Ирина Яш

Русалии

Пролог

Светлая ночь сырым туманом клубилась по перелеску. Надрывался соловей. Черника оделась в росу, как в бриллианты. На большом сосновом пне, прижавшись, друг к другу спинами, сидели два подростка. Мальчики пытались курить – давились, кашляли и утирали слёзы.

– Павлик… Ну, как?

– Ужасная дрянь! Давай не будем, Владик, а? Меня тошнит…

– Да я из-за этих сигарет жизнью рисковал! Отец мне голову оторвёт, если заметит, что я их стащил!

– Владик, я не могу…

Владик тяжело вздохнул, махнул рукой:

– Ладно. Мне тоже не понравилось. Как это взрослые курят и им нравится?!

– Я думал об этом. У них, наверное, с возрастом грубеет всё внутри, становится как из ботиночной кожи, и они курят, пьют водку и горький кофе…

– Окрошку едят.

– Окрошку я люблю.

– А омлет?

– Терпеть не могу.

– Я тоже.

– И девочки…

– Что – девочки?

– Ты сам знаешь, Владик. Посмотри на пляже на девчонок и их матерей! Ни за что я не поверю, что все эти мамаши были когда-то такими, как их дочери! Мне иногда кажется, что девочки, когда вырастают, уезжают в какую-то другую страну, и вместо них сюда привозят толстых тёток!

– У твоей матери хорошая фигура.

– Это правда. Но она всё равно ведь старая.

– А сколько ей, Паша?

– Тридцать три.

– Да. Старая.

Они посидели, молча, потом Влад тихо заговорил:

– Я вот всё думаю… Как бы сделать так, чтоб не стареть?

– Не получится.

– Попробовать-то можно! Говорят, есть такие колдуны и ведуньи, которые знают, как остановить время.

– Сам подумай, Владик, если б кто-то такое умел, то ведь догадались бы об этом люди, видели бы, что человек не старится!

Влад вздохнул:

– Ты прав. Но с другой стороны… Если ты владеешь колдовством, то можешь сделать так, чтоб никто и не удивлялся, что ты всегда молодой.

– Это сказки, Владик.

– Дед Серёжа, у которого корова, говорит, что люди утратили древнее знание. И если они вернутся к своим корням, то им откроется истина. Он ищет цветок папоротника.

Павлик передвинулся по шляпке пня, сел с другом плечо в плечо, заглянул в глаза:

– Правда?

Влад кивнул:

– Да. Недаром в селе шепчутся, что ему давно сто лет стукнуло, а он и не думает помирать! В прошлом году я встретил его в лесу на Ивана Купалу. Он мне тогда сказал, что если найти и сорвать цветок папоротника, то перед тобой откроются все двери, ты откопаешь клады и будешь понимать язык зверей. Он хочет говорить со своей коровой.

– О чём можно говорить с коровой?

– Я не знаю. Но он хочет.

Павлик оторвал длинную зелёную травину, росшую из пня, сунул в рот:

– Мне мама рассказывала, что главный цветок в Иванов день – это Иван-да-Марья.

– Который жёлтый с синим?

– Да. Он волшебный. Брат с сестрой полюбили друг друга, но любовь была запретной, и они превратились в цветок.

– Они что, переспали?

– Мать не сказала. Думаю, что да.

– Фу… – Влад передёрнулся, – Гадость, какая! Ты бы мог?

– Нет.

– А с двоюродной?

– Не знаю. У меня нет сестёр.

– У меня тоже… Кто это там ходит?

– Где?

Влад вытянул руку:

– Там… В ельнике…

– Я никого не вижу.

– Женщина в белом платье…

– Наверное, какая-нибудь дачница, ищет папоротник, – усмехнулся Павлик, – Ведь завтра Иванов день. Ты что такой бледный стал, Владька?!

Влад вытер рукавом рубашки испарину со лба:

– Сам не пойму… Вдруг, так страшно стало! Не знаю почему, но я подумал, что это наша с тобой судьба там прошла…

Павлик усмехнулся, обнял своего товарища:

– Выдумки всё это, Владик! Нет никакой судьбы.

Часть 1. Зелёные святки

Глава 1

Макс зевнул, сладко потянулся. Полежал, любуясь на то, как на деревянном потолке просыпается малиновая заря. Выбрался из постели, подошёл к окну. Вдалеке, по дороге быстро шла женщина в длинном светлом платье. Она обернулась раз, другой, посмотрела по сторонам, прибавила шагу и исчезла в утренней весенней дымке. Макс пожал плечами.

Выйдя из спальни, он прошёл по неширокому коридору, осторожно открыл угловую дверь, заглянул в комнату. Новорожденный солнечный лучик падал на узкую кровать, освещая стриженый затылок, нежные мальчишеские лопатки и выглядывающий из-под подушки острый локоть…

Макс улыбнулся, дверь прикрыл. Возле левого уха загудело. «Шмель? – изумился Макс, – Жаркое же будет лето!»

В кухне он сварил себе кофе, зачерпнул ладонью из мисочки на столе ржаных сухарей, захрустел. Он пил кофе и опять смотрел в окно. Что-то сегодня в мире было не так – и утро, и воздух, и этот светящийся туман… Мимо проехала маленькая красная машинка. Потом молнией скользнул мужской силуэт, весь в чёрном. Несколько минут спустя, неторопливо переваливаясь по колдобинам весенней сельской дороги, проплыла Скорая…

Макс залпом допил свой кофе, выгреб из миски остатки сухарей и пошёл из дома.

Свернув на соседнюю улицу, он увидел вдалеке карету Скорой и направился туда. У последнего участка, упирающегося в тёмный еловый лес, стояла машина с красным крестом, ворота и калитка были настежь открыты, и во всех окнах большого двухэтажного коттеджа, горел яркий верхний свет. На скамейке возле калитки развалился пожилой мужчина в голубой полосатой пижаме.

Макс подошёл:

– Игорь Иванович, что у вас случилось?

Полосатый вздохнул:

– Вова умер.

– Что?! – ахнул Макс, – Но когда?

– Ночью. Сердце. Он тебе, кстати, ничего не говорил вчера?

– О чём?

– О том, что нездоров. Как он тебе показался?

Макс сел рядом на скамейку, задумался, медленно произнёс:

– Он выглядел и вёл себя, как обычно.

– И вы с ним вчера не ссорились?

Макс усмехнулся:

– Мы встречались с ним только для того, чтоб поссориться. Вчерашний вечер не исключение.

На широкую террасу из дома вышла полная дама, в переднике поверх яркого домашнего платья, тяжело плюхнулась в плетёное кресло, заплакала.

– Маринка! – с довольной улыбкой сказал Игорь Иванович, – Поплачь, поплачь! Придётся тебе теперь другого дурака искать. Не минуты я тебя тут не продержу. Вон из дома!

Она громко высморкалась в свой передник, потом выпрямилась, поднялась, выкатила вперёд монументальную грудь, зло прикрикнула:

– Чему радуешься? Ты здесь ещё не хозяин! Завещания дождись!

Игорь Иванович весело рассмеялся, Макс поднялся:

– Пойду я…

– Ты разве не хочешь узнать, что врачи скажут?

– У меня собаки не кормленные.

– Ну, что ж… – равнодушно сказал Игорь Иванович уже в спину уходящему Максу.

Макс быстро шагал к своему дому, но, не дойдя нескольких шагов, остановился – возле его ворот стояла та самая красная машинка, которую он видел раньше утром. Внутри сидела молодая женщина.

Макс подошёл, стукнул костяшками пальцев по стеклу. Женщина улыбнулась ему, открыла дверцу, выбралась из своей игрушечной машины.

– Вы что-то ищете?

– Я заблудилась в ваших лабиринтах, – чуть хрипловатым, но очень приятным голосом заговорила она, продолжая улыбаться, – Я ищу дом Владимира Бонье. Вы знаете такого?

– Бонье?… – вежливая улыбка сползла с лица Макса.

– Да, Владимира Сергеевича Бонье.

– А… Э… – замычал Макс, – Мм… Вы не хотите зайти ко мне в дом и выпить кофе?

Она тоже перестала улыбаться, нахмурилась:

– Нет, не хочу. Если знаете, где его дом – скажите. Если нет – хорошего дня, – она взялась за дверцу.

Макс потёр себе переносицу, потом посмотрел на неё:

– Постойте. Вы меня неправильно поняли. К нему сейчас нельзя, у них несчастье…

– Несчастье?… А! Я встретила здесь Скорую! Кто-то заболел?

– Не заболел… – Макс откашлялся, – Владимир Сергеевич умер.

Она замотала головой:

– Этого не может быть! Мы с ним говорили только вчера вечером!

– Я тоже говорил с ним вчера вечером. Давайте, всё-таки зайдём в дом…

В кухне Макс сварил им кофе, разлил по чашкам, поставил на стол, рядом встали сахарница, сливки и печенье. Женщина, глядя в свою чашечку, молча, пила чёрный несладкий кофе, потом подняла на Макса глаза:

– От чего он умер?

Макс пожал плечами:

– Я не знаю. Когда я пришёл, врач был всё ещё там, у него в спальне… Я говорил с его братом. Подозревают остановку сердца, – Макс посмотрел на неё, – А он Вам – кто?

– Наниматель.

– Наниматель?

– Да. Он заказал мне картину, но хотел, чтоб я писала её у него в доме. Это было так кстати…

– Вы художник?

– Да. Не очень удачливый… Я закончила Академию на набережной, пыталась выставляться, но без особого успеха, – она усмехнулась, – Владимиру Сергеевичу рассказал обо мне кто-то из наших с ним общих знакомых, Бонье ведь известный искусствовед, вращается в артистических кругах. Вращался… И, он был таким милым! Сказал, что всю жизнь искал своего стихийного художника, и что, когда я закончу нужную ему картину, он закажет мне ещё одну. Вулкан. Я так радовалась, думала – наконец-то повезло…

Макс потёр небритый подбородок:

– Мм… «стихийный художник»? А что это такое, если не секрет?

Она улыбнулась:

– Не секрет. Я рисую природные явления, но не рассветы и закаты, а что-то, где есть драма. Как объяснить… – она прищёлкнула пальцами.

– Торнадо?

– О, да! Смерчи – это моё любимое. Но у меня есть и лесные пожары, и снежные лавины…

– Звучит очень страшно, – рассмеялся Макс.

– Страшно, но и грандиозно!

– Вы хотите сказать, что видели всё это своими глазами?

– Конечно! Я весь Техас проехала вдоль и поперёк с охотниками за Торнадо! В Италии видела и извержение вулкана, и страшный шторм! А вот в Индонезии, к слову, случай был…

…Она рассказывала о бурях и наводнениях, о ежедневных грозах Явы, Макс внимательно слушал, и, заодно, разглядывал свою визитёршу. Чёрные шёлковые волосы ниже лопаток, роскошные брови вразлёт, глаза смотрят тёмным янтарём. Умытое лицо, простая одежда, но этой южной красе в бледных северных широтах никакие приукрасы и не требовались. Она поднялась, чтоб сполоснуть свою чашку, Макс окинул взглядом её фигуру, которая в современные стандарты красоты вписывалась не до конца: персидская наложница, героиня итальянского неореализма – крутые бедра, полные плечи, гибкая талия, высокая крепкая грудь. Брюлловская виноградница.

… – Интересно! Очень интересно Вы рассказываете!

– Спасибо, – она мягко улыбалась, – Как Вас зовут?

– Макс.

– Я Алекс. Откуда такой гомон?

Макс хлопнул себя ладонью по лбу:

– Мои собаки! И Бомка до сих пор взаперти сидит… – он покачал головой, быстро вышел из кухни, но через минуту вернулся, держа за ошейник приземистого круглоголового питбуля.

– Это – «Бомка»? – она удивлённо смотрела на пса, Макс кивнул, – Я думала, что Вы котёнка принесёте…

Макс усмехнулся:

– Он безвреднее котёнка. Кот тоже есть, но Вик выйдет только когда сам решит.

– Вик?

– Викинг.

– Ясно. Кот – Викинг, а вот этот телёночек – Бомка.

– Они питомцы моего сына, и он сам давал им имена. Котёнок самый обыкновенный был, деревенский. Его поранила лиса – их тут много, он потерял глаз, прибился к нашему двору, но быстро поправился и Лёня… Лёня – это мой сын, сказал, что он настоящий викинг. Мальчик тогда был увлечён кельтами, тевтонцами, скандинавским эпосом. Старшая Эдда, Младшая Эдда… А Бомка – он страшный увалень, маленьким был, вообще, точь-в-точь мягкая игрушка, даже пахло от него почему-то, как в детском магазине… Он в жизни мухи не обидел, не бойтесь его.

– Я не боюсь… почти.

Она шагнула, осторожно погладила пса по серой голове, тот заулыбался, громко забил хвостом по деревянному полу, Алекс засмеялась:

– Хороший… Но, судя по этому лаю, у Вас ещё собаки есть? Вы заводчик?

– Да. Хотите посмотреть?

– Хочу! – с готовностью отозвалась она, – Мне торопиться некуда. Как и возвращаться…

Макс взглянул на неё, но расспрашивать не стал.

Они вышли из дома через заднюю дверь, прошли по мощёной дорожке до высокой деревянной загородки, Макс открыл калитку во второй двор, пропустил Алекс вперёд. Она остановилась, огляделась:

– Как у Вас много земли!

– Это от деда. Он родился в этой деревне, тогда она считалась глухой провинцией – 40 километров от Ленинграда! Это сейчас город уже почти вплотную подступил… И земля здесь раньше копейки стоила, дед в своё время, по случаю, прикупил большой соседний участок и получился вот такой внушительный надел…

– А за забором что? Пустырь?

Макс нахмурился:

– Та земля принадлежит Бонье. Я много лет уговаривал его продать мне этот пустырь или сдать в аренду, тогда я смог бы готовить больше лабрадоров, но он – ни в какую!

– Почему?

Макс пожал плечами:

– Владимир Сергеевич своеобразный человек. Был.

Она коротко вздохнула и снова принялась разглядывать двор:

– В этих домиках живут собаки?

– Да. Там, слева – бигли.

– Вы разводите разные породы?

Макс улыбнулся:

– Бигли – это коммерция, хотя я и люблю их всех.

– А лабрадоры?

– Лабрадоры… – начал было рассказывать Макс, но услышал позади шум, осёкся, обернулся.

В калитку ввалился кряжистый рыжий парень в джинсах и расстёгнутой вязаной кофте на голое тело. К нему подскочил радостный Бомка, завертелся, принялся бодать его в колени круглой головой. Рыжий желтозубо улыбнулся, погладил собаку, перевел взгляд на Макса, икнул:

– Пабло! Что это у тебя, ворота нараспашку, дом открыт, заходи – кто хочешь…

– Ты что, дурак, пьяный что ли? Ведь ещё утро!

Рыжий приложил руки к груди:

– Зачем обижаешь? Нужно было Иваныча уважить…

– Ты с Игорем пил?

– Да. Боносье откинулся, слыхал?

В этот момент из-за спины Макса выглянула Алекс, Рыжий заметил её, сумел сфокусировать взгляд, обалдело поднял брови, сложил рот в круглую баранку, забормотал: «М-мадам»… и направился к ней. Она отступила на шаг, Макс быстро встал между нею и Рыжим:

– Куда прёшь?

– Пабло… Я только познакомиться… Так сказать, представиться даме…

Макс взял его за локоть:

– Катись отсюда! Иди домой и спать ложись. Вечером чтоб, как стёклышко был. Я не шучу, Илья. Ещё раз это повторится, и можешь искать себе другое место.

Рыжий выгнул губы обиженным коромыслом:

– Ты неприятный тип. Ещё и перед девушкой меня позоришь! – он повернулся к Алекс, – Мадам! Мне жаль, что наша встреча состоялась при столь печальных обстоятельствах! Этот недалёкий человек даже не удосужился представить нас друг другу!

– Какой человек?! – грозно переспросил Макс, Алекс прыснула. Рыжий, как ни в чём не бывало, продолжал, сально глядя на Алекс.

– Я – Илья Ильич Покровский. Я не какой-нибудь пьянчужка, как меня тут пытаются выставить. Пью только по особым случаям. Да. И я холост.

– Ты что плетёшь? А Таня? А дети?

Рыжий хотел гордо откинуть голову, но потерял равновесие и ухватился за рукав Макса, Макс отбросил его руку.

– Сегодня утром я ушёл от жены. Да. Финита ля комедия. Я снова холост и уже влюблён.

Алекс со смехом отвернулась, Макс тем временем тащил Покровского к калитке, тот упирался, оборачивался на Алекс. Наконец, Максу удалось вывести его в первый двор:

– Илья, ты меня слышал? Пьяный больше не приходи – прогоню.

– Максик, не сердись! Я только пару рюмочек и выпил у Иваныча. У него там гулянка – выноси святых!

– Гулянка?…

Рыжий усмехнулся:

– Считай, полжизни этого часа Иваныч ждал. Теперь все денежки Боносье ему достанутся!

– Откуда ты знаешь? Ведь у Бонье во Франции есть дочь.

– Он тридцать с лишним лет с ней не видался. Может, её и в живых-то уже нет. К нему другие «дочки» захаживали, сам знаешь какие. И вчера я с ним бабу видел.

– Где?

– Я вечером вышел подышать, дошёл до его дома, смотрю – на крыльце Бонье и женщина. Женщина спиной стояла, но видно, что молодая. Бонье курил, потом они пошли в дом, и он её, знаешь, так нежно за плечики обнял…

– «Подышать», говоришь? Ты, выходит, со вчерашнего пьёшь?

Рыжий замахал руками, Макс вздохнул:

– Мне-то хоть не ври… Игорь Иванович сказал тебе, от чего умер Бонье?

– Сердечный приступ. Предварительно. Слушай, Пабло… – Рыжий придвинулся вплотную к Максу, обдало водкой и чесноком, Макс поморщился, – Что это за фея там у тебя?

– Не твоё собачье дело.

Покровский вздохнул, вытер рукавом влажные губы:

– Дааа… Шикарная девка! Переспать бы с такой, а там можно и в гроб!

Макс посмотрел на него в упор, спокойно произнёс:

– Илья, или ты сейчас уйдёшь отсюда или я тебе все рёбра пересчитаю.

Он развернулся и пошёл в сторону псарни. Рыжий постоял, качаясь, снова икнул и вышел за ворота.

Глава 2

Макс заваривал чай, Алекс готовила им бутерброды, ловко, тонко нарезая холодное мясо длинным острым ножом.

Они сели к столу, Алекс положила кусок мяса на ломоть чёрного хлеба, жадно впилась в него мелкими ровными зубами. На подоконнике сидел одноглазый серый кот, толстый и сердитый, и внимательно смотрел на Алекс. Ещё не закончив жевать, она заговорила:

– Очень вкусно. Спасибо.

– Это Вам спасибо! Вы мне так помогли с собаками! Этот балбес Илья проспится только к вечеру, а без помощника трудно…

– Он работает у Вас?

Макс махнул рукой:

– Одно название.

– Зачем же вы его держите?

– Сам не знаю. Привычка. И жалость тоже. Если прогоню, то он совсем пропадёт – никто в округе не возьмёт его на работу, – он вздохнул, – Мы выросли вместе. Я каждое лето проводил здесь, а он местный, младший брат моего друга. Моего бывшего друга.

Она вопросительно посмотрела на него, Макс улыбнулся:

– Это старая история… Илья с малых лет оболтусом рос, сразу видно было, что из него ничего путного не выйдет, но если знаешь человека с детства, то и потом видишь время от времени в нём его детское лицо, и жалеешь, прощаешь ему же во вред…

– Он так высокопарно говорит.

Макс рассмеялся, закивал:

– Притом, что не прочёл ни единой книги. Даже в школе. Мать у них была образованная, культурная женщина, переводчица, и старший брат Ильи пошёл в неё, а у Рыжего великолепная память, он просто запоминал все эти обороты речи и вставлял в разговор. Скольких нанимателей он этим обманул! Правда, с любой работы вылетал уже через месяц – на одной цветистой речи далеко ведь не уедешь. У меня вот задержался…

– Как же Вы справляетесь с таким хозяйством и почти без помощи?

– Трудно. И ясно, что нужно найти человека понадёжней, чем Илья. Сейчас дела идут неплохо, и я могу себе это позволить.

Она внимательно на него посмотрела, покусала свой указательный палец, отпила чая.

– А работа с проживанием?

Макс растерялся.

– Я… я не думал об этом, рассчитывал нанять кого-то из местных…

В эту минуту из коридора донёсся негромкий монотонный скрип, шуршание, затем в кухню, в инвалидном кресле, въехал мальчик лет тринадцати, худой и нескладный, с тёмными вьющимися волосами и очень симпатичным, хоть и обкиданным прыщами, лицом. Он остановил своё кресло посреди кухни и удивлённо уставился на Алекс. Потом перевёл взгляд на Макса.

– Пап, это кто?

Макс охнул:

– Сынок, разве так можно!..

– Я Александра, – мягко, с улыбкой, заговорила Алекс, – И я ищу работу.

– У нас в доме? – мальчик нахмурился.

– Я узнала, что твой папа подыскивает себе помощника в питомник, а мне очень нужна работа на лето.

– Пап, а дядя Илья разве не справляется?

Макс только вздохнул, мальчик снова смотрел на Алекс:

– А почему работа только на лето?

– Мне негде жить, – просто ответила Алекс, – Это временные трудности, к осени всё, так или иначе, решится…

Лёня разглядывал её с нескрываемым любопытством:

– Вы с нами будете жить?

Алекс улыбалась:

– Дружок, я и не думала вмешиваться в вашу с папой жизнь. Мне всего лишь нужна временная работа. В конце участка у вас хорошая сторожка, с печкой, и баня рядом, мне отлично подойдёт.

– А сами Вы откуда? – допытывался Лёня.

– Из Петербурга.

– А с собаками раньше работали?

– Лёня, уймись! – Макс построжел.

– Всё в порядке, – проворковала Алекс Максу, повернулась к мальчику, – Нет. Но я их не боюсь, люблю, и я легко учусь. Надеюсь, что твой папа даст мне шанс.

– Возможно, – серьёзно сказал Лёня, Макс видел, что Алекс едва сдерживает смех.

С подоконника, неожиданно легко и грациозно, спрыгнул упитанный кот, потянулся, не торопясь, вперевалочку, подошёл к коляске, так же легко взлетел к мальчику на колени, свернулся, зажмурился, заурчал на всю кухню. Лёня принялся гладить кота и приговаривать:

– Викинг хороший… хороший…

Алекс с Максом переглянулись.

– Будешь чай, сынок?

– Буду.

После чая Макс вывез сына во двор, довёз до беседки, на руках перенёс на широкую скамью. Лёня сказал «Спасибо» и уткнулся в книгу.

Всё то время, что Макс возился с сыном, Алекс была во дворе. Она по-домашнему устроилась в гамаке, свесив ногу и прикрыв локтем глаза. Макс, проходя мимо, каждый раз бросал на неё взгляд. Усадив мальчика в беседке, он пошёл к гамаку – его гостья безмятежно спала. Макс покачал головой – это было очень трогательно и очень по-детски! Только маленький ребёнок может так доверчиво уснуть в незнакомом доме, у чужих людей. Да и то не всякий…

Макс внимательно разглядывал её. Рассыпавшиеся по сетке гамака волосы, полоска голого живота, выглядывающая из-под задравшегося свитера, крепкое, сбитое тело, тонкая щиколотка… Белая шея, мерно колышущаяся грудь… Макс сглотнул.

Она вдруг отняла руку от глаз, посмотрела на Макса, села, но из-за резкого движения не удержалась и стала падать в гамаке назад. Макс подскочил, схватил её за руки, дёрнул на себя. Она весело рассмеялась. Макс, тоже со смехом, виновато развёл руками:

– Простите. Я лишь хотел понять – спите Вы или нет.

Лёня, услышав смех, оторвался от своей книги. Он сидел вполоборота и не сводил с них глаз.

– Он Вас ревнует, – тихо сказала Алекс.

– Нет. Просто присматривается к Вам. Он был немного резким сегодня в доме, но это от неожиданности, у нас бывают только знакомые. На самом деле, он очень добрый и чуткий парень.

– А… – она помялась, – Это кресло… Он поправится?

Макс пожал плечами.

– Это болезнь или травма?

– Автомобильная авария. Его мать погибла на месте, она была за рулём, а он с тех пор не ходит, – Макс откашлялся, – Он не парализован, чувствительность есть, и упражнения он послушно выполняет, но… не ходит.

– Бедный мальчик…

У неё потемнели глаза, Макс смотрел в них и под весенним ярким солнцем они казались почти чёрными. «Ведьмин глаз… Чепуха какая!»

Они помолчали.

– Давно Вы разводите собак?

– Порядком. Это была идея моей жены, сперва, скорее забава, а потом это стало делом моей жизни.

– А чем Вы занимались до этого? – спросила Алекс и смутилась, – Я задаю много вопросов, но если я буду тут жить и работать, то нам, наверное, нужно немного узнать друг о друге…

Макс улыбнулся:

– Всё хорошо, Вы совершенно правы. Но у меня ничем не примечательная, скучная биография. Я родился в Ленинграде…

…Макс родился в Ленинграде, в самом сердце города – свернёшь с Исаакиевской, пройдёшь несколько шагов по узкой набережной, потом в переулок и вот он, их дом, а в нём огромная академическая квартира его деда.

Отца своего Макс в глаза не видел, тот сбежал от жены через несколько месяцев после свадьбы, бросив девятнадцатилетнюю девчонку на сносях. Но мужчина – старший, мудрый, большой и сильный в жизни Макса всё-таки был. Дед. Максим Максимов, академик АН СССР, известный и в городе и в стране человек, вхожий в кабинеты и дома высшего чиновничества, занимался воспитанием внука обстоятельно, с чувством, довоенной строгостью и огромной, как океан, любовью. Дед и уроки у Макса проверял, и о школьной жизни расспрашивал, брал с собой на работу и в командировки в Москву, Новосибирск и Свердловск, а когда пал железный занавес, то и за границу. Женщины к воспитанию ребёнка допущены не были. Ни мать Макса, ни бабка, не проработали в жизни ни одного дня и, вспоминая детство, Макс неизменно видел перед собой одни и те же картинки: мама с бабушкой рассматривают яркие глянцевые журналы, привезённые дедом из-за границы, что-то записывают, зарисовывают; готовят странные смеси ядовитого цвета и мажут себе на лица; в четыре руки стряпают сложные блюда на ужин; втайне от деда суют Максу конфеты и карманные деньги и просят посидеть тихонько в уголке и не мешать.

Учился Макс в языковой школе, учился хорошо, к пятнадцати годам свободно говорил на французском и английском, занимался спортом – лёгкой атлетикой, борьбой и немного баскетболом, и на родительских собраниях с первого до последнего класса всегда в первую очередь хвалили его, Павла Максимова.

Это дед настоял на том, чтоб внук был записан на его фамилию, хоть родители Макса на момент его рождения и состояли в законном браке, и у матери была фамилия её непутёвого мужа. Дед решительно взялся за дело, подключил свои связи, съездил с каким-то партийным бонзой на рыбалку в Карелию, и Макс, вместо положенного Шумова, превратился в Максимова. Макс был совсем не против. Против он был своего имени. Мать, страдая по сбежавшему мужу, в надежде на его возвращение, назвала малыша в честь его отца, Павликом. Так и стал Макс Пал Палычем, но имя своё с раннего детства не любил и немудрено – сверстники Пашей его звали крайне редко, а всё больше Паштетом да Павлином. А после того как Вероника, его первая любовь и первый же постельный опыт, рассказала ему, что «paulus» по латыни значит «маленький», тогда как «maximus» большой и величайший, он и вовсе стал вспоминать, как его зовут лишь заполняя официальные бумаги, представлялся же всегда коротко – Макс.

Жизнь изменилась, когда Максу исполнилось семнадцать. Умерла бабушка. Стройная, ухоженная пятидесятидевятилетняя женщина, расчёсывала перед зеркалом волосы и упала замертво. Аневризма, о которой никто не подозревал. Дед, при жизни бабки перекидывавшийся с ней парой фраз за целый день, после её смерти стал тосковать, хиреть, брюзгнуть и прикладываться к бутылке, и оказалось, что силу и смысл его жизни давала вовсе не работа и даже не внук, а эта красивая, двадцатью годами младше, лёгкая, весёлая и недалёкая женщина. Дед плавал, плавал в своём горе, но выплыть так и не сумел. Умер.

Макс, к тому времени поступивший без всякой протекции в Политех, после похорон деда институт бросил, сказал матери, что время учиться ещё не пришло, и ушёл в армию. Мать вздохнула, пожала плечами:

– Решай сам сынок, как тебе лучше. Деньги есть у нас, папа обо всём позаботился, царствие небесное… – она трижды истово перекрестилась и вернулась к изучению новой семишаговой диеты, на которой, по слухам, отсидел уже весь столичный бомонд.

Макс, рослый и сильный, с ранних лет занимавшийся спортом, попал в ВДВ, где оттрубил от приказа до приказа два года. Вернулся; отдохнул несколько месяцев; как это положено, обзвонил всех симпатичных и не очень подружек; выпил по чарке со всеми друзьями и приятелями; в августе впервые искупался в фонтане и решил, что пора и честь знать. Учиться Макс больше не собирался и стал искать работу. Его лучший друг, Влад Покровский, посоветовал ему попытать счастья в МЧС.

– Ты же десантник, Пашка, там тебя с руками и ногами оторвут.

Так и вышло. Всё было хорошо, но тут, совершенно неожиданно, вмешалась мать.

– Сыночек, ты взрослый, умный мальчик, уверенна, что ты всё обдумал, и это благородная профессия, но… Мне очень страшно!

– Ничего со мной не случится, мама!

– Я не за тебя боюсь, – брякнула мать, смутилась, опустила глаза, – То есть, за тебя я, конечно, боюсь, ещё как, но твой дедушка…

– Что – дедушка?

– Он ведь смотрит на нас с неба! Он так хотел, чтоб ты окончил институт, получил диплом! Он этого не одобрит, Паша.

– Мама, я хочу работать.

– Мой хороший, ведь всегда можно найти компромисс! Давай так – подыщи что-нибудь необременительное, да и поступи на заочный. Ты так хорошо учился, тебе это будет не трудно, и деда уважим.

Макс нехотя кивнул:

– Ладно, я подумаю…

Мать просияла:

– Вот и славно! Тебе нигде не попадалась моя маленькая бархатная сумочка? Нет? Куда я могла её засунуть, ума не приложу! А она мне необходима для терракотового плаща, другое ничего не подойдёт!

Мать в те дни собиралась замуж. За итальянца. Роберто, сорокапятилетний серьёзный мужчина, полжизни отработавший в Интерполе, основательный, солидный и обеспеченный человек, влюбился в мать Макса, как мальчишка, и после стремительного романа сделал предложение. Мать вся светилась от счастья, Макс никогда её такой не видел. Подруги запугивали мать, говорили, что вот так, как в сказке, в жизни не бывает, что обязательно будет какой-то подвох и скороспелый жених непременно окажется либо извращенцем, либо многожёнцем, но теперь, по прошествии шестнадцати лет, было ясно, что мечта сбылась – супруги жили душа в душу, в прекрасном доме под Сузой, и воспитывали свою обожаемую принцессу Анну, дочку, которую мать Макса родила в сорок четыре года.

Перед свадьбой мать пришла к Максу в комнату, села на краешек кровати, поправила ему одеяло. Макс опешил от такой непривычной ласки:

– Мам, ты чего?

– Сыночек, я хотела с тобой поговорить, и, надеюсь, ты меня правильно поймёшь…

– Да?

– Всё, что у нас есть, что осталось от моих родителей – твоё. Я ведь сама знаю, что я никчёмная, ни копейки за всю жизнь не заработала! И мне мама однажды сказала, что твой дедушка взял её замуж с… ээ… мм… с голой жопой – это её слова, не мои, и она всю жизнь зависела от него. Мне бы так хотелось, чтоб у меня было хоть какое-то приданое для Робби, и я подумала, что могу у тебя попросить небольшую часть…

Макс сел в постели, непонимающе посмотрел на мать:

– Какую часть? Забирай хоть всё, я не пропаду.

Мать испуганно подняла руки:

– Что ты, что ты! Папа никогда мне этого не простит! Он нам с мамой каждый день говорил, что ты его наследник! Вот послушай, что я придумала…

Они продали свою квартиру в центре Петербурга по баснословной цене – Максу раньше и в голову не приходило, что она стоит подобных денег! Мать взяла себе половину и ни копейки больше, оставив Максу все ценные вещи, библиотеку своего отца и дом с участком в деревне Березень, в получасе езды от города…

… – Я вырос в Питере. Обычная семья. Окончил школу, отслужил в армии, поступил в институт при МЧС, работал и учился.

– Кем работали? – спросила Алекс.

– Спасателем.

– О… – протянула она, – Это романтично!

– Романтично это выглядит только в кино. Работа трудная, себе не принадлежишь, и это выматывает. Но, так или иначе, я отдал этому почти десять лет жизни.

– Сколько Вам сейчас?

– Тридцать восемь. А Вам?

– Двадцать восемь.

– Вы молоды.

– Вы тоже не старик.

Они улыбнулись друг другу.

– Вот, – продолжил Макс, – В двадцать три я женился, в двадцать пять родился сын. Я построил этот дом на месте старого, перевёз сюда семью. Всё как у всех, ничего выдающегося. Вот только жена погибла… Семь лет назад.

– Не говорите об этом, если тяжело…

– Да нет, – Макс пожал плечами, – Теперь уже всё прошло, утихло…

…Прошло-то всё гораздо раньше. Жену Макс обожал, боготворил, влюбился с первого взгляда, встретив её на вечеринке, куда его позвал за компанию Влад Покровский. Тоненькая синеглазая брюнетка, серьёзная, строгая, недоступная. Так же как и Макс работает и учится, мечтает разводить собак, много читает, разбирается в классической музыке, в живописи. Макс осаждал эту крепость несколько мучительных месяцев, прежде чем крепость пала. Счастлив он был неимоверно и в первое же их утро сделал Юле предложение. Она нахмурилась:

– Я так не могу. Это ответственное решение. И главное – у нас будет неравный брак.

– Это ещё почему? – изумился Макс.

– Ты сам знаешь. У меня комната в коммуналке, учиться ещё год, зарабатываю мало. А ты… Деньги, работа, загородный дом. Люди скажут, что я по расчёту за тебя пошла!

Он крепко-накрепко прижал её к себе:

– А по любви разве за меня нельзя выйти?

– Ты понял, о чём я говорю.

Макс целовал её:

– Глупенькая… Пусть люди говорят, что им угодно… Всё, что у меня есть – твоё…

В мае они поженились. Сначала жили на съёмной квартире, но Юля с первых дней семейной жизни загорелась идеей поселиться в Березени. Макс, обалдевший от любви, был готов выполнять все её прихоти. Он снёс старый дедов дом, построил новый, по Юлиному вкусу, огромный участок поделил надвое, дальнюю часть отвёл под псарню, перевёз в новый дом жену с крохотным сыном и был совершенно счастлив. Юле загородная жизнь нравилась, она с удовольствием возилась с Лёней; стала разводить биглей; участвовала в выставках. Макс, сперва, смотревший на собак, как на забаву, с удивлением понял, что это приносит хороший доход и очень обрадовался – он не хотел, чтоб Юля выходила на работу в городе, ему так нравилось возвращаться в тёплый уютный дом, где его ждала любимая жена, ребёнок, настоящая семья, то, чего он, в сущности, никогда не имел…

…Алекс решила сменить тему:

– А как Вы из спасателя превратились в заводчика?

– Это жена, не я. Она решила попробовать, у меня была небольшая сумма для начала, а у неё опыт – её отец держал породистых охотничьих собак. Дело пошло. А после её смерти я, в первое время, по инерции занимался – не выкинешь же их на улицу, в самом деле, а потом втянулся, со службы уволился, и не жалею. Я вижу, что вы стесняетесь спросить, про то, что с ней случилось. Она не справилась с управлением, слетела с трассы, врезалась в дерево и погибла на месте. Лёнька отделался переломами обеих ног. Вот так.

…Почему она села за руль после выпивки, да ещё с ребёнком, Макс, сколько ни ломал голову, понять так и не сумел. Последнее время он замечал, что она стала чаще ездить в город, иногда поздно возвращалась, от неё пахло вином, но она всегда брала такси. Юля говорила, что встречается там с подругами, что засиделась в деревне, а ведь женщине иногда хочется надеть красивое платье, туфли, надушиться духами… Макс не спорил, соглашался. В посёлке она тоже нередко ходила по гостям и возвращалась навеселе, но всё в меру, всё контролируемо…

В тот страшный день она возила Лёню в город, дважды в неделю он занимался подготовкой к школе. После занятий в кружке был детский праздник. Юля отдала ребёнка педагогам, через несколько часов забрала, никто ничего не заметил, и, будь она действительно пьяной, ребёнка ей никто бы не отдал, в этом не было сомнений. Кто-то из родителей потом говорил, что в её машине сидел мужчина, кто-то – женщина, две мамочки поклялись, что Форд был совершенно пустым, без пассажиров. Лёня ничего не помнил – он набегался на празднике, Юля посадила его в кресло позади себя и он сразу уснул. Долгое время спустя он сказал отцу, что по дороге к ним в машину залетел эльф и угостил его конфетой. Макс решил, что мальчику это приснилось.

После трагедии к ним в деревню приехала мать Макса с Анечкой, чтоб поддержать сына и восстанавливающегося внука. Невиданная чуткость, которую, как подозревал Макс, мать, скорее всего, проявила по настоянию Роберто. Макс был рад этому визиту – опустошённый горем, он мог лишь лежать на диване в гостиной и смотреть в потолок, а мать хорошо ухаживала за домом и приглядывала за остальным хозяйством, а сестра Аня, ровесница Лёни, с утра до вечера развлекала загипсованного племянника. Мать, так же как и Макс, в детстве и юности проводившая каждое лето в этих местах, знала в деревне всех и каждого, и быстро нашла Максу помощников на первое время и на псарню, и по дому.

Через сорок дней, вечером, перед отъездом матери, Макс сидел на террасе и нехотя тянул пиво, не чувствуя вкуса, не слыша птиц, не замечая розовый закат. Из дома вышла мать, села рядом, налила себе тоже полстакана, отпила.

– Сынок… Сороковины прошли, нужно разобрать Юличкины вещи.

– Зачем? – Макс непонимающе на неё смотрел.

Мать вздохнула:

– Всё равно придётся, Паша. Мы завтра уезжаем и я подумала, что тебе это будет тяжело… Хочешь, я сделаю?

– Нет, – Макс помотал головой, – Я сам.

И до утра перебирал её одежду. «В этом платье в прошлом году ездили на Метеоре в Петергоф…» «Это в ресторане на нашу годовщину…» «Сарафан из Милана. Так ей понравился, а я сказал, что он не стоит таких денег…»

Сердце рвалось, к горлу то и дело подкатывал железный ком, у глаз кипели слёзы… Расстаться с её вещами Макс не мог, и решил, что просто сложит их все в два чемодана и уберёт в кладовку.

Он достал Юлин бордовый чемодан, там лежала её зимняя куртка. Он вытащил куртку, положил на дно два тонких шифоновых платья, едва сдерживая рыдания, погладил их руками, почувствовал странную неровность поверхности… Макс убрал платья, внимательно оглядел дно – ткань обивки была разрезана и потом сшита через край на скорую руку. Макс рванул нитку, освободив одним махом весь шов. На дне лежали обычные школьные тетради – Юлины дневники за несколько лет, первый ещё досвадебный. Она писала раз в два-три месяца, аккуратно, дотошно описывая события, происходящие с нею за это время, потом она укладывала тетрадь на дно чемодана и зашивала свой тайник…

Юля была несчастлива всю их семейную жизнь и изменяла ему ещё до свадьбы. Собственно их никогда и не было двоих в этой семейной жизни, в постели. На момент их с Максом знакомства у неё было ещё два потенциальных жениха на рассмотрении, и ещё был ОН, любовь и боль всей её жизни…

С двумя другими «женихами» она тоже переспала, потом, очень разумно рассуждая, обстоятельно сравнила их на страницах своего дневника и выбрала Макса.

Макс, весь белый, с дрожащими пальцами и бьющимся в ушах сердцем, читал своё описание:

«Теперь Павел Максимов. Не красавец, конечно, но очень симпатичный, милый парень. Из всех троих он один мне не противен, а это важно, ведь трахаться с мужем придётся и дальше. Когда они кончают, то так тошно, того и гляди вырвет, а с ним нет, даже трогательно, он так смешно стонет… Высокий, подкачанный, тип – стопроцентный славянин. Волосы светло-русые, отросшие очень красиво лежат, борода, когда есть, тоже русая, с бородой похож на Садко. Глаза светлые, нос скульптурный, мужской, как я люблю. Хороший рот, хорошие зубы, плоский живот, опрятный, моется каждый день, пахнет хорошо. Не был женат. Детей нет. Мать заграницей – удобно, можно ездить отдыхать. Земля в ближайшем пригороде и деньги от продажи предыдущего жилья. Владелец единоличный, претендентов нет. Сделал предложение сразу, как трахнул. Влюблён. Этот вариант – ультра».

Циничная сучка с разбитым сердцем…

Юля встретила Влада Покровского, лучшего друга Макса, много лет назад, влюбилась в уже женатого мужчину страстно, без памяти, отдалась сразу, как он захотел, и спала с ним до последнего дня своей жизни. И сына она родила от любовника, а не от мужа.

С годами тон дневников изменился, суждения стали более взрослыми, умными и… более несчастными.

«Муж оказался очень удобным в быту, а как отец – выше всяких похвал. Исключительный. Если б не нужно было ложиться с ним в постель, то всё было бы просто замечательно. Если бы можно было их объединить в одного человека, и был бы днём Макс, а ночью Влад! Жалею мужа, никто ко мне так не относился, даже отец. Не хочу его обижать. Почему Влад не бросает свою ведьму? Мы столько лет с ним вместе, не может он её любить! Что его там держит?!»

Последняя тетрадь начиналась прошлым летом, на страницах тут и там попадались размытые пятна, почерк сбивался, был неровным, Макс подозревал, что жена частенько писала пьяной и, жалуясь единственному своему другу на судьбу, нередко плакала…

«Про Лёнечку я Владу не скажу. Все вокруг твердят, что мальчик похож на меня – волосы, глаза. Глупость! Как они не видят в нём красоту его отца?! Но это к лучшему, Паша не переживёт такого удара. Почему Снежана делала аборты? Он молчит, всё так странно… Если он уйдёт от этой гадины, то сына оставлю Паше, теперь я уже не смогу их разлучить, страшный грех, преступление…» и дальше совсем уже разъезжающимися во все стороны буквами: «Боженька, миленький, сотвори чудо, сделай так, чтоб мы были с ним вместе! Сил моих нет, казни египетские, умоляю, дай, дай мне Влада!»

Это были последние строки.

Макс собрал все тетрадки в стопку, отнёс в баню и сжёг там в печке. Хорошенько пошевелил пепел. Вернулся в дом, лёг в кровать и моментально уснул.

Наутро он отвёз мать с сестрой в аэропорт. Они сидели на скамейке возле терминала, Макс держал Анечку на руках, она плакала, а он целовал её и вытирал ей пальцами слёзы.

– Сыночек, ты держись тут… Что поделать? Все там будем…

Макс улыбался:

– Не беспокойся, мама, теперь я справлюсь. Вчера я собрал все её вещи, а сегодня, ещё затемно, отвёз на задний двор за магазином – может, кому понадобятся. И, знаешь, как-то отпустило.

У матери загорелись глаза, она зашептала:

– Душа её отлетела, царствие небесное! Истину в народе говорят, с сорокового дня легче сердцу делается! – она перекрестилась, потом посмотрела на часы, – Павлик, может, угостишь Анечку мороженым? Время ещё есть, и я хочу пробежать здесь по магазинам – духи, помадку новую куплю…

Макс посмотрел на сестрёнку, та плакать перестала, улыбнулась, обняла его за шею. Он рассмеялся и повёл её за руку к ближайшему кафе.

…Обычным серым утром, Макс поднялся на рассвете, убедился, что Лёня спит, оделся, взял корзинку и вышел через заднюю калитку со двора. На лесной тропинке он без разбора срывал все попадающиеся грибы – сыроежки, подберёзовики, лисички, маслята… Через полчаса корзина была с горкой.

Макс шёл на звук пилы. Он выбрался на светлую полянку, остановился. Влад Покровский распиливал лежащую во мху берёзу на ровные одинаковые полешки. Напилил, заглушил двигатель, вытер пот со лба. Макс откашлялся. Влад резко обернулся:

– Пашка! Фу, чёрт, напугал! Ты что здесь делаешь?

Макс чуть приподнял корзинку:

– Грибы собираю.

Покровский фыркнул:

– Ну, и швали же ты наломал! В бор надо, говорят – белый пошёл.

– Да, я слышал… Я давно хочу с тобой поговорить, Владик.

– Как ты узнал, что я буду тут?

– Илья вчера сказал.

– Вот трепло! – усмехнулся Влад, – Я, видишь, берёзку на угли завалил… Приходи вечером, посидим, выпьем! Вам со Снежкой, так и быть, мяса нажарю, себе овощей, тех, помнишь? Ты их любишь. Приходи, Павлик!

– Владик, я нашёл Юлины дневники.

Влад улыбаться перестал, сильно побледнел. Они долго молчали, потом Влад, наконец, заговорил:

– Старик, мне очень жаль, но она была со мной раньше. Это только её решение – выйти за тебя. Если веришь словам – я много раз пытался выпутаться из этого, прекратить, но она ни в какую…

Макс выбил ему передние зубы, сломал два ребра, вырвал руку из сустава и, хорошо понимая, что это не по-мужски, несколько раз со всей силы пнул армейским ботинком уже поверженного противника в пах.

Покровский был одного роста с Максом, той же силы, в юности они вместе занимались борьбой, но в груди у Макса горела такая злоба и ненависть к этому биологическому отцу его, Макса, сына, сына оставшегося единственным якорем в этом океане одиночества, что он справился с Владом просто играючи, тот ни на один удар не сумел ответить.

Влад почти месяц провёл в больнице, следователю он сказал, что в лесу распиливал упавшее во время грозы дерево, с целью заготовки дров, на него напали сзади, он не видел, ни кто это был, ни сколько было нападавших, его избили, вытащили из кармана рабочей куртки кошелёк и сняли с руки часы.

– Наркоманы, наверное, – пожал плечами следователь, мысленно уже закрывая дело.

С тех пор Макс с Владом не перекинулись ни единым словом, лишь изредка, на людях, обмениваясь кивком головы. Деревенские такой разрыв многолетней дружбы объясняли депрессией, в которую, по их мнению, совершенно законно, впал Макс, после потери молодой любимой жены.

Сам Макс о жене не думал и не вспоминал, спалив свою любовь вместе с дневниками в печке старой бани на заднем дворе. Всё, что у него оставалось, за что он сумел зацепиться в жизни, были сын и собаки. Его лабрадоры.

… – Да. Потеряла управление, слетела с трассы, врезалась в дерево. Весь капот в гармошку, – Макс вздохнул, – Но прошло уже семь лет, всё отболело и мы с Лёнькой привыкли жить вдвоём.

– И всё это огромное хозяйство на Вас! Ещё и мальчик нездоров…

– Одному мне, конечно, не сдюжить. У меня работают две женщины из соседнего села, сёстры. Приходят по очереди, дом полностью на них – уборка, стряпня. Они говорят мне, что необходимо купить, и я пару раз в неделю мотаюсь в город по делам и за покупками. Во дворе, на территории, я всё делаю сам. С биглями с грехом пополам мы с Ильёй управлялись, но с лабрадорами мне нужен помощник. И необходимы ещё волонтёры, а где их взять – ума не приложу! Нужны серьёзные, ответственные люди, а не какая-нибудь влюблённая парочка, которая решила взять себе живую игрушку на время. Собака должна быть подготовлена к работе!

– Вы разве не щенками их продаёте? – изумилась Алекс.

– Нет.

…С лабрадорами всё получилось вообще случайно. Когда Макс таскал по всем питерским светилам медицины отказывающегося ходить Лёню, он, сидя в очереди к детскому психологу, познакомился с женщиной, у которой была дочь с проблемами общения и социальной адаптации. Слово за слово и Светлана, очень милая, интеллигентная женщина, с несколько увядшим, но привлекательным лицом, двумя-тремя годами старше Макса, рассказала, что какой-то именитый терапевт посоветовал ей завести для девочки животное-компаньона. Светлана рассчитывала взять по объявлению какого-нибудь беспородного полосатого котёнка, но дочка решительно заявила, что хочет гончую английскую собаку, как с картинки, а теперь плакала, канючила, и ещё больше замыкалась в себе.

– У меня ни мужа, ни родных. Живём только на мою зарплату, – откровенничала Светлана, – А эти щенки такие дорогие! Даже бракованные стоят сумасшедших денег! Ведь на эту сумму я могу ребёнку сапожки купить, и она в них два года проходит!

– Я подарю Вам щенка. Любого, какого выберет Ваша девочка, – спокойно сказал Макс.

