисленных групп демонстрантов, переходящих через Эй-стрит.

– Вот несчастные придурки… Какая разница, отобьете вы свою долбаную школу от ниггеров или нет? Вы по-любому проиграли. Тюрбаноголовые уже всё решили: хер вам, а не нефть, будете ходить пешком, пока мы не возобновим поставки. А вы и дальше воюйте с ниггерами, такими же нищими и угнетенными, как вы, и называйте это борьбой за правое дело.

Наконец машины могут проехать. «Нова» успевает преодолеть перекресток уже почти на красный.

– Если тебе на все это плевать, зачем ты тогда затеял драку с тем чернокожим? – спрашивает Мэри Пэт.

Джордж опускает ладонь и смотрит на нее, подставляя беззащитное лицо ярко-желтому свету, бликующему на его коже.

– Он был слабый, по глазам видно.

– А может, просто испугался?

– Страх – это слабость. – Он снова прикрывается от солнца. – Терпеть не могу слабаков.

– А если это была не слабость, а добродушие?

Джордж недоуменно смотрит на Мэри Пэт. Поняв, что она всерьез, он издает хохоток:

– Ну что ж, тогда не свезло.

Мэри Пэт косится на него, впервые за все эти годы сумев, кажется, разгадать его сущность.

– Теперь мне все про тебя ясно, Джордж. В тебе нет гнева. Ты просто ненавидишь людей.

Следующие два перекрестка они молчат.

Сворачивая на Конгресс-стрит, Мэри Пэт спрашивает:

– Почему он оставил тело?

– А?..

– Если Фрэнк Туми убил мою дочь в том доме, то почему оставил тело там?

– Может, потому что за домом следят? – предполагает Джордж, пожимая плечами. – Так, по крайней мере, считает Марти.

– Кто следит?

– УБН.

– А Марти откуда знает?

– У него есть свой человек в ФБР.

– Гонишь? – Мэри Пэт невольно вскидывает брови и присвистывает.

– Не гоню. Именно поэтому его никто не трогает.

Она взвешивает это утверждение.

– Куда мы едем? – нетерпеливо спрашивает Джордж.

– К твоим дорогим наркотикам.

– Правда?.. – В его голосе звучит нотка недоверия.

– Мы ведь заключили сделку? Я выполняю свою часть уговора.

– Вот только я не обещал, что ничего не скажу.

– В смысле не скажешь Марти? О том, что это я украла наркотики?

– Да.

– Помню, не обещал. Но ничего страшного, Джордж.

Впрочем, смысла ее слов он, похоже, не понимает.

* * *

– Всё, приехали, – говорит Мэри Пэт, притормаживая на мосту Конгресс-стрит у гавани.

Джордж смотрит на красное деревянное здание, нависающее над водой. На дощатый переход, опускающийся к гавани. На желтое судно у перехода.

– И что мы тут забыли?

– Знаешь, что это за судно?

– Ну, знаю… – бурчит он.

– Ну-ка расскажи.

– Это копия корабля.

– Какого?

– Мы что, в начальной школе?

– Ну пожалуйста, Джордж.

Он закатывает глаза, будто девочка-подросток.

– Это копия судна, с которого в тысяча семьсот семьдесят каком-то «Сыны свободы» выбросили в гавань груз британского чая.

– Садись, пять! – Мэри Пэт хлопает Джорджа по коленке. – А почему они это сделали?

– В знак протеста против налога. Вы можете просто?..

– Нет, Джордж, не против налога, – поправляет его Мэри Пэт, – а против введения налогов без представительства в парламенте. Это самое главное. То есть колонисты платили короне, но та лишь брала деньги, а взамен ничего не делала. Вот поэтому повстанцы и выбросили драгоценный аглицкий чаёк прямо в гавань. А смысл послания, Джордж, сводился к тому, что око, на хрен, за око.

Наркоторговец поворачивается к ней.

– О чем это вы?

Мэри Пэт указывает подбородком на воду.

– Твои с Марти наркотики вон там, Джордж.

– На судне? – недоуменно спрашивает он.

Она мотает головой.

– На дне гавани.

Джордж беззвучно охает, беспрестанно смаргивая слезы, взгляд его устремляется в пустоту. Мимо по тротуару проходят люди, не подозревающие, какая трагедия происходит сейчас в машине.

– Да ладно… – наконец тихо произносит Джордж; голос у него умоляюще надламывается. – Н-нет…

– Ночью я приехала сюда, встала прямо посреди моста…

– Не надо… – произносит он, тупо глядя сквозь лобовое стекло.

– … И начала вскрывать пакеты один за другим.

– Хва… хватит… – шепчет он, заикаясь.

– А потом высыпала все эти таблеточки и порошочки в воду.

Он что-то произносит одними губами.

– Что такое, Джордж?.. Громче, не слышу.

Из его груди вырывается протяжный стон.

– Я труп.

– Из-за наркотиков?

– Меня на хрен прикончат.

– Это да, – подтверждает Мэри Пэт. – Не поспоришь.

Она приставляет ствол револьвера ему к животу и, потянувшись, отстегивает наручник. Уткнув ствол глубже, придвигается лицом почти к носу Джорджа, после чего хватает его за запястье, перекидывает его руку через себя и защелкивает браслет на руле. Откинувшись на спинку водительского кресла, снова убирает револьвер за пояс.

– Вот смотрю я на тебя, Джордж, и вижу маленького испуганного мальчика, который хочет, чтобы ему дали второй шанс. Но ты уже взрослый, а значит, второго шанса не получишь. Тут так не положено. Чисто по-матерински мне хочется прижать тебя к груди и прошептать на ухо: «Ну-ну, малыш, не плачь, все будет хорошо…»

Он смотрит на нее ошалелым взглядом, словно и правда верит:

– П-пожалуйста, миссис Феннесси, спасите меня! П-прошу вас…

– Я бы с радостью, Джордж. Правда, – мягко произносит Мэри Пэт, поглаживая парня по волосам и прижавшись к нему лбом. – Но понимаешь, в чем загвоздка? Я-то ведь помню, что это ты продавал моему сыну дурь, которая его доконала; что это ты убил того несчастного чернокожего парня, который просто хотел попасть домой; что это ты помог замуровать мою дочь в том подвале… – Она отстраняется и молча смотрит в его глаза, полные бессильной злобы. – Так что мне насрать, прикончат тебя сегодня или ты испытаешь адские мучения в тюрьме. Главное, что я никогда больше не увижу твоей мерзкой рожи. Для меня это лучший подарок.

Она вылезает из машины, а Джордж принимается яростно дергать наручники.

* * *

Мэри Пэт заходит в будку таксофона рядом с музеем Бостонского чаепития и набирает номер с визитки, которую получила на той неделе.

Он отвечает после третьего гудка.

– Детектив Койн. Слушаю вас?

Мэри Пэт говорит ему, где найти Джорджа Данбара, и вешает трубку.

Глава 24

ОПЕК официально сняла нефтяное эмбарго пять месяцев назад, однако нехватка бензина в семьдесят третьем приучила всех следить, чтобы бак всегда был более чем наполовину полон. Мало ли когда арабы снова решат перекрыть поставки, а часами торчать в очереди на заправке никому не улыбается…

Поэтому в припаркованных этим вечером перед входом в «Поля Атенрая» машинах бензина не менее чем на две трети бака в каждой. А большинство, в том числе «Матадор» Марти Батлера, вообще заправлены под завязку. И если разодрать мужскую гимнастерку на лоскуты (следователи из отдела поджогов позднее заключат, что это была парадная форма капрала армии США), привязать к ним по камешку и закинуть во все бензобаки, то для того чтобы устроить адское пожарище, понадобятся только коробок спичек, твердая рука и яйца не меньше страусиных.

Всего этого у поджигателя в достатке.

Люди в баре замечают пляшущий в окнах свет, словно кто-то натянул между двумя фонарями рождественскую гирлянду и та покачивается на зимнем ветерке. Вот только сейчас не декабрь, и это не гирлянда. Когда все высыпают на улицу, там творится форменный апокалипсис. Шесть машин в ряд – полквартала – полыхают до небес. От их остовов густыми волнами катится дым и жар.

Мужчины достают из-за стойки шланги и хватают все огнетушители, которые попадаются под руку, чтобы не дать пламени перекинуться на сам бар. Однако пекло не хуже, чем в аду, и уже начинают лопаться стекла, осыпая всех поблизости раскаленными осколками. Один такой прилетает в Камыша и превращает его правое ухо в шкворчащий шмат бекона (что, естественно, привлекательности бандиту не добавляет). Товарищи затаскивают беднягу внутрь, кто-то бежит за щипцами.

Когда приезжают пожарные, с крыши сыплются искры, а по наружной стене бара гуляют крупные голубые всполохи. Всех выводят на улицу. И вот они – Марти, Фрэнки, Брайан Ши и еще полтора десятка парней из самой грозной банды на юге Бостона – стоят на другой стороне дороги, все чумазые от сажи и ошарашенные, а пожарные оттесняют их подальше, будто простых обывателей или площадных зевак.

Вдруг Брайан Ши смотрит на торчащий за баром дом и произносит:

– Господи…

Пожарные тоже это видят. Поднимается суматоха, вызывают подмогу.

Все думали, что горит бар, но там лишь пара очагов, которые и так не выдерживают тяжести вылитой на них воды. А вот дом за баром – дом, где Марти обстряпывает свои дела, держит притон и устраивает казино для преступных воротил со всей Новой Англии – полыхает мама не горюй. Столбы пламени вздымаются над ним футов на двенадцать.

Марти и его парни гуртом пробуют туда пробиться, но пожарные их не пускают. Теперь сюда же съехалась полиция, медики и даже, черт бы их побрал, репортеры с Четвертого, Пятого и Седьмого каналов, а также из кучи городских и федеральных изданий.

Марти Батлер смотрит на пожарище и обращается к Фрэнки:

– Если это та, о ком я думаю, то всё на твоей совести, Гробовщик. На твоей.

* * *

Следующим утром Бобби видит на своей рабочей лампе стикер с сообщением:

Кому: дет. – серж. М. Койну

От: простой бабы из Южки

Сообщение: Прости, что сожгла тосты. До Флориды она не добралась. Из подвала так и не вышла.

По почерку Бобби догадывается, что звонок принимала Кора Стернс. Она как раз выходит из женской раздевалки в уличной одежде. Задерживаться на работе ни секундой дольше положенного Кора явно не намерена, поэтому Бобби приходится пристроиться с ней рядом, пока она идет к парковке.

– Когда звонили?

– В три утра.

– Она так и представилась – «баба из Южки»?

– «Простая баба из Южки», да.

– «Сожгла тосты»? Так и сказала?

Кора распахивает дверь, ведущую на парковку.

– Да, велела записать слово в слово. Я ей сказала было: «Женщина, то, что вы испортили завтрак детективу, – ваше личное дело, не нужно звонить на службу». Но она настаивала.

– Спасибо.

– И перестаньте давать своим прошмандовкам рабочий номер, детектив. Пусть ваши сестры с ними разбираются.

– Постараюсь, Кора.

Она с веселой и одновременно хмурой усмешкой показывает Бобби средний палец и садится в машину.

Еще через двадцать минут до Бобби доходят новости о ночном пожаре в Южке, и все становится на свои места.

* * *

Эксперты из отдела поджогов определили, что возгорание началось в подвале. Бобби выдают противогаз с баллоном: пол в подвале недавно залили, и цемент еще до конца не схватился, поэтому испарения там ядовитые. Детектива проводят вниз по обугленным ступеням и светят на темно-коричневый овал в центре пола. Остальная часть пола поблескивает серо-голубым. Такая же пленка и на коричневом овале, но тонкая.

– Вы это искали? – Голос следователя по поджогам звучит как будто из трубы.

Бобби кивает.

* * *

Еще полдня уходит на извлечение тела. Внизу крутится толпа народу, потея, как черти, в противогазах и белых защитных комбинезонах. Пожарные пытаются укрепить потолок подвала, чтобы тот не обрушился никому на голову. Перед тем как доставать тело, приходится послать человека на склад спецоборудования аж в Кантоне. Тот привозит нужный инструмент – что-то вроде отбойного молотка с насадкой в виде шпателя. С его помощью из пола вырезают аккуратный прямоугольник, сообразно ситуации напоминающий гроб.

То и дело народ по очереди поднимается наверх в рукотворный грот, потому что даже в маске противогаза и с кислородным баллоном внизу можно одуреть. Брайан Ши с полудюжиной парней Батлера угрюмо смотрят на полицейских, сидя за столиками у бара, и спрашивают, почему бы служителям закона не заняться нормальными настоящими преступлениями – например, сцапать ниггеров, пока те не устроили бардак в школах и во всем районе. Четверг все-таки на носу.

Во время перекура Бобби спрашивает у Грегора, одного из криминалистов, зачем забирать тело вместе с землей и незастывшим цементом.

– Вещественные доказательства, – отвечает Грегор. – Мало ли что туда просочилось.

Парни из судмедэкспертизы выносят тело, упакованное в черный мешок, и Бобби с Грегором отходят, давая им погрузить мешок в труповозку. Бобби ловит взгляд Брайана Ши, который смотрит с противоположной стороны. Брайан – стреляный воробей, невозмутимый, как профессиональный игрок в покер, однако сейчас выглядит бледно, словно страдает изжогой.

Бобби широко улыбается ему и весело машет рукой.

* * *

В морге с трупа счищают куски земли и цемента, которые пакуют в пакеты для вещдоков. Затем моют тело и, насколько возможно, расправляют руки и ноги.

– Причина смерти известна? – спрашивает Бобби.

Дрю Каррен, дежурный патологоанатом, хмыкает:

– Потерпи, а? Я даже еще взглянуть не успел.

Бобби вздыхает и лезет за сигаретами.

– Детектив, здесь курить нельзя.

* * *

Через несколько минут Дрю подзывает его. Бобби встает с кресла и подходит.

– Так, вот что удалось узнать. – Дрю указывает на вспученную рану слева, под грудной клеткой. – Ей всадили пятидюймовое лезвие прямо под ребра. Удар пришелся точно в сердце. Убийца наверняка смотрел жертве в глаза.

Теперь Бобби может взглянуть на девушку – дитя, менее восемнадцати лет назад явившееся на свет из утробы Мэри Пэтриши Феннесси. Даже несмотря на первичные признаки разложения, видно, что Джулз была очень красивой. Причем не только красивой, но и… мягкой, что ли? Мать у нее вся жесткая и угловатая, зубы вечно стиснуты, а губы поджаты, словно весь мир против нее. Мэри Пэт целиком сотворена для битвы. А вот ее дочь – даже мертвая – словно попала в этот мир из сказки. Как будто она и не мертва вовсе, а просто спит в ожидании принца, который на своем белом коне вот-вот уже подъезжает к моргу и сейчас пробудит ее поцелуем.

«В этом мире не место принцессам», – думает Бобби про себя.

– Вы что-то сказали? – переспрашивает Дрю.

– Нет-нет… Ничего.

– Вы узнали, что хотели?

– Да, – говорит Бобби и уходит.

* * *

Следующий ее звонок застает Бобби посреди смены.

– Мы как раз заходили к вам домой, – говорит он.

– Я сейчас не там.

– Это, пожалуй, даже к лучшему.

– Я так понимаю, вы извлекли тело из сгоревшего здания?

– Да, извлекли.

– Родственники его уже опознали?

– Мы их пока не разыскали.

– Родственникам нужно переживать по поводу ареста?

– За что?

– Вам лучше знать.

Оба какое-то время молчат.

– Мой папаша, – наконец говорит Бобби, – был маляром, просто докой своего дела. Внешняя отделка, внутренняя – неважно. Когда он брал в руки кисть или валик, то творил волшебство. Клиенты, само собой, спрашивали его про термитов, про несущие стены, даже про электропроводку. Но он всем отвечал лишь одно: «Я потому лучший в своем деле, что ничем посторонним не интересуюсь».

– Классный мужик, как по мне, – произносит Мэри Пэт.

– Когда трезвый, ага… – Только теперь Бобби понимает, насколько скучает по старому выпивохе. – Так вот, я работаю в убойном. Я не расследую поджоги, не расследую хулиганство и побои. Меня не интересуют, скажем, заявления о том, что кого-то якобы под дулом револьвера заставляли колоться героином.

– Да уж, форменная дичь.

– Дичь, говорите? – Бобби довольно громко усмехается. – Тогда как вам история о парне, которому угрожали кастрацией?

– Да что вы?! – притворно удивляется Мэри Пэт. – Здесь, в Соединенных Штатах Америки?

– Представьте себе.

– Куда только мир катится, детектив?

– Не знаю, миссис Феннесси. Правда не знаю.

Воцаряется дружеское молчание, как между людьми, которые друг друга понимают. Но наконец Бобби решает сковырнуть болячку:

– Можете часа через два подъехать в центральный морг на Хестер-стрит, двести двенадцать?

Источающим мрак голосом Мэри Пэт отвечает:

– Могу.

* * *

Они стоят бок о бок в коридоре, а Дрю Каррен подкатывает к просмотровому окну тело, целиком укрытое простыней. Обходит каталку и становится рядом с окном, после чего берется за угол простыни и смотрит на Бобби.

– Вы готовы? – спрашивает Бобби у Мэри Пэт.

– К такому нельзя быть готовой… – Она с шумом набирает в грудь воздуха. – Так, ладно. Давайте.

Бобби кивает патологоанатому. Тот оттягивает простыню, открывая голову девушки.

Из груди Мэри Пэт доносится протяжный стон. Сначала искажается лицо, затем подкашиваются ноги, и Бобби едва успевает поймать ирландку, чтобы та не ударилась об пол. Не обращая на него внимания, женщина продолжает жалобно стенать.

Она смотрит на труп дочери, затем с неожиданной скоростью и силой бросается прямо на стекло, так что Бобби не может ее удержать и летит вместе с ней. Мэри Пэт стряхивает с себя его руки и прижимает ладони к стеклу, продолжая всхлипывать и шепотом повторяя: «Джулз, Джулз, Джулз…»

* * *

Она исчезла внезапно, даже не попрощавшись с Бобби. Заполнила бумаги, удалилась в туалет, но так оттуда и не вышла. Бобби попросил женщину-сотрудника проверить, однако внутри уже никого не было. Машину на парковке тоже не нашли.

А тихий стон так и остался звучать у него в голове. И кажется, будто он больше никогда не утихнет.

* * *

Следствие установило, что дом за «Полями Атенрая» зарегистрирован не на Марти Батлера, а на какого-то мужика, чье тело нашли в багажнике автомобиля на перехватывающей парковке у железнодорожного вокзала в Потакете, штат Род-Айленд, в 1969 году. Мужчину звали Лу Спиро, живых родственников у него не было, наследством никто не занимался. Однако выяснилось, что этому Лу принадлежат прямо-таки «золотые прииски»: алкогольный магазин в Южном Бостоне, автомойка в Медфорде, предприятие по прессованию металла в Сомервилле и два стрип-клуба в Ревире – в общем, все то, что, как всегда считалось, принадлежало Марти Батлеру.