Через месяц после этого разговора Макс со Светланой вступили в связь, которая длилась и по сей день. Это именно была связь – не интрижка, не приключение и не роман. Связь двух людей одного возраста, с похожими судьбами, с трудными детьми на руках, которым хотелось хоть иногда вспомнить о том, что они мужчина и женщина, погреть свою душу о другую, такую же неприкаянную, пусть на один вечер, но забыть о своём одиночестве, а потом снова каждому идти своим путём.

Света, работавшая в центре для слабовидящих, как-то, между делом, обмолвилась о том, что в Петербурге на десять тысяч нуждающихся приходится всего пятьдесят собак-поводырей.

Макс обомлел:

– Не может быть! Как же так? А ты не ошибаешься?

– Нет, милый, – она нежно улыбнулась, – Не ошибаюсь. Это очень хлопотное дело – подготовить такую собаку. Её ведь сначала отсортировать нужно, далеко не все щенки годятся для службы. Потом полтора-два года учить, в городе, чтоб она знала, как дорогу переходить, со светофором, без светофора, она не должна растеряться в общественном транспорте, в метро… Понятно, что поводырь не может стоить дёшево, а городская администрация не готова идти на подобные траты. Ты же заводчик, сам всё это понимаешь, и не будешь брать на себя такую мороку вместо своих биглей.

Макс взял на себя эту мороку, но, конечно, не вместо. Биглей он оставил, это было его любимой работой, приносящей хороший стабильный доход. Лабрадоры были для души. И отдавал Макс выученных высококлассных собак нуждающимся бесплатно.

… – Бесплатно?!

Макс смущённо улыбнулся:

– Алекс, не смотрите на меня так! Здесь нет ни геройства, ни подвижничества. Дело своё я очень люблю, люблю свою жизнь, счастлив, когда вожусь с собаками и моей заслуги во всём этом хорошо, если четверть. Остальное всё на волонтёрах. И волонтёры эти должны быть морально зрелыми, ответственными людьми, ведь это нелегко – взять собаку, выучить, привыкнуть, а через год-полтора расстаться с ней. Такое не каждому по плечу! Сколько я здесь слёз видел, лучше и не вспоминать, – Макс махнул рукой, – Ладно, не будем о грустном говорить. Если Вам подходит работа, оплата и место проживания, то давайте попробуем.

– Подходит, – быстро сказала Алекс, – И ещё я хотела у Вас спросить…

Заскрипела калитка, во двор ввалился давешний рыжий визитёр. Илью Покровского шатало, его огненные волосы торчали во все стороны, лицо было мокрым от слёз. Макс обомлел.

– Илья! Ведь я просил тебя пойти проспаться! А ты вместо этого ещё больше нарезался!

– Па-авлик! – заскулил Рыжий, – Танюша померла!

– Что? – не понял Макс, – Ты чего врёшь?

– Да не вру, не вру я! – рыдал Покровский, – Я пришёл домой… Я хотел мириться… Она на кровати лежит… Я с ней ещё несколько минут говорил из сеней. Не отвечает. Ну, думаю, цену себе набивает, это у неё знаешь, манера такая – нет, чтоб поговорить с человеком, войти в его положение, так она…

– Короче!

Рыжий тряхнул головой:

– Короче, пошёл я в комнату за разъяснениями, а она мёртвая уже, глаза стеклянные и пена на губах.

– Ты уверен?

– Пошёл ты к чёрту! – вдруг обозлился Илья, – Что же я, по-твоему, живого человека от мертвяка не отличу?!

– То есть ты хочешь сказать, что твоя жена сейчас лежит дома мёртвая?

Илья кивнул, зарыдал в голос.

– Но почему ты пришёл ко мне? Скорую ты вызвал?

Рыжий замотал головой:

– Я растерялся… И деньги кончились…

– А Влад где?

– Влад у себя в конторе, там, в городе… – Рыжий неопределённо махнул рукой, указывая куда-то в небо.

– А Снежа?

– Снежку я не стал искать, сразу к тебе побежал.

– Илья, а девочки где?

– В доме…

– Ты оставил детей в доме с мёртвой матерью?!

Трагический кивок. Макс крепко сложно выругался, потом развернулся к Алекс:

– Саша, я Вас прошу, останьтесь, пожалуйста, с Лёней, а я пойду туда. Надеюсь, что всё это ему привиделось с пьяных глаз.

– Да-да, конечно… – закивала Алекс.

Макс пулей вылетел со двора, Илья посмотрел на Алекс, облизнулся, прижал руку к груди:

– Красавица… Мы ведь так и не познакомились… Как Вас зовут?

– Беги за ним, малохольный! – зло прикрикнула на него Алекс.

Илья хрюкнул, немного постоял, покачиваясь, потом развернулся и иноходью припустил вслед за Максом.

Глава 3

Макс вошёл в тихий тёмный дом, прошёл в гостиную, остановился на пороге.

– Лёня! Ты почему не спишь? Ночь на дворе!

– Чшшш, – прошелестел сын, – Разбудишь её!

На большом диване, глубоко размеренно дыша, спала Алекс. У неё в ногах, свернувшись в круглую меховую шапку, дремал Викинг, на полу похрапывал довольный Бом.

– Почему она здесь? – перешёл на шёпот Макс.

– Ты ведь сам просил её со мной остаться. Мы читали, а потом она уснула.

Лёня сидел в большом кресле. Рядом на комоде, горела тусклая лампа, на коленях у мальчика лежала раскрытая книга.

– Что вы делали? – переспросил Макс.

– Я читал ей вслух «Робинзона Крузо», ей было интересно, но потом она уснула. Она сказала, что вчера полночи не спала.

– Ты ел?

– Да, мы поели. Она так вкусно пожарила картошку! Я две тарелки съел.

– Хорошо. А теперь давай-ка, я тебя спать уложу.

Уже в постели, после того, как отец укрыл его и поцеловал на ночь, Лёня спросил:

– Папа, а что с тётей Таней?

– Поговорим завтра, сынок.

– Папа! Скажи сейчас! Она жива?

Макс помотал головой.

– Но что случилось?

– Никто пока не знает, Лёня. Скоропостижная смерть. Это очень страшно, но так, к сожалению бывает.

– Бабушка говорила, что это не страшно, а хорошо. Бог забирает своё дитя и не хочет, чтоб оно перед смертью мучилось.

– Это она про маму так сказала?

Мальчик кивнул, Макс пожал плечами:

– Что ж, может быть и это так, но каково близким? Кто-то всё равно страдает… Спи, сынок.

Макс прошёл в кухню. На плите стояла сковородка с остатками жареной картошки. Макс снял с неё крышку, взял вилку, стал, жадно, есть, наклоняясь над плитой. Вскоре картофель крахмальным монолитом застрял где-то в середине груди. Макс схватил, стоявший тут же кувшинчик с кипячёной водой, сделал прямо из горлышка несколько больших глотков, облегчённо вздохнул.

Он достал из шкафчика огромную фарфоровую кружку, ещё дедову, приготовил себе чай, добавил в него ложку мёда, напоследок зацепил вилкой несколько лепестков картофеля, сунул в рот, закрыл сковородку, взял чай и пошёл в гостиную.

Он сидел в кресле, пил маленькими глоточками горячий сладкий чай и смотрел на спящую, на его диване, женщину. Она была сейчас в другой одежде, Макс удивился, заметив это, но потом вспомнил: «Ах, да! Она же собиралась жить у Бонье и, наверняка, в её машине есть чемодан с вещами».

Теперь на ней были джинсы и чёрная футболка с глубоким вырезом. Макс сидел и смотрел, как медленно поднимается и опускается в этом вырезе её полная мягкая грудь.

«Какая она…» подумал Макс, но даже в мыслях не смог подобрать слова. Красивая? Привлекательная? Сексуальная? Ни одно дурацкое книжное слово не годилось для того, чтоб описать то, какой он её видит. Он не мог подобрать слова, но точно знал, что хочет её прямо здесь, в этой комнате, на этом вот диване. Эта женщина, появившаяся ниоткуда, вдруг распалила в нём какую-то животную, не дающую дышать страсть, такую внезапную и сильную, какой он с юности не чувствовал! Внизу живота бушевало пламя, вдоль позвоночника бегали огненные колючие мурашки, в горле застрял ком, побольше и потяжелее давешнего картофельного.

«Нет! – остановил себя Макс, – Затевать шашни здесь, в доме, недопустимо – она ведь нанялась ко мне на работу! Что подумает Лёнька? И ещё ведь Света… Нет, нельзя».

Он с силой потёр себе лицо, допил, остывший уже, чай. Он хотел посидеть в тишине и спокойно обдумать все события сегодняшнего дня, но взгляд упрямо возвращался к приоткрытому рту, мерцающей в полумраке коже, изогнутому бедру…

Макс шёпотом чертыхнулся, развернулся в кресле так, чтоб диван больше не попадал в поле его зрения и стал смотреть на рождающийся за окном рассвет.

За эти сутки в деревне умерли два человека. На первый взгляд оба ненасильственной смертью. Березень была большим престижным посёлком, вернее стала таковым, после того, как рядом прошла федеральная трасса, и город оказался всего в 20 минутах неспешной езды на машине. Когда-то тихая деревенька с двумя десятками дворов превратилась в большое поселение с магазинами, частным детским садом, парикмахерской и неплохим пивбаром. Здесь то и дело кто-нибудь рождался, женился, умирал. Под строительство домов захватывались всё новые участки леса, шли протесты местных, тяжбы. Тяжбы выигрывались, обжаловались, проигрывались, лес вырубали, сажали новый и так без конца. В такой круговерти могло произойти всё что угодно и, вряд ли Макс придал бы какому-то событию особенное значение, но сегодня умерли люди, которых Макс знал не один год, встречался, разговаривал. Ничто не предвещало трагедии, и всё случившееся не давало ему покоя…

…Он прибежал к дому Покровских. Дети Ильи, девочки семи и шести лет, сидели на скамейке возле ворот и болтали ногами. Макс отдышался, улыбнулся:

– Привет, матрёшечки! Чем занимаетесь?

Старшая, Галя, пожала плечами:

– Есть хотим. Мамка всё не просыпается и не просыпается!

– А мороженого хотите?

Глаза зажглись, но воспитание взяло верх и младшая, Валя, неуверенно произнесла:

– Мы вчера ели. Дядя Владик нам из города привёз.

Макс улыбался:

– Ну, скоро ведь лето, можно и почаще мороженое есть. А потом и каждый день. Я всегда так делал, и видите, какой большой вырос? – он достал из кармана купюру и протянул девочкам, – Вот. Купите мороженое, съешьте его, а потом идите к деду Серёже, у которого корова, и скажите, что я велел вам у него меня ждать. Всё понятно? Ну, марш-марш!

Девочки взялись за руки и быстро затопали к магазину. Макс вошёл в дом, тут же подоспел и Илья, поплёлся следом, стал плакать, что-то причитать.

– Заткнись, – коротко сказал Макс. Илья замолчал.

Ещё с порога комнаты Макс понял, что Татьяна Покровская безоговорочно мертва. Он всё же подошёл, подержал её руку, потом закрыл ей глаза. Она была холодная, уже начинала коченеть, но веки, благодарение Богу, закрылись сразу. Илья стоял рядом, Макс обернулся к нему:

– Ты сказал, что у неё пена изо рта шла?

Рыжий пожал плечами:

– Наверное, уже высохла…

– Влад когда уехал?

– Утром. Я к Бонье пошёл, узнать к кому у них Скорая приезжала, Влад мимо проехал в своём танке, посигналил, рукой махнул… Пижон! Знаешь, Паша, человек со вкусом никогда не купит себе такой вульгарной дорогой машины! Вот, к примеру, взять хоть тебя…

– Это что за связка? – Макс глазами указал на ключи на подоконнике.

Рыжий снова жал плечами:

– Не знаю… Танькины. Она тут всем заведовала, ни к чему меня не допускала, а ведь дом-то мой, кому как не тебе об этом знать…

– Пойдём, – перебил его Макс, развернул, подтолкнул к выходу. Сам быстро шагнул к окну, взял связку стальных ключей с двумя изящными брелоками – хрустальная клетчатая пирамидка Лувра и позолоченный скрипичный ключ с отделкой из финифти, сунул в карман и вышел следом за Покровским.

Во дворе Макс подошёл к бочке у слива, вымыл ледяной весенней водой лицо, намочил затылок, волосы, и стал звонить в Скорую.

Ключи, которые Макс взял с подоконника спальни Татьяны Покровской, принадлежали Владимиру Бонье, в этом не могло быть никаких сомнений. Макс не единожды видел эту связку в его руках и брелоки замечательной красоты, тонкой работы, ни с чем нельзя было перепутать. И в ожидании Скорой, сидя с Ильёй на скамеечке возле ворот, где ещё несколько минут назад сидели девочки Покровского, Макс никак не мог придумать объяснение тому, как эти ключи оказались у Татьяны. Он хорошо осознавал, что связка может быть уликой, но, поддавшись какому-то, то ли порыву, то ли озарению, забрал их с подоконника и сейчас сжимал в руке в кармане брюк.

– Илья, послушай-ка… Ты говорил, что видел вчера у Бонье женщину?

Рыжий, с восторгом страуса, мгновенно переключился с мёртвой жены на более интересную и пикантную тему:

– Да. Но я не смог ее, как следует разглядеть, видел как бы контур…

– А как ты понял, что она молодая?

– Ну, Пабло! Обижаешь! Уж я-то вижу, где молодая тёлочка, а где старая корова! – Рыжий самодовольно улыбнулся, Макс вздохнул.

– Ты потом домой пошёл?

– Да.

– Таня в комнате была?

Илья пожал плечами:

– Я к себе сразу прошёл. Девки спали уже, у неё тоже темно было… – Илья подвинулся ближе, заговорил сценическим шёпотом, – Только между нами, Паша, ты мой старый друг… Мы жили врозь, не спали вместе, я, как король Лир, был изгнан из собственного дома! Знаешь, я совершил огромную ошибку, женившись на ней! Клюнул на приятное лицо, а оказалось, что с ней и поговорить то не о чем! Пустая, приземлённая женщина…

Макс снова вздохнул:

– Илюша… Или ты сейчас заткнёшься или я тебе в глаз дам. Что скажешь?

Илья нахмурился, сложил руки на груди, обиженно выкатил нижнюю губу и стал смотреть мутным взором вдаль…

…Макс поставил кружку на пол возле кресла, прикрыл глаза. Если предположить, что вчера у Бонье была Татьяна Покровская, мог ли Илья не узнать собственной жены? Макс уверенно кивнул – мог, если был в пьяном угаре. Но если это была она, то получается, что вечером они встретились, Бонье отдал ей свои ключи и этой же ночью умер от сердечного приступа. А Татьяна, с ключами, вернулась домой, с мужем не виделась и не говорила, а на следующий день, этот самый муж нашёл её в постели мёртвой… Эти две смерти не могли быть совпадением! Конечно, нужно дождаться результатов вскрытия, но Макс уже знал, что с этой историей что-то нечисто. Что связывало Татьяну и Бонье? Загадка!

Тридцать лет назад, когда все вокруг правдами и неправдами старались убежать из разваливающегося Союза заграницу, Бонье, родившийся в Париже, приезжает на свою историческую родину, в Россию, чтоб поселиться здесь навсегда.

Он покупает землю, строит невиданный по тем временам дом – большой, красивый, дорогой, со всеми удобствами, с огромной ванной комнатой, одно слово – француз! Он живёт на широкую ногу, из-за границы выписывает себе свои любимые вина, которые тогда ещё невозможно было купить ни в Ленинграде, ни даже в Москве. Позже он регулярно, два раза в месяц, ездит в соседнюю Финляндию, в Иматре или Лапенранте загружает доверху свою машину французским сыром, испанской ветчиной, немецкими сосисками, и, конечно, вином…

В посёлке его зовут «буржуем». Он всегда с иголочки одет, говорит по-русски очень правильно, с приятной мягкой картавостью. Не до конца понятно, кто он по профессии – то ли парижский театральный критик, то ли искусствовед… Поговаривают, что он пользуется услугами продажных женщин. Его троюродный брат по матери, Игорь, поселившийся у него сразу по приезде Бонье в Россию, однажды проговаривается кому-то из местных, что «Володька» частый гость в элитном борделе на Васильевском…

Татьяна Покровская. Приехала с Украины; с грехом пополам окончила швейное училище; встретила Илью; вышла замуж и родила двух девочек-погодков. Яркая, крутобокая хохотушка, хорошо поёт, хорошо готовит, по слухам поколачивает своего недотёпу-мужа… После двух родов не растеряла свою малороссийскую красу, довольна судьбой и считает, что хорошо устроилась в этой жизни. Хотя оснований так думать, на взгляд Макса, у Татьяны было крайне мало.

Влад и Илья Покровские жили в доме своих родителей, где оба родились и выросли. Дом был старый, но крепкий, кирпичный, и очень большой. Похоронив одного за другим родителей, выросшие братья разделили дом ровно пополам, и теперь со стороны это жилище выглядело довольно странно, но зато наглядно демонстрировало, кто есть кто в этом самом доме.

Левая сторона, принадлежавшая старшему брату, была обшита модным заграничным материалом. Вдоль всей южной стены Влад пристроил широкую веранду с окнами в пол, фундамент своей части дома отделал натуральным камнем. Вокруг – зелёный ухоженный газон, клумбы с прекрасными цветами, туи, можжевельники, а в дальнем углу, возле забора – голубые ели, оплетённая вьюном беседка и кованый чугунный мангал с завитушками. Никакой изгороди между землёй братьев не было. Снежана, жена Влада, посадила по линии раздела несколько кустов и высокие цветы – мальву, наперстянку и пион, но оставила проход между ними – братья почти не общались друг с другом, но жёны дружили.

Правая сторона дома представляла собой печальное зрелище. Доски, которыми ещё в прошлом веке обколотил дом отец Ильи и Влада, отчаянно нуждались если не в замене, то хотя бы в покраске. У козырька крыльца съехал конёк. Само деревянное крыльцо подъели термиты, и, подниматься и спускаться по нему, можно было, наступая только на определённые точки на ступеньках. Все десять соток их части двора Татьяна захватила под огород, который содержала в идеальном порядке – ни соринки, ни травинки. Высокие грядки ровными прямоугольниками заполняли участок от края и до края, в конце стояли две большие теплицы. Илья полушёпотом жаловался, что с осени по весну его двор напоминает военное кладбище. Полушёпотом это потому, что за открытую критику можно было и оплеуху получить. Огород был гордостью и смыслом жизни Татьяны, и она ухитрялась собирать с этого клочка земли невиданный урожай – картошка, морковка, свёкла, лук, помидоры, кабачки, горох, тыква и ещё Бог знает что! В сезон она сотнями крутила банки с овощами, томила в печке зимние салаты, варила нежные соусы, и местные с удовольствием покупали все эти живые восхитительные яства. То же было и с дарами леса – как только начиналась «пора», Татьяна со своими дочками, как на работу, каждое утро шла в лес, и на её варенья и солёные грибы в посёлке всегда была очередь.

Она складывала копейку к копейке, отнимала у мужа все те жалкие гроши, что он зарабатывал и не успевал пропить или спрятать. Её девочки, радость и свет в окошке, были одеты лучше всех детей в деревне, ездили на автобусе в город на танцы, в соседнее село на обучение грамоте и счёту, и ещё в самой Березени занимались рисованием. Татьяна, собственными руками, сделала ремонт в своей и детской комнатах. Влад подарил племянницам замечательную и очень дорогую мебель – кровати, большой платяной шкаф, письменный стол и комод, а Снежана купила яркие занавески и люстру. Сама Татьяна не поскупилась на хорошее постельное бельё и покрывала. В общем, вышло всё как на картинках в журналах! В своей комнате она ограничилась покраской стен и потолка и покупкой новой узкой кровати. Илья с тех пор спал в «зале», на продавленном, ещё родительском, диване.

Что могло связывать эту хваткую, работящую женщину с пальцами, вымазанными то черникой, то землёй, так и не избавившуюся от быстрого южного говорка, и изысканного пожилого уроженца Парижа, рассуждающего о том, что Мане ему ближе и милее карамельного Моне, что устрицы в мае уже не едят, а французский балет давно ушёл вперёд, оставив русский позади…

«Противоположности, как известно, притягиваются, – уже в какой-то полудрёме думал Макс, – И потом, бордели и девочки по вызову – это одно, а роман с молодой и красивой женщиной – совсем другое. Любви покорны все возрасты и социальные группы. Бонье не древний старик, мужики в семьдесят детей заводят! Да, он мог обратить внимание на Татьяну. Определённо».

А она? Что могло привлечь её в мужчине сорока годами старше? Многое. Она была помешана на своих детях и их будущем. От родного отца девочкам ничего ждать не приходилось, а такой отчим, как Бонье, открывал перед ними невиданные, захватывающие дух перспективы! Можно поселиться в его великолепном доме, детей устроить в престижную школу в самом Петербурге, возить их туда на такси, как это делают все окрестные богачи. А там другой круг общения, и лет через десять – женихи из хороших семей. Если б удалось женить на себе Бонье, забрать детей у маргинала-отца, заставить нового мужа удочерить их, то потом можно попытаться претендовать на французское гражданство, или, по крайней мере, на вид на жительство. А это уже Европа, другая жизнь, облака!

И чтоб получить всю эту сказку нужно лишь обеспечить бесперебойный доступ к своему телу и время от времени изображать полученное удовольствие. Только-то! Да так каждая вторая женщина живёт!

«Да, – кивнул сам себе Макс, – Всё это похоже на правду. Но где они сблизились? – спросил себя Макс и сам же и ответил, – В «Голубятне», вот где!»

…Несколько лет назад дом, располагающийся как раз напротив виллы Бонье, купили два открытых гея. Поначалу нетрадиционная чета вызвала у местных оторопь и шок. Молодёжь хихикала, старики, проходя мимо поганого дома, яростно плевались и грозили окнам кулаком, хотя внешне эти двое приезжих мужчин за тридцать ничем не отличались от своих соседей-натуралов. Они звали друг друга Серж и Анатоль, но на этом их необыкновенность и заканчивалась, в остальном же это были простые русские мужики, перво-наперво построившие себе баню, где нещадно хлестались берёзовыми вениками, а потом, на широкой террасе, тянули ледяное пиво и жмурились. Зарабатывали они себе на жизнь по-разному: Анатоль в дизайне интерьеров, где был весьма востребован, а Серж покупал битые машины, пригонял в свою огромную мастерскую с ямой, на заднем дворе, делал из них почти новые с малым пробегом, потом переправлял в Среднюю Азию, и тоже, отнюдь, не бедствовал.

Мужчины любили посмотреть футбол в местном баре, набрать по осени грибов, закинуть удочку и хлопнуть водочки под студень. А ещё Анатоль давал уроки живописи всем желающим местным детям, делал он это сугубо на общественных началах и даже материалы покупал на свои собственные деньги.

Ни шатко, ни валко, но неотвратимо, жители посёлка приняли необычную парочку в свои ряды. Первой в Березени отдала на рисование своих детей Татьяна.

– Ты в своём уме? – набравшись смелости перечить, говорил Илья, – Не будет на это моего согласия!

– Больно нужно! – фыркнула Татьяна.

– Танечка, ну послушай! – зашёл с другого бока муж, – Чему они могут детей научить? Голубцы!

– Захлопнись, лапоть! – разозлилась Татьяна, Илья попятился, – Они – геи. Люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Ясно тебе, быдло пещерное?

– Хватит! – вдруг высоко пискнул Илья, – Хватит меня унижать!

Татьяна удивлённо выгнула брови, усмехнулась:

– Тебя ни унизить, ни оскорбить нельзя, Илюша. Я чаю, в тебе вдруг отцовская забота проснулась, с чего бы это? Не похмелился что ли ещё? – она вздохнула, – Ты девчатам будешь в городе занятия оплачивать? Нет? Вот и молчи. Я на первых уроках там сама сидела, а теперь уже больше пятнадцати ребятишек у Толика занимаются. Ты что же думаешь, они с Серёгой при детях совокупляться, что ли начнут?!

– Может и начнут!

– Идиот, – спокойно констатировала жена.

Бонье, человек европейского воспитания и широких взглядов, первым познакомился с новыми соседями напротив – прошёл в калитку, старомодно поклонился, представился:

– Владимир Бонье.

– Анатоль.

– Серж.

– О, – улыбнулся Бонье, – Моего отца звали Серж! Он потомок русских эмигрантов, француз наполовину. Мать русская.

– А я Сергей Владимирович, – удивлённо сказал Серж, – Даже странно…

Бонье пожал плечами:

– Что же странного? Прекрасные русские имена!

Они очень быстро подружились и стали ходить друг к другу по-приятельски. Анатоль с Сержем держали, что называется, «открытый дом», радушно принимали и угощали соседей, и Макс был там нередким гостем.

Мужчины были очень довольны тем, что им удалось влиться в общину, а на то, что односельчане их дом за глаза звали «Старой Голубятней» смотрели философски и со снисходительной улыбкой.

«Да, – сказал себе Макс, – Бонье с Татьяной могли познакомиться в Голубятне. Заинтересовались друг другом, понравились. Всё просто и обычно. Одиночество».

Макс смотрел на Алекс. Она перевернулась на бок, футболка натянулась и ещё больше открыла грудь.

Макс в отчаянии тряхнул головой. «Нужно уходить отсюда…»

Он встал, снял с кресла плед, подошёл к дивану, осторожно накрыл спящую женщину. Она улыбнулась во сне. Он постоял с минуту, глядя на неё, и пошёл к себе в комнату.

Глава 4

Макс отворил калитку. На широком крыльце его дома сидели рядом собака и кот. Бом радостно взвизгнул, завилял хвостом, подбежал к Максу, принялся бодать его ноги. Макс присел, стал гладить пса, тот весь извертелся от счастья. Викинг с минуту равнодушно наблюдал за ними единственным глазом, потом зевнул, потянулся и скрутился в плетёном кресле в уютный клубок.

Из открытого окна кухни доносились голоса, смех, Макс пошёл в дом, Бомка суетился рядом. В кухне Макс остановился в дверях. Лёня с Алекс не видели его, все поглощённые стряпнёй. Лёня сидел в своём кресле возле плиты и поочерёдно что-то помешивал то в большой сковородке с высокими краями, то в эмалированной кастрюльке. В кухне стоял дым коромыслом.

Алекс мелко нарезала какие-то травы, потом взяла тёрку, сыр, и тут заметила Макса.

– Ты вернулся, – улыбнулась она, Макс тоже заулыбался, закивал.

– Что это вы такое делаете?

– Ужин готовим, – она быстро тёрла сыр.

Макс смотрел на неё. День сегодня выдался очень тёплым, почти летним, на ней была майка на тонких бретельках и шорты до колен, вместо фартука она обвязалась вафельным полотенцем. Волосы у неё были убраны наверх, несколько непослушных прядей выбились, прилипли к мокрому лбу, на носу блестели мелкие капельки пота.

Лёня, весь разопревший, продолжал что-то сосредоточенно вымешивать.

– Сегодня итальянский ужин, пап, – не глядя на отца, сказал мальчик, – Мы сами макароны делали.

– Да ну!

Сын кивнул:

– Алекс живые итальянцы учили всем этим хитростям.

– Настоящие, – поправил его Макс и посмотрел на Алекс, она улыбалась.

– Папа, оказывается, Алекс видела всамделишный торнадо и сверхъячейку! – гордо сказал сын и заглянул в сковородку, – По-моему, готово, он стал густым…

Макс вытянул шею – в сковороде булькало тёмно-бордовое душистое варево. Подошла Алекс, зачерпнула ложкой соус, подула, попробовала. Потом она слила домашнюю лапшу, хорошенько потрясла, опрокинула содержимое кастрюли в сковородку, вытерла пот со лба, посмотрела на Макса:

– Может быть, на террасе сядем?

Они ели пасту и запивали её купленным Алекс в деревенской лавке, красным вином. Лёня потребовал для себя бокал, Макс пытался запугивать его больной печенью и лишением себя родительских прав. Мальчик стоял на своём. Максу пришлось сдаться. Он сходил в дом за маленьким фужерчиком, плеснул в него столовую ложку вина, протянул сыну. Лёня попробовал, чуть поморщился, потом серьёзно сказал:

– Хорошее вино.

Алекс и Макс переглянулись и покатились со смеху.

– Очень вкусно, – с удовольствием жуя, говорил Макс.

– Могло бы быть и лучше, если б в здешнем магазине был настоящий Пармезан. Но я рада, что тебе нравится. Добавки?

Отец с сыном дружно протянули ей пустые тарелки, Алекс рассмеялась.

После ужина они сидели на террасе и разговаривали.

– Сверхъячейка – это что такое?

Алекс открыла, было, рот, но Лёня её опередил:

– Это такое страшное грозовое облако, его ещё иногда сравнивают с коровьем выменем, но мне оно больше напоминает осиное гнездо! Она его несколько раз рисовала! Да?

– Да. Почему-то это самый востребованный сюжет.

Она стала рассказывать про ураган, Лёня слушал, открыв рот, Макс смотрел на Алекс и своего сына.

За последние две недели она освоилась в его доме, как в своём собственном и Макс был этому рад, он понять не мог, как раньше без неё обходился. Она быстро научилась управляться в псарне, собаки её полюбили, а ещё она много времени проводила с Лёней. Каждый вечер мальчик читал ей свои любимые книги – «Робинзон Крузо», «Последний из могикан», на очереди был «Всадник без головы».

В дом, как и прежде, приходили помощницы Макса по хозяйству, наводили порядок и готовили обед, но иногда, как это было сегодня, Алекс брала Лёню в подмастерья и они колдовали над сложными заморскими кушаньями, рецепты которых Алекс собирала по всему миру…

Вечер выдался волшебный – тёплый, безветренный, вовсю пели соловьи, солнечные лучи мягко гладили молодую зелень деревьев.

– Одиннадцать часов, – сказала Алекс, – Как я люблю такие вечера! Весь год этого чуда ждёшь!

Макс усмехнулся:

– Но расплата наступит.

Она усмехнулась в ответ:

– Да. В ноябре.

– Где ты родилась?

– В Ленинграде.

– Я тоже.

– И я, – сказал Лёня, зевнул, по-детски потёр кулаками глаза.

– Сынок, пойдём-ка спать!

– А читать? – встрепенулся Лёня, – Мы ведь сегодня не читали!

– Всё завтра, – Макс поднялся, взялся за спинку его кресла, – У тебя глаза слипаются, и ты знаешь правило – режим нарушать нельзя.

Лёня был очень недоволен, но нехотя кивнул.

Макс уложил сына и вернулся на террасу. Алекс сидела с бокалом в руке, завернувшись в тонкий клетчатый плед. Макс налил ей и себе вина, сел.

– Заснул.

– Хорошо. Ты мне расскажешь, что случилось?

Макс потёр переносицу:

– Илью арестовали.

Алекс ахнула:

– Но за что?!

– Его подозревают в убийстве жены. Мне наш участковый на ухо рассказал.

– Ты знаешь, отчего умерла его жена?

Он хлопнул себя по коленкам, поднялся, встал напротив Алекс:

– Дурь какая-то! Отравилась цветами, которые здесь в каждом дворе растут!

– Аконит?

Макс удивлённо на неё смотрел:

– Тебе знакомы эти цветы?

Она пожала плечами:

– Как ты и сказал, они в деревнях в каждом дворе растут, да и в городе возле парадных встречаются. Нас ещё в детстве родители предупреждали их не трогать. Они очень ядовитые, гораздо хуже борщевика, но… она же не могла их просто рвать и есть! Растение токсичное, конечно, но одним листочком насмерть не отравишься!

– То-то и оно! Она их съела много, в салате. Хотя это всё равно ведь не цианид, и если б вызвать вовремя Скорую, то её наверняка спасли бы!

– И подозрение пало на Илью?

– Они много ругались в последнее время, он стал больше пить… Таня была превосходной матерью, со многими в посёлке дружила, но с мужем обращалась просто по-хамски, причём на людях. По пьянке он налево и направо говорил, и мне в том числе, что пора заканчивать с этими унижениями. За неделю до её смерти они ругались прямо во дворе, и он сказал ей, что однажды она заснёт и не проснётся. Это с десяток человек слышали.

– Но ведь это не доказательство, Макс.

– В день её смерти он сказал и мне и, позже, следователю, что не видел её накануне вечером. Помнишь? Но оказалось, что они опять собачились, чуть не до утра, и есть свидетели, у него на шее царапина, видимо, дело дошло до драки… – Макс махнул рукой.

– Ты веришь в то, что это сделал он?

Макс пожал плечами:

– Любого, даже очень мягкого человека можно довести до края, – он отпил вина, – Салат этот мне покоя не даёт…

– Какой салат?

– Да тот, что с ядовитыми цветами… Понимаешь, она, Таня, такая простая-простая была, деревенская. Девочкам своим покупала фрукты, лакомства, а себе сварит картошину, сорвёт в огороде огурец – вот тебе и обед. Это все знали. А этот салат – креветки, маслины, перепелиные яйца! Я не верю, что она его для себя приготовила.

– Может кто-то принёс? Мусор проверяли?

Макс закатил глаза:

– О чём ты говоришь? Настоящее следствие только через несколько дней началось, мусор весь давно уехал…

– Ясно. А с кем же дети остались?

– С Владом и Снежаной, его женой.

– Снежана… Какое редкое имя!

– Она и сама необыкновенная. Была.

– Была?

– Да. Пока не связалась со своим мужем.

– Расскажи.

…У Снежаны было не только имя, но и внешность принцессы, заточённой в башне и ожидающей спасителя-принца. Они вдвоём с матерью переехали в Березень из города много лет назад, когда девочка ходила в начальную школу, и с того времени Снежа жила в деревне безвыездно. Её тихую неброскую красоту нужно было ещё разглядеть – светлая голубизна глаз, правильные черты лица, длинные русые волосы и тонкая лебединая шея не кричали о себе, а теперь от былого очарования уже мало что осталось. Макс, встречая Снежану в посёлке, поражался, как постарела, высохла, поблёкла за годы брака некогда нежная, романтичная девушка. Но и это было не самым страшным. Что такое женская красота? Подул осенний ветер – и нет её. Снежана была уничтожена внутренне. Уничтожена своим мужем, Макс был уверен в этом.

Она отлично училась в школе, редкая умница, в точных науках чувствовала себя как рыба в воде, с лёгкостью поступила в Большой университет… А потом, неожиданно для всех, вышла замуж за красавца и гуляку Влада Покровского. Свадьба эта удивила даже лучшего друга жениха. Макс после смерти своего деда ушёл в армию. Влад, который был чуть старше, учился на последних курсах института. Парни, по понятным, жизненным причинам, немного отдалились друг от друга, и когда Макс демобилизовался, Влад был уже женат, а Снежана странно изменилась. Вся деревня говорила, что муж заставил её бросить учёбу и сделать несколько абортов. Она жила лишь для того, чтоб обслуживать своего ненаглядного Владика – готовила, убирала, стригла газон, ждала его с работы и каждый вечер отчаянно надеялась, что сегодня, наконец, на его одежде не будет чужого запаха…

… – Ты не любишь его.

– Не люблю, – согласился Макс, – Он превратил чуткую, талантливую женщину в прислугу. Он ни во что её не ставит, не уважает и изменяет на каждом шагу.

Макс зло сплюнул за перила крыльца, Алекс смотрела на него с мягкой улыбкой:

– Все мужья изменяют.

– За всех не скажу. Я жене не изменял.

Алекс внимательно на него смотрела.

– Наверное, твоя жена была очень счастливой женщиной.

Макс закашлялся.

– Не знаю. Теперь уже не спросишь.

Он долил им остатки вина, они стукнулись хрусталём. Стемнело, стало сыро, запищали комары.

– Мне муж изменил, наверное, с сотней женщин. И каждый раз заботился о том, чтоб я непременно об этом узнала.

Макс осторожно спросил:

– Но… ты всё равно оставалась с ним?

Она кивнула:

– Да.

– Но почему?!

– Многие вещи принимаешь на веру, когда тебе двадцать лет. Он говорил, что любит только меня, но у него особый склад, артистическая натура, ему нужны острые ощущения, свежие переживания, иначе он пропадёт, зачахнет, – она говорила спокойно, как будто про другого человека, Макс, замерев, слушал, – Под свежими переживаниями он подразумевал вовсе не новое женское тело – это я ещё как-то могла бы понять… Он весь расцветал, когда я, узнав про очередную девку, чуть не в петлю лезла от отчаяния.

– Что же хорошего он мог в этом находить?

Она улыбалась:

– Ты не понимаешь. Ему так сладко было мириться со мной, признаваться в любви, дарить цветы. Это же, как будто каждый раз новый медовый месяц! А потом он сказал, что мечтает увидеть, как меня любит другой мужчина. Я, сперва, подумала, что он просто фантазией со мной делится, а он привёл этого мужика к нам в дом.

Макс стоял, как громом поражённый.

– Вот. Я ушла от него. А через год вернулась. Целый год бродила по свету – вулканы, грозы рисовала, людей много интересных встретила. Хорошее время было!

– Но… ради Бога, зачем ты вернулась к нему?!

– Надеялась, что он всё-таки любит меня. И ещё меня родители заставили.

– Я отказываюсь в это верить!

– Это правда, Макс. Ты ведь не знаешь, что за человек мой бывший муж. Умный, талантливый, начитанный. Поддержит любую беседу. Редкое чувство юмора. Занимается спасением какого-то дальневосточного леопарда. Несколько лет назад проникся историей безнадёжно больного мальчика, одарённого скрипача, организовал сбор средств, насобирал огромную сумму, мальчику сделали операцию в Германии. Они очень редко поправляются, эти дети, на которых всем миром складываются, а этот нет, выздоровел… И всё это… вот это вот всё – создаёт вокруг этого человека небывалую ауру, которой ты не можешь противостоять. Мать с отцом безоговорочно приняли его сторону, сказали, что я всё выдумала, неправильно поняла, что я глупая, а такой замечательный муж – это счастье, единицам так везёт… – она вздохнула, – Там фонарь перегорел на дорожке. Проводишь меня?

Макс, ещё не до конца придя в себя от услышанного, растерянно кивнул.

По дороге в сторожку они заглянули к собакам. Сначала, проведали биглей, потом малышей-лабрадоров – вскоре щенков должны были разобрать волонтёры и Макс уделял им особое внимание. Была уже ночь, когда они, наконец, добрались до домика Алекс.

– Спасибо за ужин, Саша. И за Лёньку. Он становится таким живым рядом с тобой, делается обычным ребёнком.

– Он и есть обычный ребёнок.

– Спасибо, – снова пробормотал Макс.

Вот сейчас обнять её и поцеловать в губы без всяких ненужных слов. Но он разучился ухаживать, разучился соблазнять, превратился в какого-то деревенского валенка!

Алекс улыбнулась в темноте:

– Спокойной ночи!

Она приподнялась на цыпочки, дотянулась до его щеки, невесомо поцеловала и зашла в домик. Макс постоял, глядя на захлопнувшуюся дверь, чертыхнулся, пошёл по дорожке к дому, но остановился на полпути – с конца улицы доносились голоса, ему даже показалось, что он слышит женский плач.

«Что ещё стряслось?» – подумал Макс, вышел за калитку, пошёл на шум.

Возле дома Бонье собралась небольшая толпа зевак, у самых ворот маячила высокая статная фигура Влада Покровского, Макс сделал вид, что не заметил бывшего товарища, подошёл к стоявшим на отшибе Сержу с Анатолем, пожал им руки, спросил:

– Что?

Серж, очень бледный, без слов, глазами указал Максу на двор Бонье. Макс сделал туда несколько шагов, пригляделся. Сначала ему показалось, что с той стороны забора, под старой сосной, стоит скрученный в рулон большой ковёр. Потом он прищурился, всмотрелся в предрассветные белые сумерки, и на мгновенье перестал дышать. Под деревом валялась высокая барная табуретка, а на крепком коротком суке, в петле из толстой мохнатой верёвки висел в своей полосатой пижаме Игорь Иванович, троюродный брат Владимира Бонье.

Глава 5

Макс подошёл к низкому плетню, остановился, свистнул, весело сказал:

– Бог в помощь!

Дениска Марченко, местный участковый, весь красный, блестящий от пота, корчевал пень у себя во дворе. Услышав посвист Макса, он разогнулся, вытер рукавом лицо, замысловато выругался. Макс рассмеялся:

– Ты чего это такой строгий с утра?

– Проклятый пень! Второй день с ним мучаюсь! Мать запилила совсем, говорит, что он здесь ей мешает, и от батьки помощи никакой – неделю в запое! Комары зажрали всего… О, Господи! – простонал Денис.

Макс погладил выбритые щёки:

– Лебёдка нужна.

– Нет у меня.

– У меня есть, – улыбнулся Макс.

…Они сидели на веранде, и пили чай, мать Дениски ставила на стол закуски – сушки с маком, пряники, бутерброды с варёной колбасой на свежем хлебе. Макс ел с удовольствием.

– Тёть Вер, пень нужно обязательно сжечь. Он весь в плесени, до самого низа. Может заразить другие деревья.

– Дай тебе Бог здоровья, Паша, и невесту хорошую! Если б не ты, этот мент с ним до зимы бы возился! Тьфу!

Дениска обиженно посмотрел на мать, но отвечать не стал. Мать у Дениски была немолодая, но очень сильная и очень властная, и сын до сих пор боялся её, как в детстве. Женат в свои тридцать семь он не был тоже из-за неё – все его девушки, по мнению матери, были недостаточно хороши, чтоб войти в их покосившийся дом.

Женщина, тем временем, пристально смотрела через окно на валяющийся посреди двора пень.

– Сжечь говоришь… – раздумчиво пробормотала она, взяла ковш, набрала в него холодной воды, – Пойду будить старого козла, пусть помогает! Вот что за жизнь у меня, Паша? Муж алкоголик, сын растяпа, ни о чём попросить нельзя! Подпол каждый год замерзает, таскаю банки с огурцами туда-обратно, а им и дела нет!

– Мама… – несмело попытался протестовать Дениска.

– Цыц, слуга народа! С такими слугами нас тут всех скоро перережут! Тьфу! – снова сплюнула она и, держа ковш на вытянутой руке, вышла.

Макс зацепил на указательный палец несколько сушек, одну сунул в рот, принялся грызть.

– А зачем ей вода?

– Отца полить, – спокойно сказал Дениска, взял два бутерброда, сложил их колбасой внутрь, откусил.

– Ясно, – кивнул Макс, – А кого зарежут?

– Всех в посёлке, – флегматично глядя перед собой, с набитым хлебом ртом, говорил участковый.

– Почему?

Марченко пожал плечами:

– Она считает, что их всех убили – и Покровскую, и француза с братом.

– Почему? – повторил Макс.

– Сидит у «ящика» весь вечер и смотрит всякую дребедень.

– Да, телевизор – это зло, – дежурно отозвался Макс, подлил себе и Дениске чаю, – Но ведь Татьяна, кажется, и впрямь от яда умерла?

Участковый беспечно махнул рукой:

– Да кому нужно её травить какими-то листьями? Городским следователям охота в Шерлоков поиграть, а потом записать себе раскрытое дело! Так и я бы мог работать, были бы у меня все эти лаборатории, компьютеры да секретарши! А ты попробуй-ка по-настоящему, с утра до вечера, да в любую погоду, и всё с людьми, с людьми… – он тяжело вздохнул, сложил себе очередной бутерброд, тарелка опустела, – У неё грядка с ранней зеленью и любистком аккурат возле этих Снежкиных цветов была. Нарвала не глядя, вот и откинулась, делов-то… – он громко втянул остывший чай.

– Ну, а француз?

Дениска сально улыбнулся:

– Хорошая смерть, Паша. Я тоже так хочу. Вот почему это одним всё, а другим ничего? Жил буржуй, как сыр в масле катался, и помер, как король! Я-то никогда так не умру – сразу две потаскухи в постели, кокаин, вино, вонючие эти раки… как их… лангустины, кажется, и целая миска икры! Сдохну где-нибудь под забором, на могиле деревянный крест поставят, и вся жизнь – чёрточка между двух цифр… – он мечтательно закрыл глаза, но Макс вернул его в реальность из сладкой трагической патетики.

– Кокаин? Он не мог быть наркоманом. Это было бы заметно.

– Он им и не был. Всё со вкусом, по-французски. Одна дорожка, чтоб взбодриться. Но он перебрал с таблетками.

– С какими?

Дениска усмехнулся:

– Сам знаешь. Чтоб стоял. Старый хрыч, а туда же, одной девки ему мало, двух заказал! А сердце шалило у него, вот и не выдержало в самый неподходящий момент. Всё-таки интересно, как это – помереть, когда кончаешь? – рассмеялся Дениска, потом чуть придвинулся к Максу, – Слушай, Паша… Давно хочу тебя спросить… Кто это у тебя живёт? Ты никак жениться опять собрался? Вся деревня об этом говорит.

– Нет. Она мне помогает временно с собаками. Ты же знаешь, что с Ильёй случилось, а у меня как раз сейчас несколько помётов.

– Стало быть, это не твоя краля? Я её видел пару раз, сладкая бабёнка… Может, пригласишь меня к себе как-нибудь на рюмку чаю? – Дениска подмигнул Максу.

– Нет.

– Жаль. Хотя с другой стороны… Чтоб с такой гулять, придётся, наверное, уйму денег на неё потратить, а у меня мотор лодочный ни к чёрту, ботинки новые нужны, ещё кусок зуба отлетел… – завёл свою шарманку Дениска.

Когда Макс вышел со двора Марченко, солнце уже зависло над горизонтом, началась летняя северная ночь, но вместо того, чтобы идти к дому, Макс повернул в сторону леса. Дошёл по узкой тропинке до своей любимой полянки в перелеске, сел на широкий, по бокам обросший брусникой, пень. Нужно было подышать и подумать.

…Матери Дениски удалось растолкать пьяного мужа и вчетвером они довольно быстро распилили и сожгли злосчастный многорукий пенёк. Когда с работой было покончено, мужа Вера Марченко прогнала обратно спать, а для сына с приятелем накрыла на скорую руку стол – нажарила котлет, отварила картошки, Макса с Дениской отправила в подвал под кухней, за домашними соленьями, сама тем временем достала из каких-то тайников травяную настойку, которую готовила собственноручно и исключительно на медицинском спирте. Настойка была пахучая, пряная, под шестьдесят градусов крепости – такой только чертей поить, и после пары стопок у Макса, в обычной повседневной жизни не пьющего вовсе, зашумело в голове, а разомлевший Дениска разом выдал все тайны следствия.

Уходя от Марченко, благодарение Богу, на своих ногах, Макс почувствовал, что нужно выветрить хмель и ещё раз всё услышанное повторить, иначе наутро он не вспомнит и половины сказанного участковым. Потому Макс и пошёл в лес.

Таня отравилась цветами, названия которых он никак не мог запомнить. Следствие подозревает Илью и на него многое указывает, но доказать что-то будет очень сложно, это даже простофиле Марченко ясно. По словам участкового, Илья звонил Владу и просил его нанять хорошего адвоката. Между Владом и Ильёй давно не было ни близости, ни дружбы, Макс это знал, но кровь – не вода, они родные братья. Влад не бедствует, он очень обеспеченный человек, это Максу тоже было доподлинно известно, и деньги на адвоката у него найдутся. К тому же дочери его брата сейчас живут у него и в его интересах, чтоб Илью поскорее отпустили.

Теперь Игорь Иванович, родственник и, если называть вещи своими именами, бессовестный нахлебник Владимира Бонье. На первый взгляд его смерть не вызвала вопросов – чистой воды самоубийство. Выяснилось, что он давно тихо пил. Марина, экономка Бонье, рассказала, что он частенько, запершись у себя в комнате, набирался до невменяемого состояния. В день своей смерти он был сильно пьян. И ещё она сказала, что Игорь Иванович был уверен в том, что наследство Бонье достанется ему, якобы сам француз ему это обещал, и не раз. Это подтверждали и Серж с Анатолем. Игорь Иванович нередко, по-соседски, заходил к ним поболтать. По их словам он, после смерти Бонье, был очень уверен в себе, самодоволен, и даже спесив, и несколько раз обмолвился, что как только вступит в права, то заведёт в доме «человеческие» русские порядки, и как будто даже женится.

На днях с ним связался адвокат Владимира Бонье – Игорь Иванович не получал ни копейки. Дениска встретил в местном магазине довольную Марину, она вещала, окружившим её односельчанам:

– Конечно, он оставил денежки и всё добро своему брошенному ребёночку, а не этому бесстыжему трутню!

– А и поделом! – поддержала толпа.

– Деткам должно всё оставаться!

– Хоть француз, но христианин же! У них, видать, тоже по божеским законам жить положено…

Значит всё имущество и немалые, по слухам, деньги, получала брошенная Бонье в младенчестве дочь, живущая, и снова по слухам, в Гренобле.

Игорь Иванович остался без средств, надежд и без невесты. Он оценил свои перспективы на жизнь, выпил бутылку коньяка и повесился во дворе так и не доставшегося ему дома.

К такому выводу пришло следствие.