И хотя полиция Бостона не может напрямую связать Марти или Фрэнка Туми с найденным в подвале телом, зато она может заморозить активы покойного Лу Спиро и начать процедуру отчуждения его собственности. А это означает, что пожар в доме за «Полями Атенрая» стал – с чертовски большим отрывом – самым разрушительным катаклизмом, постигшим банду Батлера за все время ее существования.

– Вам нужно покинуть город, – сообщает Бобби во время очередного созвона с Мэри Пэт. – А лучше – страну.

– С чего бы это? – спрашивает она, изображая невинность.

– В противном случае вы не жилец.

Женщина хмыкает и затягивается сигаретой.

– Рам с Джорджем во всем сознались, – продолжает Бобби. – Завтра-послезавтра их показания появятся в газетах. Мы сейчас вовсю добиваем подробности. Вы победили.

Из трубки доносится хрипловато-злой смех:

– Ни хрена я не победила. Они по-прежнему на свободе.

– Джордж Данбар под присягой показал, что Фрэнк и Марти позвали его заново залить цементом пол в подвале.

– И что с того?

– Это связывает их с телом.

– У них будет двадцать алиби – и это минимум – на ночь ее гибели. Найдутся свидетели, которые подтвердят, что они тогда были в какой-нибудь, на хрен, Персии. На них у вас ничего нет.

– Есть свидетельство, что Фрэнк отдал ребятам приказ прикончить Огги Уильямсона.

– Слышала я этот «приказ», – произносит Мэри Пэт. – «Закончить начатое» может означать что угодно. Так они скажут в суде, и вы прекрасно это знаете.

Тут не поспоришь.

– Они выйдут сухими из воды, как всегда.

– Мэри Пэт, – продолжает увещевать ее Бобби, – не калечьте себе жизнь, занимаясь безнадежным делом.

– Моя жизнь оборвалась вместе с жизнью моей дочери. Я умерла тогда, когда ее убили. Я больше не человек, Бобби. Я – напоминание.

– Что-что?

– Я как привидение: служу напоминанием о том, что произошло нечто ужасное и следует восстановить справедливость, прежде чем дух сможет упокоиться с миром.

– Мэри Пэт, вам нужна помощь.

– Если кому-то и нужна помощь, – произносит она с мрачным смешком, – то точно не мне. Уж поверьте.

– Вы уже подорвали их наркоторговлю, спалили штаб, а также, по моим последним сведениям, лишили их еще пяти источников дохода. А самое главное – вы их опозорили. Можно сказать, окунули мордой в дерьмо.

– Все они свободно разгуливают по улице!.. – кричит женщина так громко, что Бобби приходится отнять трубку от уха. Затем она продолжает уже спокойнее: – Джордж рассказывал вам про оружие, которое он передал каким-то чернокожим в Роксбери?

– Нет, не рассказывал… – Бобби хватает блокнот.

– Это было на Моурленд-стрит, недалеко от Уоррен-стрит, рядом с небольшим сквером и спортплощадкой. Трое мужиков с афро и бородками.

Бобби знает этих скотов. Речь о психах-радикалах, зовущих себя Всемирным фронтом освобождения Либерии, но в миру известных как «морлоки». Они исповедуют дикую помесь противоречащих друг другу идеологий: Стокли Кармайкл[39] и Малколм Икс[40] с нотками движения «Назад в Африку»[41], приправленные взглядами «Подпольных синоптиков»[42] и западногерманской «Фракции Красной армии»[43]. Все эти направления нуждались в деньгах, а откуда брать деньги, как не с продажи дури тем самым людям, за «освобождение» которых ведется борьба?

– Знаете, зачем им оружие?

– Брайан Ши сказал, чтобы они хорошенько с его помощью пошумели.

«Блин, – думает Бобби, – где была Мэри Пэт с ее хваткой пять лет назад?.. Я к этому времени уже дослужился бы до лейтенанта».

– Уезжайте, – серьезно просит он ее.

– Бобби, Бобби… – произносит женщина с легкой укоризной в голосе. – Никто не заставит меня покинуть родной дом. – И вешает трубку.

Глава 25

Первый раз Бобби с Кармен наедине начинается неловко и скомканно. В ритм никак не попадают – это словно танцевать с выключенной музыкой. Бобби не знает предпочтений новой партнерши, и первые попытки оказываются неудачными. А затем он слышит учащающееся дыхание и влажный шепот в ухе: «Да, вот так». Кармен надавливает пяткой ему на икру, Бобби чуть сдвигает бедро влево, ответом на что становится «да!», и это «да!» – лучший звук, который он слышал за всю неделю.

Наконец они находят подходящую обоим позу. Итог, конечно, не фонтан, но задел на будущее есть. Ничего, в следующий раз будет лучше.

Выдохшись, они лежат в постели Кармен на третьем этаже и слушают звуки жаркой сентябрьской ночи, доносящиеся с Чендлер-стрит. Бобби вдруг охватывает чувство, которое время от времени появлялось после возвращения с войны, но нисколько при этом не надоедало: «Как здорово быть живым».

Кармен выбирается из постели.

– Воды принести?

– Буду очень благодарен.

Покачивая обнаженными бедрами, она идет на кухню и приносит оттуда два полных стакана. Разглядывая Кармен, Бобби обращает внимание, что одна грудь у нее чуть больше другой, а зеленые глаза немного светятся в сумраке. Кармен присаживается на кровать, отдает Бобби стакан, и они некоторое время молча изучают друг друга.

– Мне нравится твоя чуткость, – говорит она.

– В чем это проявляется?

– Во всем. Но особенно в постели. Ты прислушивался к моим ощущениям. Для мужчины это редкость.

– А у тебя было много мужчин?

– Конечно, – отвечает она без тени стеснения. – А у тебя?

– Мужчин? Нет. Зато женщин порядочно.

– Вот поэтому мы не будем ворошить прошлое.

– Да, ничего хорошего из этого обычно не выходит.

Кармен заползает к Бобби под бок и, держа свой стакан на весу, приникает губами к его губам. Ее волосы щекочут его по щеке. Поцелуй теплый и неспешный. «Вот еще одна незамысловатая радость жизни – лежать и целоваться», – думает Бобби.

Кармен отстраняется и смотрит на часы на прикроватном столике.

– Ты вроде говорил, что тебя сегодня покажут по телевизору?

– Я говорил «может быть, покажут». Мы попали на камеру, когда сопровождали в суд тех двоих парней.

Она переползает к изножью кровати и, потянувшись, включает небольшой черно-белый телевизор на комоде.

На Пятом канале как раз заканчивается вступительный ролик к выпуску новостей. Показывают студию, затем крупным планом стол ведущего, и в прямоугольнике над правым плечом Чета Кёртиса возникает Бобби. («Блин, еще и главный сюжет», – думает он.) Рядом с ним Винсент и прячущие лица Рам Коллинз с Джорджем Данбаром. Ведущий говорит о большом прорыве в расследовании смерти молодого чернокожего накануне вступления в силу спорного решения городского суда о десегрегации двух государственных старших школ.

Съемка из студии резко сменяется репортажем с последнего протеста антибасеров около станции «Бродвей».

– С ума сойти, – произносит Кармен, – мой новый мужчина – телезвезда.

– Я твой новый мужчина?

– А что, сомневаешься?

– Просто не ожидал, что уже заслужил подобное звание.

– О, еще как заслужил.

Тем временем на экране митинг предсказуемо оборачивается беспорядками. Камеру несколько раз трясет. Крупный мужчина из школьного комитета что-то кричит в рупор, в его речи проскакивают слова типа «тирания» и «порабощение».

– Если б школьный комитет все эти годы шел на компромиссы, а не ставил с самого начала палки в колеса, – говорит Кармен, – может быть, до такого и не дошло бы.

– Ты, безусловно, права, – соглашается Бобби. – Однако почему вечно получается так, что другим всегда виднее, чем бедным полезно питаться, неважно, вкусно это или нет? В богатых районах ведь ничего подобного не происходит.

– Потому что там нет государственных школ.

– Верно. Они просто не хотят вливаться в эту систему, точно так же как не хотят, чтобы к ним прокладывали метро и автобусные маршруты. Тамошние обитатели категорически не желают мешаться с беднотой вообще и черными в частности. По крайней мере, так кажется.

– Не все пригороды белые.

– Да? Назови хотя бы один.

– Ну… – Кармен задумывается.

Бобби терпеливо ждет.

– Я прямо чувствую, как от тебя исходит самодовольство, – произносит она.

– Пригороды специально устроены так, чтобы избежать плавильного котла, – говорит он. – А теперь оттуда начинают указывать всем остальным, как именно им нужно сосуществовать друг с другом.

– Но ведь школы и правда сегрегированы, – замечает Кармен.

– Да. И так быть не должно, тут я даже возражать не стану. Это все расистский бред, мириться с которым нельзя. Однако выход должен быть другой.

– Какой?

Увлеченный спором, Бобби открывает было рот, но так и замирает.

– Я… я понятия не имею.

– В этом-то и беда. Если никто не может предложить решения лучше, то существующее решение – лучшее по определению. Просто потому, что оно вообще есть.

Бобби задумчиво молчит.

– Кажется, я тебя не убедила.

– Что бы мы ни утверждали во всеуслышание, глубоко в душе все знают, что единственный закон и бог – это деньги. Если у тебя есть деньги, то не нужно ничего бояться, не нужно страдать за свои идеалы; ты просто перекладываешь ответственность на других, а сам остаешься чистеньким.

– У-у, – произносит Кармен. – Да ты циник, я погляжу.

– Вернее сказать, скептик.

– Нельзя сравнивать государственные школы с частными школами в пригородах. Это совершенно разные вещи.

– Почему это?

– Потому что там люди платят за право… – Кармен замолкает на полуслове и поворачивается к нему лицом. – Ах ты ж гад…

– С чего вдруг?

– Ты меня подловил.

– А вот и нет.

Кармен некоторое время молчит, затем произносит:

– Но что-то же нужно делать.

Бобби тут же представляется Мэри Пэт Феннесси в морге накануне. «Вот тоже человек, который убежден в необходимости что-то делать, причем невзирая на последствия. Господи…»

– Да, что-то делать нужно, – соглашается он.

– Ведь если не сейчас, то когда?

Бобби вздыхает и тушит сигарету.

– В этом-то и загвоздка.

– Можно задать тебе вопрос?.. Личного характера.

– Ну что ж, задавай. Я готов.

– Ты ирландский коп родом из Сэвин-Хилла… – начинает Кармен.

– Как так вышло, что я не расист? – заканчивает Бобби, сразу догадавшись, к чему она клонит. – Ты это хотела спросить?

– Ну да, что-то в этом духе.

Он отпивает из стакана.

– Мои родители были, мягко говоря, людьми непростыми. Поженившись, они оба отказались от своих стремлений, а вымещали всё на детях. Они терпеть друг друга не могли, но признаться в этом отказывались. Поэтому они пили, ссорились и любыми правдами и неправдами вынуждали нас, детей, быть солдатами в их войнушке. А когда мать заболела и умерла, отец вдруг осознал, что любил ее с не меньшей силой, чем ненавидел. И от этого стало только хуже… Поэтому, когда я говорю, что моих родителей нельзя было назвать святыми и даже просто хорошими, поверь мне на слово.

Кармен смотрит на него с заинтересованной полуулыбкой.

– Допустим.

– Но при этом они не были расистами. Сама идея – ее полный абсурд – не укладывалась у них в голове. Не пойми меня неправильно, они не считали, будто все черные непременно хорошие; скорее, наоборот, они считали скотами всех подряд, вне зависимости от цвета кожи. Но больше всего осуждали тех, кто мнил себя лучше только потому, что у него кожа светлее. Эти были для них полными подонками. – Бобби улыбается, припоминая, как родители умели спорить буквально о чем угодно. – В нашем доме на Таттл-стрит было два самых больших прегрешения: жалеть себя и быть расистом, что, если вдуматься, по сути одно и то же.

– Думаю, они бы мне понравились.

– Да, с ними бывало очень весело, – признает Бобби, – но только до пятой стопки.

– А к чему они стремились?

– М-м-м?

– Ну ты сказал, что они отказались от своих стремлений.

– А, ты про это… Мой отец был художником. Не просто маляром – хотя и им, конечно, тоже, – а настоящим живописцем.

– А твоя мать кем хотела стать?

– Кем угодно, только не матерью или домохозяйкой. Думаю, она просто хотела жить, как ей захочется… – Бобби испытывает полузабытое чувство: очень давно никто так глубоко не залезал к нему в душу. – А что твои родители?

– Хотели, чтобы я удачно вышла замуж. Жила в пригороде, ни в чем не нуждалась. Я почти не сомневалась, что подвела их. Однако незадолго до смерти мама сказала мне: «Мы с отцом не одобряли твоих решений, но всегда тобой гордились». Не странно ли говорить такое ребенку?

– А по-моему, это очень хорошие слова, – произносит Бобби, подумав. – Ты сама выбрала свой путь. И пусть он оказался не тем, который желали для тебя родители, у тебя все получилось.

И снова в памяти всплывает Мэри Пэт Феннесси, лишившаяся обоих детей. Господи, что же дает ей силы каждое утро вставать с постели?

Ярость.

Обида.

Гнев.

– Ты из зажиточного класса, однако отказалась от всех привилегий, чтобы помогать тем, кому повезло меньше. Чтобы, на хрен, сделать хоть что-то полезное в этой жизни. Будь я твоим отцом, то гордился бы тобой.

– Будь я твоей мамой, то гордилась бы тобой, – произносит Кармен, щелкая его по носу указательным пальцем.

– Странная тема для обсуждения нагишом, не находишь?

– Да уж!

Она перекатывается набок, а Бобби крепко обнимает ее сзади. Так они и засыпают под открытым окном и с включенным телевизором.

Глава 26

Ночует Мэри Пэт в мотеле на Хантингтон-авеню, через дорогу от Материнской церкви Христа-Ученого. В мотеле принимают наличные, не спрашивают удостоверения личности, и, самое главное, там есть подземный гараж, в темный, пропахший маслом угол которого Мэри Пэт прячет свою «Бесс».

Она сидит у себя в номере почти без света и смотрит на площадь перед церковью. Мэри Пэт мало что знает об архитектуре и совсем ничего – о научных христианах, но Материнская церковь впечатляет. Это два здания: одно маленькое, угловатое, с острым шпилем на башне, очень органично смотревшееся бы где-нибудь в Париже; а другое, расположенное за ним, покрупнее и как будто сошло с открытки с видами Рима: огромный купол, лежащий на могучих колоннах, соединенных широкими арками. И все это великолепие отражается в длинном узком бассейне, который тянется вдоль площади.

Если б всего две недели назад Джулз пришла к матери и сказала, что решила примкнуть к Христианской науке, или как там ее называют, Мэри Пэт выставила бы дочку за дверь. Феннесси и Флэнаганы исстари принадлежали лону Римско-католической церкви. Так было и так будет всегда, даже не обсуждается. Однако сейчас сама мысль отрекаться от кого-то просто за то, что тот по-иному славит Господа, кажется до невозможности тупой. И плевать, в чьи объятия попала Джулз: Христа-Ученого или в кого там верят буддисты с епископальцами, главное – она рядом с Богом. И больше не знает ни страха, ни ненависти.

Мэри Пэт включает крохотный телевизор на комоде и возится с антенной, пока не ловит Пятый канал. Она попадает на последние полчаса «Гарри О»[44]. Впрочем, эту серию она уже видела и отключается, тупо глядя в экран, даже не понимая, что отключилась, пока вдруг не приходит в себя и не обнаруживает, что уже идут новости.

В последние дни такие выпадения из реальности происходят часто. Мэри Пэт не засыпает и даже не дремлет, но время куда-то пропадает. И она, кажется, пропадает вместе с ним.

Где-то в середине выпуска, перед спортивным блоком, ведущий вскользь упоминает, что «прощание с Огастесом Уильямсоном, юным афроамериканцем, чья трагическая гибель на станции “Коламбия” всколыхнула расовые трения накануне десегрегации школ, пройдет завтра утром в Третьей баптистской церкви».

Мэри Пэт вспоминает открытку, которую ей прислала Соня, когда умер Ноэл. Умей Мэри Пэт писать хотя бы вполовину так же хорошо, она бы тоже написала что-то подобное. Но она не умеет. И дело не только в плохой грамматике, но и в отвратительном почерке.

Она снова смотрит в окно на величественные сооружения, отражающиеся вместе с соседними домами в длинном бассейне, и думает: вот люди рождаются и умирают, а здания остаются. Однако время разрушает даже столь грандиозные сооружения.

«Я не боюсь смерти, – мысленно обращается она к церкви, к комнате мотеля, к Богу. – Совсем не боюсь». – «А чего тогда ты боишься?» – «Жить в мире без нее». – «Возможно, она чувствует то же самое». – «Кто? Джулз?» – «Нет, глупая. Соня».

* * *

Третья баптистская церковь примостилась на клочке земли у Хосмер-стрит, в самом сердце Маттапана. В детстве Мэри Пэт здесь делили территорию жиды и ирландская босо́та. Потом пришли черные, и евреи мигрировали кто в пригород, кто в Бруклин, а ирландцы отступили в Дорчестер и Южку. Место синагог и пекарен заняли кафешки, где жарят курочку, и парикмахерские салоны (Мэри Пэт сбилась со счета, пока ехала вдоль Мортон-стрит в поисках места для парковки). Куда ни глянь, везде щиты с рекламой военной службы, ментоловых сигарет, ликеро-водочных магазинов. По части баров Южка с легкостью уделывала Маттапан, однако возможностей купить алкоголь, чтобы выпить дома, здесь гораздо больше. С парковкой, впрочем, дела обстояли не лучше, и народ точно так же перекрывал друг другу выезд. Зато стены и вывески магазинов ярче и красочнее – таких граффити в Южке не увидишь. Тканевые навесы и одежда, как на мужчинах, так и на женщинах, сочных тропических цветов: ярко-желтого, мангово-зеленого и розового, как сахарная вата.

Однако, прежде чем ее захлестывает ощущение гармонии и шальная мысль, не переехать ли сюда и наслаждаться жизнью (вот только б цвет кожи сменить), Мэри Пэт замечает забранные решетками витрины магазинов и окна домов, разбитые вдрызг переулки, полностью заросшие дворы, так что и заборов не видать, если те только не торчат кусками из-под поглотившей их травы.

«Поимели бы хоть каплю самоуважения», – думает Мэри Пэт с внезапной надменностью.

«Мы с вами не одинаковые, – обращается она к незримому судье, заезжая на парковочное место. – Совсем не одинаковые».

Она достает ключ зажигания и, подняв голову, видит, как внутрь машины заглядывает молодой громила бандитской наружности, проходящий мимо. Должно быть, думает, чем бы поживиться в ее сумочке, а то и чего похуже.

Непонятно почему – от страха, может? – Мэри Пэт вдруг улыбается ему, широко и приветливо, а потом еще и машет рукой.

Парень – вовсе не громила и не бандитского вида, просто в мешковатых обносках – слегка растерянно, но дружелюбно улыбается и даже отвечает кивком. И идет себе дальше. Обычный паренек лет четырнадцати, не больше.

Мэри Пэт же продолжает испуганно сидеть на месте, только теперь ее пугает она сама. Джулз мертва, Огги Уильямсон мертв, жизни еще двух подростков, которые были той ночью на станции, искалечены, а она продолжает с тупым упорством искать поводы поставить себя выше других. Просто чтобы почувствовать себя выше. Хоть кого-нибудь.

* * *

В церкви Мэри Пэт проходит на самый дальний ряд и с некоторым удивлением отмечает, что она не единственный белый, пришедший на прощание с Огги Уильямсоном: кроме нее таких еще около десятка. Вообще народу набралось довольно прилично, порядка сотни, но большинство из них, судя по одежде, – политики и разномастные активисты. Впрочем, журналистам ведь удалось раздуть то, что поначалу выглядело несчастным случаем, до полноценного преступления на расовой почве, совершенного четырьмя подростками-расистами из рассадника расизма под названием Южный Бостон.

Глава Активистского комитета цветных горожан высказал мнение, что убийство Огги Уильямсона лишь первое в череде будущих «линчеваний», которая начнется, когда чернокожих детей примутся возить в Южный Бостон. Еще один видный общественник воззвал к прекращению расовой нетерпимости, а представитель Кооператива малых предприятий Роксбери-Кроссинг обнародовал петицию с требованием переименовать станцию «Коламбия» в станцию имени Огастеса Уильямсона или как минимум установить мемориальную табличку на входе.

Народ продолжает стекаться, теперь в большинстве своем махровый рабочий или низший средний класс, о чем говорит одежда из «Сирса» или «Зейра», а не из «Филенз» или «Джордан Марш». Мэри Пэт потому и выбрала крайнее место справа, чтобы в случае чего быстро и незаметно скрыться, однако подходит группа прощающихся, которую замыкает пожилая женщина с ходунками, и Мэри Пэт взглядом просят пройти дальше. Она повинуется, но с другой стороны заходят еще пять человек, зажимая ее посередине. Когда Мэри Пэт снова поднимает голову, вся церковь уже набита людьми; кто-то даже стоит сзади, обмахиваясь брошюркой с текстами гимнов или программкой похорон.

Перед самым началом службы появляется детектив Бобби Койн и встает у левой стены между двумя витражными окнами. Встретившись взглядом с Мэри Пэт, он удивленно вскидывает брови, затем приветливо улыбается ей и жестом показывает, мол, «когда все кончится, пожалуйста, задержитесь».

Входят родственники с гробом. Мэри Пэт представляет лежащего внутри парня, затем – свою дочь в морге, и ее накрывает страшной волной горя и утраты, но еще и ощущением греха, который Мэри Пэт не может ни назвать, ни даже внятно описать. Только понимает, что запятнана этим грехом. На мгновение ей кажется, будто она вот-вот лишится чувств. Воздух вдруг становится слишком разреженным и слишком тяжелым одновременно. Мэри Пэт хватается за спинку скамейки впереди и не отпускает, пока приступ головокружения не проходит.

У католиков похороны по длительности уступают только свадьбам и рождественским службам, но даже с таким опытом Мэри Пэт совершенно не ожидала, сколько может длиться эта церемония у баптистов. Сначала звучат аж четыре спиричуэлса[45], следом идет отпевание, а затем преподобный Тибодо Джосайя Хартстоун III, ведущий службу, напоминает прихожанам, что его назвали в честь одноименного городка в штате Луизиана, где менее века назад белые ополченцы напали на дома негров – уборщиков сахарного тростника (в числе которых были и дед с бабкой преподобного Хартстоуна), устроивших забастовку, и перебили свыше полутораста мужчин, женщин, детей и стариков (в числе которых были и дед с бабкой преподобного Хартстоуна) за то, что те осмелились требовать человеческого обращения и справедливой платы за свой труд. Речь преподобного сопровождает хоровое «аминь» и редкие возгласы вроде «Господи Иисусе!» и «Боже, помилуй!».

– …И кто эти четверо белых подростков из Южного Бостона, как не очередные народные мстители? – вопрошает преподобный Тибодо Джосайя Хартстоун III у паствы. – Чем ополченцы прошлого отличаются от неотесанных негодяев, лишивших жизни нашего дорогого сына Огастеса? И за какое прегрешение? За то, что у него сломалась машина и он всего лишь хотел попасть домой? За то, что хотел стать лучше и поступил на курсы подготовки менеджеров в «Зейре»? За то, что посмел оказаться на улице и воспользоваться станцией метро, которое эти подростки считают своим? О таком ли молоке человеческой доброты говорил Господь наш Иисус Христос?

У Мэри Пэт снова кружится голова, а к горлу подступает ком. Надгробная речь над Огги Уильямсоном в ее сознании как будто перетекает в надгробную речь над Джулз. Надгробную речь над тем, что Мэри Пэт оставила после себя как родитель.

– Нет!.. – отзываются собравшиеся.

– Нет! – ревом вторит им преподобный, вскидывая руку к потолку. – Нет! Потому что, братья мои и сестры, этот мир им не принадлежит. Это наш общий мир, мир Божий. И у них нет никакого права забирать дитя Божье из Его мира просто потому, что их не устроил данный ему цвет кожи.

Мэри Пэт опускает голову и пытается сглотнуть горячую желчь. Из-за ушей катятся крупные градины пота, затекая за воротник рубашки. Одна капля продолжает катиться по позвоночнику. Мэри Пэт часто хватает ртом воздух, не поднимая головы.

– Но Бог милостив, – продолжает преподобный.

– Аминь!..

– Бог справедлив!

– Да!..

– Он говорит мне: «Огастес сейчас со Мной!»

– Хвала Иисусу!..

– «И Я, ваш Господь и Спаситель, покараю тех, кто причинил боль брату Моему Огастесу! Ибо Я есть Господь!»

– Славься, Господи!..

Закончив метать громы и молнии, преподобный Тибодо Джосайя Хартстоун III затягивает гимн «День прошел и ушел», и прихожане с жаром подхватывают. В их голосах мешаются радость и гнев, божья любовь, расстройство и страсть, подобных которым Мэри Пэт прежде никогда не слышала. От напора содрогается пол, содрогаются скамьи, содрогаются даже сами стены церкви.

После гимна с переднего ряда встает Реджинальд Уильямсон, отец Огги, и направляется к аналою. Это высокий изящный мужчина, Мэри Пэт несколько раз видела его и всегда поражалась, как в нем сочетаются смиренность и уверенность. Теперь же ее поражает невыразимая бездна отчаяния в его глазах, видимая даже с галерки. Но это не отчаяние утратившего надежду, это отчаяние того, кто был оставлен. Первое – проявление слабости, второе – острый нож. Те, кто сдался, покорны судьбе, но те, кто лишился всего, ожесточаются.

– Огги был обычным ребенком, – начинает Реджинальд; микрофон гулко разносит его приглушенный голос. – Подростком, бывало, не слушался, но поводов для тревоги не подавал. Любил маму. Ссорился с сестрами. Да уж, всякое случалось… – Он коротко усмехается. – Окончил школу, правда, не с теми оценками, с которыми чернокожему мальчишке дали бы стипендию в колледже. Поэтому пошел работать в тот универмаг, решил продвигаться по руководящей линии. Надеялся когда-нибудь стать главой всей сети в Новой Англии. – Реджинальд поднимает голову и смотрит куда-то вдаль над присутствующими. – Любил одежду наш Огги.

По церкви прокатывается тихий смешок.

– Вот-вот… – произносит отец. – «Тряпками» их называл. Уже с детства был привередлив ко всем своим шмоткам. Обожал панамки, блестящую обувь – всегда начищал туфли, чтобы сверкали, будто четвертаки, – все эти рубашки с гигантскими воротниками… Пару недель назад зацепился штаниной за дверной косяк, и что думаете? Сам сел и заштопал дыру. Я ему: «Сын, чего б тебе не купить пару брезентовых рабочих брюк и больше не переживать, что порвутся?» А он мне: «Ты что, па, а если я умру в рабочих брюках?»

Реджинальд замолкает, а с ним затаили дыхание и все собравшиеся: ждут, к чему он клонит.

Реджинальд наклоняется ближе к микрофону и, слегка задыхаясь, продолжает:

– Он не хотел умереть в брезентовых брюках. Так и случилось. Зато он умер, попав в Южный Бостон. Хотя нет, попал он туда живой. А потом его убили… И хоть Господь учит нас прощать если и не сам грех, то грешников, но я вам скажу: в жопу грешников!

Народ на скамейках начинает возиться и перешептываться. Преподобный Тибодо Джосайя Хартстоун III, возвышающийся у алтаря, натянуто улыбается, но весь напрягся, будто готовый броситься и выхватить микрофон.

– Что должно измениться? – неожиданно тихо вопрошает Реджинальд Уильямсон. – Когда? Где? Как?.. Люди не убивают своих сородичей. Это требует насилия над собой. Это тяжело.

Он отступает от аналоя и замирает, зажав себе рот ладонью, как будто не хочет говорить дальше. В конце концов все-таки возвращается к микрофону:

– Легко убить только того, кого считаешь чужим. И… и нич… ничего не изменится, пока нас не будут считать такими же людьми, как они. Пока в нас будут видеть чужих. – Он опускает голову. – Ничего не изменится.

«Но вы и есть чужие», – врывается непрошеная мысль. И как бы Мэри Пэт ни пыталась прогнать это слово из головы, оно продолжает настойчиво звучать: «Чужие. Чужие. Чужие».

Ком, который она вроде бы проглотила, снова подступает к горлу, колкий и горячий. Мэри Пэт в очередной раз опускает голову и глубоко дышит.

* * *

Наконец происходит вынос тела. Выходить начинают с первых рядов, и к моменту, когда Мэри Пэт покидает церковь, гроб уже погружен в катафалк, а Соня с Реджинальдом уезжают следом за ним в одном из лимузинов. План по-быстрому выразить соболезнования и спешно ускользнуть оказывается неисполнимым.

Бобби Койн тем временем беседует с напарником возле криво припаркованной машины без опознавательных знаков, судя по всему, о чем-то срочном. Детектив кивает, выслушивая, затем вскидывает голову и оглядывается, возможно, ища глазами Мэри Пэт. Она, однако, уже смешалась с толпой, и вскоре копы залезают в свою машину и уезжают.

На кладбище ближе всех к могиле держатся Соня с Реджинальдом, их родственники и всякие активисты. Мэри Пэт и почти все остальные белые стоят в конце, у самой дороги.

* * *

У семейства Уильямсонов в Маттапане свой дом в голландском колониальном стиле на Итаска-стрит. Он выглядит как те белые домики, в одном из которых когда-то стремилась жить Мэри Пэт. Чистый. Вокруг ухоженный газон. Краску недавно подновили. Полы из блестящего светлого дуба. Во всех комнатах пахнет древесным мылом. В прихожей развешаны фотографии Огги и его сестер, а также седоволосых людей – видимо, родителей Сони и Реджинальда. Справа гостиная, в которую ведет арочный проем. Слева небольшая столовая с витражными окнами, за ней кухня. Снаружи кухни во дворе расположена деревянная веранда, где и собирается основная масса пришедших на поминки.

Дойдя до кухни, Мэри Пэт всюду высматривает Соню, чтобы выразить ей соболезнования и уйти. Однако первым ей попадается не кто иной, как Реджинальд.

– Здравствуйте, я хотела сказать… – начинает Мэри Пэт.

– Какого хера ты тут забыла? – перебивает он.

Она внимательно вглядывается в мужчину, не вполне уверенная, действительно ли это тот Реджинальд, которого она видела раньше. До сегодняшней надгробной речи она ни разу не слышала от него ни одного ругательства. Ей казалось, он в принципе не признает сквернословия.

– Чего тебе, сука, тут надо?

Мэри Пэт вглядывается в галстук мужчины. Темно-синий с голубыми крестами, как она и успела приметить, когда тот выходил из церкви с гробом Огги. Стало быть, это точно Реджинальд.

«Он что, правда назвал меня сукой?..»

– Я… просто хотела… Примите мои соболезнования.

– А… Вот оно что, – мягко произносит он. – Какое облегчение. Это многое значит. – Кладет свою черную ручищу ей на плечо и слегка сжимает.

– А чего я, по-вашему, хотела?

Он сжимает пальцы сильнее.

– Думал, ты объяснишь, за что твое кретинское отродье, ненавидящее негров, убило моего умного и благочестивого сынишку.

– Отпустите меня, пожалуйста.

– А я разве держу? – И его пальцы давят еще больнее.

– Да.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А может, это просто совпадение? Ну не знаю, ты шла и случайно подставила плечо, и я инстинктивно сжал то, что попалось мне под руку?.. Могло такое быть?

– Нет.

– Нет?.. – Реджинальд смотрит на нее, склонив голову. – А я говорю, что могло. Это мой дом, и в своем доме я имею право, на хрен, говорить все, что мне взбредет в голову, миссис Феннесси. Что-то не устраивает? Ну так давай, выскажи все претензии мне в лицо. Или ты думаешь, я не отличу серьезную сукину дочь по глазам? Я знаю, что тебе палец в рот не клади, что не всякий мужик сдюжит с тобой связаться, но я не всякий, да и ты не в том положении, чтобы это проверять. Потому что если б я вдруг – вот, на хрен, прямо сейчас – решил придушить мать одного из исчадий ада, убивших моего ребенка, которая без приглашения вошла в мой дом в день похорон моего единственного сына… знаешь, что со мной было бы, миссис Мэри Пэт Феннесси?.. Да, меня посадили бы. Но за то, что я прикончил тебя, шкура, меня в тюрьме так уважали бы, что я доживал бы там свои дни как царь.

И страшнее всего не угрозы, не боль от пальцев, впившихся в плечо, будто торцевые ключи, а полный ненависти взгляд. Мэри Пэт хорошо разбирается в ненависти – с детства ею окружена, – и эта ненависть лично к ней поистине неисчерпаема.

– Реджинальд!..

Они оба оглядываются и видят Соню, стоящую в двери, ведущей на веранду.

– Отпусти ее сейчас же.

Эти несколько секунд Мэри Пэт навсегда запомнит как самые страшные в ее жизни. Перед Реджинальдом стоял простой выбор: послушаться жену либо разом придушить незваную гостью. И Мэри Пэт не сомневалась: если б он решил ее убить, то наверняка преуспел бы.

Реджинальд отпускает ее плечо и со словами «Выкинь эту суку на хрен из моего дома» проходит мимо жены на веранду.

* * *

Перед домом стоят еще несколько гостей, поэтому Соня отводит Мэри Пэт до конца квартала. Они останавливаются у почтового ящика, когда-то синего, но выцветшего и облупившегося от солнца и осадков.

– Мне жаль, что… – начинает Соня.

– Не надо, не извиняйся. Твой муж просто немного не в себе от злости. Сам не знает, что говорит.

– Я вовсе не прошу прощения за Реджинальда, – сдвинув брови, говорит Соня. – Я не дала ему навредить тебе только затем, чтобы он остался дома и воспитывал девочек, а не гнил в сраной тюрьме.

«И Соня тоже матерится?» – невольно удивляется Мэри Пэт про себя.

– Я лишь хотела выразить соболезнование твоей утрате, – продолжает Соня. – Что бы я ни думала про тебя, миссис Феннесси, или про твою дочь, ни одна мать не заслуживает потерять ребенка, а тем более двух.

– И я тоже соболезную твоей утрате… – хрипло произносит Мэри Пэт.

– Замолчи. – Соня поднимает руку. – Даже не смей говорить о моем сыне. Он погиб из-за тебя.

«Так-так, погоди-ка, – думает Мэри Пэт, опешив, – это еще, на хрен, что за новости?»

– Я твоего сына не убивала.

– Вот как? – произносит мать Огги. – А кто воспитал ребенка, считающего, что ненавидеть других только потому, что Бог дал им другой цвет кожи, – это нормально? Ты разрешила эту ненависть. И, скорее всего, даже поощряла. А потом выбросила свою непутевую дочку вместе с ее дружками, которых воспитали такие же родители-расисты, в этот мир, будто гребаную ручную гранату, снаряженную тупой ненавистью, да еще и чеку выдернула, и… и… и да иди ты в жопу, Мэри Пэт, если хоть на секунду думаешь, что я с этим смирюсь. Или что я это прощу. Я не прощу. А теперь ползи обратно к себе в район и сиди там в кучке своих друзей-извергов. Истекайте там желчью и готовьтесь помешать нам учиться в ваших драгоценных школах… Но помни, сука, что мы придем, хотите вы того или нет. И не остановимся, пока вы не сдадитесь. А до тех пор вали прочь на хрен из моего района!

С этими словами Соня разворачивается и уходит. Мэри Пэт остается стоять у почтового ящика, с ужасом осознавая, что плачет, что по ее лицу горячими струями текут настоящие слезы. Сквозь пелену она смотрит, как Каллиопа Уильямсон скрывается за дверью своего аккуратного, ухоженного дома.

Глава 27

Штаб Всемирного фронта освобождения Либерии расположен в нефункционирующей синагоге на Дадли-стрит, в той части Роксбери, что похожа на пепел от несбывшейся городской американской мечты. Трое главарей ВФОЛ носят очки в роговой оправе и безразмерные афро, черные водолазки с горлом и клетчатые брюки, одинаковые заостренные бородки и выражение лица с претензией на интеллектуальность, хотя Бобби знает, что книги они брали максимум из тюремной библиотеки. И по сути, неважно, нужны ли наркотики Фронту, чтобы финансировать «высшую цель», или же «высшая цель» была задумана в качестве прикрытия для наркотиков. Важно то, что в первую и последнюю очередь это гребаные торговцы наркотой.

Парни и девушки, ходящие под главарями, представляют собой истинную суть организации. По слухам, именно они придумали «правильное» уличное самоназвание – «морлоки». Это в основном еще дети, которым нет дела до водолазок, бородок и очков. Они носят черные кожанки, широкополые шляпы и туфли на трехдюймовых каблуках. Они толкают дурь по всему Роксбери, Маттапану и Джамайка-Плейн, калеча любого, кто встанет у них на пути. Им плевать на порядки и правила. Подобная безбашенность делает их опасными, но в то же время вполне предсказуемыми.