Смерть самого Бонье посчитали естественной. У него было больное сердце, что подтверждала и медицинская карта, и аптечка, и его близкие, обращавшие внимание на то, как при разговоре он то и дело поглаживает левую сторону груди. Но при этом он вёл отнюдь не здоровый образ жизни – алкоголь; как выяснилось ещё и кокаин; пачка Gitanes в день и продажные женщины. В объятиях сразу двух таких жриц любви, судя по всему, Владимир Сергеевич Бонье и окончил свой земной путь.

– Какое, ты сказал, он пил вино? – уточнил Макс у Марченко.

– Бургундское какого-то особенного года… Мушкетёр хренов! – зло фыркнул Дениска.

– Красное?

– Ага. Мне, чтоб купить такое, надо последние портки в ломбарде заложить! Там ещё была бутылка белого, дешёвого, но он его, вроде, не пил. Блядей поил, наверное…

Макс не разбирался в высокой кухне, но в детстве и юности много где бывал со своим заслуженным дедом, и помнил, что к морепродуктам подают только белое вино. Подобная ошибка допустима для русского нувориша, но не для французского гурмана Бонье. Значит красное он пил ещё до лангустинов и икры. В тот вечер у него была женщина, которую с пьяных глаз не сумел рассмотреть Илья. Для неё он открыл красное коллекционное вино, а после её ухода, девочек по вызову угощал уже дешевым белым. «И никто больше эту женщину не видел, откуда она взялась, куда потом исчезла? Была ли она? Почему на следующий день связка ключей Бонье лежала на подоконнике отравленной Татьяны?»

В кармане загудел телефон, Макс достал его, посмотрел на экран – Светлана. Макс заёрзал. Он не знал, что ей сказать, как выкрутиться, но не ответить было бы малодушием, да просто неуважением с его стороны. Макс собрался с духом, глубоко вздохнул.

– Слушаю.

– Привет…

– Привет, милая.

– У тебя всё хорошо?

– Да, всё хорошо… вроде бы. А ты как?

– Тоже хорошо. Ты совсем забыл меня, и я решила сама узнать, всё ли в порядке у тебя и Лёнечки…

Макс мямлил:

– Всё в порядке, Света, просто очень много дел – щенки, волонтёров ищу… Вот…

– Хорошо… А я, знаешь, подумала… Я завтра дочку в лагерь отправляю, и, может быть, мы встретимся? Можно у меня.

– Как в лагерь? – не понял Макс и даже заговорил смелее, – А как же школа?

Она тихо рассмеялась:

– Конец мая, дорогой, школа закончилась! У тебя там и, правда, очень много дел, раз ты дней не замечаешь! Разве Лёня ещё учится?

– Не учится, – пробормотал Макс, чувствуя себя полным дураком.

– Приедешь ко мне?

– Н-не знаю… Трудно сказать…

– Макс, у тебя кто-то появился?

Макс погибал, он мечтал провалиться сквозь землю, умереть сейчас, здесь, и ненавидел себя лютой ненавистью.

Она вздохнула:

– Всё понятно. Я знала, что это когда-нибудь случится.

– Света, всё так сложно…

– Да нет, мой хороший, на самом деле всё просто. Спасибо тебе за всё.

Она дала отбой. Макс выругался. Он знал, что она сейчас там плачет, на сердце заскребло.

«Чёрт! Так нельзя! Позвоню ей завтра… Нужно попрощаться по-человечески!» думал Макс, выходя из леса и шагая в молочной дымке к дому.

Краем глаза он заметил движение, развернулся – на противоположной стороне поля, по кромке, быстро двигалась человеческая фигура. Макс прищурился, но разглядеть что-либо было трудно, казалось, что идёт женщина в длинном светлом платье и косынке на голове. Фигура подплыла к кустам возле дороги и растворилась в них. Видение длилось всего несколько секунд, Макс решил, что ему почудилось.

«Надо бы спросить у Дениски, какие такие травы тётка Вера кидает в свою адскую настойку!» подумал Макс, подходя к дому.

Глава 6

Макс закрыл ворота и задвинул щеколду. За воротами зашуршали шины. Забрали ещё одного малыша-лабрадора на обучение в приёмную семью. Оставался последний, Мотька, чёрный шустрый непоседа, самый неугомонный из всего последнего помёта. Вот из-за этой-то неугомонности его и вернули обратно, хотя Макс уверял несостоявшихся хозяев, что из щенка выйдет толк, он это видел. Макс не осуждал своих волонтёров за отказ, наоборот – это было разумной и честной оценкой собственных возможностей. Гораздо хуже, когда щенок привыкнет к людям, а его потом привезут обратно. Но теперь для Мотьки нужно было искать новый дом, а время дорого, щенок растёт…

Весь в думах и, не замечая ничего вокруг, он дошёл до сторожки, из дверей вышла Алекс, с матерчатыми кедами в руках, вздрогнула, потом улыбнулась:

– Ой! Ты здесь? Доброе утро!

– Доброе утро! – он показал глазами на её кеды, – Когда ты их так промочила?

– Вчера. Лёня уснул, а тебя всё не было, и я решила прогуляться… Это роса…

Загудел телефон, Макс оторвал свой взгляд от её мокрой обуви, ответил:

– Слушаю.

– Пааавлик! – заскулила трубка.

– Илья? Откуда ты говоришь?

– Из казематов! Мне разрешили позвонить… Паша, миленький, родной, спаси меня! Если ты мне не поможешь, то я погибну! Мне больше не к кому идти!

– Да подожди ты! И успокойся! – Макс сел на низкую лавочку возле сторожки, Алекс пошла по дорожке к дому, – Что происходит?

– Это он, он, Паша! Это он всё подстроил! Так и знай! И если я паду жертвой этой чудовищной мистификации, то после моей смерти скажи всем, что это он виноват!

– Да кто он-то?!

– Он! Влад Дракула!

– Что?…

– Это он Таню убил, теперь-то я всё понял! У меня здесь было время подумать! Исаак Давыдович, выслушав мою историю, так мне и сказал – это он, больше некому!

– Кто такой Исаак Давыдович?

– Мой сосед по комнате… Знаешь, Паша, здесь оказалось не так плохо, как я ожидал. Никто меня не бил и кормят вкусно. А Исаак Давыдович – умнейший, интеллигентнейший человек! Он здесь по ошибке, как и я. Он служит в банке, и там перепутали какие-то бумаги, а он как назло, в это самое время выстроил себе домик в Лисьем Носу и…

– Илья! Ты хотел рассказать про Влада!

– Да-да! – снова зловеще загудела трубка, – Проклятый Дракула! Он отравил мою жену, единственную женщину, которую я любил в своей жизни!

Макс вздохнул:

– Зачем ему это?

– О… – снисходительно протянул Покровский, – Ты добрый и наивный человек, Паша. Я раньше тоже таким был… Он хочет забрать мой дом, мою землю и моих детей! Сколько лет он к моему законному имуществу свои клешни тянет? И мои девочки, смысл всей моей жизни! Он к ним давно подлизывается – то шоколад, то, понимаешь, фломастеры! И их и Таню приучил есть мерзких пучеглазых креветок! Ими он её и отравил!

Во всей этой чепухе, лившейся сейчас Максу в уши, была толика правды. Каждый в Березени знал о том, что Влад уже много лет пытается выкупить у младшего брата его половину дома. Влад предлагал Илье хорошие справедливые деньги, но тот кобенился, капризничал, на каждом углу кричал, что его хотят выжить из родного гнезда и порой доводил этим Влада до белого каления.

– Вспомни всё это Паша, когда будешь меня хоронить! – поминально произнёс Илья.

– С чего тебе умирать?

– От горя и несправедливости я погибну в этих застенках! А ещё от разлуки с дорогими детьми, которых хочет заграбастать этот проклятый вампир! Ему-то Боженька козью морду сделал – ни одна баба от него не родила, и он решил отнять моих девочек. И, кстати, Павлик, ты приглядывай там за своей подружкой, он ведь ни одной юбки не пропустит! А собственную жену на поводке держит, и убивает каждого, кто только на неё посмотрит!

Макс потёр глаза:

– Илья, ты что городишь?

Из телефона полетел раскатистый смех, достойный Ивана Грозного.

– Ты многого не знаешь! И я раньше был слеп, но теперь прозрел! Он сумасшедший! Одержимый ревнивец!

– К кому ему ревновать Снежану? Она и не видится то ни с кем…

– Верно. А с кем видится, тот расстаётся с жизнью!

– О чём ты?

– А вот припомни-ка, прошлым летом большая свадьба в Сысоеве была. Вампир уехал в город, а мы пошли – я, Таня и Снежана… Кстати, там было удивительное заливное из судака, как слеза прозрачное, и так красиво всё уложено – рыбка, желток, зелёная веточка…

– Илья…

– О чём это я?… Ах, да! За Снежкой весь вечер увивался местный забулдыга, механик, потом пошёл их с Таней провожать… Я вынужден был там задержаться…

– И?

– И через месяц этот самый механик утоп в реке!

Макс снова вздохнул:

– Он просто утонул по пьянке. Зачем ты мне звонишь?

– Паша, умоляю, найди мне адвоката!

– Адвоката? Но разве Влад не нанял для тебя юриста?

– Конечно, нет! В том-то всё и дело! Он послал меня к чёрту, и в очень грубой форме, тогда-то я и понял, что он причина всех моих бед! Он и приготовил для Танечки тот роковой салат!

Макс едва сдержался, чтоб не рассмеяться, представив, как Влад шинкует зелень, смешивает итальянскую заправку и потом, со зловещей улыбкой, сыплет на готовое блюдо яд из большого перстня.

– Павлик, вытащи меня отсюда! Ты ведь мне поможешь?

– Не знаю, – неуверенно сказал Макс, – Обещать не буду. Илья… А ты про дочерей не хочешь спросить? Может передать им что-то от тебя?

– Ну, они же у Снежаны под присмотром, надеюсь всё в порядке, – будничным голосом сказал Покровский. Макс дал отбой, не прощаясь.

Он пошёл в дом. В кухне Алекс хлопотала с завтраком. Макс заглянул через её плечо в сковородку:

– Мм… сырники!

– Творожники, – улыбнулась Алекс.

– А есть разница?

– Небольшая, но есть. В них меньше муки и соды нет, поэтому они плохо держат форму и не получается сделать такие румяные шайбочки, как сырники. Но мне кажется, что они вкуснее. Мне всегда такие бабушка готовила…

Завтракали они втроём, долго и с удовольствием, Макс дважды варил кофе, Лёня пил зелёный чай, к которому пристрастился после приезда Алекс. Викинг глиняной копилкой сидел на подоконнике и внимательно следил своим глазом за происходящим в кухне. Голова Бома, с зажмуренными глазами, лежала у Алекс на коленях, она гладила ему уши.

– Мне нравятся творожники, – довольно сказал Лёня, – У нас настоящая семейная трапеза!

– Трапеза? – удивлённо переспросил Макс.

Сын кивнул:

– В книжке попалось. Красивое слово.

– Дюма читаете?

– Нет. Вчера не читали, Алекс была занята. Это из учебника на будущий год…

– С собаками долго занималась, – пояснила Алекс, – Потом ещё баню топила.

Макс долил им кофе в чашки, сел к столу:

– Ты можешь мыться в доме, сколько пожелаешь, и не возиться каждый раз с печкой.

Она покачала головой:

– Мне очень нравится твоя баня, там такой замечательный запах и ещё эта бочка… Я в ней обо всём забываю! – рассмеялась Алекс.

Сам Макс топил баню раз в год по обещанию. Это Юля любила париться, сушила веники, заваривала травы и настояла, чтоб у них обязательно была купель. Сейчас Макс представил, как Алекс поднимается по маленькой лесенке, погружается в воду, томно закрывает глаза… В животе защекотало, он откашлялся:

– Так куда же ты ходила вчера вечером?

Она пожала плечами:

– Просто прогулялась по посёлку. Думала – вдруг тебя встречу. Здесь через улицу есть интересный дом с цветниками…

Макс улыбнулся:

– Макарыча. Мой лепший друг.

– Да, он представился Андреем Макаровичем. Такой мускулистый пожилой джентльмен… Он меня окликнул, сказал, что знает кто я. У него во дворе небывалой красоты весенние цветы!

– То ли будет летом!

– Это Мила занимается, – вставил Лёня.

– Да, я видела издалека его дочку, но она к нам не подошла.

Лёня с Максом переглянулись, Макс сказал:

– Это жена.

– Пятая, – добавил Лёня.

Алекс ошарашено переводила взгляд с Макса на Лёню и обратно, Макс рассмеялся:

– Какое у тебя лицо! Знаешь, я как раз собираюсь к нему, есть разговор… Хочешь со мной? Посмотришь цветы.

– С удовольствием.

– А я? – встрепенулся Лёня.

– Ну, куда же без тебя? – сказал с улыбкой Макс.

Лёня, в своём кресле, уехал по дорожке далеко вперёд, Макс с Алекс шли не спеша, Бом курсировал туда-обратно с высунутым языком.

– Лёнька расстроился из-за того, что вчера не почитал тебе.

Она кивнула:

– Да. Сегодня постараюсь управиться пораньше. Про какой учебник он говорил?

Макс усмехнулся:

– Он у меня такой дотошный! Каждое лето изучает учебники на будущий год и потом учится почти на все пятёрки.

– Он мне сказал, что ходит в школу в соседнем посёлке. Это обычная школа?

– Да, самая обыкновенная средняя школа.

– И его взяли туда? – сказала Алекс, смутилась, опустила глаза, – Прости, я не то имела в виду…

– Всё хорошо, не извиняйся. Я отвожу его в школу дважды в неделю, и в эти дни занятия его класса проходят только на первом этаже. Там оборудован туалет для инвалидов. Ребята в классе просто замечательные – не обижают, помогают, и когда он там я за него спокоен. В остальные дни он на домашнем обучении. У него есть друзья и в школе, и здесь в Березени, а ещё он занимается в Аничковом шахматами, у него настоящий талант… Здравствуй, Андрей! – Макс с улыбкой протянул руку стоявшему в воротах мужчине.

Тот весь сиял:

– Лёнька с собакой уже в доме… Молодец, Макс, всех привёл, и девушку свою не забыл! Я полюбил принимать гостей на старости лет!

«На старости лет! – хмыкнул Макс, – На комплименты набивается!»

И, правда, стоявший перед ними мужчина прожил под шесть десятков лет, но назвать его стариком ни у кого язык не повернулся бы. Чуть выше среднего роста, широкоплечий и поджарый, он с ранней весны ходил в одних шортах по своему двору и уже успел загореть до бронзовости. Длинные каштановые с проседью волосы были зачёсаны назад и собраны на затылке в низкий хвост. На щеках аккуратная бородка, тоже с проседью. Молодые голубые глаза горели радостью. На нём были синие рваные на коленях джинсы и чёрная футболка с длинным рукавом, под футболкой перекатывались твёрдые мускулы. В левом ухе поблёскивало небольшое серебряное кольцо.

– Я собрался было в город, но теперь уж не поеду. Пойдёмте в дом, перекусим.

– Макарыч, мы только от стола!

– А мы по чуть-чуть! – он подмигнул Алекс, первым поднялся на крыльцо. Алекс посмотрела на Макса, тот только руками развёл.

В доме Лёня сидел посреди просторной кухни и ел арбуз, Бомка лежал возле его кресла.

– Арбуз? – изумился Макс.

Макарыч махнул рукой:

– Трава травой. Купил для Амелии по случаю. Какие сейчас арбузы?

– Мне понравилса, – с мягким прибалтийским акцентом сказала Мила, и – Максу с Алекс, – Топрое утро!

Макс кивнул, с удовольствием окинул взглядом её точёную фигуру в чёрном спортивном костюме. Мила Максу всегда нравилась. И как человек, и, если честно, как женщина тоже. Приглядевшись к ней, становилось ясно, что она не такая юная, как кажется на первый взгляд, уже за тридцать, но неизменный неброский, но тщательный макияж, ухоженные руки, блестящие платиновые волосы, сегодня собранные на макушке и заколотые по-японски двумя бамбуковыми палочками, а ещё и возрастной муж рядом, делали её визуально лет на десять моложе.

Макарыч обнял жену за плечи, заглянул в глаза:

– Ну, что, зелёного?

– Опретелённо.

– Макарыч, послушай-ка! – попытался протестовать Макс, сразу поняв, что речь идёт не о чае, – Я вино с утра не пью. Чего это тебя понесло?!

– Мой мальчик, – невозмутимо говорил Макарыч, расставляя на столе пузатые коньячные бокалы и насыпая их доверху льдом, – Это вино чуть крепче пива, после него ты не захочешь бежать за добавкой, но будешь весел, лёгок… Леонид, ты с нами?

Лёня помотал головой:

– Я только красное пью.

– Хорошо сынок, – он открыл бутылку соломенного вина, разлил по четырём бокалам, на дне осталось несколько глотков. Макарыч раздумчиво посмотрел на остатки, – Ни два, ни полтора, – запрокинул голову и залпом выпил.

Мила, подрумянивавшая на сковородке толстые ломти белого хлеба, весело фыркнула:

– Антрей! Ну и манеры у тепя!

– Напиток богов! – довольно крякнул Макарыч, погладил свою рельефную грудь, – Помню как-то я целых шесть месяцев жил в Эшториле… После очередного развода на последние деньги убежал к океану залечивать душевные раны. Снял крохотную квартирку, на отшибе, под самой крышей, но зато с балконом, и взял в аренду телескоп. Замечу в скобках, что телескоп обошёлся мне дороже жилья. По ночам я смотрел на звёзды, а на завтрак пил вот это самое зелёное вино. И только годы спустя я понял, как был счастлив там! – он повернулся к жене, – Ну, что брускетки?

– Котовы.

Мила натёрла ломти чесноком, полила травяным маслом. Макарыч тем временем нажарил маленьких круглых яичниц из перепелиных яиц, выложил на хлеб, сверху полил густым домашним красным соусом, на соус положил несколько прозрачных стружек испанской ветчины, последними легли листочки базилика.

– Ну, чем Бог послал! – сказал Андрей Макарович, поднял свой бокал, – Друзья мои… – и замолчал.

– И? – поторопила Мила.

– Неожиданно родился восхитительный тост. Короткое стихотворение. Сейчас придумалось.

– Прочти, – попросил Макс.

– Хорошо!

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он, как душа, неразделим и вечен,

Неколебим, свободен и беспечен,

Срастался он под сенью дружных муз.

– Отлично! – восхитился Макс.

– Браво, браво! – смеялись Мила с Алекс.

– Папа… – вполголоса позвал Лёня, – Папа, это же Пушкин!

Макс поднёс палец к губам.

Зазвенели бокалы, Алекс сделала глоток, другой, посмотрела на Макарыча:

– Вы правы, это напиток богов!

Он довольно щурился на Алекс:

– А знаете, что, Шурочка? Давайте-ка мы с Вами брудершафт выпьем! Мила, ты не против?

– Не против, – раздумчиво сказала Мила, – Но, если помнишь, у нас с топой именно с прутершафта всё и началось.

– Ну, что ты, детка! Сейчас это было совершенно дружеское предложение! Мне и в голову не придёт целовать Шурочку так, как тебя тогда! Я же не хочу, чтоб мне Макс шею свернул или выломал зуб. В моём возрасте новый-то может уже и не вырасти!

– Папа, – ещё тише звал сын, – А что, разве зубы и в третий раз вырастают?

Макс отмахнулся, вытирая слёзы.

В конце концов, Макарыч с Алекс стукнулись бокалами, сделали по глотку и коротко чмокнулись сжатыми губами.

– Саша? – спросил Макарыч.

– Андрей, – кивнула Алекс.

Когда закуска была съедена до последней крошки, а бокалы опустели, хозяин довольно вздохнул:

– Вот и чудненько… Родная, сделаешь нам чаю? А мы пока на крылечке посидим…

Они сидели на широком, увитом девичьим виноградом, крыльце и пили травянисто-зелёный японский чай со сливками, который им сначала заварила, а потом долго взбивала бамбуковым венчиком Мила. Макарыч курил трубку и жмурился на солнце, Лёня, не отрываясь, на него смотрел.

– Дядя Андрей, вы похожи на капитана.

– Муза дальних странствий, так или иначе, бередит душу каждого мужчины, сынок. Ручаюсь, что и твою тоже. В юности я мечтал о море.

– А почему Вы не стали моряком?

– А чёрт его знает. В жизни больше вопросов, чем ответов. Мечтаешь о кругосветных регатах, а вместо этого всю жизнь стоишь у кульмана. Влюблён в невероятную девушку, а женишься на другой, только потому, что она скромная и порядочная, и станет хорошей матерью твоим детям, которым, к слову, когда они вырастут, не будет до тебя никакого дела. А та, любимая, та с прошлым, та с характером. Нельзя! Ты хочешь научиться играть на трубе, но учишь ещё один язык, потому что это и модно и практично.

– Вы играете на трубе, – улыбнулся Лёня.

– Так это я только после сорока понял, что живу не так как хочу, а как велели. И постепенно я стал счастливым человеком. В кругосветку сходил, и не на белоснежном лайнере, а на старой яхте, с настоящими морскими волками. И на трубе играю – Бог милостив и соседи пока только грозятся пристрелить меня, но, как видишь, я всё ещё жив… Я встретил женщину, которую по-настоящему увидел, понял, разглядел, и никогда с ней не расстанусь. Я счастлив каждую минуту.

Лёня слушал, открыв рот, Алекс смотрела вдаль, Мила нежно улыбалась, опустив глаза, а Макс, вдруг, неожиданно поймал себя на том, что чувствует зависть…

– Справетливости рати, – мягко сказала Мила, – С морем ты всё-таки связан пыл.

– Отчасти – да, – согласился Макарыч и повернулся к Алекс, – Я инженер-конструктор, жизнь посвятил подводным лодкам. К счастью мне не пришлось для этого уезжать из родного города, и работа всегда была, даже в 90-е, а потом отрасль и вовсе в гору пошла, и я сумел перед отставкой даже кое-что заработать и купить этот домик… – он вздохнул, – Ну, хватит мемуаров для одного утра! Макс, насчёт этого щеночка, Моти…

– Да?

– Мы с Милой всё обстоятельно обдумали, почитали, посмотрели фильм, который ты нам рекомендовал. Думаю, мы справимся. Ты говорил, что парень – непоседа, но ведь мы, по сравнению с другими волонтёрами в привилегированном положении – ты-то рядом, не откажешь в помощи или совете. И ещё. Во мне не сомневайся, я не из тех, кто начинает, а потом бросает на полпути. Даю слово. Ну, по рукам?

Макс радостно улыбался:

– По рукам. У меня гора с плеч! Вам нужно для начала познакомиться с Мотькой. Когда будет удобно?

Макарыч просиял:

– Выходные на носу, всё одно к одному! Что принести к столу?

Макс обречённо вздохнул…

От Макарыча шли долго – Лёня решил заглянуть к приятелю, жившему на одной улице с Макарычем, чтобы обсудить какое-то архиважное дело, разговор был очень секретный, и его никак нельзя было доверить телефону в наше время прослушек, чипов и пеленгаторов.

Мальчики, голова к голове, о чём-то тихо говорили, Алекс с Максом медленно пошли вперёд, чтоб не мешать.

– Это дом Покровских? – спросила Алекс.

– Как ты догадалась?

Она усмехнулась:

– Не трудно было! Как две картинки «до и после». Странно, что забор у них общий, да ещё такой хороший!

– Влад в прошлом году поставил новый забор, не стал мелочиться – обнёс весь участок и свой и Ильи.

«А, может быть, уже тогда знал, что скоро всё это будет принадлежать ему» вспомнив слова Рыжего, подумал Макс и в эту минуту, будто в подтверждение слов Ильи, им с Алекс открылась странная картина: Влад сидел на скамейке возле дома, на коленке у него устроилась младшая дочь Ильи Покровского, Валя, с левого бока прижалась старшая Галя. Влад держал в руках эмалированный тазик с какими-то ягодами, видимо, с ранней черешней, девочки засовывали ягоды сразу по несколько в рот и сосредоточенно жевали, похожие на двух довольных хомяков. Внизу, на детской табуреточке, сидела Снежана, она держала руку на коленке Влада и смотрела перед собой.

– Идём, – сказал Макс, прибавил шагу.

– Это его жена?

– Да.

– Она сидит возле его ноги, как… как собака!

Макс фыркнул:

– Именно так он к ней и относится!

– Но она всё равно с ним.

– Верно. И у меня это в голове не укладывается!

Алекс помолчала, потом заговорила раздумчиво:

– Когда ты находишься внутри отношений, то видишь всё как в кривом зеркале, и хорошее, настоящее, там уродуется, а странные, нездоровые вещи наоборот выпрямляются, выглядят здоровыми.

– Ты сейчас о муже говоришь?

– О бывшем муже, – поправила Алекс, – Да. У тебя забирают тебя по капле, день за днём, и ты и не заметишь, как из цветущей женщины превратишься в… в то, что мы сейчас видели! Я никогда не была ни забитой, ни послушной, Паша, скорее наоборот! Рисовала, в походы ходила, даже женским боксом занималась!

– Правда что ли? – оторопел Макс.

– Правда. Но такому мужчине, как мой бывший муж и не нужна серая мышка… Ему подавай яркую, смелую, талантливую, чтоб через колено её переломить и почувствовать себя Богом! И всё это с нежностью, с любовью, у меня все пальцы на ногах перецелованы… – она вздохнула, – Ему не очень нравился мой круг общения, мои друзья, они нехорошо на меня влияли и отнимали у нас время, которое мы могли бы проводить вдвоём, и постепенно все они исчезли из нашей жизни. Родителей моих он обожал, маме звонил через день, любую просьбу исполнял: отвезти, привезти, что-нибудь приколотить, а, как назло, в копилке его положительных черт были ещё и золотые руки, этого не отнимешь… Но как-то так получилось, что я совсем перестала говорить со своими родителями, и с отцом и с мамой, особенно с мамой… Он им звонил, он к ним ездил, и после передавал нам приветы друг от друга. Потом я бросила работу.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Я не знаю. Никто меня не заставлял. Я сидела дома и ждала его. Он меня просил без него никуда не выходить, он очень меня любил и очень волновался, боялся, чтоб со мной ничего не случилось в этом безумном жестоком мире. Он каждую минуту думал обо мне, тревожился, а ему нельзя было нервничать, у него была плохая наследственность – его троюродная прапрабабушка, ещё до октябрьского переворота, скоропостижно скончалась от сердечного приступа. Это ведь и, правда, очень опасно, я понимала это и боялась его расстроить. Он мечтал о ребёнке, говорил, что у нас обязательно родится девочка, похожая на меня, маленькая я, и он будет с ней гулять, играть, обожать и целовать ей ладошки… Но не сейчас, а в следующем году. В следующем году – обязательно! – она улыбалась, – Я говорила тебе, что ушла от него, но через год всё равно вернулась. Просто не смогла по-другому, ведь меня никто никогда так не любил…

– Но ты, всё-таки, его бросила. Из-за чего?

– Я не уверена, что ты готов это услышать.

– Не говори, если тебе тяжело.

– Мне не тяжело, Паша. Теперь мне легко… Когда Андрей сегодня говорил про счастье, я вдруг поймала себя на том, что чувствую себя счастливой, первый раз за, наверное, десять лет… Если в двух словах, то в конце концов он таки увидел, как меня любит другой мужчина, и был на седьмом небе от счастья. После этого я от него навсегда ушла. Сняла комнату в коммуналке – мать с отцом приняли его сторону и к ним я вернуться не могла. Много месяцев я проходила терапию, три раза в неделю, как на работу ходила и всё говорила, говорила… Мама сказала, что я их опозорила – бросила мужа и ещё к «мозгоправу» пошла, если её подруги об этом узнают, то она не сможет им смотреть в глаза… Ну, Бог с ней… Когда я почувствовала, что могу, я пришла к нему и сказала, что подаю на развод, и мы будем делить квартиру. Его возмущению не было предела, – со смехом говорила Алекс, – Да, первым взносом был подарок моих родителей на свадьбу; да, три четверти оставшейся суммы выплатила я; но потом-то я почти год сидела дома, я сама так захотела, он меня не заставлял, и это я его бросила, разрушила любовь, очаг, а ему нужен дом, он должен спасать леопарда, детей, он необходим этому миру…

– И… чем дело кончилось? – несмело спросил Макс.

Она хитро прищурилась:

– Боюсь, что я тебя шокирую. Знаешь, после того, как он всё это сказал, я вдруг так свободно и легко себя почувствовала, что… схватила кухонное полотенце и принялась его бить. Он совсем не хлюпик, крепкий парень, но как-то он весь скукожился, испугался – видимо вспомнил про мой бокс, – хохотнула Алекс, – Он забился в угол и прикрыл руками голову. Жалкое зрелище… Квартиру мы продали, и моей части денег хватило на маленькую студию, правда, за чертой города, но я всё равно очень довольна. Осенью можно будет въезжать.

Макс смотрел на неё, слушал её горькую историю, которую она с таким юмором и лёгкостью поведала ему, и думал о том, что, нежданно-негаданно, и спустя столько долгих лет, он снова влюблён, но теперь эта женщина, его любовь, такая как ему нужно. Как всегда было нужно.

Глава 7

Вечер этой субботы вышел совсем не таким, как ожидал Макс. Уже днём всё пошло наперекосяк.

С утра Макс, отнюдь не чуждый мирским радостям жизни, решил, что сегодня можно и отдохнуть, вечером посидеть за дружеской беседой с Макарычем и его женой, нажарить мяса на углях и пропустить по чарке.

Макс проснулся рано, белая ночь незаметно превращалась в утро. Он быстро собрался и, ещё до завтрака, съездил на небольшую ферму, в паре километров от Березени, где купил внушительных размеров шмат парного мяса. Дома он нарезал мясо на толстые плоские куски, потом долго и с удовольствием укладывал их слоями в широкую деревянную чашу, смазывая тёртым белым луком, пересыпая крупной солью, горошками перца, гвоздикой, лаврушкой и тут же, возле дома, сорванным тимьяном. Выложив последний слой, Макс положил на него сверху дубовый круг, которым по осени прижимал солёные грибы, а на круг установил тяжёлый плоский камень.

Во время всего этого действа за ним неотрывно следили семь глаз: Алекс, Лёня, Бомка и Викинг.

– Уф… – довольно вздохнул Макс, – Что-то я не рассчитал. Наверное, половина останется.

Алекс, выгнув чёрную бровь, внимательно смотрела на чашу:

– Как бы мало не было.

И ведь как в воду глядела!

Днём Макс отправился в деревенскую лавку – зная Макарыча, можно было не сомневаться, что тот придёт не с пустыми руками, но по законам гостеприимства полагалось что-то из напитков и самому поставить на стол, тем более Макарыч очень выручал его, забирая Мотьку, и Макс захотел уважить друга. Макс купил для них с Андреем самый дорогой коньяк, какой только сыскался в сельском магазине, а для женщин хорошего красного и белого вина. Ещё Лёне квасу. И, может быть, кто-то захочет после ужина полакомиться мороженым. Да и коробка конфет, наверняка, не помешает. Остались две последние бутылки превосходного бельгийского эля? Что ж, можно тоже взять…

Возвращался Макс очень довольный, с двумя доверху набитыми сумками. Он шёл, любовался июнем и улыбался, пока не услышал за спиной:

– Пашка! Ты чего это так нагрузился?

Улыбка растворилась, сердце сжалось в тяжёлом предчувствии, он обернулся:

– Да… чего… – забормотал Макс, – Продукты вот купил домой, еду…

– Еду! – загоготал Дениска Марченко, – Ты на всё село звенишь своей «едой»! Вечеринка что ли у тебя?

– Да нет, какая вечеринка… Просто Вальтеры сегодня придут знакомиться со щенком. Я больше никого не звал.

Дениска надулся:

– Да ради Бога! Я что, напрашиваюсь, что ли? Сиди со своими Вальтерами сколько угодно, только врать то зачем?!

– Ты чего в бутылку лезешь? – разозлился Макс, – Никакой вечеринки, посмотрят щенка, может, мяса пожарим. Если хочешь – приходи тоже.

– Ой, правда, Паша? – просиял участковый, – Я с удовольствием! Дома тоска зелёная! Но только ты мне сразу скажи, если ты не хотел меня звать, если я напросился…

– Иди к чёрту! – Макс уже шагал дальше к дому.

У своих ворот он нос к носу столкнулся с Анатолем.

– Макс! Здравствуй, дорогой!

Сердце ныло.

– Здравствуй, Толя… А ты чего тут?

– Да вот, понимаешь, пришёл позвать вас к нам на ужин, но твоя помощница, кстати, очаровательная женщина, сказала, что у вас вечером гости…

– Да, – сухо ответил Макс.

– Ах, как жаль! – вздохнул Анатоль, – А мы задумали сегодня рыбину коптить. Серж ездил в город и привёз огромную форель, но нам вдвоём её никак не осилить… Ещё отличного вина купил. И много. Но если так сложилось, то может тогда мы к вам? Вино и рыбу принесём.

– Замечательная идея, – сквозь зубы пробурчал Макс, Анатоль засветился радостью.

«Ясное дело, что они все хотят познакомиться с Алекс, и понять что у меня с ней! – зло думал Макс, разбирая свои покупки, – Деревня! То ли дело в городе! Сидишь себе и не знаешь, как соседа за стенкой зовут!»

Первыми пожаловали Вальтеры. У Милы в руках был букет синих ирисов, у Макарыча – большой бумажный пакет.

– Что там? – уже смирившись со всем происходящим, спросил Макс.

– Мелочь, – махнул рукой Вальтер, – Закусочка, вино… Девочки разберутся, что куда.

Макс нахмурился:

– Давай-ка Андрей, пока этот бал ещё не начался, щенка посмотрим.

– Обязательно, – серьёзно отвечал Макарыч, – Делу время, а потехе – час. Я тебе говорил – во мне не сомневайся.

Всей честной компанией они пошли смотреть Мотьку. Лёня ехал впереди, на коленях у него сидел кот, Бомка бежал рядом, следом шли взрослые.

Мотька очень понравился и Макарычу и, главное, Миле, и когда они вышли из псарни, Вальтер довольно улыбался, а его жена вытирала уголки глаз маленьким платочком. Они были готовы забрать малыша прямо сегодня, сейчас, но Макс сказал:

– Нет. Подумайте до завтра. Ещё раз всё вдвоём обговорите и помните, что его придётся отдать, а это не каждому по силам.

Когда они вернулись в первый двор, на крыльце дома их уже ждал участковый. Марченко сегодня был одет во всё «на выход» – отутюженные джинсы; явно новая, с магазинными заломами, белая рубашка с коротким рукавом; на голове светло-серая с крапинкой кепка. В руках он держал большую плетёную корзину, покрытую пёстрым нарядным полотенцем.

– Ох, ты ж! – восхитился Макарыч, – Красная шапочка! Денис, а что в корзинке?

– Ну, пироги, ну и что…

Все покатились со смеху.

– Чего ржёте-то? – рассмеялся и Дениска, – Мать узнала, что я к Пашке вечером иду, ну и нажарила к столу… Они страшные, но очень вкусные, – он откинул полотенце, с любовью посмотрел на пирожки, – Вот эти круглые с мясом, а те круглые – с повидлом.

– Круглые и круглые? – уточнил Макарыч.

– Ну, эти просто круглые, а эти как шары, – пояснил Дениска, потом, жестом фокусника, вытащил откуда-то из-за спины пузатую вспотевшую бутылку, – Во! Тоже от мамки!

– Это, что, та самая?… – обмер Макс, Дениска кивнул, – Я – пас! – Макс решительно рубанул ладонью воздух.

– По напёрсточку-то можем, – примирительно сказал Макарыч.

Тут как раз подоспели Серж с Анатолем. Серж нёс на вытянутых руках застеленную пергаментом длинную широкую доску, на которой дымилась медно-коричневая рыбина исполинских размеров. Анатоль держал мелодично поющий пакет, Макс вздохнул, кивком головы указал, куда нести угощение.

Но пили они сегодня и впрямь напёрстками. Макарыч обучал молодёжь искусству пития.

– Любовь моя, – обратился он к жене, – Не принесёшь мою коробочку? Она там, вместе с вином…

Мила сходила в дом и вернулась оттуда с очень красивым кожаным тиснёным кейсом. Макарыч его открыл, все ахнули – в чёрном бархате, мерцая и переливаясь, рядком лежали десять разноцветных рюмочек на тонких золочёных ножках. Анатоль пригляделся, удивлённо воскликнул:

– Лафитнички! Какая редкость, и какая роскошь! Это венецианское стекло, если не ошибаюсь?

Макарыч улыбался:

– Не ошибаешься. Сколько со мной этот чемоданчик прошёл! Даже в кругосветку его брал!

– Не жалко? Разбить-то не боишься?

– Бились, и не раз! Их можно сделать на заказ там, в Италии… Иногда друзья привозят мне с оказией. И дорого, и хлопотно, но дело того стоит. Денис! Откупоривай своё зелье! По первой выпьем, а там, глядишь, и закуска подоспеет…

Макс открыл мангал, сложил колодцем берёзовые дровишки, поджёг. В круглый гриль он насыпал готовый уголь, там Мила с Алекс запекли овощи, потом мелко их нарезали, заправили маслом, травами, чесноком. Макарыч отломил кусок от свежего хлеба, зачерпнул коркой ещё тёплую овощную икру, пожевал, проглотил, закатил глаза:

– Колдуньи! – он послал воздушный поцелуй жене и Алекс. Налил всем по второй. Выпили.

– Не нужно нажираться, как свинья! К чему? – рассуждал Макарыч, попыхивая трубкой, – Вино призвано нести лёгкое веселье и развязывать язык для философской беседы. И с праздника дОлжно уходить под хмельком, напитанным радостью и дружеским общением, а не мордой в салате до утра лежать! Эти рюмочки, – он держал в пальцах изящную сапфировую стекляшку, светящуюся в лучах вечернего солнца, – вмещают в себя 25 грамм. И вот, пьёшь из них, да под хорошую закуску, да в обществе прекрасных дам, ты весел, ты счастлив, пьёшь-пьёшь, и всё никак полбутылки водки не выпьешь! – закончил со смехом Макарыч, – А? То-то!

Тем временем дрова прогорели, Макс выкладывал на решётку мясо, Алекс с гостями накрывала большой стол в беседке, Макарыч всеми руководил.

– Лёня! – позвал Макс крутившегося тут же в своём кресле сына, – Лёня, посмотри, дома ли Стрепетовы, и если дома, то позови их тоже.

– Хорошо, – сказал мальчик, поехал к воротам.

Макарыч одобрительно кивнул:

– С соседями дружить нужно.

Макс пожал плечами:

– Неудобно как-то… Я не то чтоб с ними дружу, но Эсфирь занимается с Лёнькой английским и в её руках он прямо расцвёл, заговорил и я ей очень благодарен.… И потом, посмотри, сколько еды, здесь без подмоги не обойтись, так что…

– Гляди-ка! – перебил Макса Вальтер и показал на улицу. Вдоль забора, обняв себя за плечи, медленно шла жена Влада Покровского, Снежана.

– Снежа! – позвал Макс, и Вальтеру, – Андрей, смотри за мясом!

Макс быстро прошёл к калитке, открыл её, вышел.

– Здравствуй, Снежа!

– Здравствуй, Пашенька! – Снежа улыбалась.

– Куда ты идёшь?

– Домой. Влад уехал в город, повёз девочек на карусели, а я решила прогуляться…

– Пойдём к нам.

Она нахмурилась:

– Я не знаю, Паша…

Макс шагнул к ней ближе, сказал вполголоса:

– Ты боишься?

– Владик будет сердиться…

Макс сжал кулаки:

– Когда они вернутся?

– Не знаю… Он хочет им показать мосты…

– Первый мост не раньше часа ночи разведут. Ещё много времени в запасе. Пойдём, милая, посидишь, с людьми поговоришь…

Она растерянно потёрла лоб, вздохнула:

– Ну, хорошо, если ненадолго…

Макс за руку привёл ей к столу, нашёл глазами Алекс, позвал, познакомил их со Снежаной. Потом окликнул Макарыча:

– Что мясо?

– Готово.

Когда глаза у всех уже горели предвкушением, во двор, ведомые Лёней, зашли последние гости – соседи Макса справа, супруги Стрепетовы, Иван и Эсфирь. У Эсфири в руках была коробочка с сухим тортом, у её мужа – маленькая бутылка светлого пива. Стоявший, тут же, Макарыч скользнул по пиву взглядом, крякнул, сказал:

– Ваня, Фира… Милости просим к столу, – и широким жестом указал на беседку.

Все, наконец, расселись, захлопали пробки, зазвенела посуда, кто ел, молча, кто цокал языком, причмокивал. Нежнейшая рыба таяла во рту, мясо тоже удалось, Макс был доволен. Мила о чём-то вполголоса говорила со Снежаной, которая рассеянно гладила по голове пристроившегося у её ног Бомку; Серж с Анатолем перекидывались шутками; Эсфирь почти не ела, глядя в пол, она расспрашивала Лёню об уроках, а её муж, напротив, с очень серьёзным лицом быстро жевал и глотал, будто боясь, что всё это сейчас у него отнимут. Дениска занял место рядом с Алекс и теперь ужом извивался, чтоб ей угодить. Тёк общий разговор обо всём и не о чём, как это и бывает во время таких застолий, когда никто никого не слушает, и только ждёт, когда можно будет самому заговорить. Не дожидается. Перебивает…

… – Подводная лодка – это сложнейший организм, живой, дышащий! Это ведь, как ракету в космос запускать!

… – И почему это все фильмы сняты про городских следователей да оперативников? Они там, в кино, совсем ничего не понимают что ли?! Ведь если снять про сельского участкового, простого, честного, умного, то это каждому человеку в нашей стране интересно будет! Так нет же!

… – Тевочки теперь навсекта у вас путут жить? – Я не знаю… Как Влад решит…

… – Мы с Сержем всю рыбу солим только в тузлуке. Но он правильным должен быть. Да, Серж? – Да. Там есть хитрость, дед ещё меня учил. Дед мой, он был с Волги… Соли в растворе должно быть ни много, ни мало, и когда тузлук готов, то в нём очищенная картофелина не тонет…

…Да, я была на Камчатке. Друзья с собой позвали на гейзеры посмотреть. Я немного рисую, и вышла такая поездка на этюды на край земли…

… – Эсфирь Авраамовна, если Вы захотите взять щенка, то папа Вам самого лучшего выберет! – Спасибо, Лёнечка, я подумаю…

… – Для того, чтоб подготовить поводыря, требуется от года до двух лет! Нужно собаку кормить, лечить, учить… И всё на одном энтузиазме держится!

Иван Стрепетов, молча, сосредоточенно жевал.

Макарыч раскурил трубку, поднялся, отошёл от стола на пару шагов:

– Волшебный ужин! И волшебный вечер! Еда восхитительная и за столом четыре сказочные красавицы, длинноволосые русалки… – он довольно вздохнул, – Надо же, благодать какая – светло, как днём, тепло, как на юге и комаров совсем нет! Слыхали, дочь Бонье приехала?

Все, молча, на него уставились.

– Откуда ты знаешь? – спросил Макс.

Макарыч кивком указал на Милу, та пожала плечами:

– Марина рассказала. Она веть пес рапоты осталась, пришла к нам претложить свои услуки…

– А ты что, не справляешься? – рассмеялся Дениска, он был уже заметно навеселе, – У тебя ж ни детей, ни грядок!

Мила спокойно посмотрела на него, кивнула:

– Та. Кряток нет у меня. И тетей. Я так Марине и сказала, – она перевела взгляд на Макса, – Марина мне и рассказала, что приехала новая хозяйка, точь Понье, Эжени.

– Эжени! – пьяно фыркнул Марченко.

– Евгения Бонье, – сказал Анатоль, – Владимир Сергеевич упоминал о ней при нас с Сержем… – он хлопнул себя ладонью по лбу, – То-то у него в доме на днях свет горел!

– Верно, – сказала Мила, – Эжени позвала Марину, запрала у неё все ключи, но от её услук отказалась. Марина очень опителась.

– Она говорит по-русски? – спросила Эсфирь.

– Та. По словам Марины «такая же картавая, как Понье».

– Как быстро она сюда приехала! – удивился Макс, – И, разве, в права наследства не через несколько месяцев вступают?

– А у хранцузов может другой закон! – сказал Дениска, громко шмыгнул носом.

Макс обескуражено на него смотрел, потом потряс головой:

– Причём тут французы? Дом-то здесь!

Дениска в ответ, ни с того ни сего, расхохотался. Макарыч вытряхнул свою трубку, спрятал в карман, посмотрел на Марченко.

– Похоже, нашему гусару нужно освежиться. Денис Василич, пойдём-ка, прогуляемся…

– Никуда я не пойду! – возмутился участковый, – Я ещё не доел!

Макарыч положил ему руку на плечо, сжал, тихо сказал:

– Вставай. Здесь женщины и дети, проветришься – милости просим обратно.

Дениска сморщился, жалобно захныкал:

– Пусти, больно! Дурак старый… – он встал, ухватился двумя руками за край стола, – Паша! Можно я в гамаке полежу? Мне домой нельзя такому, мамка с меня три шкуры спустит!

Макарыч громко, в голос рассмеялся, за ним и остальные. Макс разрешил. Марченко добрёл до забора и спиленным деревом повалился в гамак. Алекс сходила в дом, вернулась оттуда с пледом, накрыла уже храпящего участкового.

Макарыч снова сел к столу, сделал глоток вина из бокала жены, крепко, обеими руками обнял её, она положила ему голову на плечо. Макарыч посмотрел на Макса:

– Вообще, ты прав… Она чертовски быстро приехала сюда!

– Может быть турпутёвка? – раздумчиво сказала Эсфирь, – Ещё возможно двойное гражданство… – она повернулась к мужу, зло прошептала, – Ты когда-нибудь наешься?!

Иван Стрепетов дёрнул плечом и продолжил жевать. Макс опустил глаза. Не хватало, чтоб они затеяли здесь скандал!

Любви между Фирой и Иваном давным-давно не было, Макс это знал, недаром же они были его ближайшими соседями. Знала об этом и вся Березень. Супруги ссорились и раньше, а в последнее время скандалы стали чаще, громче и злее. И вообще, брак этот, по мнению односельчан, с самого начала был обречён на провал.

Эсфирь, сдержанная, строгая, немногословная, но всё же очень привлекательная женщина, с копной вьющихся волос, низким бархатным голосом, с фигурой и поступью балерины, была преподавательницей английского языка и преуспевала, хотя работать ей приходилось много: школа, репетиторство, курсы, консультации. В начале этой весны она купила себе подержанную машину и иногда, возвращаясь из города после работы, уставшая и голодная, даже не находила сил загнать её во двор – так и бросала до утра на улице, возле ворот.

Иван Стрепетов и жил и выглядел по-другому. На полголовы ниже жены, рано начавший лысеть и полнеть, бесцветный, с блёклыми пустыми глазами, в деревне, с лёгкой руки Ильи Покровского, он звался «мокрицей». Иван всю жизнь жил в старом родительском доме, который Фира, на свои деньги, подлатала и обставила. По профессии он был учителем русского и литературы, служил в средней школе на окраине города, трудился по 3-4 часа в день, не обременяя себя даже классным руководством, и уже на двухчасовой электричке возвращался в Березень с работы.

По деревне ходили упорные слухи о том, что у Фиры роман с Владом Покровским, и будто бы Влад, прыгающий, как блоха, из постели в постель, об Фиру запнулся, прикипел, любит, говорили даже, что он хотел из-за неё уйти от жены, но Снежана не пустила, пригрозив наложить на себя руки. Поговаривали, что Стрепетов был очень недоволен тем, что жена затеяла интрижку в посёлке и выставила его на посмешище. Макс несколько раз, ненароком, слышал, как Иван, в пылу скандала, обзывал жену дешёвкой, шлюхой и ещё Иезавелью, видимо полагая, что пороком женщины может быть только блуд… Макс не придавал значения и не прислушивался к этим бродящим по деревне слухам, но сейчас, за столом, и ему и остальным было заметно, что между Фирой и Снежаной, сидящими лицом к лицу, висит напряжение, спичку поднеси и раздастся взрыв.

Эсфирь поджала губы, повернулась к Лёне, спросила, что ещё ему положить на тарелку…

– Интересно, конечно, на француженку посмотреть, – усмехнулся Макарыч, заглянул жене в глаза, – Почему моя девочка загрустила?

– Так… – Мила вздохнула, – Спой, Антрей!

– Гитары нет.

– У Макса есть.

– И то верно! – просиял Макарыч, – В гостиной пылится. Твоя?

Макс помотал головой:

– Жены.

– Сколько струн?

– Семь. На ней сто лет никто не играл. Наверное, расстроена совсем…

– Макс, принеси пошалуйста, – мягко попросила Мила.

Макс поднялся, пошёл в дом.

Макарыч очень долго настраивал гитару. Все притихли, разомлели, слушали нестройное бренчание и наслаждались вечером, запахами, цветами, коротким северным летом. Наплывала белая ночь, заблестела роса, но было непривычно тепло и хотелось просто быть, быть в этой минуте, и невозможность удержать и повторить делала её бесценной, самой важной минутой в жизни.