Винсент, который смотрит слишком много кино и заглядывается на фотографии оружия в «Ганз энд аммо», как иные – на красоток из «Хастлера», предлагает устроить вооруженный налет на штаб ВФОЛ. Просто высадить дверь с ноги, пушки наголо – вот и весь план. Ряд крупных оружейных компаний уже несколько лет снабжает городскую полицию вооружением военного образца. Лос-Анджелес и Нью-Йорк пропагандируют новую философию обеспечения правопорядка, требующую создания специальных боевых подразделений. Первое из таких уже получило название SWAT[46]. В ходе массовых перестрелок его бойцам удалось расправиться с «Черными пантерами» и Симбионистской армией освобождения[47], заставив ура-патриотов поверить, что теперь-то будет обеспечен не только закон, но и порядок. Бобби же прекрасно известно, что на деле перестрелки почти не принесли результатов, вылились в охренительный ущерб собственности, а также породили новое микропоколение посредственных копов, считающих, что отсутствие чутья, умения работать с людьми и простой смекалки с лихвой компенсируется мощными пушками.

И однажды у таких вот винсентов появится шанс применить свои взгляды на деле. Окажутся эти взгляды правильными или нет, джинна уже выпустят из бутылки, и запихнуть его обратно будет крайне трудно, если вообще возможно. Но до тех пор, к счастью, Винс подчиняется Бобби. Тот составляет план операции «Морлоки», в котором задействована команда из Управления по борьбе с наркотиками и специальный отряд добровольцев со всего департамента, обеспечивающий слежку за штабом ВФОЛ, чтобы никто не улизнул, пока не сгребут всех нужных.

Получив наконец отмашку от УБН, в четверг утром Бобби с Винсентом и двумя другими детективами – Колсоном и Рэем – стучатся во входную дверь ВФОЛ. На пороге их встречает и проводит внутрь Руфус Бервелл. Двое других членов триумвирата – Оззи Ховард и Симеон Шепард – ждут в большом, пропахшем благовониями и «травкой» кабинете с книжными полками, на которых стоят несколько жалких томиков.

Когда все расселись, Бобби объявляет:

– Мы здесь из-за оружия.

– У нас нет оружия, – заявляет Руфус, поглаживая при этом бородку, будто в детстве пересмотрел фильмов про Чарли Чана[48].

– Вот только не начинай, – говорит Бобби. – Короче, ситуация такая: мы можем чуток попрепираться, а потом отволочь вас в участок и промариновать там несколько дней, якобы потеряв ваши досье, пока переворачиваем вверх дном этот и другие ваши схроны. Или же вы сразу сдаете нам оружие, полученное от Брайана Ши и Марти Батлера, и говорите, зачем его вам дали, а мы больше никогда об этом не вспоминаем. Вам ничего не предъявят, и вы ни единой ночи не проведете в камере.

Руфус, Оззи и Симеон обмениваются вальяжными, полными самодовольства и безнаказанности взглядами.

– Ваша искренность и, честно говоря, ваши полномочия вызывают у меня серьезные сомнения, – произносит Руфус, обращаясь к детективу.

– Что ж, ладно.

Бобби достает из кармана свежие полицейские портреты племянника Руфуса, подружки Оззи и желтоглазого паренька – по слухам, любовничка Симеона – и раскладывает фотографии на запорошенном кокаином журнальном столике.

– Снимки сделаны полчаса назад. Этих людей взяли с поличным на торговле наркотиками. Не на хранении, Руфус. Не на хранении с целью сбыта, Оззи. Не на попытке сбыта, Симеон. А на конкретной такой, классической, чисто американской, мать ее, торговле. Каждому светит минимум пятерка строгача, даже без учета прошлых судимостей. Хотите остаток десятилетия потратить на походы в комнату для свиданий? Тогда продолжайте молчать.

Руфус снова переглядывается со своими подельниками.

– Оно в подвале, – признаётся он наконец.

* * *

Оззи и Симеон в сопровождении Винсента, Колсона и Рэя спускаются в подвал, а Бобби тем временем беседует с Руфусом.

– Для чего дали оружие?

– Обещание не выдвигать обвинений еще в силе, детектив?

– Да, конечно.

– Мало встречал копов, которые не нарушают слова.

– За мной такого пока не замечено. Руфус, мы с тобой знакомы еще с тех пор, как ты занимался лотереями для Реда Тайлера. Я тебя хоть раз подставил?

– Никогда не поздно начать…

Бобби уже может прижать этого скота за нелегальное хранение автоматического оружия. Неужели тот думает, что ему нужен дополнительный повод, чтобы упечь черного, да еще и с криминальным прошлым, за решетку?

– Для чего, – медленно повторяет свой вопрос Бобби, – вам дали это оружие?

Что-то в глазах детектива заставляет Руфуса стать сговорчивее.

– Нам поручили устроить пальбу в школе.

– В какой?

– В старшей школе Южного Бостона.

– Когда?

– Завтра. – Руфус задумчиво грызет ноготь и добавляет: – Сказали, что при желании можно подстрелить нескольких белых подростков.

– И у вас есть желание?

– На это, детектив, я ничего не скажу.

– Ладно… А чем обещали расплатиться?

– Два кило мексиканского бурого.

– Кто подрядил вас на это?

Руфус хмыкает:

– Притворюсь, будто ничего не слышал, детектив.

– Мне есть чем выбить из тебя ответ.

– Да выбивайте сколько влезет. Хоть расстреляйте, хоть упеките в Уолпол на десятку. Ни хрена я вам не скажу.

– Мы знаем, кто передал вам оружие. Один из его подручных.

– И что, он прям вот так вам и признался, чей он подручный?

Бобби ничего не отвечает.

– Ага, и я о том же, – заключает Руфус.

Колсон, Рэй и Винсент поднимаются из подвала с тремя М16 в руках.

– Оно? – уточняет Бобби.

– Ага, – кивает Винс. – Самострелы, серийники сточены. Так для чего они им понадобились?

– Чтобы развязать расовую войну, – отвечает Бобби, не сводя глаз с Руфуса, который из последних сил старается держать лицо.

– Твою мать… – произносит Винсент. – А сейчас у нас тогда что, если не война?

Глава 28

О Фрэнке Туми в Южке всегда говорили так: найти его нетрудно, да вот только кто в здравом уме станет напрашиваться на встречу с ним? Однако теперь, когда все начеку и высматривают ее, Мэри Пэт, мелькать рядом с его привычными местами отдыха и работы нельзя. И поскольку, очевидно, есть подозрения, что она попробует добраться до Фрэнки, появляться на улице, где он живет, и вовсе противопоказано.

Зато его жена Агнес, тощая, с птичьим носом и острыми плечами, – видная активистка ВОП, организации, родственной ЮБАБК. Группа за «Возврат отчужденных прав» была создана Луизой Дэй Хикс, членом Бостонского школьного комитета, для защиты «постоянно ущемляемых прав белого населения». Не слились ЮБАБК и ВОП в одну организацию лишь потому, что их лидеры, Кэрол Фитцпатрик и Луиза Дэй Хикс соответственно, когда-то, еще в детском саду, поссорились и с тех пор на дух друг друга не переносят. Поговаривают, что причиной раздора послужил сломанный цветной мелок, но наверняка это не известно.

Сейчас в рядах ЮБАБК раздрай, не в последнюю очередь по вине Мэри Пэт, которая повыбивала самым активным «сестрицам» зубы и как минимум одной сломала нос. Поэтому тамошние дамы, выражаясь словами дедушки Флэнагана, «не в форме» для митинга. А вот ВОП уже месяц готовилась к своей акции, и Агнес Туми взяла в оборот всех подчиненных Фрэнку парней Батлера. Наконец у нее, всю жизнь проведшей в тени мужа, появился шанс засветиться по-крупному. И поскольку парни Батлера потратили немало сил на то, чтобы собрать народ, есть возможность – всего лишь возможность, не вероятность даже, – что ради Большого Дела на митинг заявится и сам Фрэнки.

Часть «кровавых денег», полученных от Марти, Мэри Пэт тратит на покупки в «Подвальчике Филены». Там она берет огромные солнечные очки с овальными стеклами в пол-лица, почти как у Джеки О[49], добавляет к ним черный парик и бежевый платок. Затем берет голубой габардиновый брючный костюм, белую блузку и балетки. Решает побаловать себя новой помадой, румянами, пудрой и накладными ресницами в тон парику. Раскошеливается на новую сумочку под револьвер.

Закончив с покупками, Мэри Пэт идет в кабинку и преображается. Внезапно оказывается, что балетки давят на пятку (хотя весь их смысл, как ей всегда внушали, в том и заключался, что они удобные и разнашивать их не нужно). Все остальное же устраивает более чем полностью. Мэри Пэт смотрится в зеркало примерочной и не узнаёт себя. Даже жутковато становится от того, насколько легко она преобразилась. Снимает очки: да, если подойти вплотную и прищуриться, то, конечно, голубые глаза Мэри Пэт узнать можно. Однако в очках даже ей приходится вглядываться, чтобы опознать себя же. А если просто скользнуть взглядом – без шансов. Совсем другой человек.

В прошлом году, незадолго до расставания, они с Кен-Феном ходили в кинотеатр «Баг-Хаус», что на Бродвее. Там давали «Меня зовут Никто», спагетти-вестерн с Генри Фондой и Теренсом Хиллом.

Именно так сейчас и выглядит отражение Мэри Пэт в зеркале: Никто.

Привидение.

Вооруженное и очень опасное.

* * *

Выйдя из «Подвальчика», она проходит несколько кварталов и поворачивает на Вест-стрит, где у нее назначена встреча с юристом. Энтони Чапстоун, которого чаще зовут просто Тони Чап, был поверенным Дюки. Очень честный товарищ, не бравший лишнего цента даже за скрепку, если только не мог ткнуть в чек, где эта скрепка указана. Именно Тони помог Мэри Пэт оформить официальное заключение о смерти Дюки, давшее ей право обвенчаться с Кен-Феном, а расценки, как покойный муж и говорил, оказались вполне разумными и без скрытых подвохов.

В последний раз они виделись лет шесть назад, и Мэри Пэт вновь поражается своеобычности Тони. Есть ли у него жена или дети – неизвестно. В кабинете висят только фотографии маленьких собак да разных мест, лесистых и гористых, где Тони, надо полагать, бывал. Сам поверенный одет, как всегда, безупречно, однако по моде минимум пятнадцатилетней давности: пиджак с узкими лацканами, брюки на подтяжках, шелковый галстук-бабочка. Тони весьма обходителен и учтив, однако Мэри Пэт давно перестала задаваться вопросами о его моральных принципах, потому что убеждена, что их у него не водится. Она даже не знает, сколько ему лет. Как будто сорок – сорок пять, однако лицо у него по-прежнему гладкое и лишенное морщин, словно лампочка.

Тони усаживает посетительницу в кресло и выражает соболезнования по поводу Джулз. Он сообщает, что все документы готовы, после чего приглашает свою неизменную секретаршу Мэгги Уиллок, чтобы та засвидетельствовала и заверила все подписи.

Когда документы подписаны и пропечатаны в трех экземплярах, Мэри Пэт забирает из саквояжа с деньгами мелочь на карманные расходы, а остальное вручает Тони Чапу.

Ей казалось, что расстаться с целой сумкой денег будет непросто, но на самом деле ощущение, словно гора с плеч свалилась. И чистота внутри такая, будто Мэри Пэт только что окунули в крестильную купель.

* * *

«Митинг против тирании» начинается в семь вечера, когда солнце уже клонится к закату, у районного суда округа Саффолк, что на Ист-Бродвее. Здание суда расположено чуть восточнее пересечения с Вест-Бродвеем, и вся улица запружена народом. Люди толпятся и на тротуарах, и на проезжей части, намертво блокируя движение, а многочисленные зачинщики вещают со ступенек.

Пятой выступает Агнес Туми. Мало кто вообще слышал ее голос, максимум шепот, однако с рупором она обращается что надо. Противно Божьему замыслу, сообщает она собравшимся, заставлять общину, целый район, место гордости и чести, менять свой образ жизни в угоду тем, кто слишком слаб и ленив, чтобы самостоятельно позаботиться о себе.

Мэри Пэт, пробирающейся по краю толпы на дальней стороне улицы, внезапно приходит в голову мысль, что уж о Боге женщина, чей муж убивает людей за деньги, могла бы и не заикаться.

Остальные жадно внимают, видимо, не чувствуя иронии.

– Если им нужны школы получше, – громогласно вещает Агнес, – так пусть сами и строят! Кто им мешает?

В поддержку этих слов по всему Бродвею звучат автомобильные гудки.

– Хотят жить лучше – пусть поднимаются со своей пятой точки и что-нибудь делают!

«Со своей пятой точки?»

Толпа одобрительно ревет, автомобили продолжают гудеть.

– Американская мечта – это не подачки!

Народ буквально впадает в экстаз.

– Американская мечта – это упорный труд. Ты всего добиваешься сам, без пособий!

Нарастающий гром аплодисментов.

– Без правительственных субсидий и особых распоряжений!

Мимо Мэри Пэт проходит группа мужчин, таща под мышками бледные тела. Не сразу она понимает, что это манекены, легкие как перышко. Толпа расступается, пропуская мужчин. Одного из них Мэри Пэт узнает: Терри Террорист, муж Большой Пег. Он бросает на нее оценивающий взгляд: лицо, грудь, снова лицо – и идет дальше.

Не узнал.

– У нас с Фрэнсисом четверо детей, – продолжает Агнес. – Трое учатся в старшей школе Южки. Но завтра они в школу не пойдут. Потому что я их не отпущу, Южка их не отпустит! Верно я говорю? Южка не отпустит!

Последние слова подхватывает весь Бродвей: «Южка не отпустит! Южка не отпустит! Южка не отпустит!..»

Агнес опускает рупор, улыбаясь во все лицо. Ее взгляд падает куда-то в толпу справа, шагах в пятидесяти от того места, где стоит Мэри Пэт. Повернув голову, она видит среди людей промельк черных кудрей.

Мэри Пэт начинает протискиваться сквозь толпу. Вся ее убежденность в непроницаемости маскировки вдруг куда-то испаряется. Пьяная бравада. Вот прямо сейчас, в любую секунду, кто-то повернется, столкнется с ней лицом к лицу и…

Что «и»?

Выкрикнет ее имя.

И всё, конец.

Рупор принимает Том О’Рурк, еще один член школьного комитета. Однако он оратор довольно скучный, речь его лучше всякого снотворного, хоть в ней и звучат неизменные хиты: тирания, обратный расизм, разрушение единства и культуры. Постепенно собравшиеся начинают клевать носом, но вдруг откуда-то со стороны доносятся ликующие выкрики. Мэри Пэт и десятки ее соседей поворачиваются на звук: мужчины, тащившие кукол, закидывают веревки на фонарные столбы и флагштоки на фасаде здания суда. Сцена явно не была отрепетирована; только одна петля затягивается с первого раза, но толпа так громогласно поддерживает акцию, что Том О’Рурк заканчивает речь. Его уход тоже сопровождается аплодисментами и общим ликованием.

Тем временем Мэри Пэт уже почти на том месте, где заметила Фрэнка Туми. Еще не стемнело, однако по толпе уже пролегли длинные изогнутые тени. Так различать лица даже труднее, ведь к полной темноте глаза обычно приспосабливаются. К тому же мешают солнечные очки. Кто-то черноволосый проходит совсем рядом, однако когда он выныривает из-за разделяющей их пары, оказывается, что у этого человека заросший двойной подбородок, и Мэри Пэт узнает одного из Кларков с Ай-стрит. Она снова отворачивается в толпу – и вот он, Фрэнк Туми собственной персоной, уверенно идет прямо на нее. Источая грубую силу и аромат «Олд Спайс», раздвигает людей с ворчливым «пропустите, дайте пройти», которое звучит больше как приказ, нежели вежливая просьба. Вот он уже почти вплотную к Мэри Пэт. Она не знает, куда деваться. Толчея слишком сильная, люди возятся и вертятся, увлеченные зрелищем перед зданием суда. Мэри Пэт понимает, что сумка с пистолетом у нее закрутилась за правое бедро и залезть туда она не успеет, а Фрэнки уже совсем подошел к ней, так что чувствуется его дыхание, и, хищно улыбнувшись, говорит: «Мэм, посторонитесь, мне нужно пройти».

Она максимально поворачивается вправо, и он протискивается мимо, касаясь ее своим медвежьим торсом; Мэри Пэт даже успевает разглядеть седые волоски у него на висках… И вот он уже скрылся. За ним по пятам, руки в карманах курток, несмотря на вечернюю жару, следуют Джонни Полк и Бабзи Гулд, два громилы, которые держат песчано-гравийный склад на Саут-Шор и несколько порнографических салончиков в Комбат-Зоун[50].

Пока толпа снова не сомкнулась, Мэри Пэт двигается за ними, держась строго за спинами громил, впереди которых Фрэнки рассекает людское море, будто бушприт лодки. Теперь она жалеет, что выбрала голубой костюм – слишком уж приметный, – но потом напоминает себе, что ее главная цель – не убить Фрэнка Туми и скрыться. Ее главная цель – просто убить Фрэнка Туми. В принципе, ничто не мешает сделать это прямо сейчас: достаешь револьвер и стреляешь всем троим в спину… Но кто тогда будет подлинной тварью? Пули могут пройти навылет, начнется давка, в которой пострадают люди, можно, в конце концов, промахнуться… Нет, здесь стрелять нельзя.

Толпа вдруг в едином порыве подается вперед, разворачивая Мэри Пэт на месте снова лицом к зданию суда. Манекены уже вздернуты на флагштоках и фонарных столбах; теперь у них на шеях красуются таблички: «Сен. Кеннеди», «Судья Гэррити», «Мэр К. Уайт» и «Уильям Тейлор» – последнее имя ей незнакомо. Мужчины, притащившие чучела, стоят внизу с зажигалками наготове. Толпа одобрительно ревет, и манекены поджигают.

Пламя занимается где-то минуту. Огоньки, то голубые, то желтые, пляшут по манекенам. Один – «Гэррити» – гаснет, его приходится поджечь снова. А потом…

Свет от огня подсвечивает лица тех, кто стоит ближе всех к зданию суда, отблесками алого, желтого и голубого. В воздухе пахнет керосином и яростью. Чучела болтаются в петлях и горят.

Часть толпы скандирует: «Южка не отпустит!»

Другая скандирует: «В жопу ниггеров!»

Третья скандирует: «Мы не прогнемся!»

На мгновение Мэри Пэт видит только разгоряченные лица на до боли вытянутых вперед шеях, извергающие слюну разинутые пасти, таблички, воздетые к небу, будто вилы, свисающие с родительских плеч ноги детей. Протискиваться сквозь сплотившуюся толпу и почти осязаемый гнев все равно что проламываться через свежую кирпичную кладку. Легкие болят, будто после выкуренной разом полпачки сигарет, голова кружится.

Уже готовая упасть в обморок, Мэри Пэт наконец выбирается на свободу – как раз на пересечении между Ист- и Вест-Бродвеем.

Фрэнк уже перешел через дорогу и непринужденно болтает с Джонни Полком и Бабзи Гулдом у своего вишнево-красного «Кадиллака» с белой пластиковой крышей. Он комично гримасничает, и все хором смеются. Затем говорит что-то, отчего оба подручных вопросительно вскидывают брови. Фрэнк несколько раз кивает, убеждая их в серьезности сказанного, после чего садится в «Кадиллак» и уезжает вверх по Вест-Бродвею.

С мучительным нетерпением Мэри Пэт ждет, что будут делать дальше Джонни с Бабзи. Те, видимо, сами не могут определиться. Наконец они обмениваются кивками и заныривают в бар через пару зданий.

Мэри Пэт во весь опор пробегает два квартала, прыгает за руль «Бесс» и вдавливает педаль газа в пол. С громким чиханием машина выезжает с парковки. Набирает скорость. Приближается к знаку «стоп». Мэри Пэт на ходу вытягивает голову, оглядывается по сторонам: никого – и нарушает. Перед следующим перекрестком она даже не тормозит и на скорости доезжает до Вест-Бродвея. Куда дальше, остается только гадать. Если б Фрэнк направлялся домой, он свернул бы на боковую улицу, параллельную Дорчестер-стрит, и ехал бы дальше до Западной Девятой. Но нет, он поехал в сторону моста. Мэри Пэт идет ва-банк и решает, что ее жертва направилась в город, куда-то в центральную часть.

Если б так и было – и если б кто-то не бросил горящую машину на пересечении Бродвея с И-стрит, – она точно потеряла бы Фрэнка Туми. Однако «Бесс» оказывается на перекрестке как раз в тот момент, когда все массово начинают объезжать пылающий остов, и Мэри Пэт выхватывает взглядом в отблесках огня («Сегодня что, все горит?») вишнево-красный кузов с белой крышей. Теперь она не упускает «Кадиллак» из виду до тех пор, пока тот не съезжает на трассу I-93.

Держась в трех машинах позади, Мэри Пэт следует за Фрэнки до Северного вокзала, затем пересекает мост, ведущий в Чарльзтаун. Две машины из трех останавливаются у Сити-сквер, поэтому осторожности ради Мэри Пэт отпускает Фрэнка чуть вперед. Это было ошибкой, но она старается не поддаваться панике. Ведь весь Чарльзтаун всего лишь миля на милю и крытых гаражей тут нет. Если Фрэнк остановился здесь, она его найдет.

И находит.

Точнее, не его самого – машину. «Кадиллак» припаркован перед мужской парикмахерской на Коммон-стрит, через дорогу от Учебного плаца. Место так назвали, потому что в годы Гражданской войны именно здесь северяне муштровали и тренировали новобранцев. Парикмахерская закрыта, свет не горит. Вокруг только жилые дома, в основном начала прошлого века, а часть – еще времен Войны за независимость. Они стоят вплотную друг к другу – и кирпичные, и каменные, и дощатые; ни единой щели между. Фрэнк может находиться в любом – или ни в каком. Просто бросил машину на первом попавшемся свободном месте, а сам пошел дальше. Можно было бы последовать за ним пешком, но Чарльзтаун, пожалуй, еще монолитнее, чем даже Южка. Если кто-то увидит, как она заглядывает в окна, Фрэнку тут же доложат.

Остается надеяться, что к машине он вернется. Мэри Пэт занимает место по другую сторону Учебного плаца, откуда хорошо видно «Кадиллак». Глядится в зеркало, проверяет парик и макияж. Потом устраивается в кресле поудобнее, убеждая себя, что не устала. Она не помнит, когда в последний раз по-человечески спала: даже накануне в мотеле отрубилась часа на три, не больше. Она со всей силы щипает себя за ляжку. Несколько раз шлепает себя по лицу. Курит сигарету за сигаретой…

* * *

Она просыпается около полуночи, даже не поняв, когда успела заснуть. Несколько раз моргает слипающимися глазами, хлопает себя по щекам, после чего смотрит на противоположную сторону Учебного плаца. «Кадиллак» Фрэнка Туми все еще там.

«Хвала тебе, Иисусе».

Никак, кроме как охренительной удачей, это назвать нельзя.

Мэри Пэт дает себе зарок не спать, даже если для этого придется резать себя, однако на половине очередной сигареты чувствует, как снова начинают слипаться веки. Она выходит в липкую ночную прохладу и стоит, опершись на крышу своей «Бесс». Замечает на углу квартала телефонную будку. Машина Фрэнка оттуда будет просматриваться идеально. Мэри Пэт плетется к будке, заходит и закрывается внутри. Думает, кому можно позвонить в такой час – да и вообще позвонить, учитывая ее изгойское положение, – после чего бросает в таксофон четвертак и набирает номер.

– Здравствуйте, Мэри Пэт, – доносится из трубки мужской голос, когда их соединяют. – Как вы узнали, что я в ночную смену?

– Лепреконье везение, детектив.

– Мы тут утром изъяли кое у кого три нелегальные автоматические винтовки.

– Успешно?

– Более чем. Спасибо вам.

– А почему вы тогда до сих пор на работе?

– Я съездил домой, поспал; вот, вернулся. Сейчас все на ногах. Половину копов в городе поставили под ружье в преддверии завтрашнего. Многие дежурят в ваших краях, обеспечивают спокойствие.

– Видела вас на похоронах Огги Уильямсона.

– Я вас тоже.

– Почему так быстро уехали?

– Пришел ордер, который мы давно ждали. Нужно было взять ублюдка, убившего свою подружку, пока тот не убил очередную.

– Что ж, поздравляю.

– Было б с чем. В последнее время мне все чаще кажется, будто я занимаюсь ассенизаторством. – Сдержать усталый зевок детективу не удается. – Слышал, вы перемолвились парой словечек с родителями Огги?

Мэри Пэт неопределенно мычит.

– Не очень приятный вышел разговор, да?

– Не очень.

– У них убили сына, – озвучивает Бобби то же оправдание, что приходило в голову и ей. – Их можно понять. Они не в себе.

– Нет, они очень даже в себе. – Мэри Пэт шумно хлюпает носом.

Сквозь грязное стекло она смотрит на Учебный плац, где давным-давно солдаты готовились сражаться за прекращение рабства. Молодые еще, небось пацаны совсем. Напуганные до чертиков. Трава на поле от жары почти побелела – за все лето не пролилось ни капли дождя, – и в свете фонарей, да еще из-за стекла, кажется, будто выпал снег. Мэри Пэт еще никогда не чувствовала себя такой потерянной.

Хотя нет, не потерянной.

Бездомной.

Она откашливается и пробует выговориться детективу Майклу «Бобби» Койну, если вдуматься, совершенно постороннему человеку. Однако ей нужно выговориться, что-то объяснить, пускай она сама и не до конца понимает что. Нужно, чтобы кто-то просто ее выслушал, неважно, есть ли в ее словах смысл.

– Когда в детстве тебя начинают пичкать враньем, никто ведь не говорит, что это вранье. Нет, говорят, что все так и устроено. Неважно, речь ли о Санта-Клаусе, Боге, браке, кем ты можешь или не можешь стать… По́лаки такие, макаронники другие, а про латиносов с ниггерами вообще лучше молчать, но главное – они «не наши». И тебя убеждают, что это правда жизни. И ты, мелюзга еще, конечно же, думаешь: «Я хочу жить как все, хочу жить по правде. Это мои сородичи, и я до конца жизни проживу с ними». Здесь тепло. Уютно. А весь остальной мир враждебен. Потому-то ты всему и веришь, понимаете?..

– Понимаю.

– А потом у тебя самого появляются дети, и ты хочешь, чтобы им тоже было тепло и уютно. Начинаешь пичкать их тем же враньем, пока оно не становится частью их плоти и крови. И в итоге делаешь из них тех, кто способен загнать несчастного паренька на рельсы и пробить ему голову камнем.

– Это нормально, – мягко произносит Бобби.

– Это ни хрена не нормально! – орет Мэри Пэт в трубку. – Ни хрена! Джулз мертва, и Огги Уильямсон тоже мертв, потому что я пичкала свою дочь враньем. И знаете что? Прежде чем проглотить это вранье, она все понимала. Дети прекрасно всё понимают, даже в пятилетнем возрасте. Однако ты талдычишь им, талдычишь, и в итоге они сдаются. Но самое худшее, что даже после этого ты не останавливаешься, пока не вытравишь у них из сердца все хорошее и не зальешь туда яд.

На последних словах она начинает рыдать и не может остановиться. В какой-то момент в трубке раздается щелчок, и она бросает еще один четвертак, но плакать не прекращает.

Все это время Бобби остается с ней на линии.

Постепенно рыдания утихают, переходя во всхлипы, и она слышит в трубке голос детектива:

– Что бы вы там ни задумали, пожалуйста, один день потерпите.

Горло забито слюной и соплями, поэтому ответить сразу она не может.

– Мэри Пэт, вы меня слушаете? Прошу вас, ничего не делайте в ближайшие двадцать четыре часа. Я готов встретиться с вами, где пожелаете. Не как полицейский. Как друг.

– Зачем это вы набиваетесь мне в друзья? – недоверчиво выдавливает она из себя.

– Затем, что у нас обоих дети.

– У меня нет.

– Нет, это не так. Вы были и остаетесь матерью. Все родители терпят неудачи. Это единственное, в чем можно быть уверенным. Так что да, у вашей дочери, у Джулз, были недостатки, которые вы в ней воспитали. Ничего не попишешь. Однако все, кого я про нее спрашивал, в один голос говорили, какая она добрая. Веселая. Прекрасный друг.

– К чему вы клоните?

– Все эти качества в ней тоже от вас, Мэри Пэт. Мы, люди, существа сложные. Даже в худших из нас есть что-то хорошее, а лучшие в глубине души могут оказаться гребаными ублюдками. И вся наша жизнь – это борьба.

– В борьбе я хороша.

– Я про другую борьбу вообще-то.

– Пожалуй, это единственное, что я умею по-настоящему.

– Готов поспорить, вы прибедняетесь.

– Теперь вы осыпаете меня комплиментами, лишь бы задержать на линии. Звонок отслеживаете, что ли?

– Вы сами мне позвонили.

– И?..

– Мне кажется, вы хотите, чтобы я отговорил вас от того, что вы собираетесь сделать.

В ответ на это Мэри Пэт смеется сухим издевательским смехом.

– И в мыслях не было, чтобы вы начинали меня отговаривать.

– Зачем тогда звоните?

– Чтобы хоть кто-то когда-нибудь сумел это понять и объяснить.

– Объяснить – что?

– То, что я собираюсь сделать.

– Прошу вас, миссис Феннесси, не надо.

– И чтобы вы передали то, что я вам рассказала.

– Даже не желаю слушать.

– А я уже сказала, детектив Койн: нельзя отбирать у человека все. Что-то должно остаться. Какая-нибудь крошка. Золотая рыбка. Что-то, за чем можно ухаживать. Для чего можно жить. Ведь если ничего этого не будет, то зачем, Бога ради, тогда бороться?

И Мэри Пэт вешает трубку. Опершись спиной на стенку будки, она с неким оторопелым благоговением наблюдает, как мимо нее проезжает Фрэнк Туми.

* * *

Она вешает трубку ровно тогда, когда Бобби вдруг соображает, что надо было таки отследить ее звонок.

Но теперь уже поздно, и он просто тупо смотрит на телефон, вспоминая, почему вообще подсел на героин: когда ты под кайфом, то думаешь, что живешь в лучшем из миров. Когда кайф проходит, то оказывается, что это безнадежная гребаная помойка.

* * *

Мэри Пэт едет за Фрэнком обратно в Южку, опять же на расстоянии, снова положившись на догадку о том, что он направляется домой.

Ее риск вознагражден: он и правда тормозит перед своим домом на Западной Девятой. На улице так тихо, что слышно будет, если кто-то чихнет в соседнем квартале. Слышно даже, как скрипнули петли на дверце «Кадиллака».

«Бесс» хорошо разогналась. Мэри Пэт убирает ногу с педали газа, чтобы скрипучая старушка ехала накатом. Она ждет момента, пока Фрэнк закроет дверцу и наклонится повернуть ключ в замке.

«Вот и всё, – думает Мэри Пэт. – Свершилось. Я перееду на хрен этого ублюдка, включу заднюю и проедусь еще раз, чтоб уж наверняка, а потом смоюсь. Уеду, насколько хватит денег и везения. Едва ли получится далеко, чего обманываться. Меня пристрелят либо полицейские, либо парни Батлера, потому что живой я в тюрьму не сяду и в руки этим жукам навозным не дамся».

Однако Фрэнк замечает катящуюся на него машину и падает на землю. Он почти успевает заползти под свой «Кадиллак», но именно что почти: «Бесс» прокатывается ему по ноге. Из-под днища «Кадиллака» раздается пронзительный вскрик.

Мэри Пэт резко давит на тормоз и выскакивает из «Бесс».

В соседнем доме, а затем и у Фрэнка зажигается свет. Сам Гробовщик выполз из-под автомобиля и, стоя на одной ноге, пытается запрыгнуть на тротуар. Одновременно он лезет под куртку за оружием. Однако Мэри Пэт уже обошла «Кадиллак» и наставляет револьвер на Фрэнка. Парик скособочило на правую сторону. Она спускает курок. Мимо: судя по гулкому звону, пуля ударяет в чей-то мусорный бак ниже по улице. Фрэнк достает руку из-под куртки, но Мэри Пэт успевает прицелиться получше и выстрелить во второй раз. С матерным выкриком Фрэнк роняет пистолет и сгибается пополам. Из дыры в животе, сквозь прижатые пальцы, сочится кровь, поблескивая в ослепительно-ярком свете фонарей и заливая белые брюки.

Даже с пулей внутри он делает рывок к Мэри Пэт, но опрометчиво переносит вес на искалеченную ногу. Тут же вскрикивает – точнее, взвизгивает – и падает на четвереньки, а Мэри Пэт приставляет револьвер ему к темечку.

– Папа!

На крыльце дома стоит девочка; сзади ее за пояс удерживает, скрючившись, Агнес Туми. Мэри Пэт узнает младшую дочь Фрэнка – Кейтлин, принявшую свое первое причастие всего пару месяцев назад.

– Не делайте папе больно! – визжит девочка. – Пожалуйста, не надо!

Фрэнк хватает Мэри Пэт за ноги. Она бьет его рукоятью револьвера по затылку.

Кейтлин ревет навзрыд:

– Не бейте его!..

Из соседнего дома выбегает вооруженный битой Рори Трескотт. Мэри Пэт делает в его сторону предупреждающий выстрел – конечно же, мимо, однако Рори растягивается ничком на своем крыльце.

Фрэнк заваливается набок; из дыры в животе, будто из полусдохшего питьевого фонтанчика, пульсируя, льется кровь. Мэри Пэт подхватывает с тротуара его пистолет и сует себе за пояс.

Кейтлин Туми вырывается из материнской хватки и спрыгивает на лужайку.

– Уведи ее на хрен! – орет Мэри Пэт.

Агнес ловит дочку и прижимает к себе.

Мэри Пэт покрепче вцепляется в жирную влажную шевелюру Фрэнка и волочет его к «Бесс». Он до хрена тяжелый, будто холодильник кантуешь. Парик в процессе слетает с ее головы и падает в кровавый след, тянущийся за Фрэнком.

– Мэри Пэт!.. – восклицает Агнес. – Ах ты с-сука! Я тебя узнала!

Мэри Пэт открывает заднюю дверцу, заламывает Фрэнку руки за спину – сначала правую, потом левую – и защелкивает наручники на запястьях. Поднатужившись, заталкивает его тушу на сиденье, словно свернутый ковер. Толкает, пока он не оказывается в салоне весь. После чего захлопывает дверцу и обегает машину кругом.

– Я узнала тебя, слышишь? – продолжает орать Агнес. – Узнала! Узнала!..

Мэри Пэт прыгает на водительское сиденье, включает передачу и трогается с места. Через несколько кварталов сзади доносится сиплый стон Фрэнка:

– Из меня тут кровища хлещет…

– Я в курсе, – откликается Мэри Пэт.

– Я так могу насмерть истечь.

– Вот, блин, горе-то, Фрэнк… Ты даже, мать твою, не представляешь, как я расстроюсь.

Глава 29

Касл-Айленд когда-то и правда был островом, но теперь от него к материку протянулся бульвар Дэя, упирающийся в парковку, а дальше две пешеходные дорожки до парка Шугар-Боул – навеки оскверненного для Мэри Пэт места. Именно там Марти Батлер вручил ей саквояж с деньгами, дав понять, что детей у нее больше не осталось. Стоящий на Касл-Айленде замок тоже не замок, а форт. А именно Форт-Индепенденс. Нынешнее сооружение, возведенное в середине прошлого века, из гранита; прежде на его месте стояли два других, а первое было построено еще пилигримами.

Когда-то в форте размещался полк, где служил Эдгар Аллан По. Поговаривают, что события этого периода легли в основу одного из его самых известных рассказов, хотя Мэри Пэт ничего из По не читала, поэтому наверняка не знает[51]. Из школьных уроков краеведения ей запомнилось только, что за всю историю – ни когда здесь была крепость пилигримов, ни когда это был британский форт, ни когда он стал американским и, наконец, историческим памятником, принадлежащим Содружеству Массачусетс, – ни разу с его стен не открывали боевого огня. Однако, как и всё, что есть в Южке, крепость выглядит так, словно в любой момент готова к сражению.

Мэри Пэт пересекает парковку насквозь и выезжает на газон через бордюр у кафешки Салливана. От толчка Фрэнки, последние несколько минут пролежавший в отключке, с вскриком приходит в себя. От потери крови он ослаб и почти не понимает, что происходит. Слышно, как лязгают наручники – это он догадывается, что руки у него скованы. «Бесс» виляет по грунтовой тропинке, огибающей форт с севера. Склон ухабистый. Фрэнки регулярно постанывает от боли.

Следующую часть пути «Бесс» преодолевает с трудом, поэтому Мэри Пэт старательно вжимает педаль газа в пол. Когда автомобиль добирается до северо-западного угла стен, она уже давит на педаль всем весом. «Бесс» виляет задом, и Фрэнк с воплем скатывается на пол. Мэри Пэт что есть сил упирается в треклятую педаль и рычит сквозь стиснутые зубы в унисон надрывающемуся двигателю, заставляя старушку карабкаться дальше по склону. Уже у самой вершины колеса начинают буксовать. А это значит: всё, конец. Сейчас они заскользят назад, наверняка боком, потом перевернутся и покатятся кубарем.

– Ну что, Фрэнк? – окликает Мэри Пэт своего пассажира. – Сдохнем вместе!

Тот в ответ кричит что-то вроде: «Ты чокнутая манда, Мэри Пэт!..»

Однако в двигателе «Бесс», благослови господь ее старушечье сердце, вдруг открывается второе дыхание, которого хватает на последний рывок. Задние колеса перестают крутиться на месте, сцепляются с землей, и машина влетает на вершину холма.