– Ну, что ж, господа… – откашлялся Макарыч, – Давайте ещё по чуть-чуть и отдадимся музе…

Он мягко перебирал струны, пел негромким глубоким голосом, Мила, склонив голову к плечу, с нежной улыбкой слушала мужа.

– Ночь светла, над рекой тихо светит луна… И блестит серебром голубая волна…

Фира тоже улыбалась Макарычу и покачивала головой в такт музыке. Алекс подпевала одними губами. Снежана, едва заметными движениями пальцев, постукивала по столу, как по клавишам.

«Как смотрит на Андрея жена! – думал Макс, – Сейчас вечеринка закончится, все разбредутся кто куда, но его-то сегодня ещё ждёт любовь, можно не сомневаться! Все женщины за этим столом годятся ему в дочери, но глядят на него влюблёнными глазами… Как так?»

Макс осёкся. Снежана перестала стучать пальцами. Она вся застыла, замерла и уставилась неподвижным взглядом куда-то за спину Макса. Макс обернулся, всмотрелся, разглядел в серых сумерках мужской силуэт за своим забором. Снежана тем временем, наконец, сбросила с себя оторопь, поднялась, быстро суетливо заговорила:

– Мне пора… Владик за мной пришёл… Спасибо, что пригласил, Пашенька… Неловко вышло – я с пустыми руками… В следующий раз обязательно…

– Снежа! – перебил её Макс, – Хочешь, я пойду с тобой?

Она в ужасе подняла на него глаза:

– Не вздумай! – потом обвела всех сидевших за столом быстрым взглядом, пробормотала «Хорошего вечера», засеменила через двор, вышла за калитку, с опущенной головой подошла к мужу, взяла его под руку и они пошли вниз по улице. Все сидели с мрачными лицами, Фира, очень бледная, смотрела вниз, Стрепетов чавкал квашеной капустой.

– Что же это такое? – растерянно заговорил Анатоль.

– Тирания, – хмуро сказал Макарыч.

– Но почему она это терпит? – возмутился Серж, – Бьёт он её что ли?!

– Не говорите чепухи! – тихо и зло произнесла Эсфирь, Стрепетов поперхнулся.

Макарыч кивнул:

– Согласен, это чепуха. Уверен, что он её и пальцем не трогает. Это такой особенный человек.

– «Особенный»? – переспросил Серж.

– Именно. На нём всегда бархатный плащ, начищенная шпага, звенящие шпоры… Мы-то все знаем, что король на самом деле голый, и он злится, чурается, он нас не любит! И находит нежное создание, которое видит у него на голове, вместо намечающейся плеши – корону. Он хватает это создание, сажает в клетку и заставляет каждый день повторять – на тебе корона, ты царь, ты бог!

– У тепя косынка, – раздумчиво сказала Мила.

– А? – не понял Макарыч.

– Косынка, повязанная концами назат. Чёрная шёлковая рупаха, красный шарф вместо пояса, и польшой такой нож, знаешь, как тля сахарноко тростника… Ты клаварь пиратов, моя шхуна тонула, а ты меня спас.

– Ты серьёзно?! – восхитился Макарыч и все, даже Фира, рассмеялись, – Дааа! Мы все купаемся в иллюзиях и украшаем жизнь мечтами… – он повернулся к жене, – Я не спасал тебя с тонущего корабля. Ты жила одна в лесу, златовласая красавица, очень нежная и очень добрая. Меня изранил медведь, я дополз до твоей хижины, а ты меня выходила и полюбила, такого, как есть – старого и всего в шрамах…

– А Алекс? – спросил вдруг Лёня.

– Алекс?… – Макарыч перевёл взгляд, – Алекс сидит на балконе своего дома в Севилье, тут же, рядом мольберт с незаконченной картиной, в волосах у неё алая роза, в пальцах бокал с красным, как кровь, вином. Она смотрит вдаль и ждёт.

– Кого? – спросил Лёня.

– Рыцаря. Он едет к ней из деревеньки под названием La Mancha, но Росинант уже не молод и не быстр, и ей придётся ещё немного подождать.

– А я? – спросила Фира.

– О! Прекрасная Эсфирь! Ты живёшь в сердце каждого католика!

– Католика?! – рассмеялась Фира, – Я еврейка, Андрей. Моих родителей звали Авраам и Сара, к этому и добавить-то нечего!

– Всё верно. А кем был Иисус?

– Это скользкая тема, Макарыч… – заметил Серж.

– Всё в порядке, Серёжа, я сегодня на коньках, – отмахнулся Вальтер, развернулся к Эсфири, – Я православный верующий, Фирочка, я молюсь Богу каждый вечер, пост держу, но… Откровенно-то говоря, ведь на наших современных иконах одни славянские лики. Как? Откуда?… Я потому и заговорил про католиков, про Ренессанс, Возрождение… Ты смотришь со всех картин гениев! У тех, ещё настоящих мадонн, твоё лицо!

Фира недоуменно покачала головой, но было заметно, что ей приятны его слова.

– А папа? – не унимался Лёня.

– С папой всё понятно. Дон Кихот. С мужиками вообще всё просто и неинтересно. Вот хоть Сержа с Анатолем взять – они долго брели по свету, побиваемые камнями, потом встретились и теперь живут и в ус не дуют! А Дениска так никогда и не выберется из песочницы, да и ни к чему ему.

– А я? – вдруг подал голос Иван Стрепетов.

– Ты?… – озадаченно переспросил Макарыч, – Ты выпил весь коньяк.

Вальтер взял за горлышко пустую бутылку, повертел в руках, поставил позади себя на землю:

– Господа, не пора ли и честь знать? Макс совсем осовел…

– Дядя Андрей, а про меня-то Вы ничего не сказали!

Макарыч улыбнулся:

– Сынок, ты чистый лист бумаги, и как сам решишь, так оно и будет. Я сегодня Бога попрошу, чтоб ты сделал правильный выбор. Просто реши быть счастливым и всё получится.

– А трудности и испытания? – нахмурился Лёня.

– Отменяются, – легко сказал Макарыч, – Перед сном скажи себе: «С завтрашнего дня я стану счастлив» и просто живи, дружи, играй в шахматы, помогай отцу, чем можешь, и выполняй всего одно условие…

– Какое?

Все, замерев, смотрели на Макарыча.

– Получай удовольствие от всего, что делаешь и не желай никому зла.

– Я попробую, – серьёзно сказал Лёня, задумался.

– Я тоже… – улыбнулась Алекс.

…Макс сидел на крыльце. Гости, кроме храпящего в гамаке участкового, с грехом пополам разошлись. Рассвело, пели соловьи.

Вальтеры откланялись последними – Мила помогла Алекс убрать со стола, а Макарыч, который весь вечер пил со всеми наравне, но почему-то был трезв, как стёклышко, задал Максу ещё несколько последних вопросов про Мотьку, и договорился о завтрашнем дне. Потом и они ушли, обнявшись, как влюблённые подростки.

Алекс закрыла за ними калитку, развернулась к Максу:

– Спокойной ночи… Очень хороший вечер, но я прямо с ног валюсь!

Она пошла по дорожке к своему домику.

Макс сходил в комнату к сыну, мальчик спал в одежде на не расстеленной кровати. Макс обругал себя последними словами, вышел на крыльцо, сел на ступеньку.

Вспомнился Макарыч и то, как Мила смотрела на него, когда он пел старый слащавый романс. Макс представил, как они, вобнимочку, дошли до дома, и вот сейчас, в эту самую минуту, целуются и стаскивают друг с друга одежду, не дотерпев до спальни. Макс зло откашлялся. Сжал кулаки.

«Он на двадцать лет меня старше. И его искренне любит привлекательная, умная, молодая женщина! А со мной-то, что не так?! Половина жизни за плечами и одна пустота вокруг!»

Ему вдруг так страстно, так невыносимо захотелось взаимной любви, такой, какая только в юности бывает, что от желания этого застучало в висках.

Он встал со ступенек, подошёл к бочке, вымыл ледяной водой лицо, намочил волосы, постоял немного, глядя перед собой, и пошёл к сторожке.

Света в её окнах не было, Макс негромко постучал костяшками пальцев по стеклу. Прошла, наверное, минута, потом она выглянула из-за занавески, открыла окно, чуть высунулась:

– Что случилось?

Она смотрела серьёзно, без улыбки. На плечи у неё была накинута какая-то тряпка, похоже – покрывало с кровати, волосы рассыпались, падали на глаза, лицо было нежно-розовым в лучах поднимающегося солнца. Внутри у Макса заплясали черти.

– Пусти меня.

– Вот уж дудки!

– Пусти!

Она весело рассмеялась:

– Какой ты смелый стал! А что наутро будешь говорить, когда проспишься?

– То же, что и сейчас.

– И что же?

– Я тебя люблю.

Алекс ещё больше развеселилась:

– Чепуха какая! Ты меня даже толком не знаешь!

– Чтоб влюбиться одного взгляда достаточно!

– Верно, – согласилась Алекс, – Но ты-то говоришь, что любишь, а не влюблён. Кое-кому нужно повзрослеть и поумнеть, чтоб понять разницу.

Макс задумался.

– Спокойной ночи, – она хотела закрыть окно.

– Постой! – Макс держал раму, – Саша, пусти меня!

– Пашенька, нет. Иди домой и ложись. Тебе нужно поспать. Я ведь вижу, что ты не привык так пить, как они.

– Да уж… Саша, я уйду, если ты меня поцелуешь.

Она, продолжая смеяться, поставила локти на подоконник и упёрла в ладони подбородок:

– Паша, сколько тебе лет?

– Тридцать восемь. Я тебе говорил.

– Ты ведёшь себя, как старшеклассник.

– Я помолодел. Сбросил лет двадцать. Думаю, это хорошо.

– Да, неплохо.

Макс поставил ногу на фундамент домика, схватился руками за подоконник, подтянулся и оказался с ней лицом к лицу.

– Поцелуй меня и я уйду.

– Ладно… – прошептала Алекс, обняла его за шею, поцеловала в губы долго, нежно. Потом вздохнула, – Спокойной ночи.

Макс очень хотел тоже её обнять, но приходилось держаться за подоконник, чтоб не свалиться.

– А можно ещё?

– Нет. И ты обещал пойти спать.

– Да. Хорошо, – он спрыгнул вниз, – Спокойной ночи, Саша. Я тебя люблю.

Она кивнула, закрыла окно и задёрнула занавеску.

Макс пошёл к дому. Во дворе он погасил фонарь над беседкой, проверил ворота и калитку, в доме снова заглянул к Лёне, сын сладко спал.

Голова начинала болеть, не дожидаясь утра. Макс решил загодя принять таблетку, прошёл в кухню, посмотрел в окно. В рассветной дымке по улице шла женщина, высокая, стройная, в чёрном приталенном плаще. Лица было не разглядеть, Макс лишь успел заметить, что у неё чёрные волосы выше плеч, и почему-то показалось, что женщина улыбается.

«Что за чёрт? Идёт как будто со станции, но первая электричка только в семь часов…»

Он пожал плечами, проглотил таблетку и отправился спать.

Глава 8

Проснулся Макс от громких голосов во дворе. Посмотрел на часы. Схватился за голову.

«Десять! Собаки голодные взаперти сидят!»

Он вскочил, пошатнулся, к горлу подкатила тошнота, правый висок выстрелил резкой болью. Макс постоял, отдышался. Немного отпустило. Тогда он аккуратно, стараясь не наклоняться и вообще не смотреть вниз, надел джинсы, майку и пошёл из дома.

В дальнем углу двора, у забора, стояли Алекс с Макарычем и изо всех сил трясли гамак с участковым.

– Он живой вообще?! – зло спросил Макарыч.

– Дышит, – ответила Алекс.

– Что это вы делаете? – удивился подошедший Макс.

– Пытаемся разбудить нашего блюстителя порядка, – не глядя на Макса, ответил Макарыч, – Мне кажется, он впал в кому.

Макс, стараясь не смотреть Алекс в глаза, спросил:

– Саша… мм… ты к собакам не заглядывала?

– Заглядывала, – она продолжала трясти гамак, – Покормила и выпустила. Биглята в вольере, лабрадоры у себя.

– С-спасибо… – пробормотал Макс, – А зачем вы его будите?

– Чтоб он приступил к своим обязанностям, – сказал Макарыч, – В деревне снова смерть. Марина отошла.

– Куда?

Макарыч внимательно посмотрел на Макса, покачал головой. Алекс перестала валтузить Дениску, отдышалась:

– Марина, домработница Бонье, лежит мёртвая возле своего дома. Её нашла Снежана. Она шла за утренним молоком для девочек и увидела тело… Да, просыпайся ты! – она зло стукнула Дениску по плечу, тот счастливо улыбнулся, прошептал «Мама» и продолжил спать.

– Полицию вызвали?

– Не знаю, – пожал плечами Макарыч, – Снежана побежала домой, Влад её запер с детьми, сходил к Марине, убедился, что она мёртвая, пошёл искать по деревне этого деятеля, зашёл ко мне… Я ему сказал, что участковый, скорее всего, у тебя спит. Тогда Влад отправил меня сюда, а сам остался дежурить у неё во дворе, чтоб никто туда не заходил и не топтался… – он перевёл взгляд на Марченко, – По-моему, это бесполезно.

– Вы неправильно его будите, – сказал Макс, – У них в семье по-другому принято.

Макс сходил в дом, вернулся оттуда с маленьким ведёрком, зачерпнул воды из бочки и опрокинул всё ведро на голову Дениски, Алекс с Макарычем едва успели отскочить.

Дениска дёрнулся, плашмя выпал из гамака на землю, мгновенно, как неваляшка, встал, и ошалело посмотрел на окруживших его людей:

– Чего, похмеляться будем?

Макарыч закрыл лицо ладонями…

Алекс с Лёней остались дома, а мужчины отправились на происшествие. Бедного Дениску пришлось чуть не под руки вести. Макс до обеда пробыл во дворе Марины Шуйской, стараясь не смотреть на окоченевший уже труп.

Приехала Скорая, за ней полиция. Марченко со следователем сходили к Покровским, поговорили с плачущей Снежаной. Дениска перед городскими сумел взять себя в руки и держался почти молодцом, если не считать того, что его вырвало, тут же во дворе, едва он взглянул на мёртвое тело. Но приезжие, к счастью, приписали это не водке, а впечатлительности неопытного сельского детектива.

Макс возвращался домой с головной болью, расстроенный и голодный, шёл быстро и не смотрел по сторонам, но за сотню метров до своего забора застыл, как вкопанный. Возле калитки стояли и о чём-то мирно беседовали Алекс и Влад Покровский. Алекс улыбалась.

Потом Влад, будто почувствовав взгляд Макса, резко обернулся, посмотрел на Макса, что-то тихо сказал Алекс, кивнул ей и пошёл, вразвалочку, вниз по улице. Алекс осталась возле калитки.

– Что ему нужно от тебя?! – спросил подошедший Макс.

Она пожала плечами:

– Зашёл познакомиться.

– Какого чёрта?!

Она нахмурилась:

– У него спроси. Пойдём в дом.

Они вошли во двор, но пройдя несколько шагов, Макс остановился:

– Саша, скажи мне, что ему было нужно?

Она вздохнула:

– Я ведь уже тебе сказала – он шёл мимо и решил познакомиться со мной. Это деревня, Паша, здесь не ждут официальных представлений! Вальтер точно так же сам со мной первым заговорил.

– Что ты сравниваешь!

Алекс хмурилась сильнее:

– Я всё тебе объяснила.

– Его жена сегодня наткнулась с утра пораньше на мёртвое тело, она закрыта в доме и плачет навзрыд, рядом две маленькие девочки, потерявшие недавно мать, а этот павлин не нашёл другого времени, чтоб знакомиться с тобой! Я знаю, что ему нужно!

– А что было нужно тебе, когда прошлой ночью ты лез ко мне в окно? Наверное, что-то другое?

Макс почувствовал, что краснеет.

– Я… Я хотел извиниться за вчерашнее… Я выпил лишнего и вёл себя недопустимо…

– Как это? – вдруг рассмеялась Алекс, – Ты сказал, что любишь меня! Уже нет? Я же говорила, что ты проспишься и пожалеешь!

Теперь горели и уши, она смеялась над ним, Макс пропадал.

– Саша, всё, что я сказал сегодня ночью, я готов повторить слово в слово. Я извиняюсь за то, что вот так спьяну ввалился к тебе. Это нехорошо и я это знаю… Но с ним совсем другое дело! Я умоляю тебя, не поддавайся ты этим его проклятым чарам! Он женщин ни во что не ставит, жуёт и выплёвывает, и всех вокруг делает несчастными!

– Ты ревнуешь.

– Я ревную. Но не только. Я боюсь за тебя. Я знаю его и знаю, на что он способен. Ты мне веришь?

– Верю, – она взяла его под руку, – Пойдем в дом, выпьем чаю, и ты мне всё расскажешь…

Алекс заварила чай и сделала им несколько бутербродов.

– А где Лёнька?

Она махнула рукой:

– Я его еле растолкала! Он позавтракал, потом решил почитать и сомлел прямо в кресле. Пусть поспит, ведь мы легли под утро, – Она шумно отхлебнула горячий чай, – Завтра я еду за костылями для него.

– Ко… костылями?… – Макс не верил своим ушам.

– Да. Андрею спасибо.

– В каком смысле?

– Мы с Лёней много говорили про костыли, ещё раньше. Он сам понимает, что нужно начинать, время дорого, ноги могут атрофироваться, вообще перестать расти. Я его немного попугала, про Тулуз-Лотрека рассказала, ещё кое-что… Вот. А вчера Андрей сказал ему, что нужно просто решить быть счастливым, и он решил. Сегодня, с самого утра заявил, что будет учиться ходить, и попросил купить ему костыли. Паша, плакать не надо, теперь всё хорошо.

– Я не плачу.

– Не стесняйся своих чувств.

– Хорошенькое дельце! Рыдающий десантник, это ж курам на смех, а кому охота, чтоб над ним смеялись, тем более женщина, которая… которую…

– Которая-которую. Сейчас и, правда, было смешно. Расскажи мне, что случилось с экономкой Бонье?

Макс пожал плечами:

– Пока рассказывать нечего. Без признаков насилия. Следов волочения нет.

– Упала замертво? Сердце?

– Дениска говорит, что, не похоже, чтоб она падала. Следователь считает, что ей стало плохо, она сползла на землю и умерла. Чертовщина какая-то!

– А как она выглядела? Я имею в виду при жизни.

– Как?… Да как большинство наших женщин под пятьдесят, особенно сельских. Плотная. Короткая стрижка. Волосы красила в кукольный белый цвет. Спортивные костюмы, ситцевые платья, фиолетовое стеганое пальто… Брат француза, Игорь, намекал, что она на что-то рассчитывала с Бонье. Конечно, с лица воды не пить, но если быть откровенным, то это маловероятно – Бонье был стопроцентный потребитель, предпочитал молодых привлекательных женщин и готов был за это платить.

– Нет, не сходится… – раздумчиво сказала Алекс.

– Что не сходится?

Она посмотрела на Макса:

– Вчера, после того как ты ушёл, я поняла, что не усну и вышла подышать. Я видела на улице женщину, и она как-то несуразно выглядела…

– Несуразно?

– Ну, понимаешь – ночь, лето, деревня, а она в осеннем плаще, красивом, похоже дорогом, ботиночки на каблуке, макияж, причёска волосок к волоску. Идёт и связкой ключей звенит… Я тогда подумала, что если б жив был Бонье, то её можно было бы принять за одну из его подружек, и под плащом у неё не платье, а кожаное бельё и портупея…

– Да… – сказал Макс, – Но он мёртв, и мертвы все, кто жил в его доме. Что ты должна была для него нарисовать?

– Пуссена.

– Это что?

Она усмехнулась:

– Кто. Французский живописец семнадцатого века, его очень ценили Людовик тринадцатый и Ришелье, да-да, тот самый. От меня требовалось написать пейзаж в его стиле и состарить. Я это умею.

– Подделка? – прошептал Макс.

Алекс рассмеялась:

– Нет, конечно. Это невозможно, Паша – написать в 21 веке картину и выдать её за пятисотлетнюю. Меньше читай детективов.

– Я не читаю детективов. Но что-то такое всё-таки делают, в новостях же рассказывают!

Она кивнула:

– Нужно настоящее старое полотно, без подписи. Ты его портишь, потом «неудачно» реставрируешь и после выдаёшь, к примеру, за Доссо Досси, который побывал в неумелых руках. На этом можно очень хорошо заработать, но нужно быть готовым к тому, что экспертизы, порой, тянутся годами.

– А зачем Бонье нужна была фальшивка?

– Не фальшивка, а высокохудожественная имитация. Или копия, тут от заказчика зависит. Бонье ведь был ценителем не только и не столько женских прелестей, он был настоящим знатоком искусства, но его денег хватало лишь на копию, а не на оригинал. Мне очень жаль его, но и досадно конечно, не скрою. На гонорар, который он мне обещал, я рассчитывала купить мебель в свою новую квартиру, а теперь придётся на надувном матрасе спать! Вряд ли его дочери нужна будет копия Пуссена, – усмехнулась Алекс.

Макс почесал затылок:

– Как бы посмотреть на эту Эжени? Может быть, ты её видела сегодня ночью?

– Может… К тебе гости, – она глазами показала на окно, Макс приподнялся, вытянул шею, сердце ёкнуло – по дорожке от калитки шла Светлана. Через мгновенье раздался стук, она открыла дверь, вошла, позвала из прихожей:

– Макс, Лёнечка, вы дома? – и не дожидаясь ответа пошла в кухню, остановилась на пороге, быстрым взглядом охватила сидящих за столом, сказала, – Добрый день!

Макс взял себя в руки, поднялся:

– Света, здравствуй! Проходи… Чаю хочешь?

Она помотала головой, протянула ему большой бумажный пакет с ручками.

– Что это?

– Это Лёнечке, ягоды… В городе купила…

– Какая тяжёлая сумка! Ты приехала на электричке? Почему ты не позвонила? Я хотя бы на станции тебя встретил!

– Я боялась, что ты не захочешь со мной говорить…

Алекс тоже поднялась:

– Я пойду, Макс. Нужно малышей выпустить побегать.

– Постой! Познакомьтесь. Это Света, а это… Александра.

Он испытывал мучительную неловкость от того, что не знает, как представить их друг другу, не знает, кем они обе ему приходятся.

– Очень приятно, – сказала с улыбкой Алекс, – Я всё-таки пойду.

Она кивнула Светлане и вышла. Света проводила Алекс взглядом, усмехнулась:

– Теперь всё ясно.

– Она работает у меня. Помогает с собаками.

– Сколько ей лет?

– Двадцать восемь.

Она вздохнула:

– Я вас больше не потревожу. И я очень рада, что ты у меня был. Честно. Знаешь, когда я сегодня ехала сюда, то была такая решительная, думала, что обязательно буду за тебя бороться, но… – Светлана тихо рассмеялась, – Она на пятнадцать лет меня моложе, кому такое по силам? Прощай, мой хороший.

Она развернулась и вышла. Макс стукнул кулаком по стене. Постоял, потом тоже вышел из дома, зашагал к псарням. Лабрадоры носились в вольере. Алекс одной рукой бросала им толстое мягкое кольцо, в борьбе за которое они устраивали настоящую кучу-малу, другой рукой она пыталась выгуливать на поводке Мотьку. Получалось не очень хорошо – щенок рвался, тянул во все стороны, время от времени подпрыгивал, растопырив все четыре лапы, и плюхался на живот.

– Не знаю, куда может завести такой поводырь, – со смехом сказала Алекс подошедшему Максу, – Где твоя гостья?

– Ушла.

– Так быстро?

– Не о чем больше говорить. Мы расстались с нею.

– Когда?

– До вчерашнего вечера. Ты ведь это хотела узнать?

– Да, – она помолчала, – И почему ты с ней расстался?

– Так уж я устроен. Не могу спать с одной женщиной, а мечтать о другой.

– Большинство может.

– Я вымирающий тип.

– Как дальневосточный леопард, – усмехнулась Алекс, – Надо тебя спасать.

– Я очень надеюсь, что ты займёшься моим спасением.

– Посмотрим… Кстати, к тебе снова гости.

Макс чертыхнулся, развернулся к подходящим Вальтерам:

– Макарыч, я надеюсь, что вы за щенком или опять что-нибудь стряслось?!

Глава 9

Жара установилась прочно, всерьёз. Тяжёлое питерское лето доползало своей гранитной духотой и до пригородов. Жарко было даже ночью и ничто не приносило облегчения. Алекс несколько раз в день поливала собак из шланга, Макс разрешал местной детворе собираться возле псарен и смотреть на это действо. Сам он тоже, заслышав смех и визг, выходил во второй двор и смотрел на Алекс, которая, в шортах и коротенькой майке, вся с ног до головы мокрая, резвилась с ребятнёй.

У биглей были новые щенки, малыши, наравне со взрослыми собаками бегали под струями, высоко поднимая лапы и преданно глядя на Алекс наивными, доверчивыми глазками.

Макс хохотал вместе со всеми, но мысли были невесёлые: «Если дождь не пройдёт в ближайшие дни, то водопровод начнёт дурить, придётся экономить воду, а питьевую либо покупать, либо ездить на нижний колодец… Морока!»

В доме у Макса был только один кондиционер – в гостиной. Там теперь спал Лёня, на диване, и Алекс, которая, на время этого стихийного бедствия, перебралась из своей душной избушки в большой дом и спала на раздвижном кресле. Сам Макс ночевал во дворе на раскладушке, с головы до ног завёрнутый в сетку от комаров. В эти дни ему вспоминалось, как в детстве он с бабкой и матерью ездил в Крым, к каким-то дальним родственникам. Стояла такая вот жара, ему разрешили спать в саду, и он был очень счастлив, когда лежал один ночью на такой же раскладушке, смотрел сквозь листву на чёрное южное небо, всё в звёздах, и на голову ему время от времени падали спелые вишни…

После завтрака Макс вышел на крыльцо, спустился, заглянул в бочку – воды было меньше половины. «Нужен дождь, иначе лес совсем высохнет, достаточно окурка и всё! Катастрофа!»

Из дома выглянула Алекс:

– Какой ты хмурый…

– Погода эта мне покоя не даёт, – он окинул её взглядом, улыбнулся, – Ты загорела, будто с островов вернулась!

Она опустила голову, оглядела себя, вытянула руки, покрутила ими:

– С утра до вечера на улице… Он пробует ходить на костылях. Пока получается плохо, но у него настоящий боевой характер. Всё будет хорошо.

– Надеюсь. Я только не понимаю, почему он меня не пускает!

– Он хочет в один прекрасный день выйти к тебе на своих ногах, чтоб ты ахнул и схватился за голову, – улыбалась Алекс.

– Ты с ним занимаешься, а он тяжёлый.

– Я сильная… Смотри-ка!

По улице, крепко взявшись за руки и, шагая нога в ногу, как два маленьких солдатика, топали дочери Ильи Покровского.

– Эй, девчата! – окликнул Макс, – Зайдите-ка, я вам конфет дам.

Девочки остановились, переглянулись, и, не разжимая рук, прежним ходом протопали в открытую калитку.

– Какие вы хорошенькие! – улыбнулась Алекс, глядя на них. На сёстрах были нарядные летние сарафанчики и яркие сандалики, головы повязаны от солнца белыми косынками, на плече у каждой – по большому зелёному сачку, – Куда вы идёте с этими сачками?

– Мы на берег ходили, бабочек ловить.

– Ни одной не поймали.

– Дядя Владик нам вчера эти сачки из города привёз.

– И мороженого.

– Ещё халвы шоколадной.

– И невкусную дыню.

– А Снеже таблетки.

Макс сходил в дом, вернулся, протянул девочками две большие конфеты в блестящей золотой обёртке. Сёстры снова переглянулись.

– Мы уже ели сегодня.

– Дядя Владик говорит, что можно только одну конфету в день, а то зубы выпадут.

– Дядя Владик совершенно прав, – кивнул Макс, – Вы конфеты возьмите сейчас, а съешьте их завтра. А что, Снежа заболела?

– Нет. Это какие-то другие таблетки. Очень горькие.

– Почему горькие?

– Она всё время плачет, не хочет их принимать, а дядя Владик заставляет.

– Да. Он сказал: «Пей, у меня теперь есть двое детей». Это про нас, мы теперь его дети.

– Да. Папка в тюрьме, а мамка сидит на радуге и смотрит, как мы себя ведём. Мы теперь дяди Владикины. Он нас в следующем году в школу отдаст. Это всё из-за Вальки.

– Что? – не понял Макс.

– Так Валька, она же маленькая, ей в школу только в следующем году, а мне в этом, но дядя Владик сказал, что мы пойдём вместе в первый класс. В городе.

– В самом-самом городе, где львы с золотыми крыльями. Он нас будет туда возить.

– А тётя Фира будет нас весь год готовить к школе и ещё учить английскому языку. Дядя Владик будет ей платить. А Снежа сказала, что он ей за другое платит. И сказала, чтоб он лучше ей отдал её горькие таблетки. И опять заплакала.

– Снежа плачет, как Олька дяди Борина!

– Ольку муравей кусил и она целый день ревела.

– Рёва-корова.

– Да. Давай сейчас съедим наши конфеты, а завтра совсем не будем есть.

– Давай.

Они зашуршали фантиками. Алекс посмотрела на Макса, потом на девочек:

– Ну, бегите, куколки, а то дядя Владик начнёт беспокоиться.

Девочки кивнули, хором сказали «Спасибо», взялись за руки и зашагали со двора. Алекс проводила их взглядом. Макс стоял, взявшись за перила крыльца, и смотрел в землю. Алекс молчала. Он выругался.

– Это противозачаточные таблетки. Он заставляет её их пить, как заставлял делать аборты.

– Ты уже говорил об этом, но… как ты можешь знать?!

– Знаю и всё.

– Это чудовищное обвинение, Паша.

– Он и есть чудовище. Влад Дракула. Держись от него подальше, это просто опасно для жизни…

…Жара стояла третью неделю. Трава вся выгорела, пожухла, большие деревья как-то выживали, но на маленьких деревцах листочки высохли и скрутились в печальные блёклые трубочки.

Макс поднялся затемно, съездил на родник за питьевой водой, по опыту зная, что в этот час воды там много и она ещё чистая. Он привёз канистры домой, потом постоял под вялой струйкой душа, надел светлые брюки, рубашку, тщательно побрился. Заглянул в гостиную – Алекс и Лёня тихо спали в благословенной искусственной прохладе. Кондиционер работал без отдыха, сутками, как доменная печь. Макс вывел машину за ворота и поехал в город. Вернулся он уже к вечеру, сразу прошёл в вольер – собаки, судя по всему недавно облитые из шлангов, вповалку дремали в тени.

Макс пошёл в дом. Алекс сидела на диване в гостиной, по-турецки поджав ноги, а Лёня читал ей вслух, сидя на стуле.

– Привет, ребята!

Алекс улыбнулась:

– Ты подстригся.

– Да… Выдалась минутка…

– Что в городе?

Макс вздохнул:

– Преисподняя. Пришлось ехать в центр – гранит плавится, асфальт плавится, улицы почти пустые, бродят только обалдевшие туристы, да и те того и гляди в обморок грохнутся. Но зато я прошёлся по магазинам, кое-что купил.

– Ты хочешь есть?

– Н-нет… Я в городе перекусил… – он откашлялся, – Я встречался со Светой.

Алекс ничего не говорила, Лёня сидел, уткнувшись в книгу. Макс усмехнулся:

– Вы очень деликатны. Нужно было с ней поговорить, всё объяснить и извиниться.

– Понятно, – кивнула Алекс, – А мы весь день читаем. Ни на что нет сил! Я только выхожу полить собак и сразу же обратно.

– Что вы читаете?

– «Двадцать тысяч лье под водой», – Лёня показал обложку книги.

– Ты сидишь на стуле.

– Да. Алекс говорит, что нужно привыкать. Очень неудобно, – поморщился Лёня.

Во дворе раздался свист, Макс посмотрел в окно:

– Никак Макарыч?

У крыльца стоял Андрей Вальтер, в кепке, шортах и белой майке. Возле его ног, на поводке, сидел Мотька, очень смирный и послушный. Макс вышел из дома, подошёл к ним, присел, стал гладить щенка:

– Привет, привет…

Мотька закрутился, принялся лизать Максу лицо.

– Как он?

– Отличный пёс, – сказал Макарыч, – Ты был совершенно прав, из него выйдет толк, просто к нему нужен особенный подход… А ты чего это таким франтом? Предложение что ли делать будешь?

– В город ездил.

– И как?

Макс безнадёжно махнул рукой.

– М-да, – протянул Макарыч, – Родился я в Ленинграде. Долго был невыездной, почитай больше, чем полжизни, но зато всю нашу прекрасную Родину исколесил, даже до Арктики добирался. Потом кордоны сняли, дали разрешение, и я с голодухи полмира объездил. И знаешь, что я тебе скажу? Нет, Паша, краше нашего города. Не было и нет. И мучает меня всю жизнь только один вопрос.

– Какой?

– Как можно было этакую красоту построить в таком дерьмовом месте?!

Макс усмехнулся:

– Этот вопрос не одного тебя мучает.

– Что-то будет… Такая жара простой грозой не кончится. Если не похолодает в ближайшие дни, то меня из дома вперёд ногами вынесут.

Макс посерьёзнел:

– Плохо? Может, в больницу съездим, Андрей? Если надо, то я отвезу.

Макарыч помотал головой:

– Это Милка всё…

– Мила заболела?

Он снова замотал головой:

– Она целыми днями лежит голая на полу, под вентилятором. Потом встанет, выйдет во двор, прямо так, в чём мать родила, обольётся водой и опять на пол ложится.

– И?…

Макарыч всмотрелся в его лицо:

– Ты совсем одичал, бедняга… Что – и?! У меня на полу, с утра до вечера лежит молодая красивая женщина. Голая. А мне ведь шестьдесят уже стукнуло, могу не вынести такого темпа, ну и отправлюсь к праотцам, как Бонье! Царствие небесное… – он перекрестился.

Макс рассмеялся:

– Иди ты к чёрту!

– Я её ревную.

– Это что-то новое! К кому?

– К нему. Каждый раз, как она выходит голой задницей во дворе сверкать, тут же появляется этот поселковый Казанова!

– Влад?

– Да. Его дом то, считай напротив. Я ей говорю «Прикройся», а она мне «Пусть все тепе завитуют»! – Макарыч вздохнул, – Ты видел Илью?

– Какого Илью?

– Покровского. Его отпустили.

– Когда?

– Да вот… уже дня три как. Пьёт не просыхая.

– Три дня? – Макс удивлённо смотрел на Вальтера, – Странно, что он ко мне не зашёл…

– Может и придёт. Говорят – он при деньгах.

– Откуда?

Макарыч пожал плечами.

– А его девочки?

– Девочки у Влада. Илья живёт на своей половине. Он ко мне вчера пришёл, предложил съездить в город, пива выпить. На такси.

– За чей счёт?

– За его.

– Это шутка?

– Нет.

– Почему его отпустили?

– Ну, знаешь, так нельзя, брат, – Макарыч развёл руками, – До такой степени не интересоваться сплетнями! Ты всё-таки в деревне живёшь!

– Расскажи.

– Марина Шуйская отравилась аконитом, так же как и жена Ильи. Несчастный случай. Бабы в посёлке рассказали, что если есть этот самый аконит с осторожностью, по листу в день, то можно похудеть с их обычного центнера аж до пятидесяти кило. Какая-то французская диета. Похоже, Марина эту чушь и разнесла, – Макарыч сокрушенно покачал головой, – Не знаю, если по листу съедать, то может и получится чего, но наш человек, он ведь так не может, он хочет пятилетку за три года! Наелись этой зелени проклятой, да и отравились! Несчастные женщины, – он снова перекрестился.

– Что-то мне не верится…

– Дела закрыты, Паша. Мне Марченко сказал…

Ночью Макс лежал в саду, обливался потом, смотрел в равнодушное бледное небо и всё никак не мог уснуть. Макс думал. Для него очевидно было, что все смерти, произошедшие в посёлке одна за другой – Бонье, его брат, Татьяна Покровская и Марина Шуйская, как-то связаны между собой, но почему-то никто кроме него этого не видел. Даже Макарыч, умный, рассудительный и опытный человек, самый мудрый из всех знакомых Макса, и тот поверил в эту глупую диету!

«Надо бы с кем-нибудь об этом поговорить…» думал Макс, наконец, проваливаясь в тяжёлый, не дающий облегчения сон.

Ночью ему приснилась Снежа, та, какой она была много лет назад – юная, красивая, без памяти влюблённая в своего жениха, первого парня на деревне… Макс подошёл к молодой Снежане, взял её за руку, повёл к себе домой, а там, в спальне, на кровати лежали Влад и Алекс, крепко обнявшись, слившись голыми телами. Влад увидел непрошеных гостей, провёл ладонью по крепкому загорелому телу Алекс – плечо, грудь, бедро, колено, подержался за щиколотку и вдруг резко громко расхохотался.

Макс рывком сел в провисшей раскладушке, потёр лицо. Ломило висок. Наступило душное раскалённое утро.

Глава 10

– Сегодня что-то совсем плохо, – пробормотала Алекс, вытирая пот со лба.

Макс с Лёней сидели в кухне за столом, Алекс выжимала лимоны. Потом она перелила отжатый сок в большой кувшин, насыпала туда лёд, добавила воды, поболтала деревянной лопаткой, поставила на стол.

– Собаки не хотят бегать в вольере!

– В псарне прохладней, чем на улице.

– Да. Я еле заставила их выйти, чтоб окатить водой… Вы есть будете?

Отец с сыном дружно замотали головами.

– Ясно… Какая уж тут еда? Я даже похудела с этой жарой, нет худа без добра… У Покровских пересохла скважина. Влад ездил за водой аж в Вербное! Он поливает девочек из большой лейки, а они стоят на клумбе и так смешно верещат!

– Ты к ним ходила? – спокойно спросил Макс.

– Нет. Я ходила к дяде Серёже, договориться о молоке, шла мимо, Влад меня окликнул.

Макс смотрел на свои руки:

– Как у них дела?

– Снежана очень плохо переносит эту погоду, из дома несколько дней не выходит. Илья пьёт. Всё хозяйство и дети на Владе.

Макс не поднимал глаз:

– Он молодец.

– Да, он молодец, – согласилась Алекс, – Утром к тебе Илья приходил. Я не стала тебя звать.

– Правильно, – кивнул Макс.

– Папа, дядя Илья уезжает в город, – сказал Лёня, с удовольствием прихлёбывая лимонад.

– В город? Зачем?

– Жить.

– Как это?… – Макс, наконец, посмотрел на Алекс, – А дом, а дети?

Алекс пожала плечами:

– Он продаёт свою половину брату. Влад ведь давно хотел выкупить его часть.

– Он сказал, что подарит мне приставку, папа.

– Не нужно верить всему, что говорит пьющий человек, сынок, – Макс снова повернулся к Алекс, – И где же он будет жить?

– Я невнимательно его слушала, Паша. Кажется, он покупает квартиру, даже с парковкой.

– Зачем ему парковка?

– Будто бы машину себе присмотрел. Когда-то у него были права…

– Квартира в черте города?

– На Чёрной речке. В двух шагах от Каменного.

– Что?! Но это невозможно! Влад не такой дурак, чтоб отдавать подобную сумму за половину дома!

– Я же сказала, что слушала его не внимательно…

– Папа, он сказал, что у него теперь куча денег, и он даже хочет жениться!

– Жениться? – остолбенел Макс, – На ком?

– На какой-нибудь необыкновенной красивой невесте. Он нам с Алекс так сказал.

Макс фыркнул:

– Уверен, что всё это просто пьяные фантазии!

– Как знать… – пробормотала Алекс.

Илья пришёл снова после обеда. Макс вышел из псарни, пошёл к дому, и в беседке увидел Рыжего. Тот сидел, вальяжно развалившись на скамье, и улыбался. На столе стояла бутылка коньяка.

– Здравствуй, Пабло! – Илья сдёрнул матерчатую кепку с головы, – Выпьешь со мной?

– Ну, уж нет! Я пока в своём уме, чтоб в такую жару пить! – Макс посмотрел на бутылку, прищурился, – «Мартель»?

Илья покрутил бутылку в руках:

– Не лучший. Но в местных лабазах ничего не понимают в благородных напитках! Паша, давай в город съездим, развеемся? Я плачУ!

Макс сел рядом:

– Илья, откуда у тебя деньги?

– Дружище, это интимный вопрос…

– Ну?!

– Владик покупает мой дом и землю. Ему нужнее. А я хочу в город перебраться… Надоело мне это лапотное село!

– Что же ты будешь делать в городе?

Илья пьяно рассмеялся:

– Что и все! Жить! Работу найду, там работы то много, не то, что тут! Недаром туда со всей страны едут!

– Ты, говорят, жениться собираешься?

Илья улыбался:

– А что ж? Мне тридцать пять только, начну новую жизнь, да не с какой-то девкой деревенской, а с женщиной своего уровня.

– Ясно. А девчата-то знают?

– О чём?

– Да о том, что отец всего пару месяцев назад похоронил свою жену, их мать, и уже женится на другой.

– Ну… это… Я им пока не говорил, пусть попривыкнут…

– К чему попривыкнут?

– Ну, это… Как это… Что без меня…

– А ты их разве в город не берёшь с собой?

– Куда ж я их возьму? Я ведь там не хоромы какие покупаю! А здесь лес, свежий воздух, молоко парное им Снежка берёт… Снежку с Владом Бог обидел, деточек не дал. Тяжело, Паша, жить без самого-то главного!

– Ну, ты живёшь же без мозгов и ничего.

– Ась?…

– Без мозгов, без сердца, без совести… Значит вот откуда деньги. Ты их продал.

– Чего?…

– Продал этому крысолову с дудочкой.

– К-какому крысолову?…

Макс встал, схватил Илью за грудки, выволок из-за стола и со всей силы швырнул в забор. Илья сполз на землю. Макс шагнул, рывком поднял его, тряхнул, Рыжий стукнулся головой о железный столбик.

– Ты их продал… – Макс задыхался, – Своих дочерей…

Он с размаху въехал Илье в челюсть, тот жалобно заплакал.

– Убью, сволочь… – хрипел Макс.

Из дома вылетела Алекс, подбежала, повисла у Макса на руке:

– Паша, Пашенька, не надо! Отпусти его! Паша, там Лёня на крыльце… Отпусти его…

Макс закрыл глаза. Отдышался. Открыл глаза, посмотрел на Алекс:

– Убери руку.

Алекс разжала пальцы.

Макс протащил Илью за калитку, толкнул на землю, тот посидел, потом медленно поднялся, потряс головой. Макс сходил в беседку, схватил бутылку, вернулся к Рыжему, сунул бутылку ему в руки:

– Чтоб ноги твоей в моём доме не было. Ещё раз сюда приволочёшься – убью.

Макс пошёл к дому, возле крыльца остановился, тяжело опустился на ступеньку. Подошла Алекс, села рядом, взяла его под руку, положила голову ему на плечо. Лёня был тут же, в своём кресле.

– Папа… Я всё слышал. Он отдал Валю и Галю дяде Владику за деньги?

Макс молчал.

– А разве можно живых людей продавать?

– Не спрашивай меня, Лёня. Я ничего не понимаю ни в жизни, ни в людях.

Алекс гладила ему руку:

– Андрей прав. Ты Дон Кихот.

Макс усмехнулся.

– Пап, а давайте поедем в лес купаться?

– А почему нет, сынок?…

…В лес это потому, что Лёня в прошлом году наотрез отказался загорать и купаться на деревенском пляже. Раньше Макс заносил сына на руках в воду и Лёня очень даже хорошо плавал, ноги-то не парализованные! Но в самом начале прошлого лета, они выехали первый раз на пляж с надувным матрацем, с пледами, фруктами и лимонадом; приехали, остановились невдалеке от озера; Лёня из окна машины посмотрел на битком набитый берег, повернулся к отцу и хмуро сказал: «Я не хочу туда». Макс, не задав ни одного вопроса, молча, повернул зажигание и поехал назад, домой. Он сразу понял, что это из-за девочек, Лёниных сверстниц, которые резвились у воды. Они уже носили взрослые купальники, фигуры их начали оформляться, круглеть, превращаться в женские, и Лёне у них на глазах погружаться в воду на руках у своего отца вдруг стало мучительно стыдно. Немыслимо.

Про лесное озеро Макс знал с детства, там изредка купались только местные, городских же отродясь не бывало, потому что на машине туда было не добраться, и от трассы нужно было топать добрый километр по узкой лесной дорожке. Лёнино кресло там с грехом пополам проезжало, и Макс с сыном иногда ездили туда поплескаться в воде, и делали это зачастую в одиночестве, изредка в компании со случайно забредшими сюда односельчанами, и никогда с юными прелестными дачницами.

Макс, всё ещё на взводе после стычки с Покровским, собрался в считанные минуты – быстро сходил к своим собакам, навесил замок на сарай, прикрыл баню. Бомка весь извёлся, предвкушая прогулку, и в нетерпении крутился возле машины. Алекс тем временем собрала Лёню, сложила в багажник воду и полотенца, сказал Максу:

– Мы готовы…

Маленькое озерцо лежало гладким блюдцем в окружении сосен, но, несмотря на лес, на тень, дышалось здесь так же трудно, как и в деревне. И вода в озере оказалась очень тёплой.

– Что же это такое-то… – со вздохом сказала Алекс, выходя на бережок. Макс быстрым цепким взглядом охватил её всю от макушки и до пяток, улыбнулся:

– Да уж… Как будто в чайник окунулись…

– Как в луже! – рассмеялся Лёня.

– Давайте всё-таки здесь побудем, раз уж приехали, – сказала Алекс, – Кажется, ветерок какой-то поднимается…

Полдня они купались в недающей никакого облегчения воде, потом лежали на животах и ели виноград, все трое одинаковым жестом сплёвывая косточки в кулак, а Бом отдыхал с высунутым языком в тени огромной старой ели и смотрел на них. Потом Лёня перевернулся на спину, закинул за голову руки, сказал с улыбкой:

– Какой сегодня странный цвет у неба… Очень красиво! Алекс, вот бы тебе его нарисовать!

Алекс тоже перевернулась, мягко, по кошачьи, потянулась, посмотрела в небо и резко села:

– Гроза!

– Что? – не понял Макс.

– Гроза идёт! – она вскочила, – Собирайтесь!

Макс тоже сел:

– О чём ты? Небо чистое и ведь даже не гремит…

Алекс схватила их одежду, кинула в растерянных отца с сыном:

– Вы что расселись, дураки?! Через несколько минут здесь буря будет, потому и небо такое, и воздуха совсем нет! Собирайтесь! – она топнула ногой.

На полпути к машине их накрыл ураган, какой в этих спокойных болотных широтах случается не чаще пары раз за сотню лет. Стемнело резко, бесповоротно, как это бывает вечером зимой, ветер сбивал с ног, вода лилась на голову вёдрами.

– Давайте спрячемся под ёлкой! – прокричал Лёня.

Алекс замотала головой:

– Убьёт!

Молния полыхнула где-то рядом, ударил гром, заложило уши.

– Паша! – кричала изо всех сил Алекс, – Закинь его к себе на спину и беги к машине, а я кресло повезу!

– Я тебя не брошу!

Она ударила его кулаком в плечо:

– Беги!

Макс присел, Лёня забрался ему на спину, схватился за шею, Макс побежал, Бомка следом. Алекс кинула сумку с вещами в Лёнино кресло, стала быстро его толкать перед собой. С ноги соскользнула резиновая тапка, Алекс останавливаться не стала, знала, что не найдёт, а лишь потратит время. Через несколько шагов она наступила на сосновую шишку, поморщилась, потом плечо пронзила боль, Алекс бежала дальше. Вскоре вернулся Макс, перехватил кресло, стал толкать, Алекс хромала за ним. Невдалеке с хрустом упала столетняя сосна, Алекс охнула, схватилась за сердце. К машине они подбегали под частым крупным градом.

Макс кое-как засунул кресло и вещи в багажник, запрыгнул в салон, посмотрел на Алекс:

– У тебя всё плечо в крови!

– Это просто царапина, Паша, я не заметила ветку… Поехали!

Макс обернулся к Лёне. Мальчик сидел в обнимку со своей притихшей собакой, был напуган, но по глазам читалось, что это приключение доставляет ему довольствие. «Вот, что значит детство» усмехнулся про себя Макс.

Дома Алекс всё никак не могла согреться, она сидела на диване, завёрнутая в ватное одеяло, держала в трясущихся руках чашку с горячим чаем и доброй порцией коньяка и стучала зубами. Макс хмурился:

– Ты можешь заболеть.

– С-скоро с-согреюсь, – заикалась Алекс.

Макс ещё больше посуровел:

– Нет! Я затоплю тебе баню. Меня дед так лечил – набирал горячую ванну и говорил, что только так можно изнутри прогреться.

– Паша, куда ты пойдёшь? Посмотри, что там творится!

– Гроза прошла. Это просто дождь. Выходить мне всё равно придётся – нужно посмотреть, как там собаки, наверное, тоже перепугались…

– Я сегодня лягу у себя в домике, – глядя ему в глаза, сказала Алекс, – Затопи там тоже печку – ночью сильно похолодает…

Макс посмотрел на неё, молча, кивнул.

В бане он нагрел воды, наполнил купель, сходил за Алекс, довёл её, хромую, до дверей. Потом вернулся в дом, уложил Лёню спать, накрыл одеялом.

– Пап, сегодня мы попали в настоящий шторм! Как на пиратском корабле! Ведь, правда?

Глаза у сына горели, Макс улыбнулся, поцеловал его в лоб:

– Правда. Спи.

В кухне Макс взял стальной ковшик, открыл бутылку красного вина, вытащил из буфета коробочку с пряностями. Он варил для Алекс глинтвейн. Сварил, разлил его в две большие глиняные кружки, достал из шкафчика аптечку, сунул под мышку, подхватил кружки и вышел из дома.

Он постучал в сторожку, она открыла. Волосы у неё были ещё влажными и рассыпались по плечам, на ней был чёрный шёлковый халат весь в алых маках. Под халатом ничего не было, Макс это сразу углядел.

– Ну… проходи… – тихо сказала Алекс.

Он вошёл, протянул ей дымящуюся кружку:

– Выпей.

Она показала глазами на аптечку у него под мышкой:

– Что это?

– Нужно посмотреть, что у тебя с плечом.

– А ты умеешь?

– Я спасатель.

– Да… ты спасатель…

В комнатке горела только тусклая настольная лампа, да полыхали угли в открытой дверце чугунной буржуйки. Она села на разобранный диван, ближе пододвинула лампу, повернулась к Максу спиной, спустила с плеча халат. От шеи к лопатке тянулась яркая красная царапина, но крови уже не было. Макс осмотрел рану, кивнул:

– Ничего страшного. Это быстро заживёт. Но всё-таки нужно обработать от греха…

– Щипаться будет, – захныкала Алекс, Макс улыбнулся.

– Потерпи.

Макс открыл аптечку, Алекс тем временем пила из кружки:

– Ах, как вкусно! Ты тоже пей!

– Хорошо, – Макс сделал несколько глотков, отставил напиток, принялся смазывать царапину. Сердце билось внизу живота, во лбу и обоих ушах.

– Ну, вот… Теперь порядок. Давай и ногу посмотрю.

Она развернулась к нему, халат возвращать на плечо не стала, вытянула загорелую гладкую ногу:

– Посмотри…

Макс присел, внимательно, насколько это вообще было возможно в этаком полумраке, осмотрел ступню. Она пила вино из кружки и, не отрываясь, на него смотрела. Макс снова кивнул:

– Просто синяки и небольшая ссадина. Я очень рад, что с тобой всё в порядке.

– Я тоже рада, – она протянула ему руку, – Иди ко мне…

Макс взял её пальцы, одним глотком допил остывшее вино, поставил на пол кружку, сел рядом с Алекс, запустил руку ей под халат и, наконец, дотронулся до этого вожделенного тела.

– Долго же ты думала…

– Не так-то это просто… – шептала она, стягивая с него футболку.

– Почему решила?

– Сначала ты на моих глазах чуть не убил подонка, который продал своих детей… – она обнимала его, ерошила волосы, прижималась всем своим горячим телом, – А потом в лесу я увидела, что ты возвращаешься за мной, бежишь под молниями меня спасать, а вокруг льётся вода и падают деревья…

Макс уже не слышал её, с головой проваливаясь в густой и страстный, тягучий любовный бред.

Глава 11

Макс, чуть пригнувшись, с двумя пустыми глиняными кружками в руках, быстро шёл к дому и молил Бога, чтоб Лёня ещё не проснулся. Вовсю пело утро, на дальнем конце деревни несколько раз прокричал петух, мычала выведенная на полянку корова деда Сергея. Природа возвращалась к жизни после грозы. Макс не спал всю ночь, сейчас он улыбался и был пьян. Пьян от этой ночи, от пряной страстной женщины, которая дала ему сегодня столько любви, сколько, казалось, он и за всю жизнь не получал! Ещё, конечно, Макс опьянел от тёплого шампанского, которое они до утра пили из чайных чашек в перерывах между ласками.

Макс поднялся на крыльцо, на цыпочках зашёл в дом, прошёл в кухню, чтоб избавиться от кружек, и застыл на пороге – за столом сидел Лёня, рядом с ним, на полу, лежали его костыли. Лёня завтракал: пред ним была деревянная доска, большой кухонный нож, колбаса и булка, он делал себе бутерброды и с удовольствием их ел.

– Привет, пап!

– П… Привет… Ты сам сюда дошёл?

Лёня гордо кивнул:

– Да. Наконец-то получилось. И сам взял из холодильника колбасу. Вот только чай не стал готовить, боюсь ошпариться.

– А я сейчас сделаю тебе чай, сынок, – засуетился Макс, – И тебе, и себе… Чайку попьём… Да. Вот. А я к собакам ходил…

– С этими кружками?

Макс посмотрел на глиняные колобашки, которые продолжал держать в руках, потом на сына. Лёня склонил голову к плечу:

– Папа, ты ночевал у Алекс? Она всё-таки тебя полюбила?

– Э… Ну… – замычал Макс, розовея.

– Я рад. Ты нерешительный. Но Алекс это нравится.

– А?…

– Она сказала, что почти уже любит тебя, но ей нельзя бросаться в омут с головой. Для женщины очень важна репутация, – солидно закончил Лёня.

– С этим не поспоришь… – обалдело пробормотал Макс, сел к столу, наконец, поставил свои кружки и посмотрел на сына, – Вы, что с ней об этом говорили?

Лёня кивнул:

– Да. И о разном другом тоже. Мы много разговаривали, когда я учился ходить на костылях, она мне про себя рассказывала. У неё был противный муж, но она почему-то его всё равно любила. А потом она поняла, что это болезнь, а не любовь, и вылечилась.

Макс дотянулся через стол до ножа и доски, сделал себе большой толстый бутерброд, откусил, спросил с набитым ртом:

– А ещё про меня она что-нибудь говорила?

– Да. Алекс сказала, что если бы она тебя сразу встретила, то всё было бы по-другому. Но потом мы с ней решили, что не надо ей было с тобой встречаться.

Макс перестал жевать:

– И почему это?!

– Алекс говорит, что жизнь даёт нам уроки, и нужно их принимать и понимать. И теперь, после противного мужа, ты ей в сто миллионов раз дороже.

Макс улыбался:

– Я влюблён, сынок.

– Это даже я заметил.

– А что ты скажешь, если я сделаю ей предложение?

– А… ты разве не сделал? Как же так? Вы ведь сегодня спали вместе!

Макс залился краской:

– Нет… То есть, да… Ну, словом, я хотел сначала посоветоваться с тобой.

– Теперь уже о чём советоваться? Назад дороги нет, папа. Но она мне очень нравится.

Макс посмотрел на сына. «Это всё от книг! Благородные рыцари, прекрасные дамы… Надо ему телевизор в комнату купить!»

Макс сделал Лёне чай, себе заварил крепкий-крепкий кофе. Зевнул. От счастья и усталости он едва держался на ногах, его даже шатало.

– Лёнчик, я обещал отвезти тебя сегодня в город…

Мальчик милостиво махнул рукой:

– Завтра съездим. Мне есть, чем заняться.

– Что делать будешь?

– Хочу подумать над той партией, помнишь, которую Крамник проиграл?

Макс кивнул:

– Желаю удачи.

Макс накормил собак, выпустил в вольер, потом навёл порядок в псарне. Закончив, он пошёл в баню – вода в котле была ещё теплой с вечера, он наскоро сполоснулся, завернулся в махровую простыню, вышел из бани, воровато поозирался по сторонам, быстро добежал до сторожки.

Алекс крепко спала, дыша ровно и глубоко, чёрные шёлковые волосы разметались по подушке.

Макс снял с себя простыню, растянул её на прогоревшей буржуйке, забрался к Алекс под одеяло, прижался к разогретому мягкому телу, глубоко вздохнул. Она сонно улыбнулась:

– Ты вернулся…

Макс целовал ей шею, плечи.

– Я по делу.

Она перебирала ему волосы.

– Это очень важное дело, – со смехом прошептала Алекс.

– Я не шучу. Сейчас ещё немножко тебя поцелую и буду предложение делать.

Она открыла один глаз:

– Какое предложение?

– Официальное.

Алекс приподнялась на локте:

– Какая муха тебя укусила?!

– Это не муха… Ложись, ложись, чего ты подскочила? Вот так… Это не муха. Лёнька сказал, что теперь я обязан на тебе жениться.

– Лёня знает? Ты ему рассказал?!

Макс замотал головой:

– Нет. Он сам догадался. У меня, похоже, всё на лице написано. Пойдёшь за меня?

– Нет.

– Почему?

– Я тебя совсем не знаю.

– И не любишь?

– Люблю.

– Ну, выходит, знаешь.

– Паша, ты серьёзно?

– Какие уж тут шутки!

Она выбралась из его рук, села, пригладила свои спутанные волосы. Посмотрела на него:

– Я выйду за тебя, но не сейчас.

– А когда?

– Потом. Позже. После зимы.

– А что будет после зимы? Ты чего-то ждёшь?

– Ничего я не жду, просто нужно время. Нельзя такие решения с наскока принимать, посмотри на себя – ты совсем ошалелый и глаза пьяные.

– Это я от тебя опьянел.

– Скорее от двух бутылок вина, – засмеялась Алекс, легла, прижалась, – Хороший мой, давай пока просто будем вместе, а потом я тебе отвечу. Обещаю.

– Ты боишься, что разлюбишь меня?

– Я не разлюблю тебя. Я боюсь, что ты меня разлюбишь.

Макс открыл, было, рот для возражений, но она поднесла палец к его губам:

– Чшшш…

– А что я Лёньке скажу? – шептал Макс, зарываясь в её волосы.

– Что? Правду, как всегда. Ты скажешь, что сделал мне предложение, и я его обдумываю, – она сладко вздохнула, – У нас осталось ещё по глоточку вина?

Макс рассмеялся:

– Осталось. День будет долгим…

Проснулся Макс к вечеру, когда солнце уже потянулось к горизонту. Белые ночи кончились, но вечера были всё ещё светлые, длинные, и после прошедшего урагана было свежо, дышалось легко и радостно. Макс улыбался. Хотелось жить.

Алекс в сторожке не было. «У собак» подумал Макс, взял с печки простыню, пошёл в баню, там облился остывшей уже водой, вытерся, оделся.

В псарне Алекс тоже не было, но собаки были сыты, везде царил порядок, Макс покачал головой, ругая себя за разгильдяйство и лень.

Он пошёл, было, к дому, но остановился посреди двора – за воротами, на дороге, стояли Алекс и Влад Покровский. Алекс прижимала к себе обеими руками большую стеклянную банку с молоком, Влад что-то говорил ей с серьёзным лицом. Он стоял к ней очень близко, смотрел в глаза, потом положил ладонь ей на плечо, видимо, прощаясь.

Макс пригладил обеими руками волосы, откашлялся, сунул ладони в передние карманы брюк и пошёл.

Влад заметил его первым, потом обернулась Алекс:

– Паша… Владик зашёл сказать…

– Иди в дом, Саша, Лёнька молоко ждёт.

Он взял её за локоть, мягко развернул, она посмотрела на Влада, пробормотала «Пока» и пошла к дому.

Макс, с широкой улыбкой, смотрел на Покровского, тот не отводил взгляда. Неожиданно, и совсем не к месту, мелькнула мысль, что Влад ничуть не постарел за эти годы, в чёрных цыганских кудрях не было седины, бирюзовые глаза в пушистых ресницах смотрели ясно и задорно, как двадцать лет назад. Одного роста с Максом, такой же подтянутый и жилистый, он выглядел возмутительно молодо, и в этом было что-то дьявольское. Макс подумал, что теперь Влад рядом со своей женой больше похож на её младшего брата, чем на мужа.

– Здравствуй, Владик! – продолжая улыбаться, сказал Макс.

– Здравствуй, Паша!

– Что нового в жизни?

– Есть кое-что. А у тебя?

– Тоже. Ты отлично выглядишь!

Влад рассмеялся:

– Жизнь – малина! Я ведь теперь большой начальник, не слыхал? Ну, что ты! Да! В офисе бываю наездами, когда сам решу, вся работа здесь, – он покрутил у Макса перед носом телефоном последней модели, потом показал на свою голову, – Ну, и здесь, конечно. Снежка приболела, а я с девчонками с утра до ночи на дворе – солнце, свежий воздух, вот и цвету!

– Да, у тебя же теперь дети! Не боишься, что Илья передумает?

– Не передумает.

– Владик, я, знаешь, давно хотел тебя спросить – где тебе такие хорошие зубы сделали?

Влад, так же как и Макс, засунул руки в карманы, встал вплотную:

– Не вздумай, Паша. Я тогда просто не стал тебе отвечать, потому, что жена – это жена, и я не в волчьей стае вырос. На этот раз отдыхать на больничной койке будешь ты. Обещаю.

– Проверим?

– Нет. Недосуг. На меня сейчас другие хлопоты свалились. Будь здоров!

Он развернулся, пошёл не торопясь, не вынимая из карманов рук.

– Я тебя предупредил! – бросил ему в спину Макс.

– Я тебе ответил, – не оборачиваясь, сказал Влад.

Макс вошёл в дом, в кухне Алекс суетилась возле плиты, Лёня, на костылях, стоял рядом и внимательно следил за её руками. Он обернулся на отца:

– Привет, папа! Выспался? Мы готовим омлет с грибами.

– Молодцы! Чем ты занимался целый день?

– Чем и хотел – ломал голову над партией.

– Получилось?

– Нет.

– Не сдавайся.

Алекс поставила на стол три тарелки, разложила омлет, посмотрела на Макса, сказала без улыбки:

– Нарежь, пожалуйста, хлеб.

– Да-да, конечно…

За столом Лёня причмокивал:

– Как же вкусно! Я обожаю омлет! А яичницу терпеть не могу! Особенно глазунью… Бррр! – он передёрнул плечами.

– А я наоборот, – улыбнулся Макс, подвинул к сыну свою тарелку, – Ешь!

– Спасибо! – Лёня принялся уплетать вторую порцию.

– Кому что нравится, – раздумчиво сказала Алекс, отпивая чай, – К примеру, некоторые женщины очень любят оленьи бои. Петушиные тоже. А я не могу терпеть, как ты яичницу, Лёня. Илья Покровский умер.

Лёня перестал жевать, Макс замер, не донеся чашку до рта:

– Что?…

– Потому Влад меня сейчас и остановил, – она бросила на Макса короткий взгляд из-под бровей, – Похоже, Илья допился до белой горячки.

Макс почесал затылок:

– Горячка? Так Влад сказал? Мы ведь видели его вчера все трое, там до психоза было очень далеко!

– Ты не врач. Влад рассказал мне, что вчера вечером Илью видел Макарыч. Он не успел до грозы загнать машину под навес. Когда всё кончилось, он пошёл посмотреть, не побило ли градом стёкла, и увидел, что Илья танцует у себя в сарае.

– Танцует! – хором повторили Макс и Лёня.

– Танцует. Дверь в сарай была открыта настежь, свет горел, и Илья там танцевал один. Макарыч сказал, что такой тарантеллы он даже в Италии не видел. Илья был сильно пьян и очень весел, судя по всему он так и не нашёл себе собутыльников и один отмечал начало своей новой жизни. По словам Влада, его брат вчера выпил три бутылки коньяка. Не знаю, правда, в человеческих ли это силах… Владик и нашёл его сегодня утром.

– Ясно, – Макс внимательно разглядывал свой указательный палец, – И Владик ходит по деревне и всем рассказывает о том, что произошло с Ильёй? Или только тебе?

– Нет. Он ищет того, кто вчера избил его младшего брата.

Макс посмотрел на Алекс.

– Я сказала, что ничего не знаю.

Лёня тихо прошептал:

– Папа…

– Саша, я пойду к Марченко и всё ему расскажу. Мне нечего скрывать.

– Нет. Илью по одному подозрению продержали в изоляторе почти три месяца, а здесь телесные повреждения! Они скажут, что он скончался от полученных травм, повесят дело на тебя, и на кого ты нас оставишь?!

– Я понимаю, Саша, но я не смогу врать…

– Подумай! Решать тебе. Правда важна, но есть ещё твой дом, твой сын, твои собаки и… я.

Макс смотрел в строгие янтарные глаза, смотрел долго.

– Пап, Алекс права…

– Ведь нас с Ильёй могли видеть соседи, – неуверенно сказал Макс.

– Не думаю. Вспомни, уже надвигался ураган, стояла адская жара, вся деревня сидела по домам и молила Бога о дожде. Ты бил его возле беседки, в углу, а там тень, кусты… Тебя могли увидеть разве что Фира с Иваном, да и то вряд ли.

– Но потом я вышвырнул его на улицу. Это могли видеть из многих домов.

Она кивнула:

– Ты вышвырнул его на улицу. Безработного пьяницу, который несколько дней подряд шатался по дворам в поисках собутыльника. Я думаю, что ты был не первым, кто его прогнал. Поверь мне, Паша, так будет лучше для всех нас. Давайте просто промолчим.

Макс вздохнул:

– Что ж… Ладно…

Она улыбнулась, погладила ему руку:

– Хорошо. Сейчас я глазунью тебе зажарю.

Глава 12

Разрешение похоронить Илью Покровского дали только через две с лишним недели. Причиной смерти была назначена алкогольная кома. Гематома – полученной от падения с высоты собственного роста. Свёрнутая челюсть – следствием конфликта с неустановленным лицом, вероятно, после совместного распития спиртных напитков. Судя по всему, Алекс оказалась права и драку Макса с Рыжим никто не видел.

Алекс продолжала жить в своей сторожке, хотя Макс каждый день уговаривал её перебраться в его дом и стать там хозяйкой.

– Мы тебя слушаться будем, обещаю, – шептал он, целуя её прекрасные глаза.

Алекс улыбалась:

– Нет. Ты ведь как во сне, милый… И мне и Лёне нужно привыкнуть к этому новому положению. А ты пока ещё подумай.

– О чём тут думать?! Или ты мне не веришь?

– Тебе я верю. Я не верю этой жизни. Я уже однажды через месяц знакомства побежала под венец. Совсем ребёнком была, и никто не остановил… А ведь, по сути, я не была ни одного дня счастлива! Не торопи меня, Паша.

Он не торопил, и каждый вечер, посидев у сына, поговорив и поцеловав его на ночь, Макс шёл к ней в сторожку, чтоб всё больше и больше погружаться в, как оказалось, незнакомые ему чувства, в страсть, в любовь. Алекс после некоторого, вполне понятного ему, стеснения и неловкости первых встреч, теперь раскрылась, в постели была откровенной, жгучей, и такой чуткой к нему, как ни одна из его немногочисленных женщин в прошлом.

Как-то, после особенно горячих ласк, Макс, ещё не отдышавшись, восхищённо прошептал:

– Какая ты!..

Она приподнялась, посмотрела на него сквозь спутанные волосы:

– Какая?

Макс, без сил, откинулся на подушку, улыбнулся:

– На ведьму похожа.

Алекс рассмеялась:

– Спасибо.

Макс не мог на неё наглядеться:

– Не знаю, кем нужно быть, чтоб потерять такую женщину!

Она вздохнула, села на постели:

– Да в том то всё и дело, что это я с тобой такая стала. И оказалось это очень просто, всего лишь не вру ни тебе, ни себе. Мужу я хотела угодить, каждую минуту нравиться, в глаза заглядывала… Он со мной играл, но я ведь сама это позволяла! Ни разу не обидел, не прикрикнул, и всё, знаешь, нежно, таким полушёпотом: «Девочка моя, ну не дури… Моя девочка, сделай так, как я прошу, пожалуйста, ты ведь не хочешь меня расстроить, ты же хочешь, чтоб я был счастлив… Я ведь так тебя люблю, мы никому-никому не расскажем…»

Она закусила губу и смотрела перед собой.

– Ты говоришь мне про Снежану, а я вижу в ней себя, ту, какой я была раньше.

Макс нахмурился:

– И всё же ты продолжаешь с ним разговаривать, смеяться…

– Паша…

– Да, я помню, Саша – мы не ревнуем друг друга и сразу всё друг другу говорим.

Она склонила голову к плечу:

– И что ты сейчас делаешь?

– Ревную. Даже дышать тяжело. Вот, я сказал тебе о том, что сейчас чувствую.

Она легла, положила голову ему на плечо, тесно прижалась:

– Я не буду с ним спать. Не сомневайся во мне. Но мне хочется узнать его ближе, как человека.

– О, да! – зло усмехнулся Макс, – Это его конёк, любимый приём – напустить туману, глаза к небу закатить, окутать свою сахарную рожу загадками! И это ты ещё не слышала, как он скулит под гитару! Тут полдеревни дурочек, которые очень хотели понять, что он за человек, и не успели опомниться, как оказались под ним на лопатках! Знаешь, я, наверное, пойду, утро уже…

Она обеими руками вцепилась в него, уткнулась в шею, рассмеялась:

– Как ты сегодня разошёлся!

Макс лёг обратно.

– Мы просто разговариваем с ним, Паша. У него много наносного. И мне кажется, что он очень несчастен.

– Не волнуйся за него, он нигде не пропадёт. И его есть, кому жалеть. А ты лучше пожалей его забитую, затравленную жену… – Макс посмотрел на Алекс, сказал вполголоса, – Мне кажется, что он уже спутался с дочерью Бонье.

Алекс фыркнула:

– Ты это выдумал!

– Клянусь, что нет! Помнишь, я на днях ходил к Сержу, по поводу твоей машины?

– И?

– Он прошмыгнул с заднего двора француза, и я его узнал.

– Эту Эжени ведь так никто и не видел?

– Серж видел со спины…

– Мистика какая-то… – она зевнула, – Скоро похороны, я сказала Владу, что мы придём на поминки… Паша, не смотри на меня так! Какой бы Илья ни был, но ты знал его с детства. И если ты не пойдёшь, то это привлечёт ненужное внимание. Придём, немного посидим и откланяемся. Да?

– Да, – нехотя кивнул Макс…

…После урагана зарядили дожди и шли не переставая. Выгоревшие во время жары газоны и обочины, как по мановению волшебника, ожили, зазеленели, лес задышал, и в роще, вопреки всем законам природы, по-весеннему запели птицы.

Поздно вечером, в дождевике и болотных сапогах, к Максу пришёл Макарыч. Алекс сидела на диване в гостиной, Макс лежал, устроив голову у неё на коленях, Лёня в кресле читал им вслух «Записки о Шерлоке Холмсе». Возле догорающего камина дремал Бомка, Викинг вытянулся рядом, прижавшись к его тёплому шерстяному животу.

Макарыч окинул всех взглядом:

– Как у вас тут хорошо! Аж зависть берёт!

Алекс улыбнулась:

– Проходи, Андрей! Хочешь чаю?

– Нет. Я на минуту. Боровой пошёл.

Макс сел:

– Кто сказал?

– Сам знаю. Давай поедем на твоей машине, Паша, а?

Макс почесал затылок:

– Это туда, по твоим местам?

– Да.

– Далековато…

– Ерунда! Всего-то полтора часа пути! Зато лес пустой и грибы все наши, но без твоего внедорожника по такой хляби не проедешь.

Макс посмотрел на Алекс, она пожала плечами:

– Я не против, но мы ведь все вымокнем…

Макарыч оживился.

– Шурочка, об этом не беспокойся – завтра до обеда дождя не обещают. Выедем часиков в шесть, погуляем по бору и домой. Ещё и вечер свободный останется. Ну, что, ребятки, по рукам, а? – с надеждой спросил Вальтер.

Выехать вовремя, как это водится, не получилось, и всё же, ни шатко и ни валко, но ближе к десяти утра они вчетвером бродили по сосновому карельскому лесу.

Сначала грибы попадались недружно – один сидит в пепельном мху, срежешь его, потом идёшь-идёшь, наконец, видишь ещё один. Потом Мила нашла большую кучную семейку крепких молодых боровиков. А потом началось…

– Паша, – жалобно говорила Алекс, – мне уже не сдвинуть с места это тяжёлое ведро!

– Сейчас, детка, я отнесу его в машину… Пособирай пока в мою куртку, что ли… Макарыч!

– А?

– Ты сказал, что захватил какие-то коробки?

– Да, две в багажнике лежат. Но возьми только одну, мне тоже пересыпать нужно!

Макарыч подошёл, посмотрел на вёдра в руках у Макса:

– Я же говорил брать только маленькие! Дай-ка я отсортирую, небось, половину можно выбросить.

Макс упирался, тянул ведро за ручку:

– Можно посушить…

– Паша, не сходи с ума! – Макарыч с усмешкой повернулся к Алекс, – Влияние грибов на человека не до конца изучено. Шурочка, взгляни на своего благоверного – он натурально озверел!

Вскоре Макс уже сам выкидывал из своих вёдер переростки, оставляя только крепкие, круглые, как бочонки, молодые боровички.

Когда были наполнены все вёдра, коробки и две мужские куртки, и пошёл дождь, Мила подошла к мужу и с флегматичной северной улыбкой, но не терпящим возражений тоном, спокойно сказала:

– Антрей, мы етем томой.

Алекс облегчённо вздохнула.

На полпути Макарыч попросил Макса свернуть с трассы.

– Зачем?

– В магазин забежим на минутку. Хороший магазин, как в городе, здесь много баз для байдарочников, и всё вокруг работает на них…

Макарыч с Максом оставили женщин в тёплой машине, сами побежали под проливным дождём в супермаркет, вышли нескоро, нагруженные сумками.

– Что вы там напрали? – удивилась Мила.

Макарыч пыхтел, пытаясь запихнуть ей в ноги пакет.

– Может, попробуем в багажник? – спросил Макс.

– О чём ты? Там грибов до потолка! Уф… вроде получилось… Хорошо, что мы Мотьку не взяли, Бог отвёл! – Вальтер запрыгнул на сиденье, посмотрел на Макса, – Трогай!

По дороге Макарыч построил план и чётко, по-военному раздал указания:

– Грибы все выгружаем у меня. Продукты тоже. Поезжайте домой, переоденьтесь, берите Лёньку и ко мне. Макс, приезжайте на машине, льёт как из ведра. Ворота оставлю открытыми. Я тем временем Амелии сделаю горячую ванну для ног – ей совсем нельзя мёрзнуть, потом две недели болеть будет… – он повернулся назад, подмигнул жене, – Почти приехали, малыш, потерпи немножко…

Мила улыбнулась ему фиолетовыми губами.

Макс оставил машину на улице, они с Алекс бегом пробежали через двор, залетели в дом, остановились, отдышались. Макс принялся снимать с неё дождевик, она закрыла глаза:

– Тепло!

– Лёнька батареи включил. Молодец! – он разбирал пальцами её мокрые волосы, – Русалка моя…

Послышался стук костылей, поцелуй пришлось оборвать.

– Пап, а где грибы? – мальчик с разочарованным лицом стоял в дверях, – Ничего не набрали, да?

– Немножко набрали, сынок… – сказал Макс, посмотрел на Алекс и расхохотался…

…В просторной кухне Макарыча топилась печь, камин в гостиной он тоже разжёг, коротко сказав Максу:

– Сушить будем.

Из гостиной Макс прикатил широкое кресло, усадил в него Лёню, сын довольно вздохнул.

– У вас так тепло и уютно, дядя Андрей!

Макарыч улыбнулся:

– Я очень стараюсь, Лёня. Всё для моей королевы.

Он посмотрел на жену. Мила, согревшаяся, с забранными наверх платиновыми волосами, порозовевшими щеками, весёлая и красивая, послала мужу воздушный поцелуй. Макарыч поймал, положил в карман рубашки, ещё и пуговку застегнул. Макс усмехнулся.

Макарыч сказал чистую правду – всё здесь было устроено под Милу. Покупал он этот дом, по его же словам, чтоб доживать последние годы на природе, не думая больше жениться и не надеясь на частые посещения давно выросших детей. Дом был и не новый и недорогой, но после появления в жизни Макарыча Амелии, он весь его переделал, достроил и обновил. Так, некогда берлога одинокого морского волка, превратилась в уютное гнёздышко – появилась изящная спальня, большая светлая ванная комната с джакузи и окном, гардеробная и даже маленький тренажёрный зал, где Мила каждый день занималась до седьмого пота. В гостиной теперь лежал большой ковёр, по всему дому разбрелись светильники и настольные лампы, чтоб создавать мягкую домашнюю атмосферу по вечерам, из кухни Мила выкинула всю старую, ещё от прежних хозяев оставшуюся мебель, и обставила её по своему вкусу, в дорогом сердцу скандинавском стиле. Макарыч денег не жалел и однажды под хмельком сказал Максу:

– Она моя лебединая песня, Паша. Это красота и любовь в чистом первозданном виде, и всё, к чему она прикасается, превращается в любовь и красоту.

И это тоже было чистой правдой – из дома Вальтеров не хотелось уходить, а Милины цветники даже приезжали фотографировать для какого-то столичного журнала.

Сейчас посередине кухни была расстелена большая клеёнка, на которой высилась угрожающих размеров гора грибов. Макс, Алекс, Мила и Лёня собрались в кружок и растерянно смотрели на грибы.

– Не отчаиваться! – скомандовал Макарыч, – Уныние – смертный грех, а у меня и других грехов полно, ещё этого не доставало, – он пригладил свою бородку, – Так! Приступим. Мила, неси тазы, доски и ножики. Паша, подготовь вёдра под очистки. Лёня, тебе самая ответственная работа – сортировка.

– А ты? – спросила Алекс.

– Я забочусь о самом главном!

– О чём?

– Закуска!

Все рассмеялись.

Пройти по кухне можно было только бочком. Весь большой круглый стол и каждый сантиметр пола были уставлены вёдрами, тазами, кастрюлями и досками. Возле тёплой печки дремал подросший Мотька. Лёня, с очень серьёзным лицом, сортировал грибы, у Милы, Макса и Алекс почернели пальцы. Макарыч распоряжался:

– Молодые шляпки в маринад. Раскрытые – на решётки, печки прогорят, и утром я эти самые решётки одну на одну поставлю, к вечеру ужо подвялятся. Решёток много. Хорошие ножки сваливайте в то корыто, половину тоже засушу, из остальных Амелия нам сотворит волшебную балтийскую икру… Да, любовь моя?

Мила кивнула.

– Хорошо. Что ж, господа, приступим. Дамы сегодня пьют вермут, мы с Максом, как и положено – водочку.

Макс поднял на него глаза:

– Макарыч… Тут работы до утра! Сейчас мы все напьёмся, и что будет?

– Мой юный друг! Напивается только недобитая большевиками буржуазия! Мы же с тобой – старый честный пират и благородный идальго, в обществе двух несравненных красавиц, будем интеллигентно пить водку из моих маленьких рюмочек. Я взял всего пол литра.

Он открыл холодильник, достал бутылку, покрутил в руках.

– Какая дорогая водка! – ахнула Алекс.

– Лучше меньше, да лучше, как сказал один совсем не глупый человек… Так что отставить разговоры, девочкам я сделаю свой фирменный коктейль, для них – фрукты, пирожные, и ещё я купил какие-то хитрые кокосовые шарики на пробу. Нам с тобой настоящая мужская закуска.

– Лук и чеснок, – спокойно сказала Мила, внимательно разглядывая разрезанную пополам грибную шляпку, – Спать путешь на полу.

– Радость моя, это ли не счастье? Хранить твой сон у твоих ног! Сам, как пёс бы, так и рос в цепи… – запел Макарыч глубоким низким голосом, – Родники мои, серебряные… Золллотые мои россыпи…

Мила улыбалась, опустив глаза.

Макарыч насыпал льда в два пузатых стакана, выжал целый лимон, разлил пополам отжатый сок, плеснул туда же по ложке водки, долил стаканы почти до краёв вермутом, поболтал коктейли деревянной палочкой, протянул женщинам:

– Прошу… Вот вам вилочки, не хватайте грибными пальцами еду… Сейчас, Паша, я нам закуску соображу. Как чувствовал – вчера свеколку в печке запёк! Сделаем норвежские бутерброды.

– Почему норвежские? – спросил Макс.

– Довелось мне как-то порыбачить во фьордах, и там, в деревенской таверне, такие подавали к аквавиту. Я, как и положено, слегка усовершенствовал рецепт.

– Не иначе – майонезом, – вставил Макс.

Макарыч удивлённо на него посмотрел:

– Слова не мальчика, но мужа! Сам понимаешь, нашему человеку ни одна еда без майонеза в глотку не полезет. Амелия своими ручками готовит майонез – понемногу, а потому он всегда свежий, – он поставил на стол возле плиты маленькую баночку с бледно-жёлтым соусом, – Вот.

Вальтер сходил в гостиную, вернулся оттуда с двумя цветными рюмочками в руках, налил в них холодную водку, одну протянул Максу:

– По первой не закусывая. За свет очей, за вас, милые дамы!

– А я? – растерянно пробормотал Лёня.

Макарыч хлопнул себя по лбу:

– Как же я так оплошал?! Сейчас-сейчас, сынок…

– Э! Макарыч! – Макс сдвинул брови, – Не надо его спаивать!

– Никто его не спаивает! Это культура пития. Мне с десяти лет отец на праздниках водку в компот капал, и что? Спился я?

Макс махнул рукой. Вальтер тем временем положил в большой винный бокал несколько кубиков льда, быстрым коротким движением руки окатил лёд вермутом и доверху наполнил бокал яблочным соком. Протянул Лёне:

– Держи. Это… мм… яблочный драй!

Лёня принял бокал, радостно заулыбался:

– Пап! У меня яблочный драй!

Макс вздохнул…

Выпили. Мила оглядела кухню, пожала плечами:

– Чистим-чистим, а крипов меньше не становится.

Алекс закивала:

– Какая была куча, такая и осталась.

– Зачем мы столько нахватали?… – пробормотал Макс.

Макарыч усмехнулся:

– Не унывать! – он резал очень чёрный ржаной хлеб на аккуратные квадратики, – Хлебушек для этой закуски нужно подсушить на сковородке, тогда он будет с корочкой, а внутри мягкий… Теперь смотри, Паша! На хлеб кладём капельку майонеза, буквально с монетку, теперь кружочек свёклы. Свёкла из печки – лучше и не придумаешь! Опять монетка майонеза, теперь кусочек жирной селёдки, а сверху колечко свеже-маринованного лука…

Макс вытянул шею, проглотил слюну:

– Лук ты сам мариновал?

– Конечно. Это очень просто, полчаса и готово. Так. Теперь всю эту пирамидку протыкаем шпажкой, чтоб не развалилась… Прошу! – он протянул Максу маленькую конструкцию, разлил по рюмкам водку, обвёл всех взглядом:

– Будем здоровы! – выпил, посмотрел на Макса, – И как?

– Обалдеть!

– Ну, то-то!

За окном стояла ночь, падал мелкий холодный дождик, Лёня уснул в широком кресле, возле него, свернувшись как кот в клубок, сопел Мотька. Макарыч близко, плотно укладывал грибы на большую решётку.

– Всё. Последняя решётка. Остальные ножки на икру. Давай, Паша, ещё по одной.

Макс кивнул.

Все были трезвые, пили мало, а говорили много.

– Сейчас я нам колбаски порежу, – суетился Макарыч. Он собрал, которую уже тарелку закуски, поставил на свободный пятачок стола, сделал для Алекс с Милой по коктейлю, налил им с Максом водки, – За вас, девчата… – выпил, крякнул, съел кружок колбасы, – Завтра мариновать буду. Люблю белые в маринаде!

– Я солёные люплю, – зевнула Мила.

Макарыч кивнул:

– У каждого свой вкус. Покойник, Владимир Сергеевич, даром, что француз был, а солёные грибы с картошкой, да под водку, так наворачивал, что любому русаку вперёд сто очков дал бы!

Мила улыбалась:

– Та. Я ему оттельно солила холотные крипы. Как моя мама телала.

Макс удивлённо на неё посмотрел:

– Я не знал, что вы дружили.

– Это же Бонье нас и познакомил, Паша!

Макс переводил взгляд с Милы на Макарыча.

– Ты похож на лемура. Вроде и выпили не много… – Макарыч покачал головой, – Я познакомился с Бонье в городе. Я тогда присматривал себе дом и у нас оказался общий приятель, маклер… Они мне и посоветовали эту деревню, и я им очень благодарен. Купил я дом за довольно скромную сумму, а потом, когда дорога здесь прошла, цены чуть не в три раза подскочили, да ты и сам всё это знаешь! С Володей мы не то что бы дружили, но как то, знаешь, сошлись, он мне про юг Франции рассказывал, я ему про крайний Север… Интересный был мужик, царствие небесное… – Макарыч вздохнул.

Макс посмотрел на Милу:

– А ты?

Она отпила из своего бокала:

– Я пяная… – она улыбнулась, – Я таже не помню – кте… На какой-то вечеринке, после выставки, я фотокрафировала. Потом он увител снимки и ему очень понравилось, как он там вышел, сказал, что получился очень молотой… И потом всекта мне поткитывал рапоту.

– Ты ведь вроде для журнала пишешь? Нет?

Она лениво поморщилась:

– Турацкие статьи тля пятнатцатилетних тевочек, как ресницы красить. Это просто штоп не ситеть на шее у Антрея. Моя люповь – фотокрафия, но там так сложно пропиться наверх, вот и прихотилось сватьпы та похороны снимать, пянки всякие…

– Вот на такой «пянке» я её и увидел. Обомлел прямо!

– Застыл, как вкопанный, – рассмеялась Мила, – У Понье пыл юпилей, он устроил непольшой, но очень торокой панкет, таже трузья из Парижа приехали. Попросил меня поснимать.

– А я ему случайно в этот день попался, представь, Паша! На Невском столкнулись нос к носу – я из Пассажа выхожу, он в Европейской стригся. Каких-нибудь пять минут, и я бы не встретил её, любовь всей моей жизни!

Мила улыбалась, Макарыч продолжал:

– Он говорит – пойдём в ресторан, у меня, мол, день рождения, а я упираюсь, отвечаю – не одет и без подарка! Уговорил, старый чёрт…

– Так мне понравился! Там все ситят очень толстые, в костюмах, и ты такой красивый, в тжинсах и серька в ухе… Я влюпилась сразу.

– Да, – кивнул Макарыч, – Я, правда, ещё полгода её обхаживал, но это детали…

– Тевушка толжна потумать.

– Прибалты, Паша, они очень долго запрягают, а потом… – Макарыч подмигнул Максу, – Сам знаешь что.

– Быстро едут? – изумился Макс.

Макарыч помотал головой:

– Нет. Хоронят лошадь.

Макс расхохотался.

– Паша! – шикнула на него Алекс.

Мила махнула рукой:

– Они пяные, Шура.

– Ни в одном глазу, царица моя. Да и с чего бы тут напиться? Вы на похороны пойдёте?

– Нет.

– На поминки пойдём, – сказала Алекс.

– Петный Влатик, сколько на неко свалилось!

– Да, – вздохнула Алекс.

– Кого другого пожалейте, – не поднимая глаз, пробурчал Макс.

– Всё это, конечно очень печально… – медленно произнёс Макарыч, – Но, как на удивление удачно всё сложилось для Влада!

Мила нахмурилась:

– О чём ты коворишь?

– Сама посуди – сколько лет он уговаривал Илью продать его часть дома и земли? Татьяна ни в какую не соглашалась и, безусловно, она была права – Рыжий, получив деньги всю семью пустил бы по миру. Ходят слухи, что после смерти Тани, Влад предложил Илье очень большую сумму, тот ещё кочевряжиться начал, а теперь… Влад получает всё даром!

– Ещё и готовых детей, – вставил Макс.

– Верно, – кивнул Макарыч, – Девочек он удочерит, ведь он ближайший родственник и они выросли у него на глазах, с этим никаких вопросов не возникнет. Удочерит и получит всё имущество младшего брата и его детей за так.

Алекс поджала губы:

– Вы говорите о девочках так, будто они разменная монета для него. Это неправда. Влад любит их, как родных дочерей.

– Туши не чает, – поддакнула Мила.

Макарыч усмехнулся:

– Поразительная вещь – красота. Я и сам не могу перед нею устоять! Этот, с позволения сказать, фраер, переспал со всей деревней; помыкает своей несчастной женой, как ему вздумается; насколько мне известно, не имеет ни одного друга, да и деньги зарабатывает каким-то скользким способом: все эти ставки, котировки, ведь это не созидательный труд, всё из воздуха, от лукавого… Но, посмотри, Паша, на наших любимых женщин! Они строги, насуплены, сидят плечо к плечу и готовы защищать его до хрипоты! А почему? Только потому, что он чертовски красив, вот и весь сказ.

– Как креческий бох, – улыбнулась Мила.

– Пусть так, родная. Но если я замечу, что он руки к тебе тянет, то просто пристрелю его, как бешеного пса. Делай, что должен и будь что будет… – он вздохнул, – Водка кончилась.

Алекс зевнула. Мила смотрела перед собой. Макс сидел с закрытыми глазами. Лёня тихо по-детски похрапывал в кресле.

Макарыч покачал головой:

– Ну и молодёжь пошла! – он потряс Макса за плечо, – Макс! Соберись! Утро уже.

Макс вздрогнул, открыл глаза:

– Я не спал. Просто задумался…

– Оно и видно. Послушай! За руль сегодня ты не сядешь – не хватало только, чтоб ты мне забор снёс. Бери Лёньку и неси его в гостиную, он будет ночевать у меня, на диване. Потом собирай Шурочку, и идите домой, я дам вам плащи. С грибами я сам закончу и порядок тут наведу. Ну, марш-марш!

Макс с Алекс, взявшись за руки, в длинных резиновых плащах, шли по спящему посёлку. Уже рассвело, дождь почти перестал, лишь иногда с деревьев их окатывало горохом капель. На ветках прыгали пичужки. Пропел петух.

Алекс дурачилась, смеялась, прыгала через лужи, тянула Макса за руку.

– Они очень любят друг друга. Наглядеться не могут. Ты заметил?

Макс кивнул.

– Давно они женаты?

– Года четыре.

– На сколько он её старше?

– Не знаю. На двадцать пять лет.

– С ума сойти! – рассмеялась Алекс, – Но, наверное, и хорошо, когда муж постарше.

– Сколько лет твоему мужу?

– Тридцать восемь.

– Как мне? – удивился Макс.

– Ты и есть мой муж. Тебе тридцать восемь лет.

– Правда?

– Правда.

Макс остановился, долго её поцеловал.

– Пойдём гулять, – тянула его Алекс.

– Пойдём, – Макс пьяно улыбался, – Я спрашивал про того, первого… Сколько ему было лет?

– Нисколько. Не было у меня никакого мужа.

– Как так?

– Вот так. Не было ни его, ни того мужика с липкими губами, которого он притащил в нашу постель, и вообще ничего не было. Ты мой первый мужчина. Надеюсь и последний. Женишься на мне?

– Женюсь.

– Вот и хорошо. Я только здесь с тобой поняла, что можно жить обыкновенной жизнью и быть по-настоящему счастливой, каждую минуту и много лет. Как Мила с Андреем. Будем просто жить. И дети будут. Ты хочешь детей?

– Ой, Саша, я детей очень хочу!

Она поднялась на цыпочки, чмокнула его в кончик носа:

– Какой ты хороший всё-таки! Я тебя люблю. Пойдём гулять!

– Пойдём.

Алекс тянула его за собой.

– Ты еле идёшь. Как улитка. Ты пьяный.

Макс замотал головой:

– Я просто устал чуть-чуть… Мы выпили совсем немного…

– Ты пьяный, – повторила Алекс, – Интересно, почему Макарыч никогда не пьянеет? Я тоже так хочу… У Бонье горит свет, – она показала на выглядывающий из-за угла улицы краешек высокого кирпичного дома.

– Да. Уже утро, наверное, это его дочь там.

– Давай посмотрим на неё!

– Солнышко… Пойдём домой, а? Там тепло, батареи всю ночь грели, ляжем у меня, на хорошей большой кровати…

Алекс взяла его обеими руками за плечи, потрясла:

– Паша! Ты сейчас стоя уснёшь! Давай дойдём до дома француза, одним глазком посмотрим, что там и сразу назад.

Макс вздохнул, печальным осликом поплёлся вслед за Алекс.

– Тссс… – она вдруг остановилась, прижала палец к губам, тихо сказала, – Слышишь голоса?

– Да…

– Это Влад… Иди-ка сюда! – она натянула Максу на голову капюшон и затащила в мокрые кусты.

– Саша, ты что творишь?!

– Тссс, – снова прошептала она, – Я не хочу с ним встречаться! Пусть он пройдёт, и мы пойдём домой, спать. Потерпи минутку.

Голоса приближались, говорил Влад, громко и зло:

– … осточертела эта слежка! Осточертела ты! Будь проклят день, когда я на тебе женился!

Снежана лепетала:

– Владик… Владик, всё не так… Это ошибка, я просто вышла погулять, я случайно сюда пришла…

– Кому ты врёшь? Кому ты всё это рассказываешь?! Я… Я видеть тебя не могу! Ей Богу, Снежа, когда-нибудь я сам тебя убью, и весь этот кошмар закончится! Или знаешь что? На цепь тебя посажу, это даже лучший выход!

Снежана остановилась посреди дороги, прямо возле кустов, где затаив дыхание, тесно прижавшись друг к другу, стояли Алекс с Максом. Снежа закрыла лицо ладонями, всхлипнула. Влад, ушедший на несколько шагов вперёд, вернулся, схватил жену за руку, резко дёрнул:

– Мне надоели твои спектакли! Идём домой! И хватить пугать девчонок своими истериками!

– Ты только о них и думаешь!

– Это мои дети, слышишь? Мои!

– А где мои дети, Владик?

Влад подступил вплотную. Макс почувствовал, что он сейчас её ударит, он собрался было уже выйти из своего укрытия, но тут Влад глубоко вдохнул раз, другой, тряхнул головой, сказал, не глядя на жену:

– Идём домой.

Он пошёл по дороге, Снежана постояла с минуту, потом пошла за ним, с упавшими плечами, на ходу утирая слёзы.

Макс с Алекс, мокрые с ног до головы, вышли из кустов. Макс был весь белый от злости.

– Паша, успокойся.

– Подонок!

– Пойдём домой, я замёрзла…

– Сейчас… Дай я отдышусь… Я ненавижу его, Саша.

– Она следит за ним день и ночь и потому он злится.

– Не оправдывай его! Она его жена и имеет право ревновать! Он меняет женщин, как перчатки, и сейчас, наверняка, возвращался от очередной любовницы! Пойми, я не ханжа и не святой, куда там! Я знаю, что жизнь длинная и всякое бывает, но если ты разлюбил свою жену, то будь честен и с ней и с собой. Уйди, дай жить, дай дышать! Но он так не может! Ему нужно издеваться, давить, угнетать! Ненавижу я его, – уже спокойнее сказал Макс.

Алекс сегодня, наконец, осталась спать в доме, но наотрез отказалась ложиться в спальне, на постель, где Макс спал со своей женой. Они раскатили диван в гостиной, разделись, забрались под одеяло, крепко обнялись и в одну минуту уснули.

Утром Макс отправил Алекс к собакам, а сам пошёл к Макарычу забирать Лёню и свою машину. Макарыч в кухне мариновал грибы, десятками выстраивая банки на столе и укутывая их старыми одеялами. Его жена на улице томила в большом котле грибную икру. Оба были бодрые, весёлые и свежие, будто и не было этой бессонной пьяной ночи. Макс, посмотрев на них, только руками развёл.

В этот же день он поехал в город, купил огромную кровать и договорился о срочной доставке. Вечером приехал грузовик, привёз новое супружеское ложе и забрал старое. С этого дня Алекс жила в доме на правах невесты и Макс говорил всем в деревне, что они поженятся весной.

Часть 2. Дмитриева суббота

Глава 1

Хоронили Илью Покровского в понедельник. Похороны Влад организовал хорошие, настоящие, с отпеванием, поминками, блинами и кутьёй. Во дворе, на половине Влада, был растянут большой шатёр, под ним – складные столы и лавки. Всё это Владу привезли из города, как и закуску, заказанную в ресторане. После в деревне долго шептались о том, что Снежана даже рис с изюмом не умеет отварить, что какая она хозяйка, такая и жена бедному Владу, такая будет и мать для несчастных сироток, дочерей Ильи. Все женщины в Березени жалели Влада.

Когда Макс шагнул во двор, куда не ступал уже много лет, первое, что бросилось ему в глаза, был полупустой шатёр и тишина за столом. Влад стоял возле калитки и курил. Алекс поздоровалась, Макс, мгновенье, поколебавшись, протянул Покровскому руку, сказал:

– Соболезную.

Влад кивнул, руку пожал, пригласил их к столу.

Макс сел рядом с Макарычем, тот удивлённо озирался по сторонам:

– Какая-то петрушка!

Макс посмотрел на его тарелку:

– Где?