Мэри Пэт не готова к тому, что четыре лысые шины на полной скорости угодят в сырую траву, и «Бесс» уходит в неуправляемый занос. Ей удается вывернуть руль перед самыми воротами, и, едва она выжимает тормоз, «Бесс» испускает последний дух. Двигатель, кашлянув, замирает, слышен только металлический стук и скрежет под капотом. Кузов сотрясается в судорогах, будто у машины приступ. Сначала сзади, а потом и из-под капота клубами валит бурый дым.

Мгновение Мэри Пэт чувствует себя так, будто у нее умерла кошка или собака. Выйдя, она похлопывает «Бесс», единственную свою личную собственность, по металлическому боку. Пытается придумать подобающие случаю слова, но в голову приходит только одно: «Спасибо».

«Бесс» продолжает биться в агонии, а Мэри Пэт вскрывает старый ржавый замок на воротах форта и распахивает их. Затем возвращается за Фрэнком и за волосы вытягивает его с пола машины.

Она ожидала от него больше злости. Понтов, угроз… Однако он податлив. Даже, пожалуй, поражен ее безжалостностью. Ударившись о землю, вскрикивает:

– Да твою мать, Мэри Пэт!.. Полегче, прошу тебя! Из меня сейчас кишки вывалятся!

Она рывком поднимает его на ноги и толкает внутрь форта. Идти сам он не в состоянии – едва перенеся вес на отдавленную ногу, сразу же падает, воя от боли. Мэри Пэт оставляет его корчиться на земле.

Внутренний двор форта овальный, в стенах проемы, ведущие в складские помещения. По верху тянется парапет с бойницами для пушек.

Она затаскивает Фрэнка в ближайший склад. Внутри совершенно пусто: ни дверей, ни мебели, ничего. Больше напоминает тюремную камеру, хотя, помнится, в школе рассказывали, что когда-то здесь хранили порох, оружие и провиант. Мэри Пэт усаживает Фрэнка спиной к стене и обнаруживает, что он снова в отключке.

«Слабак», – думает она с отвращением.

Достает из-за пояса его пистолет. Это «кольт» модели 1911 года, почти такой же, какой привез со Второй мировой ее дядя Кевин. Когда Мэри Пэт была маленькой и приходила к нему в гости, дядя Кев усаживал племяшку на колени и давал ей поиграться с пистолетом, только сначала разряжал его и проверял патронник. Он хранил оружие по двум причинам: во-первых, в качестве напоминания, на какие зверства способны люди по отношению друг к другу; а во-вторых, на случай если как-нибудь ночью ниггеры вдруг решат всех их перерезать.

А в конце концов рождественским утром шестьдесят второго года он застрелился из «кольта» сам.

Мэри Пэт обшаривает Фрэнку карманы, находит запасную обойму и убирает к себе в сумочку. Снимает с него куртку и, скомкав, прижимает к ране, после чего как можно туже приматывает к телу изолентой. Фрэнк что-то бубнит, не приходя в сознание.

Она осматривает ему ногу и чуть не блюет. Господи, неудивительно, что он не может на нее опереться. Ступня вывернута в противоположном направлении, а кости голени торчат наружу, будто сломанные ветки. Зрелище отвратительное, однако заставляет ее додуматься стянуть второй ботинок.

В нем спрятан нож.

Тот самый, интересно? Который он всадил ее дочери под ребра?

Мэри Пэт поднимает голову; Фрэнк, едва дыша, смотрит на нее.

– Ты в курсе, что тебе не жить?

Она пожимает плечами:

– Ну и что? Ты, Фрэнк, все равно пойдешь – ой, прости, поползешь – в ад вперед меня. Даже не сомневайся.

– Ты еще можешь отвезти меня в больницу. – Голос у него рассудительный, даже миролюбивый.

Мэри Пэт указывает большим пальцем за плечо:

– Увы, Фрэнк. Машина тоже не жилец.

– Тогда спустись вниз к Салливанской кафешке, там таксофон. – Он присовокупляет к дружелюбному тону не менее дружелюбную улыбку.

– А это зачем, позволь спросить?

– Вызовешь мне «Скорую». Или позвонишь Марти.

Мэри Пэт отвечает не сразу. В глазах у Фрэнка даже брезжит огонек надежды.

– Фрэнки… – произносит она предельно мягко. – Эту ночь ты не переживешь.

Он открывает было рот, но Мэри Пэт его перебивает:

– Тебе не спастись. Ни угрозами, ни заискиванием, ни подкупом ты не добудешь себе ни дня жизни.

Видимо, до этого момента Фрэнк еще думал, что у него есть шанс. Теперь он понимает – с полной ясностью, – что очутился внутри собственного кошмара. И проживает каждый его миг наяву.

Фрэнк заглядывает Мэри Пэт в глаза, а она не мигая глядит в ответ. Где-то за стенами форта вскрикивает чайка.

Лицо Фрэнка Туми багровеет и ожесточается от возмущения.

– Нет! – Он пробует вырваться из наручников. – Нет, сука! Ничего у тебя не выйдет! Слышишь, ты!..

Мэри Пэт кладет ладонь ему на лоб и резко прикладывает затылком о гранитную кладку.

– Поразительно, – произносит она, пока он моргает, пытаясь избавиться от пляшущих перед глазами искр. – И ты еще смеешь на меня злиться?.. Ты отнял у меня ребенка. Мою девочку, Фрэнк. И малыша, которого она носила в себе. Ты пользовался ею. Лишил ее нормальной жизни, а потом еще и всадил нож ей прямо в сердце. И как после этого ты можешь называть себя человеком? – Она подносит нож к его лицу. – Вот этим ты ее, да?..

Фрэнк переводит надменный взгляд с лезвия на Мэри Пэт.

– Не смей смотреть на меня так, как будто ты выше моей боли. Это моя боль.

И она делает надрез на его щеке.

– Твою мать!..

– Повторяю: не смей смотреть на меня.

Он косится на окровавленный нож, потом опускает глаза в пол.

– Я не убила тебя только потому, что хочу спросить: честно, как ты детей-то воспитываешь, а?.. Как ты можешь любить и при этом быть способен убить ребенка?

– Я много кого убил в своей жизни, Мэри Пэт.

– Я в курсе… Но она ведь ребенок…

Фрэнк пожимает плечами; наручники лязгают о стену.

– Я смотрю на это иначе.

Кровь крупными градинами падает с его щеки. Кап. Кап. Кап.

– На что «на это»?

– На все. Убивать людей – все равно что чистить снег: удовольствия никакого, но без этого никак, а значит, кто-то должен это делать. И мои дети тут ни при чем. Это просто мои дети, и точка. А твоя дочь…

– У нее есть имя.

– Джулз… – произносит Фрэнк. – От нее были одни неприятности. Сначала закатила скандал – мол, расскажет моей жене, что залетела от меня. Потом убила того парня и…

– Она его не убивала. Просто стояла рядом, когда…

– Нет, это была она, – Фрэнк мотает головой. – Камнем по затылку – это она.

Мэри Пэт с размаху бьет его кулаком по раздробленной ноге. Фрэнк издает истошный вопль – не человеческий, а скорее звериный, будто заживо раздираемая львом зебра, – и заваливается на земляной пол. Лежит там, глотая воздух и выпучив глаза от боли.

– Она не брала в руки камень, – произносит Мэри Пэт. – Не городи тут всякую чушь. Тебя там даже не было.

– Зачем мне врать, подумай? Какой с этого прок? – задыхаясь, спрашивает Фрэнк; в глазах у него стоят слезы. – Только не бей больше, пожалуйста… И конечно же, я там был. Прямо на платформе.

Мэри Пэт долго молчит, глядя на внутренний двор в свете половинчатой луны.

– Думаю… – кряхтя, произносит Фрэнк, пытаясь снова сесть. – Думаю, она решила так проявить акт милосердия.

Она резко разворачивается:

– Что ты сказал?

– Наверное.

– Какого милосердия?

Фрэнк не отвечает.

– Какого милосердия?!

– Я велел им поджарить парня.

– Ч-чего?..

– Поджарить. Бросить его на контактный рельс, – поясняет он. – Чтобы все чернозадые в городе знали, что будет, если они забредут в наш район.

Его куртка, обмотанная изолентой, пропитывается кровью. Сам Фрэнк весь уже бледно-синий, словно макрель.

– Джулз была против, все умоляла отпустить парня. – Он хмыкает. – Но отпускать его было нельзя, никак. Потому я и велел: «Так, на хрен, поджарьте его». Пацаны послушались – пацаны вообще народ послушный. Они подхватили ниггера и уже собирались бросить между рельсами, как Джулз со всего маху саданула его камнем по затылку. Весь план выставить дело несчастным случаем пошел насмарку. Парень окочурился мгновенно.

Мэри Пэт внимательно смотрит на Фрэнка: вот ведь штука, худшие из нас ничем на вид не отличаются от лучших. Они точно так же могут быть чьими-то сыновьями, мужьями, отцами. Любимыми. Способными любить. Человечными.

– И ты за это не смог ее простить? За милосердие?

Он шипит от боли.

– Она дала слабину. А где еще она расклеится? На допросе в полиции? В суде?.. Прости, Мэри Пэт, но в нашем районе есть правила. Ты либо живешь по ним, либо тебе незачем жить.

Она достает из сумочки револьвер и уже готовится размазать мозги Фрэнка по граниту, но тут слышит звук двигателя подъезжающего автомобиля.

Машина заезжает прямиком на территорию форта. Двор заливает светом фар. Хлопают дверцы.

– Ну что, Мэри Пэт, настало время платить по счетам! – раздается голос Марти Батлера.

Глава 30

Бобби просит коллег по департаменту в ближайшие пару недель сообщать о любых инцидентах, связанных с бандой Батлера, напрямую ему.

Долго ждать не приходится.

Он приезжает на Западную Девятую к дому Фрэнки Гробовщика Туми и выслушивает показания очевидцев: соседа, жены Фрэнка и его восьмилетней дочери. Рори Трескотт и Агнес Туми однозначно опознали в нападавшем и похитителе Мэри Пэт Феннесси. Похищение – это плохо. По всем правилам следует немедленно поставить в известность ФБР и передать дело туда[52].

«В другой раз, – решает Бобби, – не сегодня».

На тротуаре полицейские показывают ему пятно крови, а рядом – ботинок Фрэнка. Кровь также возле машины на месте столкновения, и еще длинный след там, где Мэри Пэт тащила тело. В этом следе лежит нечто вроде неотжатой головки от швабры – Бобби не сразу соображает, что перед ним парик.

Бобби вызывает по рации штаб департамента и передает Винсенту, чтобы связался со всеми, у кого есть источники в Южке. Кто-то же должен был видеть блондинку, несущуюся в ночи на развалюхе «Форд Кантри» 1959 года с раненным в живот мужчиной на заднем сиденье.

* * *

Когда Бобби уже вернулся в участок, позвонил патрульный из Сити-Пойнт и сообщил, что минут двадцать назад видел, как по бульвару Дэя несется машина, набитая, судя по всему, парнями Батлера.

Бульвар Дэя ведет только в одно место.

– Они ехали в сторону замка? – спрашивает Бобби.

– Ну, вообще-то, это форт, детектив.

Бобби закрывает глаза, делает глубокий вдох, медленно выдыхает, затем открывает глаза.

– Хорошо… Они ехали к форту?

– Да, детектив.

– Спасибо.

Бобби кладет трубку и быстрым шагом направляется в кабинет начальника.

Глава 31

– Чем дольше будешь тянуть, тем сильнее продлишь себе мучения! – кричит Марти.

Фрэнк хочет было отозваться, но Мэри Пэт тычет револьвером ему в нос и выразительно мотает головой. Он закрывает рот.

Судя по яркости фар, громкости голоса Марти и прочим шорохам, доносящимся снаружи, понятно, что они близко. Шагах эдак в пятнадцати. Не больше. По подсчетам Мэри Пэт, дверцы машины хлопнули четыре раза: значит, с Батлером минимум трое – может, пятеро, если набились в машину как селедки в бочку. Но это бросалось бы в глаза, а за Марти такого не водится.

Стало быть, их четверо.

По звуку шагов во дворе слышно, как они расходятся в стороны. Кто-то подходит очень близко к помещению, где сидят Мэри Пэт с Фрэнком.

Мэри Пэт ставит Гробовщика на его целую ногу и, поддерживая, ведет к дверному проему. Шаги снаружи замирают – видимо, их обладатели услышали шевеление внутри форта.

Выйдя во двор, Мэри Пэт приставляет револьвер к шее Фрэнка Туми. Брайан Ши, стоящий в паре шагов, от неожиданности поднимает свой пистолет.

– Нет-нет-нет, – произносит Мэри Пэт.

Брайан бросает взгляд на Фрэнка Туми – искалеченная нога, окровавленная куртка, примотанная изолентой на уровне живота – и опускает оружие.

– Кидай на землю, – велит Мэри Пэт. – Больше предупреждать не стану.

Он смотрит в глаза ей, затем Фрэнку. И кидает пистолет.

Остальные трое разошлись полукругом шагах в десяти за Брайаном. Дальше всех, на левом краю, Ларри Фойл. Марти торчит в центре, словно больной зуб в злобной ухмылке. Справа переминается с ноги на ногу Камыш. Все вооружены, но держат пистолеты опущенными.

– Ты там как, Фрэнк? – спрашивает Марти.

– Хреново, Марти.

– Ничего, мы тебя подлатаем.

– Знаю, Марти. Спасибо.

– А меня спросить сначала не хотите?.. – Мэри Пэт взводит курок и простреливает Фрэнку Туми шею насквозь.

Такого поворота эти люди, хоть и привычные к насилию, явно не ожидали. Ларри с Камышом просто замирают, оторопело раскрыв рты.

Марти издает душераздирающий вопль, как будто впервые в жизни потерял что-то по-настоящему для себя дорогое.

Брайан Ши нагибается за пистолетом.

Тело Фрэнка – теперь всего лишь мешок бесполезных органов – падает наземь. Его душа уже где-то на полпути в ад.

Мэри Пэт стреляет Брайану куда-то в район живота. Слышен вопль.

Марти уже целится в нее, и она трижды – бах! бах! бах! – палит в его сторону.

Непонятно, удалось ли ей попасть: Марти тут же покидает линию огня, а Ларри с Камышом бегут укрыться за машиной, беспорядочно паля. Целиться на ходу неудобно, выстрелы уходят куда-то вверх.

Мэри Пэт хватает Брайана Ши за шиворот, тот, матерясь, выгибает спину и роет пятками землю. Она приседает, стараясь по возможности закрыться его телом, и спиной вперед заволакивает его в складское помещение. Внутри Брайан изворачивается, обхватывает ее за колени и бодает в живот. Мэри Пэт бьет его с двух сторон по ушам. В одной руке у нее тяжелый револьвер, и Брайан сразу обмякает.

Она толкает его в угол и в прямом смысле начинает выбивать из него дурь. Пинает его ногами снова и снова, без остановки и без разбора. Не прекращает, даже когда понимает, что больше он ничего уже точно ей не сделает.

– Гребаные ублюдки, – шипит она сквозь зубы, – вы что, совсем по-другому не понимаете?!

Брайан сворачивается клубком, и она ждет минуту, не стошнит ли его, после чего садится сзади, крепко прижимается к его спине и обхватывает ногами его ноги. Отбрасывает револьвер – в барабане уже пусто – и достает из сумочки Фрэнков «кольт». Снимает с предохранителя, кладет запасную обойму на земляной пол рядом. Самой ей деваться некуда, однако и войти можно только через проем. Хотят достать ее – пускай сами лезут внутрь. Прикрываясь Брайаном, Мэри Пэт наводит пистолет на вход.

– Ты на хрен убила его… – наконец ошарашенно произносит Брайан Ши.

По голосу слышно, что гибель Фрэнка Гробовщика Туми никак не укладывается у него в голове. Как будто его иллюзии о лучшем мире вдруг разбились вдребезги.

– Да, убила.

– И прострелила мне бедро.

– Что ж, Брайан, если выберешься отсюда живым, до конца жизни будешь хромать, зато будет что рассказать.

Снаружи доносится какая-то возня. Судя по громкости, возятся где-то у машины.

– Ты его убила!

– А что тебя так поражает? Вы сами ведь только и делаете, что убиваете.

– Так то мы. Не ты.

Щелкает замок багажника.

Мэри Пэт обхватывает рукой Брайана за пояс и приставляет массивное дуло «кольта» ему к промежности.

– Какого хера?..

– Ты был там, когда убивали мою дочь? – шипит Мэри Пэт ему в ухо.

– Нет, не был, – вяло отвечает он. – Меня потом вызвали.

Во дворе что-то тяжело ударяется о землю, лязгает металл. Хочется посмотреть, что там, но для этого придется вылезти из-за Брайана и высунуться наружу. Там-то ей голову и снесут, так что нетушки, пусть делают что хотят. Однако любопытно все равно.

– А кто был? – спрашивает Мэри Пэт.

– Только Фрэнк. Марти сидел в соседней комнате.

– И что произошло?

– Говорят, у Джулз с Фрэнки случилась перепалка, она кинулась на него с кулаками. Ну, он выхватил нож и… сама понимаешь.

– «Сама понимаешь…» – с горечью передразнивает она.

– Вот, как-то так.

Мэри Пэт убирает пистолет от его промежности.

Снаружи все еще доносится возня и металлический лязг. Затем раздается приказ Марти:

– Давай сюда штатив.

«Штатив? На кой хрен им штатив?..»

Брайан шумно дышит через нос, видимо, чтобы как-то совладать с болью.

– Помнишь, в десятом классе, – произносит он, – как мы…

– Ну начинается, в воспоминания ударились… Решил надавить на жалость?

Он усмехается.

– Нет-нет, просто забавный случай вспомнился. Когда мы зарядили унитазы в учительском сортире…

– Ага, петардами, помню.

– Повеселились мы тогда знатно.

– Это точно, – соглашается Мэри Пэт. – Думаешь, это меня спасет?

Брайан молчит.

– Вот именно, – она кивает. – Тогда какого хрена это должно спасти тебя?

Лицо у него снова бесстрастное.

– Теперь Марти точно не отпустит тебя живой. Он любил Фрэнка как брата.

– Как брата, говоришь? – переспрашивает она с усмешкой.

– Ну да. А что не так?

– Что не так? Ты слышал, как он заорал, когда я убила Фрэнка?

Брайан задумывается, и постепенно его глаза и рот раскрываются от ужасного осознания.

– Ты больная. – Он с отвращением плюет на стену. – Совсем, на хрен, конченая.

Мэри Пэт смеется:

– Вы накачиваете свой же район героином. Заставляете женщин трахаться с незнакомцами за деньги. Растлеваете детей. Воспитываете свои копии, но еще более мерзкие. Грабите, убиваете… Но да, это я больная. Это я конченая. Ладно, Брайан, как скажешь.