Макарыч закатил глаза:

– Почти никто не пришёл на похороны, а ведь он здесь вырос! Церковь пустая, приехал какой-то их пятиюродный брат из города, зашёл в храм, клюнул Илью в лоб и испарился. Там были только Влад, я, Марченко да Серж с Толиком. Эсфирь мелькнула на улице, но в церковь не пошла, как будто опоганиться боится! Не понравилось мне это… Ну, Бог ей судья… Возле церкви, когда выносили Илью, была дочь Бонье.

– А она-то, зачем пожаловала?

Макарыч пожал плечами.

– Андрей, а как ты её узнал?

– Анатоль мне на неё указал, он знает, как она выглядит – дома напротив.

– И как она тебе?

Макарыч кивнул, сказал веско:

– Француженка. Знаешь стрижка, каблучок… Накрашена, правда, сильно, я этого не люблю, но красивая. Кого-то она мне напомнила, но не пойму кого, вот мучаюсь теперь…

– Она похожа на Бонье?

– Совсем не похожа! Может быть, я случайно видел у него фотографии его жены… Никак не вспомню…

Макс думал о другом:

– А где девочки?

– Влад отвёз их утром в Пушкин.

– Зачем?

– Он устроил их в какой-то фешенебельный пансионат.

– Какая надобность?

– По совету врача. Он очень о них заботится, тут ничего не скажешь…

– Зачем он их повёл к врачу?

– Они пережили потрясение, удар, Паша! Потеряли одного за другим обоих родителей, и это не может не иметь последствий. Доктор сказал Владу, что им нужно сменить обстановку.

– И он с радостью отослал их подальше. Уже наигрался в отца.

– Не думаю, что ты прав. По словам Влада это очень хорошее место, там и доктора, и воспитатели, живой уголок, кружки разные. Они будут всё время заняты, отвлекутся. Говорят, что детская психика очень гибкая… Дай-то Бог, несчастные дети, – вздохнул Макарыч.

– А где Снежа?

– Не знаю. И на кладбище её не было.

Макс покрутил вилку в руках, потом внимательно оглядел с обеих сторон свою ладонь, посмотрел на сидящего, на дальнем конце стола Покровского, громко позвал:

– Владик! А где твоя жена?

Влад не отводил бирюзового взгляда:

– Второй день не встаёт. Плачет. Она очень тяжело переживает эти смерти – и Тани, и Ильи.

– Она в доме?

– Да.

– Ясно.

Макс налил себе водки, ни слова не говоря, один выпил, похрустел солёным огурцом, наклонился к Алекс, зашептал:

– Саша, иди в дом и найди Снежану.

– Зачем?

– Мы должны удостовериться, что он не посадил её на цепь, как грозился. Я не уйду отсюда, пока не буду уверен, что с ней всё в порядке!

– Пашенька, что ты выдумал?

– Саша, я прошу, сделай это для меня. Я совсем не хочу устраивать скандал на поминках.

– А что я скажу? Зачем мне в дом?

Макс пожал плечами:

– Руки помыть!

Алекс тяжело вздохнула, встала:

– Владик… Покажи, где у тебя ванная…

Влад поднялся.

Серж, Анатоль и Эсфирь сидели наискосок от Макса с Макарычем, Серж взял бутылку, посмотрел на Макса, тот помотал головой:

– Не буду больше.

– Ты одну только и выпил, – удивился Макарыч.

Макс кивнул:

– Помянул. Положи-ка мне, лучше, блинов.

– Изволь… А я ещё парочку опрокину и баста, а то Милка заругает.

– Она дома?

– Да. Она на похороны не ходит, покойников боится.

– Как и я, – сказала, услышав эти слова Фира, залпом выпила водку, закусывать не стала, – Я в церковь потому и не пошла, Андрей, а не из-за того, что православных крестов испугалась.

Макарыч смущённо улыбнулся:

– Прости, если обидел… Из женщин на службе были только пара старух да попадья… Какие-то несуразные похороны!

Из дома вышли Алекс с Владом, постояли на крыльце, о чём-то вполголоса поговорили. Алекс смотрела на Покровского внимательно, жалостливо, Макс опустил глаза.

Потом Алекс подошла к Максу, села рядом:

– Она дома.

– Ты сама её видела?

Алекс забарабанила пальцами по столу:

– Паша, я, как и ты, не хочу скандала на поминках, но я в последний раз принимала участие в этой твоей паранойе. Снежана лежит в постели, живая, не привязанная, лежит и плачет, и не хочет никого видеть, что вполне понятно. И да, я сама её видела. Ты доволен?

Макс накрыл её руку своей, зашептал:

– Не сердись. У меня сердце не на месте с тех пор, как мы их подслушали на дороге. Он неуправляем, а её некому защитить!

– Он управляем. Он разлюбил её, но вреда он ей не причинит.

– Как ты можешь это знать?!

– Знаю.

Макс махнул рукой.

Очень скоро все стали расходиться. Макарыч подошёл к Владу, сжал его плечо:

– Мне искренне жаль, Владислав. Когда-то я тоже потерял родного брата и до сих пор ношу в сердце эту боль. Соболезную.

– Спасибо, Андрей Макарович.

Макс на прощанье руку Владу жать не стал, кивнул издалека, сказал:

– Держись!

– Держусь, – кивнул и Влад.

Алекс встала на носочки, поцеловала Покровского в левую щёку. Подошла Эсфирь, погладила ему спину, поцеловала в правую. Макс с Макарычем, Сержем и Анатолем ждали за воротами. Макарыч тихо выругался.

– Была б тут Милка – облобызала бы ему лоб, а потом вышла бы Снежана и приложилась к подбородку. Осенили бы так сказать любовью, – он сплюнул на землю, – Никогда не был я ни ревнив, ни завистлив, но чёрт его возьми-то совсем! Это чтоб столько женской ласки и приятия доставалось одному, по сути, совершенно заурядному мужику! Да за это душу продать можно! – он торопливо перекрестился, – Господи, прости меня, дурака старого, неразумного…

– Как ни крути, – сказал с мягкой улыбкой Анатоль, – Но Влад ведь чудо, как хорош!

Серж нахмурился, бросил на Анатоля быстрый взгляд:

– Ничего хорошего не вижу.

Макарыч вытаращил глаза:

– Не хватало ещё, чтоб вы двое рассорились из-за этого попугая! Куда мир катится? – он развёл руками, – Если завтра нашего Владика кто-нибудь пристукнет, то Марченко натурально утонет в море подозреваемых… А где Марченко?

Все переглянулись.

– Я видела, как он шёл за дочерью Бонье, – сказала подошедшая Фира.

– Он не был на поминках, – раздумчиво произнёс Анатоль, – Чтоб Дениска отказался на даровщинку выпить и закусить, должно случиться что-то из ряда вон!

– Марченко знаком с Эжени? – удивилась Алекс.

Макарыч пожал плечами, достал трубку, раскурил, запыхтел:

– Строго говоря, он имеет право с ней познакомиться, как участковый. Задать вопросы, документы посмотреть. И это не будет лишним. Она бродит по посёлку, как привидение, и всё ночами! Странно это…

– Ты видел её?

– Не уверен её ли. Амелия возвращалась из города на последней электричке, я решил её встретить – вечера уже тёмные. Я видел женщину, похожую на ту, что была сегодня возле церкви. Она бегом бежала.

– Бегом? – спросили хором.

– Именно. А несколько минут спустя там появился Влад Покровский, покрутил головой, заметил меня – руки в брюки и пошёл домой. Что-то тут нечисто.

Фира раздула ноздри:

– Это сплетни и домыслы. Вы все несправедливы к нему.

Алекс согласно закивала.

Макарыч несколько мгновений изумлённо смотрел на Фиру, потом приложил руку к груди:

– Ты права, Саломея! Я только что на пустом месте оговорил двух людей, не имея никаких доказательств! Раньше я таким не был… – он вздохнул, зажмурил один глаз, посмотрел на Алекс, – Шурочка! Тут ведь ходит ещё один упрямый слух! Говорят, что наш идальго сделал тебе предложение?

Алекс улыбнулась, взяла Макса под руку:

– Да.

Макарыч потёр ладони:

– Свадьбы – это великолепно! Свадьбы, дни рождения, крестины – это торжество жизни! Шесть раз делал я предложение и в пяти случаях получил согласие. Обставлял это событие всегда красиво, даже с некоторой помпой… Что он тебе подарил?

– Ничего.

– Бывает. Ну, а ресторан, цветы, прогулка на кораблике?

Алекс замотала головой. Все едва сдерживали смех. Максу захотелось умереть.

– Паша! – Макарыч смотрел строго, проникновенно, – Светлый ум, красота лица, белоснежные зубы распределяются Господом нашим между людьми неравномерно. Такова селяви, как говорят французы. Но в данном, конкретном случае, если тебя мозгами обделили, то можно было и со старшими посоветоваться!

Никто уже не сдерживался, смеялась даже Алекс, уткнувшись носом в рукав рубашки Макса. Макс насупился:

– Иди к чёрту!

Макарыч расхохотался:

– Ты никак сердишься?

– Андрей, если ты сейчас не перестанешь, то можешь считать, что между нами всё кончено!

Макарыч примирительно похлопал Макса по плечу:

– Не надо на правду обижаться, сынок! Давайте-ка так поступим! – он снова с аппетитом потёр руки, – Приводите ко мне Лёньку – буду с ним в шахматы играть, давно не брал я в руки шахмат… А сами поезжайте в город, снимите номер, да такой, чтоб на Неву смотрел, шампанского попейте, по набережным погуляйте! Ведь через неделю школа начнётся, холодные дожди зарядят, уже и не захочется ничего… Да! И купи ей кольцо, хватит жадничать!

Алекс прыснула.

– Это не от жадности! – пытался возмущаться Макс.

– От дурости, – кивнул Макарыч, – Всё поправимо, если есть мудрый наставник. И не тяни.

Макс злился:

– Да я хоть завтра!

Серж с Анатолем вытирали слёзы.

– По рукам, – быстро сказал Макарыч, – С утра привози ко мне сына, к собакам мы с Милой тоже сходим, положись на меня…

…Ночью, когда они лежали, обнявшись, на огромной новой кровати, Макс несмело заговорил:

– Саша…

– Да, мой хороший.

– Макарыч прав, я растяпа.

– Что случилось?

– Да вот это всё… Кольцо, ресторан, цветы… Почему-то я ничего этого не умею. Никогда не умел.

Она перевернулась на живот, подпёрла рукой подбородок, долго смотрела на него.

– И, слава Богу.

– В каком смысле?

– У меня, Паша, этих блёсток по горло было – розы вёдрами, шампанское рекой, на руках на седьмой этаж… Мне ничего не нужно. Я хочу, чтоб ты просто меня любил.

– Я люблю тебя.

– Хорошо.

– А в город-то поедем завтра?

– Поедем.

– Вот я и говорю, что я всё равно растяпа!

– Почему?

– Весь вечер я пытался найти нам номер, но это совершенно невозможно – нигде нет мест, всё туристами забито! Придётся вечером возвращаться…

– Не придётся.

– А как же?…

– У меня есть идея получше, чем гостиница, – она поцеловала его в висок, – Спи!

Глава 2

В город поехали утром. На электричке. Так Алекс решила.

– Я хочу, чтоб мы были свободны, а машина нас по рукам и ногам свяжет.

– Как так?

– Да так. Ты и на окраине чёрта с два припаркуешься, а в центре и подавно. Всё время дёргаться, на часы смотреть, переживать, что время стоянки закончится… И вина не выпить – ты за рулём, а я одна не буду. Нет, Паша. Едем поездом, меньше часа и мы на Финляндском.

– Уговорила, – Макс улыбался, предвкушал.

В электричке было всего одно свободное место в углу возле дверей. Макс сел и усадил Алекс к себе на колени:

– Давай сразу хулиганить начнём.

– Давай.

– Куда ты хочешь перво-наперво пойти?

Она задумалась, пожала плечами:

– Не знаю… Я хочу гулять. Погода прямо как под заказ!

– Да, повезло… Какое место у тебя любимое в городе?

– Место? Так сразу и не скажешь… Много!

– И у меня! А где ты гулять любишь?

– На Петроградской. А ты?

– Вдоль Грибоедова.

– А ты где вырос?

– Там… считай на Грибоедова. А ты?

– На Петроградской.

Они рассмеялись.

– Да, Паша, все мы родом из детства, – она улыбалась, янтарные глаза лили свет и обещали бесконечную, вечную любовь.

– Что ж, милая, тогда давай так и поступим – сейчас прыгнем в метро и до Петроградки, да?

– Да.

…Они шли по Каменноостровскому, взявшись за руки, и целовались на каждом красном светофоре.

– Там, во дворе моя школа, – говорила Алекс.

– В этом доме жила девочка, за которой я пытался ухаживать в старших классах.

– Получилось?

– Нет, конечно…

Дошли до Петропавловской, Алекс потянула Макса вправо.

– А на тот берег? – удивился Макс.

– Не хочу по Троицкому, хочу по Дворцовому.

– Ладно.

Зашагали дальше.

– Паша, смотри, столики прямо на набережной! И Ростральные видно. Давай тут вина выпьем?

– Давай.

Они заказали два бокала белого ледяного вина и маленькие пирожные. Громыхнула пушка.

– Смотри, Саша! Туристы закрутили головами, а местные дружно смотрят на часы.

– Точно! – смеялась Алекс.

Посреди Дворцового моста Макс остановился, залюбовался:

– Наверное, лучший вид на всём белом свете! Небесная линия…

Алекс тянула за руку:

– Не люблю мосты. Высоко и Нева такая неуютная, даже летом!

Спустились на тротуар:

– На площадь или к Всаднику?

– К Всаднику.

Пошли направо.

– Мои места, – вздыхал Макс, – Детство, юность… Здесь было очень много хорошего.

Алекс посмотрела на него:

– Ты во всём видишь хорошее. Я хочу тоже так научиться!

– Я тебя научу. Нужно время. Выйдешь за меня?

– Выйду.

…Они шли по узенькой набережной канала, приходилось всё время расцепляться, чтоб пропускать встречных прохожих.

– Давай зайдём в Морской Собор?

– У меня платка нет.

– Подожди, – Макс побежал в магазинчик на другом берегу, вернулся через минуту, с тонким розовым шарфиком в руках, – Держи!

– Спасибо… Эти львы похожи на собак, мне они нравятся. И какими сильными нужно быть, чтоб держать в зубах мост!

– Я больше Грифонов люблю…

В соборе было темно и прохладно, Макс и Алекс притихли, зацепились указательными пальцами, ступали бесшумно, говорили шёпотом.

– Саша… Свечки ставить будем?

Она кивнула, зашептала:

– Купи мне две – одну за бабушки Шуры упокой, а вторую Богородице поставлю…

Макс купил свечей, тоже поставил за бабку с дедом, пошёл искать Алекс. Она стояла у большой иконы Божьей Матери, что-то шептала, потом обернулась на Макса, вытерла глаза.

– Почему ты плачешь?

– Так жалко её! Как же это страшно – родить ребёнка и знать наверняка, что он погибнет молодым и в страшных муках!

Макс спросил в самое ухо:

– Ты бы согласилась?

Алекс замотала головой, Макс кивнул:

– Я тоже. Наверное, в этом и подвиг и потому мы ставим свечи.

Он помолчал, перекрестился:

– Пойдём?

Они вышли в зелёный сквер, под яркое солнце. Алекс радостно выдохнула:

– Хорошо, что зашли! Так легко стало… Ты ходишь в церковь?

– Раз в год, на Пасху, – улыбнулся Макс.

– Я тоже очень редко. А Макарыч каждое воскресенье ходит. Без жены.

– Она католичка…

– Мариинка похожа на огромный торт. В богатом купеческом доме. Куда ты меня ведёшь?

– Ты устала?

– Немного. Есть хочу.

– Давай обойдём театр, я тебя на Семимостье поснимаю, а потом пойдём ужинать.

– Далеко? – она капризно скривила губы, Макс рассмеялся:

– Нет. У меня есть план!

… – Ну, давай ещё несколько кадров, пожалуйста, Саша!

Алекс улыбалась, свешивалась с перил, рассыпая над водой свои шёлковые волосы…

… – «Алгети»? – спросила Алекс, глядя на вывеску, – Мы идём в грузинский ресторан?

Макс кивнул.

– Ты знаешь это место?

– Да.

– Там всё занято, Паша…

Макс расправил плечи, театрально провёл ладонями по волосам:

– Павлу Максимову везде рады, детка!

Она весело фыркнула.

…Алекс подняла глаза от меню, спросила с улыбкой:

– Когда ты заказал столик?

– Вчера. Что ты будешь?

– Вот это мясо на углях и овощи.

– А пить?

– Цинандали.

…Они ели восхитительные пряные блюда, запивали их прохладным, как родниковая вода кавказских гор, вином, и поминутно брались за руки. Когда довольная Алекс отодвинула от себя пустую тарелку, подошёл их официант и поставил на стол два высоких бокала на тонких ножках. Она удивлённо выгнула брови:

– Шампанское?

Макс кивнул:

– Сейчас предложение буду делать.

– Ты двадцать раз уже сделал.

– Макарыч наставил меня на путь истинный… Подожди, – он достал из кармана брюк коробочку.

– А! – сказала Алекс, – То-то я думаю, почему ты весь день руку в кармане держишь!

– Ужасно боялся потерять… Я вот только не знаю, как нужно – сначала выпить и потом кольцо дарить или наоборот? Ты не знаешь?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею.

– Давай тогда сразу, – он раскрыл коробочку и протянул её Алекс – в белоснежный бархат было воткнуто тонкое золотое кольцо с большим прозрачным камнем. Алекс ахнула.

– Ой, Паша… Это что, бриллиант что ли?!

– Конечно! – Макс надулся, – Или ты от меня бутылочное стекло ожидала получить?

Она рассмеялась:

– Ну, что ты… Поцелуй меня!

Они поцеловались, стукнулись шампанским.

– Но когда и где ты успел его купить?!

– Это не я. Андрей вчера с поминок поехал в город и купил.

– Он сел за руль после водки?

– Мила села.

– Сколько хлопот! – счастливо щебетала Алекс, любуясь кольцом на пальце, – Но как ты так точно угадал размер?

– Да это всё он, Макарыч… Помнишь, он тебе несколько раз руку на прощанье поцеловал?

Алекс открыла рот.

– И он вот так, с одного взгляда, определил размер?! – она засмеялась, – О боги! Сколько же у него было женщин!

– Он говорит, что всю жизнь шёл к одной, и, наконец, пришёл. Как и я. Выйдешь за меня?

– Выйду.

…Из ресторана Макс уходил с бутылкой вина под мышкой, Алекс звонко смеялась:

– Паша! Ты сумасшедший! Зачем ты купил ещё бутылку такого дорогого вина?

– Оно тебе понравилось.

– В магазине оно стоит в десять раз дешевле.

– Я не собираюсь мелочиться.

– Ты разошёлся не на шутку! – заливалась Алекс, – Кольцо, вино, дорогой ужин!

– Мне показалось, что ты довольна, нет?

– Ужин великолепный. Я и не помню, когда в последний раз так вкусно ела, но… ведь на эти деньги можно целый месяц жить!

Он обнял её, зашагал в ногу:

– Сегодня особенный день. Я не богач, но порадовать любимую женщину могу. Дела мои идут хорошо – щенки расписаны на год вперёд, порода который сезон на пике… Если ты захочешь, то сможешь не работать.

Она нахмурилась.

– Малышка, ты меня не поняла. Я не хочу запирать тебя в деревне, просто знай, что всё моё – твоё. Возьмём такси?

– Ты устал? Я хотела ещё немного погулять, такой чудесный вечер…

– Я готов бродить по городу до утра, как в юности! Но ты мне так и не сказала, где мы будем ночевать.

Она прищурилась:

– Сюрприз! Я бы хотела посмотреть на мосты. Давай перейдём на другой берег, а там уже будет рукой подать…

…Когда Троицкий, приветствуя ночь, вскинул к небу свою руку, Алекс довольно вздохнула, обвела взглядом панораму города:

– Я просто счастлива. Нет его краше!

– Да, – вздохнул и Макс, – Никакой Париж не сравнится.

– Пойдём… Ты был в Париже?

– Да. Дважды с дедом. И с женой туда поехали в свадебное путешествие.

– Нравится?

– Очень! Красивый город. Весь белый.

– Я Лиссабон люблю… Почти пришли.

Они свернули с Большого проспекта на тесную тихую улочку, подошли к узкому дому с эркером, Алекс факирским жестом достала из сумочки ключи, открыла парадную. Они поднялись на второй этаж, вошли в тёмную квартиру.

– Где мы?

– У меня дома.

Она зажгла свет.

– А твои родители?

– Не беспокойся, никто нас не застукает. Давай, ванну вместе примем. Хочешь?

– Спрашиваешь!

– Сейчас я наберу воды, а потом растопим камин и будем пить вино у огня.

– В квартире есть камин?

Она кивнула…

…Алекс расстелила на полу возле камина большое одеяло и после ванны они сидели, обнявшись, смотрели на огонь, и пили Цинандали. Макс гладил её бархатное тело.

– Какая ты красивая в этих отблесках! И как же здорово, что у вас в городской квартире есть камин!

– Здесь во многих домах есть, но чаще всего они запущенные, а в нашем доме жильцы сами следят, трубочиста нанимают. Мой отец даже шашлык здесь готовит на углях.

– Хорошая квартира.

– Коммуналка бывшая. Они сначала жили втроём в этой огромной гостиной – родители и моя бабушка. И ванной никакой не было.

– Как так?

– Да так. Ещё в восьмидесятые в баню раз в неделю ходили, для центра это не было редкостью.

– А откуда взялась та большая ванная комната?

– Там раньше была кухня, потому-то у нас в ванной есть окно, прямо как у Милы в доме, – улыбнулась Алекс, – Узенькая соседняя комната была признана непригодной для жилья, она меньше двух метров шириной, родители её «трамваем» звали. Вот… В других комнатах жила соседка, очень старенькая, ещё до революции родилась, и её сын. Потом соседка умерла, а сын через несколько месяцев попал под поезд, и моему отцу удалось получить их жилплощадь – подозреваю, что не обошлось без взятки, но это только догадки. Мои родители оба инженеры, скромные люди, они никогда не смогли бы ни купить, ни получить такую квартиру, это просто случай. Отец взял у себя на заводе ссуду, всё привёл в порядок, многое они с мамой сделали своими руками. Потом решились, наконец, меня родить – я очень поздний ребёнок… Кухню переделали в ванную, в соседней комнате устроили столовую, им с мамой досталась комната соседкиного сына, нам с бабушкой – трамвай, ну и общая гостиная. Потом бабушка умерла… Я редко здесь бываю, стараюсь приходить, когда их нет…

– А где они сейчас?

– Как и положено пенсионерам – на даче. Раньше сентября не вернутся. Давай ляжем прямо тут, на этом одеяле?

– Давай.

– И утром не сразу на вокзал поедем, а погуляем по Невскому. Хорошо?

– Хорошо. Всё будет так, как хочешь ты. Я люблю тебя.

– Я люблю тебя.

Глава 3

Со станции прямиком пошли к Макарычу, забирать Лёню. Мальчик ещё накануне сказал, что попробует пройти на костылях всю дорогу, Макс нервничал, переживал.

– Паша, успокойся, – говорила Алекс, поднимаясь на крыльцо дома Вальтеров, – Если мы увидим, что ему трудно, то ты просто закинешь его к себе на спину, как тогда, в лесу.

Макс хлопнул себя ладонями по бокам:

– Да как же ты не понимаешь! В том то всё и дело, что он не захочет, чтоб весь посёлок видел, как я его на закорках тащу, и даже если ему будет больно, то он нам не скажет! Нет, нужно сходить домой за его креслом для подстраховки и тогда…

– Гляди! – перебила его Алекс и глазами показала на стоящее в углу прихожей Лёнино кресло.

В дверях нарисовался Макарыч:

– Привет, молодожёны! Как отдохнули?

– Хорошо, – ответили хором.

– Воображаю, – масляно улыбнулся Вальтер, вздохнул, – Эх, молодость, молодость… Ну-с, не стойте, проходите. Амелия нам готовит тако, Лёня на подхвате. Сегодня свежие кукурузные лепёшечки в продуктовый завезли… – он посмотрел на массивные часы на запястье, подмигнул Алекс, – Уж полдень миновал, можно и по рюмочке!

Макс застонал…

В кухне Мила творила закуску. Волосы у неё были убраны под цветную косынку, великолепные стройные бёдра и тонкая талия туго обтянуты передником, лоб блестел от испарины. Она ловко, споро, заправляла начинки, наполняла ими лепёшки, передавала мужу. Он принимал, каждой давал рекомендацию:

– Да-с. Всё для тех, кто целоваться сегодня уже не будет… Говяжья вырезка и маринованный лучок… Мм… Это кижуч, травки, перепелиное яйцо, айоли. Айоли, замечу в скобках, я сегодня собственноручно перетирал до онемения в руках. Эти с чоризо. Купил её на днях в городе, натурально – вырви глаз и праву ногу. Нарезал её Леонид, очень тоненько и ровно. Молодец! И ещё есть курочка с солёными огурцами в сливочном соусе… Ну грех не выпить, Паша!

– Одну, – сурово сказал Макс.

– Вот и славно! – засуетился Макарыч, – А что скажут наши дамы?

Алекс замотала головой, Мила вздохнула:

– Я пы и рата, Антрюша, но мне ещё варенье варить.

Макарыч погладил её по спине:

– Пчёлка моя! – повернулся к Максу, – Жену вижу урывками, по целым дням пропадает в лесу!

Макс посмотрел на Милу:

– Зачем?

– Тень кот кормит.

Макс перевёл взгляд на Вальтера.

– Летний день год кормит, – сказал Макарыч, разливая коньяк в две маленькие цветные рюмочки, – Ягоды собирает и готовит изумительные конфитюры! Зимой я топлю свою осиновую баньку, хлещу мою Афродиту вениками, заметь – по-молодецки, в две руки, а потом мы ставим самовар, прямо там, в предбаннике, и чаи гоняем с вареньем.

Макс усмехнулся:

– Умеешь ты жить, Макарыч!

– Так всю жизнь же учился! Ну, будем здоровы!

Мила, стояла, прислонившись к плите, остальные сидели за столом. Все, молча, жевали. Макарыч взял салфетку, вытер рот, пальцы:

– Тихий ангел пролетел…

– Это ты кресло привёз?

Макарыч кивнул:

– Да. Леонид хочет сам идти до дома, но ведь здесь, если не напрямки, то с полверсты будет, страховка не помешает. Я сходил за креслом, заодно и к собакам лишний раз заглянул.

– Спасибо, Андрей… – искренне сказал Макс, – Не знаю, как и благодарить!

– Ну, давай по второй, и будем квиты!

Макс рассмеялся.

Выпили. Макарыч сполоснул рюмочки, поставил в шкафчик, заглянул жене в глаза:

– Сегодня больше не буду.

Она кивнула:

– Корошо.

Макарыч набил трубку, раскурил, посмотрел на Алекс:

– Ты в лес не ходишь?

– Я здешних мест не знаю.

– За чем же дело стало? Идите вместе с Амелией.

Мила улыбалась:

– Я с утовольствием. Секотня сопирали со Снежаной, она всё время плачет. Мне, правта, очень жаль её, но так нельзя. Мы не потруки и не сёстры. Я не вытержала, ушла. Она осталась – Влатик тевочкам чернику повезёт в Пушкин, велел ей сопирать.

– Напрасно ты её там одну оставила, – глядя в пол, сказал Макс.

– М-да… – не совсем смело согласился Макарыч.

Мила равнодушно пожала плечами:

– Мужчины все её жалеют, но веть она только плачет и плачет, и всё. И хотит за Влатиком с утра то ночи! Не тумаю, что он счастлив с такой женой! – она взяла у Макарыча трубку, немного попыхтела, выпустила несколько аккуратненьких колечек дыма. Лёня восхищённо ахнул, Мила улыбнулась, – Не путем польше о них коворить. Я не люплю сплетни. Кокта Антрей меня сюта привёз, нам все кости перемыли, хотили на меня смотреть, как сейчас на точь Понье.

– К ней захаживает Марченко, – сказал Макарыч, все молча, ждали продолжения, – Это как раз не сплетня, я видел его собственными глазами.

– Ну, токта рассказывай, – милостиво разрешила Амелия.

– Вчера вечером, когда, наконец, мы наигрались с Лёней в шахматы… Кстати, Макс, у твоего сына настоящий талант – я ни разу его не одолел! Поздравляю! – Вальтер протянул Максу руку, тот, весь раздутый от гордости, с удовольствием её пожал.

– Так вот. Поиграли мы, значит, в шахматы, потом я устроил Лёню на ночь, он наладился читать, моя фея возилась с ягодами, и я решил прогуляться. Взял Мотьку. Я учил его дорогой не отвлекаться. У него, к слову, прогресс, и теперь я уверен, что подготовлю настоящего поводыря…

– Тепе тоже нужно поучиться не отвлекаться, – Мила закатила глаза.

Макарыч улыбнулся:

– Оплошал… Так вот. Дошёл я до Старой Голубятни, заглянул на огонёк, слово за слово, стоим во дворе. Толик стал с Мотькой играть, Серёжа тем временем мне про какую-то колымагу рассказывает, которую берётся восстановить, глядь – идёт Дениска, при параде, гладко выбрит, весь благоухает. Мы его окликнули, а он мимо прошагал – не могу, говорит, тороплюсь, иду к француженке по делу. А у самого рожа довольная, как у кота. Прошёл в дом, она ему открыла, та самая женщина, что была на похоронах Ильи.

– Тумаю он и правта шёл по телу – имущество или какие-то поселковые тела, но перет вами решил поинтересничать.

– Согласен, моя ненаглядная. Зачем бы наш деревенский лапоть сдался прекрасной француженке? Никак не вспомню, на кого она похожа…

Макс поднялся:

– Макарыч, мы пойдём. Спасибо за всё.

Вальтер похлопал Макса по плечу:

– Совет да любовь!

Домой добирались очень долго. Лёня ковылял на костылях, сопел, старался. Макс шёл рядом, готовый в любую минуту подхватить сына. Алекс сзади, медленно катила пустое кресло.

Дома Лёня, как подкошенный упал на диван в гостиной. Вымотанный, без сил, он от усталости еле ворочал языком, но был совершенно счастлив.

– Пап, получилось! Теперь я смогу ходить, как настоящий человек! Пап, не плачь!

– Ты всегда был настоящим человеком, – Макс вытирал глаза.

– Пап… Алекс… Вы почему плачете-то? Я думал, что вы обрадуетесь, так хотел вас удивить!

Алекс пригладила ему волосы, поцеловала лоб:

– Мы радуемся. Просто взрослые от счастья иногда смеются, а иногда плачут.

– Это очень странно… – раздумчиво сказал Лёня.

Ночью, крепко-накрепко прижимая к себе её горячее тело, Макс шептал:

– Это всё благодаря тебе! Ты появилась тут всего четыре месяца назад и изменила всю мою жизнь! Я люблю тебя…

Утром Макс встал затемно, бесшумно выбрался из постели, взял одежду, на цыпочках вышел. В кухне сварил себе кофе. За окном сеял затяжной, уже осенний дождь.

Он сходил к собакам, выпустил их бегать по загонам, навёл порядок в псарнях, вернулся в дом. Надел длинный плащ и резиновые сапоги и пошёл со двора. Кружным путём, пройдя мимо дома Бонье и, никого не встретив, дошёл до конторы участкового. В доме француза все окна были тёмными, а вот Марченко оказался на месте, у себя в конторке.

– Павлик! – удивлённо воскликнул Дениска, – А ты чего это спозаранку? Дело, что ль, какое?

Макс кивнул, вытащил из-под плаща большую бутылку шведской водки, поставил на стол.

Дениска хрюкнул.

– Кхм… Паша… Утро ещё, а мне сегодня к Покровским идти, насчёт опеки над девчонками. Амбассадор детский приедет…

– Омбудсмен.

– Во-во!

– Я не пить пришёл. Это всё тебе.

– Понял, – Дениска кивнул, убрал водку в стол, посмотрел на Макса, – На кого бочку катишь?

– Ни на кого. Мне нужна информация.

– Информация в наше время это самый дорогостоящий товар, – солидно произнёс Дениска, Макс едва сдержался, чтоб не расхохотаться, но сумел, сказал серьёзно:

– Ты прав.

– Ну, чем могу – помогу. Что тебя интересует?

– Всё то же. Участок, соседний с моим.

– А! Тот пустырь?

– Да. Он принадлежал Владимиру Бонье. Я много раз просил его продать мне или сдать в аренду, но он ни в какую, хотя знал, что мне эта земля нужна была для собак, тогда я смог бы готовить больше поводырей.

Дениска кивнул, посочувствовал:

– Сволочь.

– Да. Так вот. Ты представитель власти, можно сказать главный человек в посёлке.

– Это верно.

– Да. Ты не знаешь, как дочь Бонье намерена распорядиться своим наследством? Говорят, что ты уже познакомился с ней…

Дениска посмотрел на часы:

– Знаешь, Павлик, мне к Покровским то только после обеда… Думаю, большой беды не будет, если хлопнем грамм по сто?

Макс сжал кулаки, сказал сквозь зубы:

– С удовольствием!

Вышел из участка Макс часа через два. Дождь лил, на лужах лопались пузыри, небо на востоке было чёрным.

«Нужно возвращаться домой» подумал Макс, но повернул совсем в другую сторону.

Его слегка подташнивало, хотя водки он выпил всего две стопки, соврав Марченко, что отравился на днях самогоном.

Дениска с пониманием посмотрел на него, кивнул и, ничтоже сумняшеся, дальше пил один, но нужно отдать ему должное – каждый раз за здоровье Макса.

Макс вышел к озеру, прошёл по деревянному причалу, сел на его край, свесил ноги. На воде и берегах было пусто, в воздухе висел дождь, делая поверхность водоёма похожей на закипающий сироп.

Макс думал. От Марченко он не узнал ровным счётом ничего значительного, никакой дорогостоящей информацией Дениска не располагал, и Макс лишь понапрасну травился с утра противной тёплой водкой.

– Женщина очаровательная! – после восьми стопок и одной конфеты говорил Дениска, – Чуть картавит… Я влюбился, Паша!

– Она собирается здесь жить?

Марченко пожал плечами:

– Не знаю.

– Ты не видел её документы? Какие у неё права на дом, на землю?

– Н-нет… Как-то не дошло до этого. Она мне всё вопросы задавала – как здесь жизнь устроена, какой уклад. Но, знаешь, странно как-то… – пробормотал Дениска, хлопнул ещё водки.

– Что странно?

– Я спросил её, когда она последний раз тут была, ну у отца, а она сказала, что никогда…

– Верно. Серж с Анатолем говорили, что Бонье не видел свою дочь лет тридцать или больше.

Дениска ухмыльнулся:

– Откуда этим голубям знать-то?

– Они дружили с Бонье.

– Он был не из таковских! Какая может с ними дружба быть?!

– Пусть так. А в чём странность?

– Я точно видел её здесь, в деревне, раньше. Только не могу припомнить – когда… И мне кажется, что я встретил её на днях в лесу, ей Богу, Паша! Я так ей и сказал, а она смеётся. Говорю, может, у Вас сестра здесь есть, на Вас похожая? Она улыбается, говорит и сёстры есть, и братья… Шутит. По-русски балакает как мы с тобой, только вот это «р», знаешь такое мягкое, за душу берёт… – он посмотрел на бутылку с остатками водки, сказал в раздумье, – Нехорошо на дне недопитое оставлять… Слушай, наработался я на сегодня, пойду домой спать, после обеда к Покровским, а вечерком опять наведаюсь к Эжени.

– Зачем?

Марченко пьяно лыбился:

– Сама звала, – Дениска подмигнул Максу, – Как думаешь, вдруг выгорит? Чем чёрт не шутит!

Макс только вздохнул.

Он сидел на причале, болтал ногами в тяжёлых резиновых сапогах и думал. Решил: «Схожу к ней сам и поговорю».

Он понимал, что купить землю сейчас он уже не сможет, только взять в аренду. Предстояли большие траты. Макс мыслями был уже в весне. Алекс хотела тихую свадьбу, Макс был не против, но собирался сделать ей подарок, да не какой-то там обыкновенный, а такой, от которого она ахнет, схватится за сердце, прослезится и всё в таком духе. В этом деле он очень рассчитывал на помощь Макарыча. А ещё он мечтал уехать с Алекс в путешествие, куда-нибудь далеко-далеко, на острова, где будут только двое – он и она… На все эти мечты, от которых в животе бушевали гигантские тропические бабочки, нужны были деньги.

«Вечером возьму блокнот, посчитаю, что к чему, и тогда уже…»

Он услышал позади себя шарканье по мокрому песку, резко обернулся.

– Снежа!

Она вздрогнула, потом улыбнулась:

– Паша!

Макс встал, пошёл к ней.

– Ты ходила в лес в такой дождь?

На Снежане был длинный, в пол, дождевик, голова повязана по-деревенски старым ситцевым платком, в руках она держала большую корзину с грибами, сверху укрытыми листьями папоротника. Она приподняла несколько листьев:

– Вот, набрала рыжиков для Влада. Его любимые грибы.

– А сам он где?

– Дома. Работает. Он отпустил меня в лес. А потом к нам из опеки приедут и Денис…

Макс не слушал:

– Снежа! «Отпустил в лес»?! Скажи мне, неужели правда, что когда он уезжает, то запирает тебя дома?

Она испуганно замотала головой, Макс выругался:

– Да может ли это быть! Почему ты позволяешь такое с собой делать?!

– Он просто волнуется за меня…

– Что ты говоришь?! Услышь, вдумайся! Ведь он твой муж, а не хозяин! – Макса колотило от ярости, – Я сейчас пойду к нему и всё ему скажу! Он думает, что на него нельзя найти управу, что тебя некому защитить, но он очень удивится…

Она вдруг, с неожиданной силой, вцепилась ему в запястье:

– Не смей! Если я не буду его слушать, то он уйдёт, уйдёт навсегда, и тогда я руки на себя наложу, слышишь? Ни дня без него жить не буду!

Они стояли, молча, потом она разжала пальцы, погладила Максу плечо:

– Ты такой хороший, Пашенька. Почему так бывает, вы ведь были лучшими друзьями, везде ходили вместе, но я полюбила его, а не тебя? Всё было бы по-другому… – она потёрла лоб, уставилась пустым взглядом на озеро, – Но у него такие синие глаза… Это судьба была, Иванов день, папоротник расцвёл, и он сказал, что любит… Он бог Паша, и полюбил меня!

Макс в ужасе смотрел на неё:

– Какой бог, Снежа?! Девочка моя золотая, что с тобой? Какими таблетками он тебя кормит, что ты вот такое говоришь?

Она не слышала:

– Если б ты меня нашёл в лесу и полюбил, то ничего бы не было, и были б дети, много… Я была бы здорова, счастлива, меня бы не сжирали днём и ночью страшные мысли, чёрные сны! Он целует, ласкает, всех женщин мира, но не меня… Не меня! Как, как мне сделать его счастливым?! Я не могу есть, не могу спать, в голове и сердце демоны!

Макс схватил её за плечи, стал сильно трясти, кричать:

– Снежа! Снежа! Очнись!

Она провела ладонью по глазам, потом посмотрела на Макса, жалобно улыбнулась, погладила худыми пальцами его щёку:

– Я напугала тебя, Пашенька? Прости… Поговорить не с кем…

– Вам нужно расстаться и каждому пойти своей дорогой. Он держит тебя на привязи, но неужели ему самому нравится такая жизнь?!

Она покачала головой:

– В том то и дело, что он меня не держит. Он дважды уходил к… к ней, – она вздохнула, – Он зовёт её Береника. Он влюблён и ему это имя кажется красивым и звонким. Влад с ранних лет много читал, почти как я, но вот историю он не очень любит. И сам того не понимая, дал своей любовнице такое подходящее ей имя. Имя шлюхи.

– Ты… про Эсфирь говоришь?

– Про Эсфирь. Дважды он пытался уйти и дважды я его возвращала. Он мой. Не её.

Она стояла, глядя себе под ноги, на мокрый оранжевый песок, потом подняла взгляд, посмотрела по сторонам, посмотрела на Макса, потрясла головой, стала прежней, начала теребить укрывавшие грибы резные листья, суетливо заговорила:

– Я пойду, Паша. Влад спохватится, что меня долго нет. Сегодня приедут из опеки и Денис… Я говорила тебе, да?… Да, говорила… Влад очень нервничает, боится, что ему не отдадут девчат… Он окончил специальные курсы для опекунов, читал, готовился, как школьник… Вчера заставил меня весь дом надраить от пола и до потолка, а сегодня велел себя в порядок привести, по-городскому, сказал, что у меня вид, как у сумасшедшей… Не знаю, что и делать, я не умею краситься и уж забыла, как волосы укладывать… Побегу…

Она быстро пошла прочь, часто перекидывая с руки в руку свою тяжёлую корзину. Макс смотрел ей вслед. На душе было темно и пусто.

«Что же есть у него такого, чего нет у других?! Никогда я не поверю в то, что прекрасные, умные, состоявшиеся женщины теряют голову только из-за одного его проклятого римского профиля! Алекс любит меня, я верю ей, но стоит мне что-нибудь сказать о Покровском, как она тут же меня одёргивает! Защищает! То же и Мила. Снежана. Эсфирь. Все женщины в этой чёртовой деревне!»

Перед внутренним взором всплыли строки, которые он в отчаянии гнал от себя все эти годы, вычеркнул из памяти, из сердца, сжёг воспоминания о них вместе со старыми, исписанными таким родным почерком, тетрадками. Надрывный крик души, стон его несчастной жены, выплеснутый на бумагу: «Боженька, миленький, сил моих нет, казни египетские! Умоляю – дай, дай мне Влада!»

Макс остервенело сплюнул, сунул руки в карманы мокрого плаща, зашагал вдоль берега.

На крыльце дома его ждала Алекс. Улыбнулась, помогла снять тяжёлый плащ, поцеловала. Пробормотала:

– Как будто водкой пахнет…

– Я только пригубил.

– С утра?

– Я был у Марченко.

– А! Тогда понятно. Пойдём пить чай. Лёня жарит нам блины. Я хотела сегодня на диету сесть, ну, да ладно, позавтракаю с вами напоследок.

Они прошли в кухню. Лёня, стоя у плиты, с одним костылём под мышкой, поджаривал тонкие кружевные блинчики. У его ног сидел Бомка и, не отрываясь, смотрел на хозяина, в отчаянной надежде получить блин. Тут же, на столешнице, возле самой раскаленной сковородки, расселся Викинг, строго наблюдая за процессом.

Макс улыбнулся:

– Тебе не хватает только какаду на плече!

– Папа, давайте заведём канарейку!

– Давайте! С чем блины?

Алекс указала на накрытый стол:

– Варенье. Сметана. Мёд. Щучья икра. Топлёное масло.

– Ещё сгущёнка, – подсказал Лёня.

– Это Лукуллов пир, ребята, – Макс довольно потёр руки.

Сели к столу.

– Никогда я не похудею, – вздохнула Алекс, взяла блинчик, выложила на него дорожку ярко-жёлтой икры, рядом легла полосочка сметаны. Свернула блинчик в трубочку, откусила.

Макс свой блин обмакнул в свежий, этого лета, мёд. Спросил, не прожевав:

– Что это ты выдумала? У тебя прекрасная фигура!

Лёня кивнул, Алекс помотала головой.

– Хочу быть такой худой, как Фира, – сказала, закручивая второй блин.

– Нууу, нет! – протянул Макс, – Этакая полупрозрачность не по мне!

– Как, наверное, легко себя чувствуешь, когда ты такая тоненькая! – мечтательно проворковала Алекс, взяла очередной блинчик, сложила вчетверо, поболтала в растопленном масле.

Лёня черпал из вазочки малиновое варенье:

– Мне кажется, что у них всю еду в доме съедает дядя Ваня, в этом всё дело. Он похож на яйцо на тонких ножках.

– Сынок, не нужно осуждать других, тем более за глаза, – Макс помолчал, усмехнулся, – Действительно похож.

– Дядя Ваня опять сегодня кричал. Громко.

– А ты не слушай.

– Легко тебе говорить! Ведь мои окна выходят на их дом! Я проснулся от его криков, и каждое слово слышно было, будто он у меня в комнате ругается! – он повернулся к Алекс, заговорил вполголоса, – Тётя Фира сегодня едет к подруге и остаётся у неё ночевать. Дядя Ваня очень против.

Макс нахмурился:

– Это взрослые дела, сын. И что там у них происходит, только их касается. Ты подготовил мне список, того что покупать к школе?

– Да.

– Хорошо. Подумайте ещё, что нам нужно – завтра отправляюсь по магазинам.

Алекс улыбнулась:

– Подумаем. Что ты узнал у Марченко?

– Ровным счётом ничего. Он ходит к Эжени, чтоб куры строить, и даже не выяснил её прав на наследство! Что уж говорить о планах на имущество Бонье! Беда с этим пустырём…

– Вряд ли ему там что-то светит, – раздумчиво сказала Алекс, – Хотя, зачем-то она его приваживает… Давайте вечером растопим камин и напечём на ужин картошки в золе, как в детстве? Я сало молодое засолила, такое знаете, с прослойками… А на диету можно и завтра сесть.

Отец с сыном радостно закивали.

Глава 4

Алекс трясла Макса за плечо:

– Паша! Паша, проснись!

Макс открыл глаза.

– Паша! Вставай! Марченко нашли!

– Живого?

Алекс помотала головой. Макс сел на постели, потёр ладонями лицо, тяжело вздохнул…

Дениску искали третий день. В то утро, когда Макс принёс ему бутылку, участковый, изрядно нагрузившись водкой, отправился домой, как и говорил Максу, и завалился спать, предварительно обруганный матерью. Он проспал до обеда, потом кое-как встал, умылся, надел чистую, выглаженную Верой Марченко для своего великовозрастного сына, рубашку и единственный костюм, побрился, надушился, сказал родителям, что идёт сперва к Покровским, а потом к Бонье и будет поздно, да и ушёл. Ночевать домой он не явился. Тётка Вера подняла тревогу в обед следующего дня, стали искать, обходить дворы, но никто Дениску не видел. Покровские сказали, что он провёл у них вчера около двух часов, и в один голос заявили, что выглядел он обычно и был таким, как и всегда. Но вот омбудсмен, с которым связались быстро подключившиеся к поискам пропавшего участкового следственные органы, омбудсмен заявил, что Марченко произвёл на него странное впечатление, имел отсутствующий вид, был задумчив, загадочно поглядывал на Покровского, на вопросы же отвечал односложно и невпопад. Сходили и к Бонье, но дом был заперт, и даже ставни опущены.

– Где его нашли?

– В лесу. Какая-то бабушка из соседнего села там сыроежки собирала. Её в больницу увезли, с сердцем… – Алекс вздохнула.

– Ещё что-нибудь известно?

Она пожала плечами:

– Ничего. Говорят, не знаю, правда ли, что повреждений нет. По крайней мере, видимых. С матерью его совсем плохо! Тоже увезли. В город, в областную.

– И тоже сердце?

– Нет. Повеситься хотела. Денискин отец каким-то чудом оказался трезвым, из петли её вытащил. Его как раз с сердечным приступом после этого забрали. Здесь была целая вереница Скорых и все с сиренами! Как ты не слышал?!

– Я не знаю… – растерянно сказал Макс, – Саша… Что-то происходит.

– Что?

– Всё это очень странно… Бонье, его брат, Татьяна, Марина, Илья и теперь Денис. Их всех убили.

– Паша, не выдумывай! Про Марченко, конечно, неизвестно, но остальные! Ведь мы не в глухой сибирской деревне живём, экспертизы в городе делали, да не в каком-то там! Считай, столица… И все смерти признаны по естественным причинам. Куда ни шло, одно убийство, наверное, можно изловчиться и замаскировать так, чтоб даже следствие не догадалось, но шесть! Это каким же дьявольским умом нужно обладать! Милый, такое только в книжках бывает, но не в жизни.

– Это он, Саша.

– Кто?

– Он, Покровский.

– Я люблю тебя, мой хороший. Я выйду за тебя замуж и поддержу во всём. Кроме этой мании. Вставай, будем завтракать. У нас много дел – сегодня забирают сразу трёх щенков, хлопот до вечера, всё нужно подготовить…

Она поцеловала его и вышла из комнаты. Макс сидел на кровати и мрачно смотрел перед собой.

Спустя неделю всё повторилось.

– Паша! Паша, проснись!

Она трясла его за плечо. Макс открыл глаза.

– Паша, вставай! К тебе следователь пришёл!

Макс сел, пытаясь понять, о чём она ему говорит. В голове было пусто, он полночи не спал, и был и счастлив, и разбит, одновременно. Они с Алекс жили, как муж с женой, уже два месяца, он и ждал и боялся, что вот-вот наступит привыкание, но ничего подобного пока и на подходе не было. Он всё никак не мог набраться, наполниться её любовью, ею; по ночам был горяч и ненасытен, каким был только в юности, как в юности был окрылён, но дни из-за этого проходили в каком-то полусне. Вот и сейчас, проспав лишь несколько коротких часов, он чувствовал себя, как после тяжёлого похмелья, хотя с того дня, в участке у Дениски, Макс капли в рот не взял.

– Зачем следователь?

– Ты был одним из последних, кто видел Марченко и говорил с ним.

– Хорошо… – вздохнул Макс, стал выбираться из тёплой, уютной постели.

– Вы пили с ним тем утром? – спрашивал городской следователь, совсем молоденький мальчишка, с тонкой шеей и сплошь покрытым прыщами лбом, – Благодарю, – он с улыбкой принял у Алекс фарфоровую чашечку с дымящимся кофе, – Так в тему… Я имею в виду к месту… в такую погоду, сырую такую… – он передёрнул худенькими плечиками.

– Хотите бутерброд? – Алекс нежно улыбалась, он нерешительно замычал, – Я знаю, что Вам не положено, но мы ведь никому не скажем.

Мальчишка кивнул, она поставила перед ним большую тарелку с нарезанным хлебом, булкой, сыром и колбасой. Служитель закона по-детски облизнулся. Сделал себе толстый трёхэтажный бутерброд, откусил, с удовольствием зажевал. Посмотрел на Макса.

– Это Вы принесли участковому Марченко водку?

Макс кивнул.

– Взятка?

– Вовсе нет, – Макс смотрел ясными глазами, – Я должен был ему бутылку.

– Вы брали водку в долг?

– Не совсем. Я был должен ему водку. Это разные вещи.

– В каком смысле?

– В таком смысле, что водка в деревне и по сию пору самая ходовая валюта.

– Ясно.

Он что-то записал в своём блокнотике с пружинками, как это делали детективы в старых советских фильмах.

– Какая причина смерти? – спросил Макс.

– Это пока закрытая информация, – солидно произнёс мальчик.

Алекс сменила опустевшую тарелку на стеклянное блюдечко, протянула следователю изящную золочёную вилку с хрустальным шариком на конце, сказала мягко:

– Угощайтесь творожниками. Сегодня утром напекла. Тёплые. Очень сладкие.

Она села напротив, подпёрла подбородок ладонью, парень, ошалело, бродил глазами по её лицу, шее, полной груди, обрисованной под низко запахнутым халатом.

– Спасибо… – пробормотал он севшим голосом.

Алекс томно поправила волосы.

– Бедный Денис! Мы дружили… Так отчего он умер?

Следователь откашлялся, шумно отхлебнул кофе.

– От укуса.

– Укуса?! – вместе спросили Макс и Алекс.

Паренёк был очень доволен произведённым эффектом.

– Да. От укуса гадюки.

– Да разве же от этого умирают? – удивился Макс, – Всю жизнь тут живу и никогда о таком не слышал! Если только совсем старые старики или очень больные люди! Но ведь у него было здоровое сердце!

– Никакое здоровое сердце не выдержит литра водки, транквилизаторов, а после ещё и укуса большой гадюки!

– Транкви… что? – Макс не верил своим ушам.

Мальчишка кивнул, важно, растягивая слова, принялся разглагольствовать:

– Этим сейчас многие балуются. Можно всю жизнь сидеть на «колёсах», но если с умом принимать, то даже родная жена не догадается!

– Родная жена, – с усмешкой повторил Макс, – Это вскрытие показало?

Парень на него не смотрел. Сытый, довольный, и уже влюблённый, он рассказывал, глядя в янтарные глаза Алекс:

– Вскрытие. Следствие. Он пил с самого утра. Потом наелся таблеток, чтоб прийти в себя и не ударить в грязь лицом перед органами опеки, но, видимо, перебрал с дозой, это косвенно подтверждают показания омбудсмена о его неадекватном поведении. Потом, в состоянии остаточного алкогольного и наркотического опьянения, он зачем-то потащился в лес и там упал, судя по всему, на змею.

– Почему на змею? – спросил Макс.

– Если Вы, с ваших же слов, живёте здесь всю жизнь, то должны знать, что гадюки в это время года совсем не агрессивны. Рептилию нужно сильно разозлить, чтоб она атаковала. Похоже, он её придавил, вот она его и ужалила в шею.

– Вы сказали – большая гадюка? – ласково спросила Алекс, парень снова облизнулся.

– Да. Яду довольно много. Ещё одна змея не может ведь ужалить в тот же след, а у него один укус. Специалисты утверждают, что это была очень большая змея. Переросток, – с умным видом, уже явно от себя, добавил мальчишка.

Максу надоело смотреть на то, как этот напыщенный сосунок раздевает глазами Алекс, он забарабанил пальцами по столу:

– Если всё известно, то зачем Вы-то здесь? Другой работы нет?

Мальчик, наконец, перевёл на Макса взгляд, сказал надменно:

– Хвосты подчищаем.

Макс сокрушённо покачал головой:

– И как я сам не догадался? Вы, главное, и под хвостами почистить не забудьте! Скажите, а взрослые… ну, я имею в виду, старшие по званию, тоже придерживаются этой чепуховой версии с гадюками?

– Это не чепуха, уважаемый! – парень обиженно выкатил губу, – К таким выводам пришло следствие. Думаю, ни для кого не секрет, что когда гибнет кто-то из наших, следствие ведётся с особой тщательностью. Так что, можете быть уверенны – это ненасильственная смерть. Несчастный случай.

Он поднялся, не глядя, едва кивнул Максу, посмотрел на Алекс:

– Спасибо за угощение! Так вкусно… А Вы здесь постоянно или и в городе бываете?

– Постоянно.

Он вздохнул:

– Ну, тогда… до свидания.

Макс проводил его до ворот, вернулся, Алекс пила воду и смотрела в окно.

– Ещё немного и я вышвырнул бы его из дома.

Она подошла, обняла, прижалась:

– Ты всегда такой ревнивый?

– Никогда не был. С тобой таким стал.

– Мне это не нравится.

– Мне самому не нравится. Но ты просила говорить то, что я чувствую. Я чувствую, что готов придушить каждого, кто на тебя смотрит. Ты слишком красивая.

– Вовсе нет. Это ты меня такой видишь, – она зевнула, – Когда же я высплюсь… Хочешь кофе?

– Свари, если не трудно.

Он сел к столу, она принялась заправлять машину.

– Милая, что ты думаешь про всю ту ахинею, что здесь нагородил этот школяр?

Она обернулась:

– Почему ахинею?

– Я не могу поверить в то, что молодой здоровый мужик, пусть даже пьющий, умер от укуса самой безобидной из всех змей на планете! Она ведь немногим опаснее ужа!

Алекс поджала губы:

– У тебя другая версия?

– Ты злишься.

– Ещё нет. Но если ты начнёшь мне рассказывать, что Влад Покровский наловил змей и надоил у них яда, чтоб прикончить участкового, то я разозлюсь.

– Змей не доят.

– Тебе виднее.

– Можно вколоть яд в шею шприцем с тонкой иглой.

– Можно, – она передала ему кофе, – Можно ещё в отверстье уха влить. Я иду в душ.

Она вышла из кухни.

…На похоронах Дениски собралась вся Березень; ещё пришли друзья и просто знакомые из соседних сёл, те с кем он играл в детстве, учился; приехали родственники из города, сослуживцы, приятели, словом тьма-тьмущая людей.

– Как народного артиста хоронят, – во время отпевания прошептал, сдавленный со всех сторон, Макарыч. Макс, в полуобморочном состоянии от духоты и жара свечей, согласно кивнул. Не дожидаясь окончания службы, они, с большим трудом, выбрались из церкви. Макарыч глубоко вдыхал и выдыхал:

– Уф… Тяжко… Ей-богу, ещё чуть-чуть и я бы на пол повалился…

– Кто б тебе там дал упасть? – утирая пот, сказал Макс, – Так и вынесли бы стоймя на улицу!

Женщины рядком сидели на скамье возле паперти – Эсфирь, Амелия, Алекс и Снежана. Снежана с Эсфирью друг на друга не смотрели.

Мила поднялась, достала из кармана своего чёрного плаща платочек, обтёрла Макарычу лоб, виски, подбородок. Он обнял её.

– Уже закончился опрят?

– Нет, девочка, этот обряд ещё долго служить будут – здешний поп какой-то дальний родственник Денискиной матери, отпевает на совесть, от и до!

– Петная женщина, – Мила покачала головой.

Макарыч помрачнел:

– Воистину. Страшнее того нет, чтоб видеть, как твоего сына землёй закидывают. И она нашла в себе силы через это пройти! И всё на её плечи – муж до сих пор в больнице.

– У него очень плохой прогноз, – тихо сказала Снежана.

– Откуда ты знаешь? – удивился Макс.

– Влад ездил в больницу, говорил с врачом, – ответила за Снежану Фира.

– Да, – Снежа кивнула, – МОЙ муж вчера навещал его.

Повисла пауза. Макс откашлялся:

– Фира… Мм… Я хотел поговорить с тобой про Лёню и его занятия… Кхм-кхм… Мы будем продолжать в этом году?

– Нужно продолжать! У него получается, и учиться он любит, но он уже большой, многое может делать самостоятельно, думаю, что двух уроков в неделю будет достаточно, – она улыбнулась, – У меня ведь ещё ученицы появились здесь. Девочки Владика.

– Да, – снова кивнула Снежана, – Наши с Владиком девочки. У нас теперь настоящая семья – муж, жена и двое детей. Владик очень счастлив.

Все молчали. Макс захрустел пальцами, Алекс незаметно дёрнула его за куртку. Фира встала:

– Я на поминки не пойду.

– Что так? – спросил Макарыч.

Она зябко обняла себя за локти:

– Напьются, начнут песни петь. Не люблю. Всего хорошего…

Она медленно пошла по дорожке от церкви, Снежа, не отрываясь, смотрела ей вслед.

На поминках мать Дениски попросила Макса сесть с нею рядом.

– Столько народу, Пашенька, я и половины не знаю. И спросить не у кого. Ты хоть мне подскажешь – кто тут кто.

– Да-да, конечно, тётя Вера…

Двор Денискиного дома был заставлен столами, которые собирали по всей деревне, столы были застелены скатертями и клеёнками, накрыты разномастной посудой, закуску тоже готовили всем миром. Дениса Марченко, над которым при жизни всё больше потешались, теперь очень многие искренне оплакивали.

– Он хороший мальчик был, – говорила Максу Вера Марченко, – Вся моя жизнь была в нём. И вот нет его и меня будто бы нет… – она всхлипнула, но собралась с силами, заговорила спокойно, только чуть подрагивающим голосом, – Давно ли вы с ним пень тут корчевали? А теперь глаза бы мои на этот двор не смотрели… Ни минуты тут не останусь!

– А где же вы будете жить, тётя Вера?

– Влад снимет нам с отцом квартиру, недалеко тут, в пригороде…

– Влад? – опешил Макс, – Но зачем?

– Он покупает нашу землю. Ведь у нас соседние участки, а он хочет строить новый дом. У него же теперь детишки. А я ни дня здесь жить не буду!

– Но почему вы уезжаете на съёмную квартиру?

– Пока не купим что-нибудь другое. Влад уже и маклера нам нанял. Хороший он человек, наш Владик, душевный, мягкий… Дай Бог ему здоровья… – она всё-таки заплакала.

…Ночью Макс вертелся с боку на бок.

– Паша! Ты почему не спишь?

– Я сплю.

Алекс зажгла тусклый ночничок.

– Ты полночи крутишься, сам не спишь и мне не даёшь! Что случилось?

– Вина у нас нет?

– Есть портвейн.

– Давай по рюмке выпьем.

Она посмотрела на часы:

– Три часа утра.

– Это не утро. Это ночь. Ночью пить можно.

Она кивнула:

– Хорошо.

Макс сходил в кухню, вернулся с двумя полными бокалами тёмного тягучего вина.

– Так много! Он очень пьяный!

Макс пожал плечами:

– Мне того и надо.

Он отдал ей бокалы, забрался под одеяло, взял один, они тихо зазвенели хрусталём в ночи.

– Что происходит? – отпив глоток, спросила Алекс.

– Ничего.

– Ты обещал мне говорить.

– Как только я начинаю говорить, ты велишь мне молчать и не хочешь слушать.

– Опять Покровский?!

– Да.

– Чооорт… – прошипела Алекс, выпила ещё, – Ну, рассказывай.

– Ты точно хочешь услышать?

Она кивнула.

– Саша, тут что-то нечисто. Несчастный Дениска в тот последний вечер пошёл от Влада к Эжени, и, кажется, что там-то и нужно искать, но нет! Его поведение изменилось, когда он был у Покровских, понимаешь? Я не исключаю, что Влад что-то такое подсыпал ему, скажем, в чай… Постой! Не возражай так сразу! Он пичкает Снежану какой-то дурью и она сама не своя, не понимает что говорит, что делает… Значит, у него есть и опыт и препараты! Дениска что-то такое увидел или услышал там, у Влада дома, о чём-то догадался! О покойниках не принято плохо говорить, но я подозреваю, что этот балбес затеял шантаж!

– Шантаж кого?

– Конечно Влада! Там была и Снежана, само собой, но мы-то с тобой прекрасно понимаем, что её невозможно шантажировать, даже если она и в курсе делишек своего мужа. Повторюсь, мне кажется что она в последнее время вообще не в себе, но сейчас не это важно. У неё ни копейки за душой, и Влад ей ничего не даёт, даже сам по магазинам ходит! И ещё она так невероятно, болезненно к нему привязана, что скорее умрёт, чем ему навредит. Нет, её я исключаю. Снежу шантажировать бессмысленно. Что скажешь?

– Согласна.

– Хорошо. Смотри, какая штука выходит – Дениска гибнет при странных обстоятельствах, в лесу, но не в лесной одежде: к Покровским он оделся, как на парад, костюм и, самое главное, кожаные туфли, а он всегда был очень прижимистым и не стал бы в хорошей обуви по сырому мху бродить!

– Логично, – кивнула Алекс.

– Вот. Слушай дальше. Марченко умирает какой-то странной смертью, от укуса полуядовитой змейки, а после этого наш Влад в два счёта дурит голову несчастным старикам и забирает себе их землю!

– Он не забирает себе их землю.

– Ну, вот, ты опять!

– Давай-ка так, дружочек! Если ты взялся вести следствие, то отбрось все эмоции и чувства, и будь беспристрастен. Только факты. А я… я буду его адвокатом.

– Адвокатом дьявола!

– Пусть так. У средневековья можно кое-чему и поучиться… – она покрутила в пальцах пустой бокал, – Давай ещё по одному?

– Давай.

… – Он не забирает их землю, – сказала Алекс, когда Макс, с бутылкой в руках, залез под одеяло, – Он покупает им квартиру.

– Какое-нибудь скромное жильё за чертой города! Я уверен, что он всё там хорошо обустроит, и даже вещи им перевезёт, и всё за небольшие деньги, а сам, присоединив их землю к своей, получит участок больше полгектара в престижном месте. Это миллионы, Саша!

– Полгектара? Так много!

Макс торжествующе выпрямился:

– То-то и оно! Потому я и уснуть не могу. Курочка по зёрнышку клюёт!

– О чём ты?

– Слушай. У родителей Влада был дом, по тем временам весьма неплохой, и соседи с двух сторон: одна соседка – Денискина бабка с дочкой, молодой тёткой Верой, а второй одинокий старый дедушка. После смерти этого дедушки, старший Покровский как-то ухитрился получить его участок, в советское время ведь были другие законы. Помнишь, ты рассказывала про родителей и вашу квартиру? Ну, вот… Мать Влада и Ильи умерла, кажется, ещё до женитьбы Влада на Снежане. Отец и раньше выпивал, а тут совсем с катушек съехал, вёл себя из рук вон, бродил по деревне с баяном, орал песни, ругался, приставал ко всем, мужики его даже несколько раз колотили… И всё время по пьянке он говорил, что оставит своё имущество Илье! Каждый понедельник собирался в город, завещание писать.

– Как можно отобрать всё у одного сына и отдать другому?

– В том то и дело, Саша… Я как-то раньше не задумывался, считал что дядя Илья просто любит младшего сына больше, того ведь и назвали в его честь, а теперь я думаю, что мать родила Влада не от мужа.

– Это домыслы! Что за мыльная опера, Паша?!

– Просто подумай. Вспомни. Сравни их. Илья рыжий, нос картошкой, ростом не вышел, а Влад… – Макс поморщился, пригладил волосы на макушке, – Влад настоящий красавец, с этим даже я спорить не стану. Красавец, какими не были ни его мать, ни отец.

Алекс задумалась, потом посмотрела на Макса:

– Допустим это так. И что?

– Отец Покровских завещание так и не написал. Он угорел насмерть. Напился в стельку, закрыл раньше времени вьюшку, уснул и не проснулся.

– Это сплошь и рядом в деревнях случается, особенно зимой, а если ещё и пьющие…

– Верно, – кивнул Макс, – Это очень распространённый несчастный случай. А ещё идеальное убийство. Делать-то ничего особенно не нужно – заходишь в комнату к сильно пьяному человеку, а может ты его сам и напоил предварительно, заходишь, перекрываешь трубу, плотно закрываешь дверь и спокойно идёшь спать к себе в комнату, чуть-чуть, на волосок, приоткрыв своё окно. Всё.

Алекс смотрела куда-то сквозь стены:

– Я не верю, что он мог такое сделать.

– Радость моя – верю-не верю, это не те категории, которыми оперирует следствие, раз уж мы тут в детективов играем! Он мог это сделать и получил половину имущества. На время успокоился. А сейчас…

– А что произошло сейчас?

– Мы с ним подошли к сорока годам. Ему уже стукнуло. Полжизни за плечами. Время подводить итоги. Хоровод из любовниц и стабильный доход это, наверное, неплохо, но он не удовлетворён, несчастлив, я это не просто вижу, чувствую! Он построил план и идёт по чужим головам для его исполнения! И её некому защитить.

– Снежу?

– Да.

– Паша, ты ошибаешься. Он ей не навредит.

– Это ты ошибаешься. Вы все околдованы им, я уже смирился с этим и рукой махнул, честное слово! Но знай – будет так, как я говорю! Он устраняет все помехи, а Снежана последняя. Они удочерят девочек, как муж и жена, получат их наследство, полдома и землю, землю Дениски за копейки, потом он избавится от Снежаны, женится на Эсфири, и приведёт её в большой новый дом, который для неё же и построит. И никто не защитит бедное несчастное создание и доказать ничего будет нельзя!

– Паша… У тебя ведь во всей этой истории тоже что-то личное, да? Потому ты так люто его ненавидишь? И так жалеешь её… Он разрушил твою любовь?

– Всё это было очень-очень давно. Всё прошло. Ты моя любовь… – он обнял её, стал целовать круглые плечи.

– Когда же я высплюсь?… – прошептала Алекс, закрывая глаза.

Глава 5

Наступил октябрь. Осень выдалась холодной и сырой. В одну из ночей налетел ветер и сорвал всю жёлто-багряную роскошь с деревьев.

Лёня ходил уже не на костылях, а с двумя тростями и Макс каждый день возил его в школу. Алекс по вечерам топила печки.

– Я люблю живое тепло… – как-то сказала она с улыбкой, вороша полешки в камине.

Макс полюбовался отблесками огня на её лице, немного подумал и купил грузовик берёзовых дров.

Всё шло хорошо. Он был очень счастлив. Они с Алекс, на удивление, быстро притёрлись, сошлись в быту, приняли особенности, черты характера друг друга и никогда не ссорились. Как только назревал конфликт, Алекс строго говорила:

– Садись. Будем разговаривать.

Разговаривали. Иногда при Лёне, но, не делая его ни свидетелем, ни судьёй. Мальчик тоже учился говорить о своих страхах, волнениях и боли.

И с деньгами тоже всё было неплохо. Алекс, наконец, достроила свою квартиру, получила ключи и в тот же день сдала её внаём. Она была очень довольна:

– Теперь я тоже приношу доход в семью!

– Ты приносишь в эту семью радость, свет и счастье. Разве можно это измерить деньгами? – удивлялся Макс, – О доходах позволь позаботиться мне.

Щенки были нарасхват, У Макса сложилась репутация добротного заводчика, с гарантиями, и он этой осенью, по выражению Макарыча, «увеличил поголовье» биглей. Алекс работала с собаками наравне с будущим мужем, взяла на себя заботу о собачьих выставках, а ещё стала сама вести их домашнее хозяйство, отказавшись от многолетних услуг двух сестёр-домработниц.

– Зачем ты взваливаешь на себя такую обузу?

– Это не обуза, Паша. Это наш дом и наша жизнь. Мы ведь все друг другу помогаем, и у меня ещё остаётся уйма времени!

Она снова начала рисовать для себя. Макс заказал ей в городе мольберт, холсты, кисти, краски, всё новое, всё лучшего качества.

– Господи! – счастливо лепетала Алекс, распаковывая коробки, – Какое великолепие! Но ты потратил на это целое состояние! Ты с ума сошёл!

– Всё, чего я хочу, это чтоб ты и Лёнька были довольны. Когда это так, то доволен и я. И разговорам о деньгах тут не место.

Она целовала его, благодарила, и ночами всё так же дарила свою горячую, сладкую любовь. Да он был очень счастлив.

Не получалось только одно – готовить больше поводырей. Для этого нужно было расширить псарню лабрадоров, но договориться об аренде соседнего участка Макс так и не сумел. После смерти Дениса Марченко Эжени Бонье как в воду канула.

– Там никто не появляется, – говорили Серж с Анатолем, – Уж мы бы заметили. Газон зарос, всё листьями да шишками завалено, и одно окно на чердаке осталось открытым и всё время хлопает…

… – Это был фантом, – сказал Макарыч, вертя в пальцах потухшую трубку.

Они сидели с Максом в сельском баре за кружкой пива, пытаясь скрасить промозглый осенний вечер.

Макс усмехнулся:

– Андрей, мы же немного выпили… Куда это тебя понесло?

– Я не шучу. И я в своём уме. Я её узнал, но не помню, где встречал её… Уже который месяц мучаюсь. Возьмём ещё по кружке?

– Ведь по одной хотели… – неуверенно сказал Макс.

– Что ты там бубнишь? Где одна, там и вторая! После пройдёмся по селу, проветримся, глядишь, к тому времени и наши физкультурницы домой вернутся.

Макс улыбнулся. Недалеко от Березени, на подъезде к городу, открылся большой спортивный клуб, с хорошими светлыми залами, железом, йогой и бассейном. Алекс, узнав, что Мила будет туда ездить заниматься, тоже загорелась. Макс, без лишних разговоров, оплатил абонемент.

– Саша всё пытается худеть. Нашла у себя какие-то несуществующие десять лишних килограммов и объявила им войну.

– Тебя-то хоть листьями ещё не кормят?

– Пока Бог миловал.

– Ну, и на том спасибо, – усмехнулся Макарыч, отпивая от второй кружки, – Да… Шурочка восхитительная, роскошная женщина, красавица из итальянского чёрно-белого кино, но хочет быть похожей на эти пошлые шаблоны, которые таращатся на нас со всех экранов! Из нас делают послушную толпу.

– Во все времена и во всех странах из народа делали послушную толпу, Андрей. Мы-то с тобой учебники истории читали, а не перелистывали.

– Ты прав, но каковы масштабы, Паша? Глобальные! Через все эти мерзкие… «гаджеты», – сказал, как плюнул, Макарыч, – так просто управлять, вести, внушать!

– Они здорово упрощают жизнь.

– Упрощают? Да. А стала ли она проще, наша жизнь? Счастливее? Может, времени свободного больше появилось? Впрочем, нет, я соглашусь с тобой! Это просто. Это невыносимо удобно – прошу прощения за оксюморон. В этом дьявольском устройстве, величиной с ладонь, заключена вся жизнь! Весь мир в кармане! Ты можешь в несколько секунд получить ответ на любой вопрос, правда, так же через секунду ты его забудешь, но это в скобках, сейчас не это важно. Ты можешь посмотреть фильм, прочесть книгу, написать любимой стихотворение и отправить, а она, в эту минуту находясь у подножия Килиманджаро, тут же получит твои стихи и прослезится. Ты можешь, как волшебник, одним прикосновеньем пальца купить ребёнку самокат или самолёт. Ты можешь всё!

– Это плохо?

– Это страшнее героина, Паша. Ты уже не сможешь без этого жить, но самое ужасное не это, – он наклонился через стол к Максу, – Я классный конструктор, настоящий профи, я до сих пор консультации даю, и за неплохие деньги, но даже я не до конца понимаю, как всё это работает! Следующее поколение перестанет над этим задумываться, для них это будет так же естественно, как восход солнца, дождь, снег, вода в ручье. А к концу века тайнами этих устройств будут владеть только несколько жрецов.

– Ты описываешь апокалипсис.

– Хуже. Это полное порабощение и возврат в пещеры. Я не хочу в это верить и сам обманываться рад, но мы обречены, Паша. Я утешаюсь лишь тем, что не доживу до этого кошмара…

– Пойдём-ка, погуляем. Что-то ты на меня тоску нагнал.

– Пойдём…

Они шли по посёлку под мелким, сеющим дождём, засунув руки в карманы брюк и натянув на головы капюшоны курток.

– Смотри, Паша! Какое запустение! А ведь не так давно это был один их самых аккуратных и ухоженных дворов в посёлке! Sic transit gloria mundi… Бедняга Бонье, был и нет. Царствие небесное, – он трижды перекрестился, – Ну, что, по домам?

– Пойдём ко мне, чаю выпьем. Саша напекла пирогов целый таз, а сама не ест. Мила привезёт её, с ней домой и поедешь.

Макарыч погладил свою бородку, прищурился:

– Пироги, говоришь?

Макс рассмеялся.

Они дошли до дома, поднялись на крыльцо, Макарыч потянул Макса за рукав куртки:

– Слышишь? Это что за крики?

Макс махнул рукой:

– Иван с Фирой собачатся. Каждый день, считай! Уже с души воротит, и не расходятся!

– Я так с первой женой десять лет прожил.

Они вошли в дом.

– Но не уходил?

– Нет, конечно, – усмехнулся Макарыч, снимая мокрую куртку, – Молодые были, жили у родителей, ребятишки маленькие, ни любви, ни радости… Словом, всё как у людей!

– У них нет детей.

Они прошли в кухню.

– Да. И у нас с Милкой ничего не получается, – Макарыч всем телом прижался к тёплому кафельному стояку печки, закрыл глаза, заурчал, – Осподи, хорошо-то как!

Макс, разливавший чай по чашкам застыл с чайником в руках, Макарыч открыл глаза, рассмеялся:

– Смотри, не ошпарься! У тебя довольно глупый вид, а у меня, должно быть, ещё глупее, если я на седьмом десятке о детях мечтаю, но знаешь Паша, что я тебе скажу?

Макс замотал головой.

– Без детей нет счастья. Мы со второй женой решили жить только для себя, пожили, да и разошлись через два года, – он снял с эмалированного тазика полотенце, взял пышный румяный пирожок, откусил, – Мм… Вкусно! Да. Как-то надо брать ребёнка.

– А как берут детей? – Макс хлопал глазами.

– Известно как – в капусте находят, либо аист приносит, тут кому как повезёт… Ты чай-то наливай, – он сел к столу, – В детском доме. Но мы боимся, что нам не дадут. Я старый, на пенсии, а она иностранка.

– Она ведь родилась в Союзе. Она получит гражданство без проблем.

– Оно, конечно, так, но она боится потерять своё.

– Нельзя же отобрать гражданство у родившегося в стране!

Макарыч махнул рукой:

– Вчера нельзя, а завтра – можно! Живём-то как на пороховой бочке! Но если б знать, что дадут ребёнка, то она в тот же день отказалась бы от всего, лишь бы получить малыша. Я знаю. В общем, предвижу много трудностей, но всё равно будем пробовать.

– Это благородный поступок, – искренне сказал Макс.

– Не знаю, как насчёт благородства, но я уже в том возрасте, когда хочется отдавать… Леонид! Да ты никак только с одной палкой ходишь?!

Лёня стоял в дверях и весь светился:

– Да. И по школе хожу. Летом, может быть, даже на велосипеде буду кататься.

– Обязательно будешь, – Макс с любовью смотрел на сына, – Садись к столу…

Макс прислушался, всмотрелся в чёрное окно:

– Кажется, машина. Сейчас я приведу Милу сюда.

Он вернулся через минуту, за ним шли Алекс и Амелия.

– Садитесь, садитесь, чаю попьём… – суетился Макс.

Мила села рядом с мужем, он обнял её за плечи.

– Пироки не путу. Мы на тиэте.

Макарыч фыркнул:

– Вы и так хороши, без всяких «тиэт». Нам с Максом вся деревня завидует – какие у нас женщины!

– Не уковаривай.

– О, да! Две такие вот, с позволения сказать, «толстушки», посидели на диете и теперь со святыми разговаривают накоротке… Господи, прости меня неразумного, – он с печальным раскаянием посмотрел на потолочную балку.

– Это не повот тля шуток, Антрей!

– Какие уж тут шутки! Вот бы узнать, кто им насоветовал эту аконитовую диету да к ответу привлечь!

– За такое не привлечёшь, – Макс бросил короткий взгляд на Алекс, – Идеальное убийство.

Макарыч озадаченно на него смотрел:

– Убийство? Что это тебе в голову пришло? Несчастный случай, трагический, не спорю, но не более того…

На улице послышался звон разбитого стекла, Алекс приподнялась со стула:

– Что это…

Макс хотел было идти во двор, но на крыльце застучали быстрые шаги, потом скрипнула дверь, в кухню вбежала Фира, остановилась, обвела всех взглядом:

– Саша… У тебя гости…

Алекс подскочила:

– Проходи, Фирочка! Что случилось?

– Так… Ничего… Зашла на огонёк, – пробормотала Фира.

На ней было одно тонкое намокшее от дождя платье в цветочек и домашние тапочки на босу ногу. Она потрясла своими длинными мокрыми кудрями, во все стороны полетели капли.

Потом она всем телом прижалась к печке, как раньше это сделал Вальтер, вздохнула, медленно произнесла:

– Она сведёт меня в могилу.

– Кто? – в один голос спросили Мила с Алекс.

Макарыч шумно прокашлялся:

– Леонид! Раз уж я тут, то покажи-ка мне те учебники по шахматам, про которые ты говорил. Они и, правда, такие старые? Что-то я сомневаюсь, ты, должно быть, ошибаешься…

– Совсем я и не ошибаюсь! – возмутился Лёня, вставая, – Пойдёмте! Это книги ещё папиного дедушки! Он родился здесь, в Березени, и стал очень известным и уважаемым человеком…

Лёня захромал из кухни, Макарыч следом:

– Что ты говоришь! Как интересно…

Макс посмотрел на Эсфирь:

– Будешь чай?

– А коньяку у вас нет?

– Есть! – сказала Алекс, пошла в гостиную, вернулась с коньяком.

Фира замотала головой:

– Нет, не нужно открывать для меня целую бутылку…

– Что уж теперь, – сказала Алекс, со скрипом прокрутила крышку. Потом достала из шкафчика первые попавшиеся разномастные стаканы, в три из них плеснула на дно, Фире налила больше половины. Все разобрали стаканы, как на поминках, молча, не чокаясь, выпили.

– Кто тепя светёт в мокилу?

– Эта проклятая ведьма, – Фира цедила остатки коньяка, – Его жена.

Макс нахмурился, сказал, глядя в пол:

– Снежана мухи не обидит.

Фира вдруг радостно, по-детски рассмеялась, Алекс с Милой подпрыгнули на своих стульях.

– О, да, Паша! Эта снежинка умеет притворяться такой тихой и беззащитной, что ей нельзя не верить! – она перестала улыбаться, налила себе коньяку, залпом выпила, зло заговорила, – Она сломала ему жизнь! И продолжает ломать, ломать! Я люблю его так, что мне дышать порою больно, но если б я знала, что он счастлив с ней, то больше на него даже не взглянула бы! Но он несчастен страшно, глубоко… – у неё сорвался голос, – Честнейший, благороднейший человек, такой мягкий, чуткий, нежный… наивный, как ребёнок… всю жизнь страдает… А она умная, хитрая змея! – она налила ещё.

– Тевочка моя, ты хочешь совсем опянеть?

– Я не опьянеть хочу, а умереть! Я… я жить без него не могу, а эта тварь приковала его к себе цепями! Кандалы! Он пытался от неё уйти, и не единожды, и всякий раз, когда он это делал, она прыгала в окошко, но заметьте – так ловко, что нигде не повредилась!

– Ты несправедлива, – не глядя на неё, сказал Макс.

– Я знаю, Паша, что ты её жалеешь. Это твоё право. А моё право не верить ей. Это она растрезвонила по всей деревне, что я сплю с её мужем, и Ивану об этом при каждой встрече говорит, вот он и лезет на стенку! – она заговорила спокойнее, – Сегодня я ему сказала, что подаю на развод, но он не соглашается!

– Почему? – изумилась Алекс, – Раз уж он знает про вас с Владиком…

– Почему! – усмехнулась Фира, – Всё просто, Саша. Ведь тогда придётся делить имущество, и он орал весь вечер, что скорее убьёт меня, чем продаст родительский дом.

С улицы громко постучали. Макс и Алекс переглянулись, Мила прошептала:

– Это Иван… Что телать путем?

Фира поднялась, одёрнула подсохшее платье:

– Это не Иван. Это Влад за мной пришёл.

Макс встал в дверях кухни:

– Фира, не дури! Это твой муж. Я не впущу его, не бойся. Влад не может знать, что ты тут. Да и знай он, то всё равно сюда бы не пошёл.

– Дай мне пройти, Паша. Это Влад. Он всегда знает, когда нужен мне, – она обернулась на пороге, – Не сердитесь, девочки, за то, что я вам вечер испортила…

Макс прошёл несколько шагов следом за Фирой, остановился в прихожей. Она открыла входную дверь. Возле крыльца, под проливным дождём, стоял Влад Покровский.

Фира спустилась к нему, он, ни слова не говоря, снял свою куртку, надел на Фиру, обнял её за плечи, они быстро пошли со двора.

Макс вернулся в кухню.

– Это и, правта, пыл Влатик?

Макс кивнул.

Алекс развела руками:

– Уму непостижимо! Как он догадался, что она у нас?

– Знаю как, – невозмутимо сказала Мила, но зацепилась взглядом за тазик с пирогами, – Шура, тавай по пирошку съетим, а завтра раскрузочный тень стелаем. И ещё попекаем с утра, если тожтя не путет.

Алекс решительно кивнула. С минуту они, молча, наслаждались запретной сдобой.

– Знаю как, – повторила Мила, доев пирожок, – Он как-то узнал, что у них скантал, он пыл рятом, чтоп помочь. Он так люпит её!

– Очень любит, – сказала Алекс.

Макс налил себе коньку, одним махом опрокинул, вытер губы.

– Вы сейчас это всё серьёзно говорите или просто решили меня позлить?

– О чём ты? – нахмурилась Алекс.

– Да всё о том же, любовь моя!

– Паша, что с тобой?

– Со мной всё в порядке, – Макса потряхивало, – А вот что с вами со всеми? Он вас каким-то зельем, что ли, опоил?!

Алекс с Милой переглянулись. Макс сатанел:

– Вы что, не понимаете, что это для него игра?! Все эти страсти, слёзы, диалоги! Андрей правильно тогда сказал – вы видите на нём плащ, шпагу и корону, вы обе, и Фира, и его несчастная жена! Но ничего этого нет, он просто потешается над вами! Что говорила о нём сегодня Фира? Честнейший, благороднейший, глубоко несчастен… Какая патетика! Но знаете что? Я не удивлюсь, если он в это время стоял тут под окном, слушал и смеялся!

Он снова выпил, Алекс посмотрела на него долгим взглядом, потом взяла бутылку, убрала в буфет.

Мила поднялась:

– Чужая туша потёмки. Кте Антрей?…

Весь вечер Макс и Алекс не разговаривали, потом она раньше обычного ушла спать. Макс долго стоял под душем, после выпил чаю, заглянул к спящему сыну, поцеловал в макушку.

Он пришёл в спальню, лёг, посмотрел на её спину.

– Ты не спишь?

Молчание.

– Я знаю, что ты не спишь. Неужели мы будем ссориться из-за него?

Она резко повернулась:

– Мы не из-за него ссоримся. Он мне никто. Меня беспокоишь ты! Паша, родной, ты разве не понимаешь, что это уже сумасшествие? Мания! Даже твой друг Андрей сегодня на тебя странно смотрел, я заметила!

– Ты считаешь, что не может быть такого, когда один прав, в то время, как другие ошибаются?

– Я уже ничего не знаю! Я прошу тебя, оставь всё это! Пусть они сами решают, как им жить, пусть женятся, разводятся, делают, что хотят. Снежана взрослая женщина, она сама позволяет ему так с собой обращаться, как я когда-то позволяла своему мужу. Пойми, пока она сама не захочет спастись, никто другой её не спасёт. Даже Влад. Разреши им жить свою жизнь и совершать свои ошибки.

– Может ты и права… – пробормотал Макс.

– Я права, Паша. Дел у нас невпроворот, на следующей неделе лабрадорики родятся, биглёнок болеет, нужно опять за ветеринаром ехать, а я, как назло, забыла вчера заправить свою машину, и теперь думаю – дотяну до колонки, не дотяну… Лёня хочет учить итальянский, чтоб летом у бабушки всех удивить, а где ему здесь репетитора взять я ума не приложу! Две банки с компотом в подвале взорвались…

Макс остановил этот поток хлопот поцелуем, прошептал:

– Я очень тебя люблю. И я обещаю тебе, что сегодня я в последний раз говорил о Покровском.

Глава 6

Макс отвёз Лёню в школу и теперь медленно ехал по шоссе домой. Дорога была унылой. Ночью прошёл сильный дождь, небо было серым, серыми были асфальт, облетевший лес и даже воздух. Макс это время не любил.

«Вот она расплата за светлые ночи… Скорей бы снег выпал!»

Он вздохнул, но потом улыбнулся, поняв, что сегодня, сетуя на погоду, он всё-таки с собой лукавит. Каждая осень после смерти его жены приносила грусть, тоску и уныние. Каждая, но не эта. Он удивился, поймав себя на том, что почти не замечает дождей, холодного, пробирающего до костей ветра, темени и грязи под ногами. Теперь всё это было просто маловажным фоном, а главным в жизни была радость, радость и спокойствие, которые давали ему любимая женщина и, наконец-то, вставший на ноги сын.

Мысли текли свободным потоком.

«Какая она умница… И красивая, и талантливая… Как любят и слушают её собаки… Последний щенок такой же суетливый, как Мотька, как бы не вернули… Макарыч просил проэкзаменовать Мотьку… Заодно к Снежане загляну, ведь дом рядышком…»

В груди заскребло. Он обещал Алекс забыть о Покровских раз и навсегда, оставить всё это и думать только о своей жизни.

«Если все вокруг считают, что я делаю из мухи слона, то возможно так оно и есть. Влад мерзавец, каких поискать, его жена буквально гибнет на глазах у всей деревни, но ни я, никто другой тут ничего поделать не сможет… Фира – такая разумная и выдержанная, не понимает, что с нею со временем произойдёт то же, что и со Снежаной! Превратится из красивой, самостоятельной, женщины в тень самой себя, в ничто! Всё, к чему он прикасается, обращается в руины, но что тут сделаешь?! Саша говорит, что люди имеют право жить и умереть, как им хочется… Наверное, это так. И если Снежа в этот раз наложит на себя руки, как грозится, то вину никто не почувствует. Никто, кроме меня…»

Макс въехал в посёлок, свернул по дорожке к дому Вальтеров. Вышел из машины, прошёл в калитку. По двору, одетые в одинаковые полосатые непромокаемые комбинезоны и ярко-красные резиновые сапожки, бегали дочери Ильи Покровского, за ними носился Мотька, изо всех сил стараясь укусить девочек за пятки. Они визжали, Мотька поскуливал, сидевший тут же под навесом Макарыч хохотал в голос.

– Здравствуй, Паша! – сказал он, улыбаясь, протянул Максу руку, – Вот детвора меня с утра пораньше развлекает!

Макс тоже улыбнулся:

– Девчата с Мотькой поиграть пришли?

Вальтер смеяться перестал, вытянул шею, с опаской посмотрел в сторону дома. В окне кухни виднелся Милин силуэт.

– Завтрак готовит… – пробормотал Макарыч, поднялся, шагнул к Максу, тихо сказал, – Они ночевали у нас.

– Почему?

Он махнул рукой:

– И не спрашивай!

– Нет уж, расскажи!

Макарыч снова бросил взгляд на свой дом, потом достал трубку, сунул в рот:

– Давай-ка отойдём, чтоб на детей-то не дымить…

Они вышли за калитку.

– Ну?… – спросил Макс.

– Скандалище. Влад вчера Фиру в дом Марченко привёл. Считай к себе на задний двор.

– Почему к Марченко?

– А куда? У него ключи, дом почти уже его, Денискины родители съехали. Привёл он, значит, Фиру, а Снежка за ним следила, крик подняла. Влад её чуть не за волосы домой утащил.

– И никто не вмешался?! – возмутился Макс.

– Я вмешался. Пошёл к нему, он её наверху запер. Я говорю – не смей женщину обижать, кобель такой-сякой, а он мне – не Ваше дело, я, говорит, за всю жизнь её ни разу не обидел… А потом эдак спокойненько молвит – приведите мне сюда Милу.

– Что? – остолбенел Макс.

Макарыч кивнул, погладил свой сжатый кулак.

– Да. Ну, думаю, придётся молодость вспомнить – я ведь лет десять, как не дрался, всё-таки возраст уже, но куда деваться?

– И что?

– Ничего не вышло, – разочарованно вздохнул Макарыч, – Милку черти принесли! Вбежала в дом, давай этого гадёныша наглаживать да утешать, меня отодвинула, вся белая, злая… Он ей говорит: «Мила, забери, пожалуйста, детей», она ко мне поворачивается и как гаркнет: «Иди девочек одевай!» и ногой притопнула… – Макарыч покачал головой, – Она у меня всегда такая мягкая и покладистая была, и я, натурально, обомлел! Пришлось послушаться… Только я тебя Христом Богом прошу, не рассказывай это всё Шуре – Милка меня со свету сживёт, и так она с утра сама не своя!

– А Фира где?

– Там. У Марченко. Похоже и на работу не поехала.

– Она что же, теперь там жить будет?!

– Как удобно, правда? У Владислава теперь две жены и обе под рукой!

Макарыч зло фыркнул.

– Андрей… Ведь это какой-то абсурд…

– Согласен. Но ещё абсурдней то, что Снежа, как ни в чём не бывало, с утра копалась в своих клумбах – розы укрывала на зиму. Ещё и что-то мурлыкала себе под нос. Её драгоценный муж ночевал сегодня с ней, а не с Эсфирью, которая понапрасну прождала его всю ночь, и Снежа сразу всё забыла. Не смотри так, Паша, я сам не верю собственным глазам, как говорится… Ладно, что ж… Ты домой-то сейчас прямой дорогой не езжай – там совсем размыло. Придётся всей улицей щебёнку покупать, предвижу трудности…

Макс, как и советовал ему Макарыч, поехал кружным путём. На перекрёстке двух аллей остановился, посидел, глядя на свои руки на руле, заглушил мотор, вышел из машины и пошёл по дорожке, упирающейся в лес. Он подошёл к дому Владимира Бонье, дёрнул калитку, она подалась, Макс посмотрел по сторонам – в промозглой серой дымке все дворы были пустыми, чёрный лес чуть шуршал еловыми лапами. Хрустнула ветка. Макс вдохнул-выдохнул, открыл калитку, пошёл к дому. Входная дверь была закрыта, ставни опущены, крыльцо завалено опавшими листьями и сосновыми иглами. Макс прошёл вдоль дома, завернул на маленький задний дворик, упирающийся в ельник. Он смотрел наверх. Под крышей, с двух торцов располагались небольшие слуховые окошки, и то, что выходило на улицу было плотно прикрыто, а то, что в лес – открыто и тихо поскрипывало. И одно окно во втором этаже не было забрано ставнями.

В эту минуту Макс услышал шаги, но куда-то прятаться, было поздно, и он сам пошёл навстречу этим шагам. Из-за противоположного угла дома вывернул Влад Покровский. Они стояли почти вплотную и смотрели друг другу в глаза.

– Что ты здесь делаешь? – наконец, заговорил Макс.

– У меня к тебе тот же вопрос.

– Где сейчас твоя жена, Владик?

– Не твоё собачье дело.

У Макса застучало в висках. Злость закипела внутри, поднялась, затопила горло.

– А Эсфирь? Ты вчера увёл её из моего дома чуть ни в одном белье и что же было дальше?

Влад побледнел, сощурился, вытянул свой великолепный рот в прямую линию и вдруг без размаха, точным и сильным ударом толкнул Макса ладонью в грудь. Макс отлетел к стене дома, больно ударился, постоял, потряс головой. Он растерялся. Влад справился с ним одной левой, будто он был каким-то котёнком, а не бывшим десантником под два метра ростом!

Влад подошёл, снова встал глаза в глаза, зашипел:

– Это мои дела, мои, слышишь, ты? Не лезь туда, куда тебя не просят! Тебя, юродивого, Бог пожалел – видать за Лёньку, не иначе, послал тебе хорошую умную девку, вместо той безмозглой потаскухи, что у тебя была, так живи и радуйся!

Макс перестал дышать.

– Вместо кого?

– Вместо набитой дуры, которую ты своей женой считал. Всё о чём она мечтала в этой жизни, это чтоб я её имел с утра до ночи, проходу мне не давала! И нечего меня глазами тут сверлить, я уже сказал – я тебе в тот раз просто отвечать не стал, потому что это свинство, с женой друга спать, и то, что я свинья я и сам знаю, но никому другому не позволю мне об этом рассказать.

Влад судорожно выдохнул весь воздух из груди.

– Так что оставь меня с моими бабами в покое, иди к Сашке и своей жизнью займись, дурак малохольный!

– О как! Значит к Сашке, да?!

– Ага. Разглядела же она что-то в таком обмылке, как ты! Радуйся, Павлик, больше тебе так не повезёт.

Макс попытался ударить Влада в челюсть, Влад руку перехватил, но пропустил удар по рёбрам. Они стояли, сцепившись, и дышали друг другу в лицо.

– Что ты делаешь возле этого дома? С француженкой ты тоже уже спишь?

Влад старался завести руку Макса ему за спину, не получалось, Влад пыхтел:

– Сплю. Завидуй, пентюх!

Макс изловчился, ударил Покровского ботинком по голени, тот сморщился:

– Скотина…

– Что ты здесь делаешь? – задыхался Макс.

– Я? Хочу сжечь этот поганый дом… взорвать… пригнать бульдозер и увидеть, как его с землёй сравняют!

– Что? – Макс удивлённо поднял брови и пропустил удар. Он полетел в кучу опавших склизких листьев. Печень скрутило. Подскочил Покровский, Макс ногой отшвырнул его от себя, Влад отлетел, но устоял, Макс понял, что не успеет подняться, весь подобрался, готовясь отражать удары, но в эту минуту Влад почему-то открыл рот, выкатил глаза и задёргался, как на шарнирах. Кто-то изо всех сил тряс Макса за плечо, он недоуменно перевёл взгляд на человека рядом.

– Макс! Макс! – звал Анатоль, – Ты как? Кости целы?

Макс растерянно кивнул. Влад яростно вырывался от державшего его сзади за руки Сержа.

– Пусти, – рычал он, – Пусти, слышишь ты, педик?!

– Я те щас покажу, кто тут педик! – с растяжечкой ответил Серж, – Уматывай отсюда по добру, по здорову! А то мы с Толиком сегодня до любви охочие, можем тебя и третьим сделать. По очереди. Что скажешь, Владислав?

Он отпустил Влада, сунул руки в карманы куртки, стоял, раскачиваясь с пятки на носок, смотрел и улыбался. Макс поднялся из кучи листьев. Влад обвёл всех взглядом:

– Трое на одного? Вы победили, можете гордиться! Но у меня вопрос – сами-то вы зачем рыскаете возле этого дома, а? Думаете, никто не знает? Ошибаетесь…

Он подошёл к забору, ловко, как они это делали в школьные годы, перемахнул через невысокую изгородь, зашагал в лес, исчез в густых ёлках.

Макс пытался отряхнуть свою одежду – всё было мокрое, в грязи, в прилипших веточках и листьях, а он сегодня, как назло, оделся с иголочки – в полдень ждали покупателей двух биглят, Алекс сейчас готовила собак, документы, и ждала его.

– Я не могу вот так домой заявиться… – в ужасе говорил Макс.

– Пойдём к нам, что-нибудь тебе подберём, – сказал Серж, Макс кивнул.

В современной, очень красивой столовой, обставленной по проекту Анатоля, Макс умылся, смазал свои ссадины на руках йодом, Серж дал ему новые джинсы, которые купил от жадности на распродаже в городе и которые были ему нещадно длинны. Анатоль выдал свою старую, но чистую куртку, куртка в плечах села хорошо, только рукава были чуть коротковаты.

– А ты их поддёрни, знаешь этак, по-пижонски… – сказал Анатоль.

Макс так и сделал. Подошёл к большому зеркальному шкафу, оглядел себя. Получилось даже лучше, чем он ожидал.

– Спасибо, мужики, выручили…

– Из-за чего вы с ним сцепились?

Макс махнул рукой.