Снаружи ее окликают:

– Мэри Пэт, дорогуша!

– Марти, дорогой! – отзывается она.

Легкий ветерок доносит его смех.

– Отпусти моего друга Брайана, и мы позволим тебе уйти.

– Нет, не позволите.

На мгновение повисает тишина, заполненная только стрекотом цикад.

– Тут ты, пожалуй, права… – Опять смешок. – Можно вопрос?

– Валяй.

– Я ведь тебе нехило так денег дал.

– Дал.

– Почему ты не забрала их и не уехала?

– А зачем?

– Ну, не знаю… Начать новую жизнь, устроить ее получше?

– Меня и прежняя жизнь устраивала. Но пришел Фрэнк и все разрушил.

– Так не я же! – восклицает он, весь из себя оскорбленная невинность. – Однако вредить ты начала всей моей организации.

– Ох Марти-Марти… – произносит Мэри Пэт.

– Что – «Марти»?

– Так все ведь из-за тебя. Вся эта гребаная мерзость. Она исходит от тебя и движет тобой.

– Дорогая, я что-то запутался… Что движет мной?

– Страх, – говорит Мэри Пэт.

– Страх?! – Он насмешливо ухает. – И чего это я, по-твоему, боюсь?

– Блин, Марти, это твои личные дела с Богом, но почти наверняка список длинный и печальный.

Снова повисает тишина. С залива доносится еле слышный плеск волн.

– Знаешь, дорогуша, кем я был на войне? – спрашивает Марти.

Сейчас что-то будет, догадывается Мэри Пэт. Уже вот-вот.

– Нет, не знаю.

– Я был стрелком.

– Ну и?..

– А если точнее, – добавляет он, – снайпером.

Хлопок винтовки она слышит только после того, как пуля пробивает ей правое плечо насквозь. Повинуясь инстинкту, который был у нее с самого рождения, Мэри Пэт резко наклоняется, и от следующего выстрела голова Брайана Ши лопается, как переспелый арбуз. Он не издает ни звука. Даже, наверное, не понял, что его убили.

Мэри Пэт успевает заползти в угол склада ровно перед тем, как в нее начинают палить из пистолетов. Еще две пули попадают в тело Брайана: одна пробивает ребра, другая разносит ему правое колено.

– Хватит! – приказывает Марти.

Ларри с Камышом прекращают пальбу, но в ушах у Мэри Пэт продолжает звенеть.

– Знаешь, что это было, дорогуша? – снова кричит Марти.

Она хочет ответить, но не может. Даже дышится с трудом. Внутри все сжалось, будто огромная ледяная рука пытается расплющить ей сердце.

– Это была пуля со стальной оболочкой. Калибр семь шестьдесят два, дульная скорость тысяча двести миль в час. Когда пройдет шок и всплеск адреналина – думаю, с минуты на минуту, – организм поймет, что ранен. Полагаю, сначала будет тяжело дышать. Кровь начнет стынуть. Будет трудно говорить. Думать тоже. Но ты попытайся. Я очень хочу, чтобы ты подумала над своими ошибками – главной из которых было отвергнуть мою щедрость и мой дружеский жест. Поразмысли хорошенько, время есть, – говорит Марти, – потому что добивать тебя я не стану. Нет, я буду сидеть здесь, дышать ночным воздухом и наслаждаться сигаретой, пока ты, гребаная неблагодарная корова, истекаешь кровью.

Горло Мэри Пэт вдруг наполняется жаркой мокротой. Она прокашливается, сплевывает и тут же понимает, что это вовсе не мокрота. Это кровь.

Хреново, конечно, но что поделаешь.

С той минуты, когда Марти вручил ей саквояж с деньгами, она знала, что не остановится, пока все причастные к гибели ее дочери не поплатятся. До Марти она так и не дотянулась, и это обидно, но подобраться к королю непросто. Всегда было непросто.

Но черт побери, какой переполох она устроила среди его свиты…

И теперь он хочет, чтобы она лежала здесь. Истекая кровью. В ожидании крыс.

«Было бы здорово снова повидаться с Дюки, – хотя она понимает, что все равно будет тосковать по Кен-Фену. – Перехватим по баночке пива, посидим, вспомним, как здорово проводили время, когда только поженились».

– Эй, Марти… – произносит она, но голос ее звучит до тревожного слабо.

– Что, дорогуша?

Мэри Пэт поднимается, и помещение вдруг начинает вращаться у нее перед глазами. Ее отбрасывает на стену.

– А с чего ты вообще взял…

Держась рукой за камни, она идет вперед. В легкие будто кто-то залил клея.

«И еще Ноэл. Разве не прекрасно будет снова увидеть Ноэла?»

– Что-что?

– С чего ты вообще взял, – повторяет она, – что мне есть дело до приказов…

Еще несколько шагов по стеночке. Мимо Брайана Ши с вишневым пирогом вместо лица.

– Не слышу тебя! – произносит Марти.

– …до приказов… такого трусливого… ничтожества… вроде тебя?..

«Я иду к тебе, Джулз. Жди, девочка моя, скоро буду».

Мэри Пэт выходит на освещенный луной двор и поднимает пистолет. Даже успевает выстрелить один раз, может, два, а потом по ней открывают ответный огонь.

Глава 32

Федеральное постановление о десегрегации государственных школ Бостона вступает в силу утром 12 сентября 1974 года. Автобусы с чернокожими школьниками направляются в старшую школу Южного Бостона, сопровождаемые полицейским конвоем. Полиция снаряжена для разгона демонстраций. На подъезде к школе вдоль улиц выстроились несколько сотен белых протестующих – и взрослых и детей. Сначала они скандируют «Ниггеры, валите обратно!», потом их крики перерастают в «Ниггеры, сдохните!» и «Не дождетесь, Южка не отпустит!». Кто-то держит плакаты с изображениями обезьян. Один из демонстрантов размахивает веревкой с петлей.

Кирпичи набрали со стройки на Западном Бродвее. Те, кто не успел подсуетиться, обходятся камнями. Однако больше всего шума и урона создают именно кирпичи, летящие в окна автобусов. Дети внутри быстро понимают, что нужно прятаться под сиденьями. Единственный пострадавший – девочка, которой осколок стекла угодил в глаз. Ее госпитализируют, и зрение удается спасти.

В само́й старшей школе Южного Бостона чернокожие ученики видят то, что каждый день видели в своих школах, но не ожидали увидеть здесь: в первый день учебного года на уроках нет ни одного белого ученика.

Узнав об этом, демонстранты принимаются скандировать: «По-бе-да! По-бе-да! По-бе-да!..»

* * *

Несколькими часами ранее, в четыре утра, тело Мэри Пэтриши Феннесси забирают со двора Форт-Индепенденс на Касл-Айленд и перевозят в отделение судмедэкспертизы округа Саффолк.

Бобби с Винсентом и наспех сколоченным отрядом детективов и патрульных прибыли к форту минут через пять после гибели Мэри Пэт. Там они нашли Марти Батлера и его людей, которые собирали стреляные гильзы и почти готовы были уезжать. Они не сопротивлялись. На все их оружие была лицензия. Они объясняли произошедшее самообороной: мол, Мэри Пэт у них на глазах убила Фрэнка Туми, а потом принялась стрелять по ним. Брайан Ши, по словам Марти, «угодил под перекрестный огонь».

Бобби велел всех задержать, а также конфисковал оружие и штатив для снайперской винтовки, однако почти не сомневался: осмотр места преступления покажет, что события разворачивались в точности так, как описал Марти. Уж очень самоуверенно он держался. Можно было бы – при желании – выдвинуть обвинения, хотя бы потому, что Брайан Ши погиб по вине троих товарищей, решивших устроить самосуд. Однако шансы, что дело дойдет до суда присяжных, примерно так же малы, как и того, что у Брайана Ши заново вырастет лицо.

Дру Каррен извлекает из тела Мэри Пэтриши Феннесси пять пуль. Смертельным стало попадание пули калибром 7,62 миллиметра точно в сердце, однако патологоанатом уверяет, что другая пуля из той же винтовки, еще раньше угодившая ей в правое плечо, доконала бы женщину минут через десять.

– Только в сердце, и никак иначе, – рассказывает Бобби несколько дней спустя своей подруге Кармен. – В противном случае она ни за что не остановилась бы.

* * *

На следующий день после гибели Мэри Пэт в департамент полиции звонит Каллиопа Уильямсон. Они немного беседуют, потом Бобби извиняется, что уехал сразу после отпевания и не был на поминках Огги.

– Ничего страшного, – говорит Каллиопа. – Вы хороший человек.

«Ну да?» – думает Бобби скептически.

– А правда, – спрашивает мать Огги, – что она помогла поймать подростков, которые убили моего сына?

– Вы про миссис Феннесси?

– Да.

– Где вы об этом узнали?

– На работе. Все женщины, которые с ней дружили, называют ее предательницей и крысой.

– Слышал, у вас случилась размолвка.

– Да. И я не раскаиваюсь ни в едином слове.

– Никто этого и не ждет. Что бы вы ей ни сказали, уверен, она это заслужила.

– Но она все равно помогла поймать убийц моего сына?

– Она сделала гораздо больше, – говорит Бобби.

– Что вы имеете в виду?

– Человек, по вине которого погиб ваш сын, больше никому не причинит вреда.

– И все благодаря ей?

– Да. Я не хочу сказать, будто она сделала это, чтобы отомстить за Огги. Очень сомневаюсь. Но справедливость тем не менее восторжествовала.

Каллиопа Уильямсон молча переваривает услышанное.

– Вы придете к ней на похороны? – спрашивает она.

– Зависит от того, когда они состоятся. Если в тот день я буду дежурить, то нет. Если попадет на выходной, то да.

Каллиопа снова долго молчит, затем говорит:

– Тогда, может быть, увидимся, – и вешает трубку.

* * *

После гибели сестры Большая Пег Маколифф целыми днями висит на телефоне, собирая родственников на похороны. Донни, сейчас проживающий в Фолл-Ривер, говорит, что приедет, а также попробует передать весточку Биллу, который уже не в Нью-Мексико, а, возможно, в Хартфорде. Пег удается дозвониться до тетки и каких-то двоюродных родственников; все обещают быть, если получится.

Ее, однако, напрягает, что она не может вспомнить свои последние слова, обращенные к Мэри Пэт. Нет, она помнит их последнюю встречу и что говорили об исчезновении Джулз. Помнит, как проводила сестру до двери, но вот что сказала ей на пороге – как отрезало. И это не дает Пег покоя. Ты обязан помнить свои последние слова, сказанные кому-либо.

В Коммонуэлсе на нее порой странно косятся, как будто зараза Мэри Пэт могла перекинуться и на Большую Пег. Этот ущерб семейной репутации бесит. На восстановление доброго имени наверняка уйдет не один год.

– Ну да, конечно, с Джулз обошлись очень жестоко, – говорит Большая Пег, когда Донни перезванивает, – но вообще-то она сама играла с огнем. Вот и обожглась.

– Она же была всего лишь ребенок.

Эти слова почти пронимают Пег, но она отмахивается.

– Ну и что тут поделаешь? – произносит она.

– Да уж, – говорит Донни. – Против власти не попрешь.

– Вот и я о том же.

– Никто и не спорит.

– К тому же все мы знаем, что если Мэри Пэт уперлась…

– Этот ее взгляд? – Донни прыскает. – Да уж, до нее тогда не достучаться.

– Вообще никак.

– В общем, Билли сказал, что приедет.

– Ну ни фига себе… – Пег закуривает, с удивлением осознавая, что рада будет увидеть двух своих братьев спустя столько лет. – Прямо семейные посиделки какие-то.

– Ага.

– Вот.

– Ну ладно, давай тогда, – говорит Донни.

– Ага, давай.

Разговор окончен.

Большая Пег садится у окна, курит и смотрит на окружающую застройку. Среди домов она замечает клочок асфальта, где они с Мэри Пэт детьми играли в бабки, классики или резиночки. Между ними не было большой сестринской любви, но они хорошо проводили время. Пег прямо видит их тогдашних, на мгновение слышит смех и разговорчики, отражающиеся эхом от стен. И вдруг ее всю – сердце, легкие, желудок – скручивает от отчаянного укола боли. Волна опустошенности прокатывается по всему телу, в конце концов достигая мозга.

Как она потеряла сестру?

Где теперь душа Мэри Пэт?

Почему все так кончилось?..

Взгляд Большой Пег задерживается на голубе, сидящем на карнизе дома напротив. Он что-то клюет: то ли присохшую жвачку, то ли помет другого голубя. Впрочем, неважно; главное – он делает то, что ему положено.

Оцепенение откатывает, в груди больше не щемит.

Почему все так кончилось? Да потому что хоть сердце у Мэри Пэт и доброе, напоминает себе Большая Пег, мать она, по правде сказать, хреновая. Все очень просто: она баловала детей, вот они и возомнили о себе невесть что. Разрешала им огрызаться, почти не порола, отдавала последний цент, если попросят. А когда потакаешь человеку во всем, он тебя не благодарит, нет. Он наглеет. Начинает требовать чего-то, на что права не имеет.

Это как с цветными и школами.

Как с Ноэлом и наркотиками.

Как с Джулз и женатым мужчиной.

Пег не может винить себя за ошибки Мэри Пэт, не может скатываться в самобичевание, ведь она идет по ровной дорожке, как и положено примерному гражданину. Это Мэри Пэт занесло в какие-то овраги, где она в итоге и увязла.

Наконец Пег вспоминает последние слова, которые сказала сестре. Она говорила о детях и теперь, оглядываясь назад, осознаёт, насколько пророчески это прозвучало:

«Нельзя во всем им потакать».

* * *

Накануне похорон Мэри Пэт сын Бобби попадает в больницу. Он катался с друзьями на скейте рядом с домом матери, на улице с большим уклоном. Попытался объехать колдобину, врезался в припаркованный у обочины «Бьюик» и перелетел через капот. В итоге сломал левую ногу в трех местах: ступня, лодыжка и берцовая кость.

Повреждения, к счастью, несерьезные. Хирург вправляет все в два счета.

Бобби и Шеннон сидят по обе стороны койки сына в больнице имени Карни. Гипс как будто крупнее самого мальчика: большой белый придаток, растущий из колена и подвешенный на перевернутую металлическую скобу наверху. Брендан в хорошем настроении – правда, немного рассеянный после наркоза. На лице непонимающая улыбка: мол, как я здесь очутился? Тетушки и даже дядя Тим приходят его проведать, приносят игрушки, открытки, книги. Пишут глупые пожелания на гипсе. Они так шумят, что медсестры вынуждены постоянно на них шикать. Наконец всех, кроме отца с матерью, выставляют из палаты.

Брендан тихо посапывает. Шеннон смотрит через койку на Бобби и произносит: «Наш мальчик», и голос у нее надламывается, потому что в Брендане впервые что-то сломалось. Он почти не болел, ни разу не травмировался. Даже вывихов у него не было.

Бобби кивает, стараясь сохранять бодрое и уверенное выражение лица.

Шеннон выглядит потрепанно. Именно она привезла Брендана в больницу, сидела с ним два часа, пока не приехал Бобби. Он предлагает ей съездить домой, отдохнуть, освежиться, принять душ, наконец.

Поначалу Шеннон отнекивается, но мальчик спит, а на улице темнеет. В итоге она собирает вещи, целует сына в лоб и грозит Бобби пальцем на прощанье. Глаза у нее красные от слез.

Когда она уходит, с лица Бобби спадает улыбка, которую он налепил на себя с самого прихода – мол, все будет хорошо, папа тут, он со всем справится… Он живо представляет себе, как выглядит нога Брендана под гипсом: вся распухшая и посиневшая, исчерканная черными швами. Хирурги разрезали ее, будто рождественскую свинью, чтобы влезть туда инструментами и соединить разломившиеся, словно хлебные палочки, кости. И хотя Бобби благодарен – чертовски благодарен – современной медицине, ему все равно это кажется надругательством.

Но ведь могло быть гораздо хуже. Брендан приземлился бы на голову, свернул бы шею, сломал бы позвоночник…

«Могло быть и хуже». Эту мантру в семье Бобби повторяли сколько он себя помнит. И он с ней согласен.

Против воли ему приходится смириться с тем, что он осознал, еще когда впервые взял сына на руки в родильном отделении больницы Святой Маргариты, но лишь теперь ощутил в полной мере. И все из-за чертова гипса.

«Я не смогу тебя защитить. Я буду стараться, я научу тебя всему, что знаю. Но я не смогу всегда быть рядом, когда мир решит огрызнуться. И даже если буду, нет никакой гарантии, что я смогу ему помешать. Я люблю тебя, я всегда тебя поддержу, но уберечь от всего не смогу… И это пугает меня до чертиков. Каждый день, каждую минуту, каждый удар сердца».

– Пап?

Бобби отрывает взгляд от гипса и смотрит в заспанные глаза сына.

– Да, воробей?

– Это просто нога.

– Знаю.

– Тогда чего плачешь?

– Да так, аллергия…

– У тебя нет аллергии.

– Заткнись.

– Очень по-взрослому.

Бобби улыбается, но ничего не говорит. Он пододвигает стул поближе к койке, берет сына за руку и касается губами костяшек его пальцев.

* * *

Похороны Мэри Пэтриши Феннесси проходят 17 сентября в девять утра. Народу немного. Каллиопа Уильямсон, держась в дальнем углу, замечает в первых рядах копию Мэри Пэт, только крупнее и толще, с группкой растрепанных детишек, которым явно не помешала бы ванна. На соседней скамье сидят двое пожилых мужчин с редеющими волосами, лицами отдаленно напоминающие ту женщину и Мэри Пэт.

Родня, стало быть.

Еще есть несколько монашек из Мидоу-лейн-мэнор, но из коллег – никого. В церкви, способной с легкостью вместить тысячу, едва набирается пара десятков человек.

Детектива Бобби Койна нет. Занят, значит, не сомневается Каллиопа, ведь она точно знает, что слово он держит. Прямо как ее Реджинальд.

В другом конце зала, напротив Каллиопы и тоже в углу, стоит широкоплечий мужчина приятной наружности и с добрым взглядом. На нем неладно скроенный костюм и неумело завязанный галстук. В руке он держит платок, которым молча и часто промакивает глаза.

Она уже видела его раньше: он, бывало, забирал Мэри Пэт после работы. Это ее муж. Бывший. Их не представляли друг другу, но Каллиопа знает, что его зовут Кенни, хотя чаще называют просто Кен-Фен.

После службы она догоняет его на ступенях церкви, представляется и выражает соболезнования. Не только по погибшей супруге, но и по падчерице.

– Вы – Соня? – спрашивает Кен-Фен.

Она мотает головой:

– Никто меня так не зовет.

– А… Мне казалось…

– Это все из-за работы: я как-то рассказала, что в детстве отец называл меня Соней, а они и запомнили. Я потом говорила, что больше никто и никогда так меня не называл, но это они решили пропустить мимо ушей. Оставили мне кличку, будто я их домашняя зверушка.

Он вздыхает:

– Что ж… Соболезную вашей утрате.

Каллиопу бросает в жар, будто ее сердце пронзили металлическим шампуром, но она берет себя в руки.

– Здесь многие кого-то да утратили, – говорит она.

Остальные собравшиеся постепенно покидают церковь, но к Каллиопе с Кен-Феном никто не приближается, не выражает мужчине соболезнований. Наоборот, обходят его по широкой дуге, будто прокаженного.

Наконец все расходятся, а они вдвоем молча остаются стоять на ступенях. И есть в этом молчании нечто странно уютное.

– Выпить, случаем, не желаете?

– Я? Только за.

* * *

Они идут в ближайший бар, мимо плакатов и граффити на стенах, читать которые Каллиопа отказывается. Она и так знает, какая мерзость там написана. Эта мерзость окружает их сейчас везде: висит в воздухе, болтается на фонарных столбах. Черт возьми, Каллиопа даже чувствует ее на языке, будто застрявший в зубах кусочек алюминиевой фольги.

Этот бар, по словам Кен-Фена, работает по восемнадцать часов в день. Тут обслуживают персонал электростанции, все три смены. Для десяти утра здесь порядочно народу. За стойкой двое барменов, по залу ходит официантка.

За десять минут, что они тут сидят, никто не обращает на них внимания. Мускулистый мужик и негритянка – все делают вид, будто их нет. Официантка четыре раза проходит мимо их столика. Бармены время от времени ловят их взгляды. Но принимать заказ никто не собирается.

Когда официантка проплывает мимо в очередной раз, Кен-Фен нерешительно машет ей рукой. Та бросает на него беглый взгляд, но тут же отворачивается и идет дальше.

Повернувшись к Каллиопе, Кен-Фен криво усмехается и качает головой.

– Хорошо, что у меня есть заначка… – Он достает из-под пиджака фляжку.

– У меня тоже, – так же криво усмехается Каллиопа, доставая из сумочки свою фляжку, подарок Реджинальда на их девятую – или десятую? – годовщину свадьбы.

Оба ставят фляжки на стол.

– За что будем пить?

– За мертвых, конечно же, – отвечает Каллиопа.

– Само собой.

Они чокаются и выпивают.

– Еще по одной? – спрашивает Кен-Фен.

– О, одной я точно не ограничусь.

Он смеется:

– Нет, я имею в виду: еще один тост.

Она снова поднимает фляжку:

– За живых, – произносит Кен-Фен.

– За живых, – кивает Каллиопа.

Они выпивают.

* * *

После выдачи из отделения судмедэкспертизы округа Саффолк тело Джулии Феннесси – Джулз – захоранивают на кладбище Форест-Хиллз в районе Джамайка-Плейн. По завещанию матери гроб помещают в мавзолей на небольшом склоне в южном углу кладбища. Ежемесячно из фонда Мэри Пэт Феннесси выделяются деньги, чтобы у входа в мавзолей стояли свежие цветы. И дополнительно оплачивается еще одна странная прихоть: каждый будний день помощник сторожа Уинслоу Джейкобс обязан проводить в мавзолее полчаса с транзисторным приемником, настроенным на WJIB, местную радиостанцию классической музыки.

За свою жизнь Уинслоу чего только не делал, но эта работенка, пожалуй, самая странная. Впрочем, жаловаться не на что: главный сторож, Гейбриел Харрисон, приплачивает ему за эту обязанность еще пятнадцать долларов в неделю (а значит, сам Гейбриел получает минимум тридцатку), и, по правде сказать, через месяц Уинслоу входит во вкус. Это, по сути, дополнительный перерыв, да и музыка начинает ему нравиться.

Со временем у него вырабатывается привычка беседовать по вечерам с Джулией Феннесси. Он рассказывает ей про своего сына, кладущего асфальт где-то в Калифорнии; про двух дочерей, у которых уже есть свои дети и которые живут недалеко от Бостона; про женину стряпню, которая, конечно, никаких наград не соберет, но зато вкус у нее домашний, а чего еще надо. Он рассказывает ей про отца, который никогда не любил Уинслоу, и про мать, как бы в противовес любившую его вдвое крепче… Он рассказывает Джулз Феннесси все, что может вспомнить про свою жизнь, про все взлеты и падения, несбывшиеся мечты и неожиданные радости, мелкие трагедии и незначительные чудеса.

От автора

Хочу выразить безграничную благодарность следующим людям.

Моему редактору Ноа Икеру, без устали заставлявшему меня писать конкретнее и лаконичнее.

Читателям первых черновиков: Кэри Антолис, Брэдли Томасу, Ричарду Плеплеру и Дэвиду Шелли.

Читателям поздних черновиков: Майклу Корите, Джерри Лихэйну и Дэвиду Робишо.

Моей супруге Чисе. Бо́льшая часть романа была написана в Новом Орлеане параллельно с работой над телесериалом «Черная птица», в разгар пандемии коронавируса, среди луизианского пекла и гроз. Ах да, про ураган чуть не забыл!.. И через все это я прошел благодаря твоей любви, поддержке и мудрым советам, на которые не смел даже надеяться. Посвящаю этот роман тебе, родная.

Примечания

1

Перевод А. Антипенко. – Здесь и далее прим. пер.

2

От англ. bus – автобус.

3

Тай-дай (от англ. tie-dye – «завяжи и покрась») – стиль покраски одежды, популярный на рубеже 60–70-х гг. XX в., когда ткань скручивают и пропитывают краской, в результате чего получается узор.

4

«Харрингтон» – легкая куртка с эластичной резинкой на поясе. Обычно шьется из хлопковой ткани, а подкладка – из шотландской шерсти, спереди застегивается на молнию. Свое название куртка получила благодаря Родни Харрингтону, персонажу сериала «Пейтон-Плейс» 1960-х гг.

5

По-английски это район Бостона называется Саути (Southie).

6

«Шлиц» (Schlitz) – пиво Пивоварни Йозефа Шлица, основанной в г. Милуоки, штат Висконсин, в 1849 г. Начиная с 1902 г. эта фирма неоднократно становилась крупнейшим производителем пива в США. «Лакиз» – сигареты американской марки «Лаки страйк», одной из старейших в мире.

7

Роллер-дерби – командный контактный вид спорта (преимущественно женский) на роликовых коньках-квадах. Матч (баут) проходит на овальном треке. Специальные игроки, джеммеры, набирают очки, обходя противников на круг и более; задача остальной команды – блокировать продвижение джеммеров противника.

8

Монумент в Дорчестер-Хайтс – мраморная башня высотой 35 м, посвященная событиям американской Войны за независимость, в частности эвакуации английских войск, осаждавших Бостон в течение 11 месяцев, 17 марта 1776 г. под напором Континентальной армии Джорджа Вашингтона.

9

Научные христиане – последователи религиозного течения под названием Христианская Наука, основанного Мэри Бейкер-Эдди в 1879 г. на основе либерального протестантизма. Объединены в Церковь Христа-Ученого.

10

«Келлогс» (Kellogg’s) – крупная американская компания – производитель сухих завтраков и продуктов, в частности таких брендов, как цветные хлопья-кольца «Фрут Лупс» и чипсы «Принглз».

11

«Зейр» (Zayre) – американская сеть розничных дискаунтеров, существовавшая с 1956 по 1990 г.

12

Уильям Дж. Дэй (1876–1950) – судья родом из Южного Бостона; был девятым главой массачусетского отделения «Рыцарей Колумба» – католического братства, занимающегося благотворительной и социальной деятельностью, «продолжая дело» Христофора Колумба, который принес христианство в Новый Свет.

13

Атенрай – поселок в Ирландии. Как и многие населенные пункты страны, пострадал в ходе Ирландского картофельного голода 1845–1849 гг. Многие жители погибли, многие эмигрировали (в частности, в США). Оставшиеся были вынуждены воровать еду с соседских полей. История одного юноши, которого поймали на воровстве и сослали в Австралию, в 1979 г. ляжет в основу фолк-баллады The Fields of Athenry («Поля Атенрая») Пита Сент-Джона.

14

Бойлермейкер – коктейль из крепкого алкоголя (как правило, виски) и пива. Главная отличительная особенность в том, что напитки подаются отдельно. Основной способ употребления: стопку с виски бросают в кружку с пивом, а потом получившуюся смесь быстро выпивают, пока не осела пена. Можно также просто выпить виски, а затем запить пивом.

15

Билли Джек – главный герой четырех боевиков в стиле вестерн, написанных и снятых Т. Лафлином, который также исполнил главную роль. По сюжету фильмов, первый из которых, «Рожденные неприкаянными», вышел в 1967 г., ветеран Вьетнамской войны, бывший «зеленый берет» и мастер хапкидо Билли Джек защищает слабых от бандитов, часто наперекор органам правопорядка.

16

Кембридж – город в штате Массачусетс, отделенный от Бостона рекой Чарльз. В нем располагаются одни из ведущих вузов США: Гарвардский университет и Массачусетский технологический институт.

17

8 августа 1974 г., опасаясь импичмента в связи с Уотергейтским скандалом, 37-й президент США Ричард Никсон, единственный в истории страны, был вынужден досрочно сложить с себя полномочия. 9 августа, за несколько часов до того как отставка вступила в силу, он покинул Белый дом на президентском вертолете.

18

Кретек – разновидность сигарет индонезийского производства, не имеющих фильтра. Их начинку на одну треть составляет табак, а остальное – измельченная гвоздика и разнообразные добавки, содержащие специи, сушеные фрукты и т. п.

19

Каталог «Сирса» – один из крупнейших почтовых каталогов, выпускавшийся компанией «Сирс, Роубак энд Ко.» начиная с 1893 г. В нем содержался широкий ассортимент самых разных товаров: от хозяйственных мелочей и одежды до автомобилей. Жители небольших городков, у которых каталог пользовался наибольшей популярностью, называли его «Книгой желаний».

20

«Сиддхартха» – роман-притча немецкого писателя Г. Гессе, написанный в 1922 г. Повествует о молодом брахмане по имени Сиддхартха, который по ходу повествования обретает просветление. «Жестяной барабан» – роман немецкого писателя Г. Грасса, написанный в 1959 г. В центре повествования – история Оскара Мацерата, рассказанная им самим во время пребывания в психиатрической лечебнице. В свой третий день рождения он в знак протеста против обывательской жизни взрослых отказывается расти.

21

Трайфекта – вид ставки на спортивные состязания, в которой участник угадывает не только всех трех победителей, но и порядок их следования на подиуме.

22

Касл-Айленд (букв. «Замковый остров») – участок суши в Бостонской бухте. Ранее остров, ныне соединен с материком насыпью. С 1634 г. использовался для фортификационных сооружений. После Второй мировой войны расположенный на нем Форт-Индепенденс (Форт Независимости) стал музейной достопримечательностью.

23

Джеймс Скотт Гарнер (1928–2014) – американский киноактер, лауреат премий «Эмми» и «Золотой глобус».

24

«Ангелы ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов, основанный в 1948 г. Имеет филиалы во многих странах мира. По мнению полиции, представляет собой «мотобанду»; их обвиняют в наркоторговле, рэкете, убийствах и т. д.

25

«Серпико» – американский биографический фильм 1973 г. В его основу легла одноименная книга П. Мааса о нью-йоркском полицейском Фрэнке Серпико, который обнаруживает в своем участке коррупционную сеть, не только охватывающую большинство сослуживцев, но и проникшую в высшие инстанции.

26

«Леттерман» – школьная куртка с нашитой на ней буквой-монограммой учебного заведения. Выдается в качестве знака отличия за спортивные успехи при выступлении за школьную сборную. На куртку также наносятся прочие награды, полученные учащимся.

27

«Джей-Си-Пенни» (JCPenney) – одна из крупнейших американских сетей розничной торговли, основанная в 1902 г. Занимается продажей одежды и обуви различных торговых марок, в том числе и собственного производства.

28

«Бостон Ред Сокс» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге.

29

Ирландский картофельный голод (Великий голод в Ирландии) – крупный продовольственный кризис в 1845–1849 гг. Был спровоцирован массовым заражением картофельных посевов, но главной причиной стала экономическая политика британского правительства. В результате голода погибли около миллиона человек, еще миллион эмигрировали, а население Ирландии сократилось почти на четверть.

30

Спонсор – как правило, тоже член Общества анонимных наркоманов, который берет на себя роль наставника и контролера для наркомана, пытающегося завязать. Не обязательно друг или близкий человек, но тот, кому зависимый доверяет.

31

Чек (тж. заливное поле) – огороженный валами участок пахотной земли, который заливают водой. Используется для выращивания риса и подобных культур.

32

Пэдди (англ. paddy, от имени Патрик) – национальное, часто оскорбительное, прозвище ирландцев.

33

Тряпичная Энни – персонаж детских книг американского художника-карикатуриста и писателя Дж. Грулла. Выглядит как тряпичная кукла с рыжей пряжей вместо волос и треугольным носом. На основе ее образа была изготовлена популярная детская игрушка.

34

Тед Уильямс (1918–2002) – американский бейсболист и менеджер, считается одним из лучших отбивающих в истории бейсбола. Всю свою 19-летнюю карьеру в Главной бейсбольной лиге выступал за клуб «Бостон Ред Сокс».

35

«Никого нельзя назвать счастливым прежде его смерти» – высказывание приписывается Солону, афинскому политику, одному из «семи мудрецов» Древней Греции.

36

Актуарий – специалист в области актуарных расчетов, экономики и финансов, решающий задачи финансовой безопасности, оценки рисков и разработки математически обоснованных страховых, финансовых, инвестиционных, социальных и пенсионных схем, статистического анализа с целью определения вероятностей страховых событий, заболеваний и смертей, ущербов от стихийных бедствий и катастроф.

37

Ракель Уэлч (1940–2023) – американская киноактриса, секс-символ 1970-х гг. «Самая желанная женщина» тех лет по версии журнала «Плейбой».

38

Бонги – небольшие кубинские парные барабаны, на которых играют сидя, зажав их между коленями. Удары наносят пальцами или ладонями.

39

Стокли Кармайкл (1941–1998) – американский политический активист тринидадского происхождения, участник движения за гражданские права и международного Панафриканского движения. После убийства Мартина Лютера Кинга стал призывать чернокожих к началу партизанской войны. Эмигрировав из США в Гвинею, принял имя Кваме Туре.

40

Малколм Икс (1925–1965) – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих. Будучи одним из лидеров религиозно-националистической организации «Нация ислама», активно выступал за превосходство черной расы и предсказывал скорую гибель всего европеоидного населения мира.

41

«Назад в Африку» – движение, зародившееся в США в XVIII–XIX вв., целью которого было возвращение потомков чернокожих рабов на «историческую родину». Несмотря на то что мало кто в итоге согласился покинуть Америку, одна из инициатив данного движения привела к созданию на территории Африки независимого государства Либерия.

42

«Подпольные синоптики» – в 1969–1977 гг. боевая организация, которая выросла из радикального крыла движения «Студенты за демократическое общество», выступавшего против войны во Вьетнаме. Ее целью было создание белой боевой силы в союзе с движением за освобождение чернокожих для уничтожения американского империализма и установления бесклассового коммунистического общества. Название организации происходит от строчки You don’t need a weatherman to know which way the wind blows («Вам не нужен синоптик, чтобы знать, куда дует ветер») из песни «Subterranean Homesick Blues» Боба Дилана.

43

«Фракция Красной армии» – в 1968–1998 гг. немецкая леворадикальная террористическая организация, проводившая городскую партизанскую войну против государственного аппарата и класса буржуазии, образовавшихся на территории Германии после ее поражения во Второй мировой войне. Названа в честь революционных армий СССР, Китая и Кубы.

44

«Гарри О» – американский сериал, транслировавшийся с 1974 по 1976 г. Главный герой – Гарри Оруэлл, полицейский, который из-за ранения в спину был вынужден уйти в отставку и переквалифицироваться в частного детектива.

45

Спиричуэлс – жанр духовных песен афроамериканцев-протестантов, сложившийся в 1960–1970-х гг. Он берет начало из песен рабов американского Юга и церковных гимнов. Основную тематику составляют ветхозаветные сюжеты, особенно связанные с тематикой освобождения.

46

SWAT (изначально Special Weapons Attack Team – штурмовая группа со специальным вооружением; в настоящее время расшифровывается как Special Weapons And Tactics – «специальное оружие и тактика») – полицейские отряды быстрого реагирования, использующие легкое оружие армейского типа и специальные войсковые тактики. Привлекаются для операций, связанных с высоким риском, которые выходят за пределы компетенции простых полицейских.

47

Партия самообороны «Черные пантеры» – американская леворадикальная организация чернокожих, выступавшая, в противовес идеологии Мартина Лютера Кинга, за вооруженное продвижение интересов афроамериканцев. Была активна с середины 1960-х по 1970-е гг. Симбионистская армия освобождения – американская леворадикальная террористическая организация, действовавшая с 1973 по 1975 г. Считается первой подобной организацией, чей костяк составляли преимущественно белые американцы левых убеждений.

48

Чарли Чан – вымышленный полицейский детектив азиатского происхождения из Гонолулу; был придуман в 1923 г. писателем Э. Д. Биггерсом, а затем неоднократно появлялся на киноэкране.

49

Джеки О – прозвище Жаклин Кеннеди Онассис (1929–1994), вдовы Дж. Ф. Кеннеди и первой леди США с 1961 по 1963 г.

50

Комбат-Зоун (англ. Combat Zone, букв. «Зона боевых действий») – прозвище, данное в 1960-х гг. району между Бойлстон-стрит и Ниленд-стрит в центре Бостона, где процветала индустрия развлечений для взрослых: стрип-клубы, пип-шоу, бордели, кинотеатры и книжные магазины с эротикой и порнографией. В 1974 г. официально объявлен городскими властями «районом красных фонарей».

51

Согласно легенде, Эдгар По написал «Бочонок амонтильядо», находясь под впечатлением от рассказа сослуживцев по форту, услышанного в 1827 г. Там стоял памятник лейтенанту Роберту Мэсси, который был убит на дуэли в Рождество 1817 г. лейтенантом Густависом Дрейном. Чтобы отомстить за смерть Мэсси, солдаты полка напоили Дрейна, заманили его в подземелье, приковали к стене и замуровали.

52

Похищения (особенно через границу штата) считаются федеральным преступлением и, соответственно, попадают в ведение не полиции, а ФБР. Это связано с т.н. законом Линдберга, принятого Конгрессом США в 1932 г. Вечером 1 марта из дома знаменитого авиатора Чарльза Линдберга был похищен его полуторагодовалый сын. Похититель требовал выкуп, но, получив его, ребенка так и не вернул. Позднее мальчика нашли мертвым; преступника приговорили к смертной казни. Широкий общественный резонанс истории и способствовал принятию закона.

Content

Деннис Лихэйн
Маленькие милости

Историческая справка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

От автора

Примечания