– Дааа, – усмехнулся Серж, – В этом посёлке каждый порядочный человек найдёт повод начистить рыло Владику.

– А как вы там оказались?

– С клюквы шли, – сказал Анатоль, – Мы всегда ходили через Володин двор, напрямик, он был не против. У нас и ключи остались от калитки, от ворот…

– А от дома?

– Нет, конечно.

– Эжени не возвращалась?

– Странно, что ты спросил…

– Почему?

– Именно сегодня, когда мы с Сержем утром шли в лес, ещё в сумерках, я видел во втором этаже огонёк… Не думаю, что показалось.

– Значит, она здесь.

Серж пожал плечами, сказал раздумчиво:

– Должно быть. Кто кроме неё может быть в этом доме?

– Да… – согласился Макс.

Когда Макс вернулся домой, первые покупатели уже ждали его в псарне. Алекс окинула удивлённым взглядом его одежду, ладони в йоде, грязные ботинки, но ничего не сказала.

День выдался хлопотным, второй клиент опоздал, потом долго и капризно разглядывал щенка, задавал ненужные вопросы, Макс уже начал терять терпение, и когда, наконец, закрыл ворота за придирчивым покупателем, облегчённо вздохнул.

Алекс тем временем съездила за Лёней в школу, они втроём собрались в гостиной. Макс радостно потёр руки.

– Давайте отметим это дело?

– Давайте! – с готовностью отозвался Лёня. Алекс улыбнулась:

– У тебя довольное лицо.

– Ещё бы! Малыши на загляденье, все для выставок, и сумма немаленькая. И последнего лабрадора завтра забирают, в хорошую семью. Слетаю-ка я в город и накуплю нам разных лакомств.

– Так далеко погонишь машину? – удивилась Алекс.

– Пустяки… Позовём Андрея с Милой?

Алекс кивнула…

Вернулся Макс уже в темноте, с забитым покупками багажником и с двумя букетами. Вальтеры были в доме. Макс преподнёс женщинам цветы, они зарделись, заулыбались, расцеловали его в щёки. Он принялся выкладывать на стол покупки.

– Ого! – воскликнул Макарыч, – Превосходное вино, цветы, ещё и торт! Ты разгулялся не на шутку! Выгодная сделка?

Макс кивнул.

– Андрей, мы с тобой готовим мясо, девушки организуют закуску и красоту. Лёня у них юнгой.

– Он уже давно старпом, – улыбнулась Алекс, Лёня гордо выпрямился.

Стол поставили в гостиной, накрыли красной скатертью, достали из буфета хрусталь, фарфор, красивые прозрачные блюда. Алекс разожгла камин, потушила верхний свет, на стол поставила свечи в подсвечниках.

– Давайте найдём ёлочную гирлянду и положим её мигать на подоконнике! – с горящими глазами сказал Лёня.

Алекс поморщилась:

– Нужно подниматься на чердак…

– Ну, пожалуйста! – заканючил, как маленький, Лёня.

Она улыбнулась:

– Ладно. Не хнычь.

Макс с Вальтером жарили мясо на улице под навесом.

– Ты что это весь в ссадинах? Утром, вроде, их не было… И на шее вон синяк… – переворачивая на решётке над углями толстые ломти мяса, спросил Макарыч.

– С Покровским подрался.

– Ох, ты… Из-за чего?

Макс пожал плечами:

– Из-за… всего. Ты только нашим женщинам ничего не говори. Саша расстроится. И рассердится.

Макарыч кивнул.

– Андрей, а где девочки?

– Влад забрал.

– Сам пришёл?

– Сам. Извинился передо мной, сказал, что был расстроен, на нервах и прочее…

– А ты?

– Хотел послать его ко всем чертям, но влезла Милка, сказала – не нужны никакие извинения, мы, мол, всё понимаем! Я стоял, как оплёванный…

– А что Фира?

– Похоже, уехала. Мы встретили её, когда к тебе сегодня шли. Поздоровалась, как ни в чём не бывало, сказала, что идёт на станцию. Одета была по-городскому – пальто, сумочка… Наверное, Влад снял ей какое-то жильё.

– Значит, она всё-таки ушла от мужа. Теперь начнутся тяжбы.

– Тяжбы?

– Да. Будут дом делить.

– Но, кажется, это дом его родителей?

– Да, – кивнул Макс, внимательно посмотрел на мясо, – По-моему, готово… Как считаешь?

Макарыч чуть повернул яркий фонарь над головой, направил луч вглубь мангала:

– Давай ещё порумяним несколько минут.

– Хорошо… Дом его родителей, это верно. Но он был в плачевном состоянии, когда Иван привёл туда Эсфирь. Всё, что там сейчас есть, сделано её руками. И на её деньги.

Макарыч поскрёб бородку:

– Трудное дело. Недвижимость была его до брака. Детей у них нет. Если только Владик наймёт какого-нибудь особенно ушлого юриста, и то вряд ли… Вот теперь готово. Снимай!

Макарыч торжественно вошёл с мясом в гостиную, Макс следом. Макарыч ахнул:

– Волшебницы-колдуньи! Только женщина может вот так из ничего да за несколько минут превратить убогую комнату в шатёр Шехерезады!

– Убогую?! – возмутился Макс.

– Молчи, глупый юнец! Я пою оду этим двум несравненным умницам и красавицам, изволь не мешать!

– Не изволю… – пробурчал Макс.

Сели к столу.

– Сегодня пьём вино, – сказал Макс, – Даже Леониду накапаю.

Лёня посмотрел на всех, сказал спокойно:

– Мне, пожалуйста, красного.

Макс не сдержался, хохотнул.

– Замечательное мясо, – нахваливал Макарыч, – В загородной жизни есть свои преимущества. К примеру, можно готовить на углях круглый год, а не с мая по сентябрь, как это происходит с тривиальными дачниками.

– Мы с папой всегда делаем шашлык на Новый год. В этом году тоже будем. Приходите к нам, вместе будем встречать.

– Почему бы нет? – Макарыч посмотрел на гирлянду на подоконнике, – Дааа… Давно ли май пел во всё горло, и вот уже про Новый год заговорили! Время летит… Бывает начну Амелии какие-нибудь свои байки рассказывать, говорю – вот, мол, недавно со мной произошла такая история… А она мне: «Как недавно, Андрюша?» Я эдак, значит, задумаюсь, посчитаю, и выходит, что история эта произошла действительно совсем недавно, каких-то двадцать лет назад!

Мила рассмеялась:

– Та-та, это правта.

Макарыч улыбался, смаковал вино, смотрел влюблёнными глазами на жену.

– Жизнь, она такая. Матушка моя, царствие небесное, ленинградка, петербурженка, в третьем поколении, очень любила Сенную и её окрестности, в храм ходила, который потом взорвали и метро построили… И всё, бывало, говорила: «Я на Сенную пойду…» «Это возле Сенной…» и прочее, а я, молокосос, её поправлял: «Мама, ну что Вы как из прошлого века! Какая Сенная? Это площадь Мира!» И вот, на днях, истопил я баньку, попарились, сидим вобнимочку с женой в предбаннике, пивко холодное потягиваем из одной кружки, я возьми да и скажи: «Надо мне с моим старым товарищем встретиться, поеду в город, он в самом центре живёт, возле площади Мира». А моя любовь на меня так, знаете, смотрит, ресничками хлопает и говорит: «А это где?» Я ей: «Сенная». И тут я слышу: «Андрюша, ты как из прошлого века»… – он обнял Милу за плечи, звонко чмокнул в щёку, – Вот так, мои юные друзья, закон отрицания отрицания в действии!

– Это из философии? – спросил Макс, подливая всем вина, – Увлекаешься?

– Боже упаси! – Макарыч поднял руки, – Я технарь. В университете на таких лекциях всё время клевал носом, только этот один закон и помню. Видишь, пригодилось…

Попили чаю с тортом, перебрались на диван и в кресла, Макс поставил качалку возле самого камина, усадил в неё Макарыча:

– Дыми туда. Нечего на улице зябнуть в такую погоду…

– Спасибо, Паша… Хорошо-то как!

Макс принёс всем со стола их бокалы, Лёне лимонад, сел рядом с Алекс, переплёл с ней пальцы.

– Хорошо сейчас на Мадейре, – вздохнула Алекс.

– Доводилось бывать, – кивнул Макарыч, – Я там погружался. Остров вечной весны. Но океан холодный – страшное дело, нашим карельским озёрам по холоду ещё и фору даст!

– В самом деле? – удивился Макс.

– Да. На острове множество прекрасных цветов, растут как одуванчики, рви – не хочу! Каждое утро я гулял по левадам, пока туристы спят… Благодать! У них там бананы в каждом саду произрастают и ещё разные экзотические гибриды, чего я только не напробовался!

– Я наши северные якоты люплю, – глядя на угли в камине, задумчиво сказала Мила, – Пес клюквы я осталась…

Макарыч вздохнул:

– С пустым ведром пришла. Придётся покупать. Я наливку из неё делаю, Шурочка, и вот он не даст соврать – очень вкусная, некрепкая, кисло-сладкая…

– Это всё Серкей с Анатолием, они на моё полото хотили, всё сопрали… – спокойно злилась Мила.

– Да у них тоже не густо было, считай, только дно закрыли, – сказал Макс.

Алекс посмотрела на него:

– Ты их встретил? В лесу?

Макс крутил в руке бокал с вином, в глаза не смотрел:

– Я застрял на повороте, дорогу всю размыло… Андрей меня предупреждал, я всё равно поехал… Пришлось толкнуть. Кхм-кхм… Доска наудачу там рядом валялась… Парни из леса шли, помогли мне, только я в лужу упал.

Алекс охнула:

– То-то я смотрю – ты весь в царапинах и одежда чужая!

– Да. Это они мне дали…

Ночью, прижавшись к нему жарким телом, она прошептала:

– Это правда, что ты толкал сегодня машину?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты как-то странно говорил… И разве может такая машина, как у тебя, застрять в какой-то луже? Ты ведь ни с кем не дрался? Скажи мне, Паша! Мы обещали всё друг другу говорить, помнишь?

Он запутался в её волосах, задышал:

– Помню. Это правда. Я застрял на дороге и толкал машину…

Глава 7

Утро понедельника Макс провёл в псарне – актировали новых щенков. Специалист, пожилая хмурая женщина, оказалась дотошной, въедливой и неразговорчивой, от чая отказалась. Когда, наконец, они закончили, Макс с облегчением вытер влажный лоб. Он проводил женщину за ворота, до её машины.

– Что это у вас тут происходит? – недовольно спросила она, забираясь в салон. Макс удивлённо смотрел на небольшую толпу возле соседней калитки, там была и Алекс.

– Я не знаю… Что-то у соседей… – пробормотал Макс, но женщина его уже не слушала – хлопнула дверь, заурчал мотор, машина тронулась.

Подошла Алекс:

– Паша, там что-то с Иваном стряслось.

– Что?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Я увидела в окно, что люди собираются и вышла посмотреть… Говорят, к ним с утра приходила Наталья.

– Боркова?

– Да. Дверь у них была открыта. Наташа зашла, выскочила со слезами, побежала прочь. Через минуту вернулась с мужем, тоже бегом. Это всё соседи рассказали. Наталья с мужем и сейчас в доме, а мы тут стоим, не знаем, что делать, может, там помощь какая-то нужна…

Макс посмотрел на перепуганные лица женщин, на Алекс.

– Я туда схожу. Вдруг, и, правда, помощь нужна.

Он прошёл в калитку, поднялся на крыльцо, зашёл в дом. Наташа Боркова, коренная местная жительница, с которой Макс дружил и играл ещё в детстве, и её пожилой муж, сидели рядом на узкой скамеечке в прихожей и держались за руки. Макс поздоровался.

– Что случилось?

Борков прошептал:

– Иван скончался.

– Что?!

Наташа кивнула:

– Да. Я пришла к Фире, зашла в дом. В гостиной телевизор работал, пошла туда, думала, что они там… – она всхлипнула, – Он мёртвый на диване лежит! Я даже подходить не стала…

– Не стала подходить? А ты уверена, что он умер?

Она снова кивнула:

– Уверена, Павлик. У него глаза стеклянные…

– Нужно всё-таки удостовериться, – пробормотал Макс.

– Мы вызвали Скорую.

– Вы проверили пульс?

– Мы боимся! – снова захлюпала носом Наташа.

– Я всё же посмотрю…

– Павел, стойте! – возвысил голос Борков, – Там могут быть следы убийцы, а Вы их сейчас затопчете!

Макс сдержал усмешку:

– Я сниму ботинки.

Макс, в носках, прошёл в гостиную. В комнате было сумрачно, шторы наполовину задёрнуты, телевизор бубнил новости. Иван лежал на диване, вытянувшись в линию, отчего казался выше и стройнее, чем был на самом деле. Блёклые глаза смотрели в потолок. Стрепетов был, безусловно, безвозвратно мёртв, но Макс всё-таки подержал пальцами холодное запястье своего соседа, вздохнул, на цыпочках вышел из комнаты, сел рядом с Натальей и её мужем.

– Будем ждать…

Приехали врачи, следствие, Макса, вместе с четой Борковых, попросили пройти в кухню. Следователь, благодушный толстый дядька с пушистыми усами, задавал вопросы:

– Где его жена?

– В городе, – ответила Наташа, – Она ушла от него.

– Вот как… Вы это от неё знаете?

– Вся деревня знает! – влез Борков.

– Хорошо. Когда?

– Несколько дней назад, – с удовольствием докладывала Наташа, – Её увёл Влад Покровский. Он тоже здешний. Я покажу, где он живёт. У него теперь два дома.

– И неизвестно на какие деньги! – вставил Борков.

– Притом, он женат. Привёл Фиру чуть ли не в постель своей жены! – добавила Наталья.

Борков:

– Теперь Эсфирь уехала в город. У неё здесь никого нет, она пришлая. Видимо, Покровский где-то устроил её. Наверное, в шикарном отеле. Денег-то у него куры не клюют, а откуда? Хорошо бы Вы, товарищ следователь, выяснили это!

– Выясним, – улыбался дядька, – У них давняя связь?

Наталья:

– Очень! До года не скажу, но несколько лет.

Борков:

– Настоящее непотребство!

Наталья:

– Нет! Фира любила его, Покровского, а он не пропускал ни одной юбки!

Дядька:

– Почему Вы говорите о них в прошедшем времени?

Борковы переглянулись, в унисон пожали плечами.

Дядька:

– Ладно. Хорошо. Она ушла, а что же муж?

Борков, с чувством:

– Остался с разбитым сердцем! Она грозилась подать на раздел имущества, а ведь это его родовое гнездо!

Дядька:

– Откуда Вы знаете, что она хочет делить имущество?

Борковы, оба:

– Вся деревня знает.

Дядька:

– Хорошо. Зачем Вы пришли сюда сегодня утром?

Наталья:

– К Фире. За выкройкой.

Дядька, с прищуром:

– Она же ушла от мужа несколько дней назад? Нет?

Наталья, краснея:

– Ну… Я думала, Иван мне поможет, даст эту выкройку, журнал…

Дядька, с мягкой, успокаивающей улыбкой:

– Вы не смущайтесь. Вы пришли поговорить, поддержать его в его горе, так?

Кивок.

Дядька:

– Хорошо. Что-нибудь необычное заметили?

Борковы замотали головами.

Дядька, переведя взгляд на Макса:

– Вы что скажете?

Макс, со вздохом:

– Вам уже всё сказали…

Макс ушёл из дома Стрепетовых, когда на Березень уже наползали быстрые мрачные сумерки. Толпы возле забора не было. Он пошёл в дом. Алекс с Лёней готовили ужин. Макс сел к столу, опустил голову.

– Что? – спросила Алекс.

– Иван мёртв.

Алекс схватилась за сердце.

– Что с ним случилось?

Макс пожал плечами:

– Лежит в гостиной. Узнаем после вскрытия.

– Наверное, сердечный приступ, – сказал Лёня.

Макс потёр ладонями лицо:

– Не знаю, сынок… – он поднялся.

– Куда ты, Паша? А ужин?

– Не хочу.

– Ты весь день не ел!

– Кусок не лезет. Пойду к собакам…

Макс выпустил лабрадоров в вольер, сел тут же на скамеечку. Накрапывал ледяной, уже зимний дождь, Макс натянул капюшон, сунул руки в карманы куртки, и стал, не отрываясь, смотреть на высокую берёзу за забором.

«Иван убит. Можно не сомневаться. И это дело рук Покровского. Как ловко! Теперь Фире не придётся проходить через развод и делёжку дома и земли, всё и так достанется ей, всё одно к одному – Влад получил даром имущество брата, потом получит в жёны Фиру с приданым, и у них уже есть готовые прекрасные дети. Останется только избавиться от Снежаны. Как же все вокруг этого не замечают?!»

Макс посидел ещё в раздумье, потом загнал собак в псарню, вернулся в дом, с крыльца позвал Алекс:

– Саша!

Она подошла.

– Я пойду, пройдусь.

– Поздно уже…

– Прогуляюсь. Иван у меня перед глазами стоит, боюсь, не усну…

– Хочешь, я с тобой пойду?

Он пригладил ей волосы:

– Нет. Оставайся в тепле. Я ненадолго.

Макс шёл по тускло освещённым улицам посёлка, поддевал носками резиновых сапог последние опавшие листья и смотрел, как они с брызгами разлетаются в стороны под каждый шаг.

Он дошёл до дома Покровских, во всех окнах было темно. Обогнул забор, взглянул на Денискин домик – то же. Макс прошёл несколько десятков метров, зашёл с другой стороны, открыл калитку заднего двора Макарыча, встал под окнами, прислушался. Он различил голос Вальтера, Мотькино тявканье и тоненькие голоса девочек Покровского.

«Значит дети снова здесь. Пришли поиграть с собакой. Где Влад? И, самое главное, где Снежана? Если я сейчас начну бегать по дворам и искать её, то на меня посмотрят, как на сумасшедшего. И Саша не поймёт. Нужно возвращаться» решил Макс, но свернул в другую сторону, к дому Бонье. Там, стоя на дорожке, посмотрел на дом напротив – незанавешенное ярко освещённое окно и в нём, как на экране, Серж с Анатолем сидят друг напротив друга за столом и мирно ужинают. Макс прошёл во двор француза, туда, где они дрались с Покровским, поднял глаза. В эту минуту, как по заказу, сквозь тяжёлые чёрные тучи, каким-то чудом пробился лунный лучик и на мгновение осветил мир бледно-зелёным светом. Окно комнаты на втором этаже было приоткрыто.

«Оно было наглухо захлопнуто вчера, и занавески сдвинуты. Дочь француза вернулась. Но почему она прячется? Неужели она, действительно, причастна к смерти участкового?»…

Макс постоял, глядя, на загадочное окно, луна спряталась, стало ещё темнее, чем до её появления. Макс передёрнул плечами и зашагал домой…

…Через несколько дней стало известно, что Эсфирь Стрепетова арестована по подозрению в убийстве своего мужа. Новость, как сорока на хвосте, принёс Макарыч.

– Это слухи! – не поверил Макс.

– Если бы! Снежана рассказала Милке. По словам Амелии, Снежана вся светится от счастья. Я её не осуждаю, но как наивно думать, что она через это вернёт привязанность своего мужа!

– Откуда она может знать про Фиру?

Макарыч хмыкнул:

– Не знаю. Но наш несравненный Аполлон это подтвердил. Он ведь тоже был у нас.

– Зачем?

– Пришёл поговорить. Он растерян и напуган, и у меня в душе, признаться, даже зашевелилось нечто вроде жалости.

– О чём ты?

– Он очень боится, что вся эта любовная кутерьма дойдёт до органов опеки и у них заберут девочек… – Макарыч наклонился к самому уху Макса, – Знаешь, Паша, пусть я буду старый сплетник, но сдаётся мне, что это его дети, а не Ильи.

Макс молчал.

– Конечно, доподлинно я ничего не знаю, и это лишь догадки, но он так любит их и так боится потерять, как любят и боятся только за родных детей! – он вздохнул, – Повторюсь, я никого не осуждаю. Если Татьяна, в своё время, не устояла перед деверем, то это и немудрено – с таким-то мужем! А что до активно кобелирующего Влада, то я уверен, что у него и ещё есть где-нибудь внебрачные дети, о которых он даже и не догадывается.

Макс смотрел в сторону.

– А что он хотел от вас с Милой?

Макарыч продолжал стоять вплотную, говорил едва слышно.

– Пришёл. Руки дрожат. Весь зелёный, как кувшинка. Моя сразу запричитала, заквохтала, усадила его за стол, кофе налила, ещё и моего конька ему туда плеснула! – шёпотом возмущался Макарыч, – Влад говорит – арестовали Фиру, Иван отравлен, этим… как его… рицином каким-то – видимо, барбитурат. Ни для кого, говорит, не секрет, что у нас с Фирой отношения, я, мол, говорю открыто, но если это дойдёт до опеки, то у меня заберут моих детей. Так, брат, и сказал – моих детей! Просил нас с Амелией молчать, если нас спросят, и не говорить, что девчата у нас две ночи ночевали.

– Две?

– Да. Он потом их опять приводил, Снежане плохо было. Не знаю, Паша, нужна ли девочкам такая вот семья… Но с другой стороны – они домашние дети, если их отнимут у Влада и отдадут государству, то там они совсем зачахнут!

– Снежане было плохо?

– Она ведь всё время хворает у него.

– А её с тех пор, как она приходила к Миле, кто-нибудь видел?

Макарыч озадаченно на него смотрел.

– Нет. А к чему этот вопрос?

– Он сказал, что она болеет. Но ведь это только с его слов?

– Паша, что это ты выдумал? Я и сам его едва на дух переношу, он домашний тиран, но не более…

– Ясно, – кивнул Макс.

Макарыч обнял Макса за плечи:

– Пашенька… Я давно думал с тобой поговорить, да всё не решался. Я не хочу тебя обижать, поверь, ты для меня в этом селе самый близкий и приятный человек, но…

– Что?

– Это странно, что ты так берёшь к сердцу и Влада, и его жену. Он обращается с нею отвратительно, но ведь физически он её никак не угнетает, не бьёт, это всё их дела. Мы могли бы вмешаться, если б это касалось детей, но девочек он обожает, и они его очень любят. А что до Снежаны… – он вздохнул, – Я смотрю на неё и думаю – ты молодая женщина, руки-ноги есть… Возьми на себя ответственность за свою жизнь, в конце концов! Займись хоть чем-нибудь! Но она только бродит за Владом по посёлку, как тень отца Гамлета, да слёзы льёт! Знает, что он любит другую женщину и терпит, ждёт чего-то… Он ведь даже с ней не спит!

– Почему ты знаешь?

– Мила иногда заходит к ним. У них разные комнаты, она спит наверху, где окно с решёткой.

– Нет, Андрей. Он спит с ней. И заставляет пить таблетки, чтоб она не дай Бог не забеременела, и держит в настоящей клетке. Окно с решёткой! Я боюсь представить, что у них там происходит по ночам!

– А ты не представляй. Не нашего ума дело, как законные муж с женой по ночам развлекаются, – он мягко погладил Макса по спине, – Паша, я прошу тебя – уймись! Шурочке всё это очень не нравится, и если ты потеряешь такую женщину, то будешь распоследним дураком. Прости за откровенность.

– Она что-то говорила?

– Нет. Здесь не нужны слова. Я сам всё вижу – давно живу и в пятый раз женат, – подмигнул Макарыч, – Ну, договорились?

Вальтер пожал Максу руку, велел кланяться Алекс и Лёне, и ушёл насвистывая. Макс пошёл к собакам.

«Что-то происходит, но это чувствую лишь я один. Никто меня не хочет слышать, все будто сговорились! Саша сердится… Да, нужно всё это оставить и жить, как жил!»

– О чём задумался? – Алекс вошла в псарню.

Макс подошёл, крепко обнял её.

– Я думал о тебе.

– Хорошее?

– Конечно. Я думал о том, что хочу, чтоб мы поженились и прожили вместе всю жизнь.

– Я тоже этого хочу.

Макс отступил на шаг, взял её за руки:

– Какая ты красивая! И выбрала меня. Даже не верится!

Она улыбалась:

– Ты тоже красивый. И снаружи и внутри. Внутри ещё красивее, чем снаружи.

Он рассмеялся, прижал её к себе:

– Поедем в субботу в город, все втроём? Пройдёмся по магазинам, накупим вам с Лёнькой новой одежды, вкусной еды и всякой ненужной чепухи!

– Ого! Какое у тебя сегодня настроение!

– У меня всегда хорошее настроение, когда вы рядом. Дела идут отлично, все вязки получились, и на следующей неделе ещё будут малыши. Я хочу порадовать своих любимых!

Она положила голову ему на плечо:

– Ты такой хороший… Я люблю тебя.

Глава 8

– Мне это надоело! – Алекс, сдвинув брови, быстро и зло, кромсала поздние осенние яблоки, чтоб варить из них варенье.

Макс оправдывался:

– А что я такого сказал?

– У тебя паранойя и меня это начинает пугать!

– Я и раньше говорил, что не хочу, чтоб ты с ним разговаривала, слушала его…

– Только я буду решать с кем мне разговаривать, а кого к чёрту посылать! Дай мне ту корзину.

Макс передал ей старую плетёную корзину, Алекс, с грохотом, высыпала в раковину яблоки, несколько выскочили наружу, запрыгали по кухне. Макс принялся их собирать. Алекс открыла воду, стала мыть яблоки.

– Саша, ты всё не так поняла. Я ведь говорю только про него, про него одного…

– Сегодня про одного, завтра про другого. Хватит. Я этого наелась в предыдущем браке по самое горло!

Макс начал злиться:

– Бедный несчастный Владик! Рассказывает, какое на него свалилось горе, сетует на жизнь, просит жалости, но почему-то только у молодых женщин!

Алекс грозно хмурилась:

– Он не просит жалости! Я сама к нему пошла, узнать, как дела у Фиры. Мы сидели и разговаривали. Прилетела Снежана, как ведьма на метле, заверещала, что он не успел избавиться от одной любовницы и уже занимается блудом с другой! Блудом! – она поставила огромную кастрюлю на плиту, – Где, вообще, она взяла такое слово?

– Это что-то из проповедей…

Алекс яростно кивнула:

– И то верно! Ведь потом она начала сыпать цитатами из Священного Писания, а дальше сползла на пол, как в дешёвой мелодраме, и залилась слезами. Дура! – она швыряла очищенные яблоки в кастрюлю, – Хорошо, что девочки на занятиях! Влад живёт в настоящем аду, который ему изо дня в день устраивает эта святоша!

– Ты жалеешь его, а не её?!

Алекс закатила глаза:

– Конечно! Всё, чем она может похвастаться, это то, что он её единственный мужчина за всю её никчёмную жизнь, один на век, и больше к ней никто не прикоснётся, даже если она до ста лет доживёт! Не дай Бог, кстати. И нашла же, чем гордиться! Как будто этим можно сделать мужчину счастливым! Ха!

– Ты её не любишь.

– Мне нет до неё дела.

– А до него?

Алекс посмотрела на Макса из-под сдвинутых бровей, её янтарные глаза сейчас были чёрными и рассыпали искры.

– Теперь есть. Он самый несчастный человек из всех, что я встречала. Он не может бросить свою сумасшедшую жену, а женщина, которую он любит, сидит по ложному обвинению в убийстве. Влад всех юристов в городе на ноги поставил, но дело плохо.

– Почему?

– Эсфирь приходила в тот вечер домой за вещами, они с Иваном опять ругались. Соседи слышали, как она говорила, что не отступит, что будет судиться за дом. Ушла. А утром его нашли мёртвым, две рюмки на столе, на одной её отпечатки… Никогда я не поверю, что она отравила Ивана, но даже если предположить, что дойдя до края, она это сделала, то уж рюмку-то свою она точно забрала бы с собой! Всё шито белыми нитками!

– Это он и сшил!

Алекс долго молчала, потом посмотрела Максу в глаза:

– Я сейчас доварю варенье, разложишь его сам, в те банки, на столике. Я уезжаю в город.

Макс растерялся:

– Как в город? Зачем? Поздно уже…

– Доеду. Поживу пару дней у родителей.

– Но почему… когда ты решила? Из-за чего? Неужели из-за…

– Да. Из-за всего этого. Я не ухожу от тебя. Но я должна спокойно подумать. Меня пугает то, что с тобой происходит!

– Саша, я обещаю…

– Ты уже обещал. Давай побудем немного на расстоянии. С собаками ты справишься?

– Я справлюсь с чем угодно! Но я не собираюсь тебя никуда отпускать!

– Придётся.

– Ты не вернёшься?

– Я вернусь.

Всю ночь Макс не спал, ворочался с боку на бок, страдал, проклинал и ругал себя, на чём свет стоит. Так и не сумев уснуть, поднялся, отвёз сына в школу, возился весь день с собаками, привёз обратно Лёню, и всё это время, каждую минуту, он думал об Алекс.

Вечером Лёня сидел в гостиной над шахматной доской.

– Сынок, мне нужно отлучиться ненадолго… Ты ложись, не жди меня.

– А ты куда?

– Да вот, дела образовались…

– Ты едешь к ней?

Макс кивнул.

– Это хорошо, папа. Верни её назад.

Макс тяжело вздохнул…

Он домчал до северной окраины, спустился в метро, и через полчаса уже шагал по Большому проспекту Петроградской стороны. Лил дождь, под ногами хлюпало, холод проникал под одежду, бродил по телу, колол мурашками.

Макс свернул на узкую улочку, подошёл к дому, посмотрел на нависший над входом в парадную эркер, на другие окна, свет нигде не горел. Красной машинки Макс поблизости тоже не увидел. Парадная открылась, вышла женщина с маленькой карманной собачкой на руках, Макс, с любезной улыбкой, придержал для неё дверь, вошёл, поднялся на второй этаж, надавил на пуговку звонка раз, второй, третий…

«Она могла уехать вовсе не к родителям. В городе у неё много друзей, ведь она здесь выросла. Могла выйти в магазин. Или просто пойти в кино. Она свободный человек, видит Бог, у меня и в мыслях не было сажать её в клетку…»

Он вышел на проспект, зашёл в одно из многочисленных кафе, заказал себе чёрный кофе и бутерброд с лососем на ржаном хлебе. Макс угрюмо жевал нежную рыбу, отхлёбывал из чашки горькую муть, звонко именуемую «Лонг блэк», смотрел в окно на быстро шагающих, сгорбленных под своими зонтами прохожих, и думал о том, что совсем недавно, в августе, они с Алекс были так ясно, прозрачно счастливы, гуляли по городу, взявшись за руки, шагали по этому самому проспекту, потом пришли в дом её родителей и, на полу, возле камина, разговаривали обо всём и занимались любовью до самого утра… Макс изводил себя мыслями. «Неужели это всё?! И я снова один! Как, почему я отпустил эту женщину, радость жизни, тепло, свет?! Макарыч прав, я распоследний дурак! Никогда себе не прощу!»

Он со звоном поставил пустую чашку на блюдце, за соседним столиком обернулись…

Он расплатился, опять сходил к парадной с эркером, в окнах, по-прежнему, было темно. Посмотрел на часы – одиннадцать. Он натянул, поглубже, мокрый капюшон и быстро зашагал к метро.

Глава 9

Прошли выходные. И ещё одни. Ивана похоронили. Алекс не вернулась и не позвонила. Макс ходил чернее тучи. Лёня молчал, вопросов не задавал.

Обычным слякотным утром в конце недели, Макс возвращался из школы. Он въехал в Березень и свернул к продуктовому. Остановился, вышел из машины. Возле магазина, в кружок, стояли несколько человек, все местные. Тут же, на пороге, закутанная в толстый пуховый платок, топталась и продавщица Людмила. Макс поздоровался, ему закивали. Здешний печник, дядька Женя, который, когда выпадал из запоев, был высококлассным мастером своего дела, и сейчас, судя по всему, находившийся в этой светлой полосе, проковылял к Максу, протянул руку, спросил:

– Слыхал?

Максу захотелось развернуться и бежать, чтоб не знать этой новости, не слышать, не чувствовать неотвратимой, уже случившейся потери.

– О чём? – прошептал Макс.

– Толька голубой приказал долго жить!

– Толя?… – побелевшими губами спросил Макс, – Что… что случилось?!

Кружок разорвался, вытянулся в линию, все заговорили, Людмила поддакивала.

– Полез ночью в дом к французу.

– Лестницу свою со двора приволок.

– Нечист на руку оказался.

– Ясное дело, хотел ограбить, пока дочки Боньёвой в доме нет.

– У француза много там всякого добра.

– А ты там был?

– Зачем мне быть? Люди говорят.

– А что взять с голубых?

– Они все такие!

– Какие? Много ты их видела, старая?

– Аморальные.

– Ничего святого!

– Он с лестницы грохнулся, назад, плашмя…

– Затылком на камень, а сверху на него эта самая лестница шмякнулась!

– Его Милка Вальтерова нашла.

– Вальтер тоже хорош, гусь лапчатый, считай, на дочери женился!

– А тебе завидно?

– Было бы чему! Вобла сушёная!

– Милка красивая.

– Моль с рыбьими глазами. Чухонцы, они же нас всю жизнь терпеть не могут!

– Она эстонка.

– Какая разница?

– Толик Богу душу прямо там, на месте отдал. Не мучился.

– Не нужна Богу такая душа! Это наказание! Так с каждым содомитом будет!

– У тебя, старая, вроде муж в восьмидесятых с крыши сорвался? Выходит, тоже содомит был?

Началась склока. Макс дальше слушать не стал, ушёл. Сел в машину. Сидел долго, потом завёл мотор, поехал к Вальтерам. Мила свернулась под пледом в плетёном кресле на крыльце. Она смотрела перед собой и курила мужнину трубку.

– Мила… – сказал Макс, поднимаясь, – Расскажи мне…

– Рассказывать нечеко, – меланхолично говорила Мила, выпуская аккуратненькие баранки дыма и внимательно наблюдая, как они исчезают в промозглом сыром воздухе, – Я шла из леса, решила пройти через твор Понье, там лежал Толя. Я тумала, что он пес сознания, он тёплый пыл, как живой. Трясла еко. Попежала за Серкеем. Он сразу понял, что Толя умер, закричал, так кромко, хрипло, и голос не еко… – она зажала трубку в зубах и по очереди погладила свои руки от кисти до плеча, – Мурашки по коже…

– А что ты делала в лесу?

– Якоты искала.

– Какие ж ягоды в это время?!

Она удивлённо выгнула брови:

– Клюква есчо есть. А что?

– Нет… ничего… Это я так. А где Андрей?

– Там. В Колупятне. С Серкеем…

– Хорошо. Съезжу к ним.

– Корошо, – спокойно сказала Мила и продолжила пускать колечки.

В доме Сержа с Анатолем Макс прошёл через кухню, где так недавно его наряжали в свои одежды хозяева, заглянул в гостиную. Там, на большущем угловом диване лежал Серж, белее снега, с закрытыми глазами, а рядом сидел Макарыч и гладил его по плечу. Макс подошёл.

– Здравствуй, Паша! – прошептал Вальтер.

Макс посмотрел на Сержа, тоже шёпотом спросил:

– Он спит?

Макарыч замотал головой:

– Нет. И таблетки пить отказывается, даже валерьянку! Скорая была, предложили ему укол, так он убежал от них, спрятался…

– Хочешь, я тебя сменю? – шептал Макс.

– Я всё слышу, – не открывая глаз, сказал Серж, – Не надо возле меня дежурить, я ничего с собой не сделаю.

– Здравствуй, Серёжа! – Макс сходил за стулом, поставил возле дивана, сел, взял Сержа за руку, – В такое время кто-то должен быть рядом.

– А чем вы можете мне помочь?! – Серж открыл глаза, из уголка к виску побежала слеза, – Кто мне его вернёт? Ничего уже не будет, ничего! Увезли, положили в холодильник, а потом землёй засыпят и забудут все! У нас никого не было кроме друг друга, от нас даже родители отвернулись, родные матери! Его бабка, которая его фактически вырастила, прокляла его, сюда к нам специально за этим приезжала… Бог им всем судья! А мы верили в будущее, готовились к эмиграции…

– К эмиграции? – удивился Макарыч, – А зачем?

– Андрей, здесь нам никто и никогда не даст ребёнка. Толя деревенских детей живописи учит… учил… – он всхлипнул, – Учил детей, и его сколько раз проверяли, не устроил ли он тут вертеп! А мы просто хотели семью, хотели усыновить малыша… Здесь это невозможно! Костное, ортодоксальное общество!

– Ты, брат, меня прости за откровенность, – негромко сказал Макарыч, – но я считаю это правильным.

Макс, глядя на свои руки, кивнул:

– Я тоже.

Серж резко сел на диване:

– Я знаю. Вы оба всегда говорили правду, то, что думаете, и я вам благодарен. Это честно. Но люди-то все разные! Вы никогда нас не поймёте, вы отцы, для вас всё так естественно и просто, вы даже не осознаёте, какое это счастье, когда есть дети, и какой мрак и безнадёжность, когда их нет и не будет! Мы любили друг друга, не изменяли, жили душа в душу, и воспитали бы ребёнка в мире и радости, а не то, что этот ваш Влад! Блядун, садист и просто сволочь, получил за так двух прекрасных талантливых девочек! Я знаю, о чём говорю, они ведь учились у Толи! Замечательные восприимчивые дети, открытые миру, достались ему даром, без хлопот, как и всё в этой жизни! Это из-за него Толя погиб!

Макарыч с Максом переглянулись:

– Почему из-за него?

Серж закрыл лицо руками, замотал головой:

– Я должен был его остановить, остановить эти шпионские игры!

– Какие игры?

– Он несколько раз видел Покровского возле коттеджа Бонье, всё говорил мне, что в доме что-то происходит, и Влад неспроста там крутится. А вчера он мне сказал, что хочет кое в чём удостовериться, и после всё расскажет. Последнее, что я от него слышал, было: «Ты просто упадёшь, когда узнаешь!» Упадешь…

Серж зарыдал в голос, Макарыч принялся его неуклюже обнимать, Макс побежал за водой. Расплескал половину по дороге. Напоили Сержа. Потом, с грехом пополам, заставили-таки его выпить снотворное. Прошло не меньше часа, прежде чем Серж, наконец, стал затихать, закрыл глаза, ровно задышал.

– Нужно быть здесь, когда он проснётся, – хмуро сказал Макарыч, – Это самая страшная минута, когда в себя приходишь после сна и понимаешь, что катастрофа никуда не делась. Плавали, знаем…

– Я могу с ним посидеть.

– Давай так, Макс. Ты сейчас тут оставайся, а я пойду к Милке, проверю как она после всего этого. Потом вернусь.

– Я был у вас. Она очень спокойная. Сидит, курит…

Макарыч замотал головой:

– Эта балтийская невозмутимость лишь верхушка айсберга. Внутри моей Снежной королевы кипит вулкан, уж ты мне поверь! Она вся на эмоциях, на чувствах… Я после нашей первой ночи два дня в себя не мог прийти, сразу решил, что женюсь! – он вздохнул, – Ну, договорились?

Макс кивнул. Макарыч ушёл.

Макс сварил себе кофе, выпил, похрустел галетами, которые лежали тут же на столе. Задумался.

«Серж считает, что Толик выслеживал Покровского. Влад каждое утро возит девочек на занятия, а что он делает потом неизвестно никому. В офисе он, по его же словам, появляется раз в год по обещанию, жену, уезжая, запирает в доме. У него развязаны руки. Почему он это делает, зачем рыщет по посёлку, зачем ему дом француза? И зачем Мила сегодня ходила в лес? Ягод давным-давно нет, декабрь на носу! Что-то не то здесь…»

Макс сварил вторую чашку кофе, сел у окна, стал пить, глядя на унылый серый пейзаж за стеклом.

«Вот я Влад Покровский. Машину бросил на обочине шоссе, на мне плащ в пол, капюшон надвинут на глаза. Иду по лесу. Лес пустой, но если кого и встречу, то чёрта с два узнают. Мох чавкает, следов не оставляю, делаю, что хочу! Я одержимый. Могу следить за своей женой, могу уличить её в непослушании, например в том, что она, не спросившись, выходила из дома и потом наиздеваться всласть. Могу встретиться с очередной любовницей. Могу околачиваться возле дома Бонье, а может и в самом доме, с дочерью француза… Да. Всё это очень просто, ведь тут не город, камер не навешено и делай, что душе угодно!»

Макс сполоснул свою чашку, повесил её на крючочек над мойкой, заглянул к Сержу – тот спал. Макс постоял, глядя на него, вздохнул, пошёл наверх по широкой лестнице. На втором этаже он оказался впервые. Из просторного светлого холла с большим панорамным окном и отделанной натуральным мрамором печной трубой, вело три двери – ванная, спальня хозяев и кабинет Анатоля, в котором он корпел над своими дизайнерскими проектами. Дверь в спальню была приоткрыта, Макс заглянул – полумрак, занавешенные окна, неубранная постель. Он снова тяжело вздохнул – совсем недавно, несколько часов назад, здесь спали два любящих друг друга человека, они строили планы на будущее, были счастливы и радостны, и всё оборвалось в один миг, для обоих, бесповоротно и навсегда. Макс вспомнил о своей большой кровати, которая без Алекс стала такой холодной, такой пустой. Он скучал неимоверно, его крутило и ломало без неё, эта женщина проникла к нему в кровь, в душу, он так хотел вернуть её жгучую пряную любовь, был умереть готов за это!

«Поеду вечером в город. Разыщу. Уговорю».

Макс, маясь от бездействия, зашёл в кабинет Анатоля, сел к рабочему столу у окна, стал смотреть на двор напротив.

«Что происходит в этом проклятом доме? Что связывает с этим местом Влада? И что там делал Анатоль, зачем полез в окно, не поленился принести со своего двора тяжёлую лестницу?»

Макс запнулся взглядом за подоконник. Встал, обошёл стол. Между прозрачными горшками с цветущими орхидеями лежал бинокль.

«Ночного видения. Не тепловизор. Нужен отражённый свет. Так. Серж над своей калиткой ещё весной поставил большой фонарь, как на шоссе, он освещает и часть двора Бонье. Работает с пульта, хорошо помню, как Толик хвастался таким удобством… Того света, что попадает на двор француза, достаточно, чтоб разглядеть происходящее там. Какое происходящее? – спросил себя Макс, пожал плечами, – А чёрт его знает! Но что-то есть, что-то есть…»

Макс снова сел, обвёл глазами царивший на столе рабочий беспорядок – монитор с клавиатурой, бумаги, журналы, цветные карандаши в стакане, какие-то наброски, коробка леденцов, стакан в серебряном подстаканнике с недопитым чаем, ежедневник…

Макс взял в руки небольшую книжечку в дорогой кожаной обложке, открыл, принялся листать.

Даты, встречи, телефонные номера, карандашные рисунки, сделанные на скорую руку. Макс равнодушно пролистывал книжечку, пока глаз не выхватил слово «Эжени»…

Анатоль следил за домом напротив давно, не первый день, а может быть не первый месяц. С чего началась эта слежка, из дневника понять было невозможно, но что-то его насторожило, заставило купить недешёвый шпионский прибор, записывать междометьями свои наблюдения. Здесь была и призрачная, появляющаяся и исчезающая дочь Бонье, и Влад, который, похоже, наведывался внутрь, в сам дом, и Снежа, преследующая своего мужа, и ещё три женщины – Эсфирь, Амелия и Алекс.

Макс, прочтя слова «жена Максимова», сперва, подумал «Юля». Но тут же сообразил, что Анатоль даже не был знаком с его первой женой. В ежедневнике было всего несколько строчек-рассуждений об этих трёх женщинах.

Сначала: «Похоже, Влад уговорил уже всех троих, поразительная способность притягивать любовь. Максимова жалею, но вмешиваться не буду». Потом под этим мелко, чтобы влезло, приписано: «Я ошибся, тут не то!» Дальше шли даты встреч с каким-то особенно привередливым заказчиком, непечатные эпитеты к его личности и довольно похабное его же, судя по всему, карандашное изображение.

Потом была странная заметка: «Все четыре добрые русалочки, но только одна рыбка…»

Обрывались записи сегодняшним утром:

«Попалась на крючок!»

«Он что-то увидел в свой бинокль, рано утром, в темноте. Фира сидит в СИЗО. Снежа заперта в комнате с решёткой. Дочь Бонье неизвестно где. Саша в городе. Мила… Мила ходила в лес, хотя там давно пусто».

Послышался шум подъезжающей машины, Макс открыл окно, свесился над подоконником – к дому ехал Вальтер. Макс захлопнул раму, задрал свитер, сунул книжечку за пояс джинсов. Напоследок окинул взглядом комнату, вышел, стал спускаться вниз.

– Что он? – спросил вошедший Макарыч.

– Спит.

– Хорошо. Иди, Паша, у тебя дела, щеночки…

– Как Мила?

– Дома. Мотьку дрессирует. Вроде бы в порядке.

– Зачем она в лес пошла?

– Всё надеется клюкву найти! Говорит в Меэникунно они с матерью чуть ли не до зимы её собирали… Такая упрямая! Я ведь уже купил ягоду и даже наливку поставил…

– Ясно. Пойду я, Андрей…

…Макс вошёл в свою калитку и остановился – во дворе стояла красная машинка, в доме горел свет. Он постоял, потом, с гулко бьющимся сердцем, зашагал к крыльцу. В гостиной на диване, с чашкой чая в руках, по-домашнему поджав под себя ноги, сидела Алекс.

– Ты вернулась…

– Я ведь говорила, что вернусь, – она протянула ему пальцы, – Иди ко мне.

Он сел, забрал у неё чашку, поставил на пол, стал целовать глаза, губы, шею, плечи… Незаметно вытащил из-за ремня ежедневник, тихо уронил на пол, загнал ногою под диван.

– Я так сильно соскучилась по тебе… – шептала Алекс.

– Не сильнее, чем я, – хрипло бормотал в ответ Макс, стягивая свой свитер.

– Паша… – лепетала она с закрытыми глазами, – Ведь нужно за Лёней в школу ехать… разве нет?

– Поеду… Попозже… Подождёт… – дышал ей в ухо Макс, она тихо рассмеялась…

…Макс пулей выскочил из дома, на двор уже наползали ранние зимние сумерки. Алекс осталась готовить ужин. Максу она выдала длинный список продуктов, велев им с Лёней по дороге из школы зайти в магазин.

Проезжая мимо дома Покровского, Макс бросил взгляд наверх – в проёме окна, в свете, настольной лампы, склонив голову, сидела Снежана.

«Читает… – подумал Макс, – С детства глотает книгу за книгой. Значит, она точно провела весь день дома. Только она»…

… – Когда ты приехала? – спрашивал Макс, прижимая к себе шёлковое вожделенное тело, перебирая пальцами волосы, глядя в любимые янтарные глаза.

– Утром. С Фирой.

– С Фирой? – оторопел Макс, и даже целовать её перестал.

Алекс кивнула:

– Да. Она под следствием, но её отпустили из СИЗО. Влад сотворил настоящее чудо!

– Что ж… Похвально… – ровно сказал Макс, – А как ты с нею встретилась? Не знал, что вы подруги!

– Я ей позвонила, просто наудачу, и она меня попросила поехать с ней – мы были здесь рано утром, ещё затемно, но ты уже уехал. Она боялась заходить в свой дом, он ведь там умер, в гостиной…

Макс нахмурился:

– А я-то дурак подумал, что ты вернулась из-за меня!

Она обняла его, прижалась:

– Я вернулась из-за тебя. Никакая Фира не уговорила бы меня вернуться, если б я этого не хотела. Я скучала, Пашенька, и я люблю тебя. Теперь я это точно знаю!

…Макс, наконец, выехал с расхлябанных поселковых дорожек на шоссе.

«Сегодня утром все они были здесь, в Березени – Снежа, Фира, Мила и Саша… Русалки… Чёрт! Что же он имел ввиду?!»

Вопросов было очень много, вот только задавать их Алекс он не стал. Потому, что боялся, боялся того, что она рассердится и уйдёт, и теперь уже насовсем, а отказаться от неё он уже не мог, не в его это было силах.

Когда Макс рассказал ей про Анатоля, она только печально кивнула и сказала:

– Да, я знаю.

– Откуда?

– Это ведь деревня, Паша.

Вот и весь ответ.

Вечером они сидели втроём за столом и ужинали, совсем как раньше. Лёня рассказывал про школу, про то, что он уже очень быстро ходит с одной палкой, про математику, шахматы и школьную столовую. Алекс внимательно слушала, задавала вопросы, гладила за ушами, лежащего у неё на коленях Викинга, кот утробно гудел. Бом разлёгся под столом, положив голову на её бархатные тапочки с меховыми шариками. Макс пил чай и довольно улыбался.

«Она хозяйка нашего дома. Это моя женщина, одна и до конца дней. Пусть всё будет, как в сказке, и только смерть нас разлучит…»

Глава 10

– Радость моя, совсем немножко осталось… Устала? Сапожки у тебя на каблучках… – причитал Макарыч, ведя Милу за руку.

Они свернули с громыхающего Суворовского на неожиданно тихую улицу, пошли гуськом по узкому тротуару.

– Макарыч, а почему сюда-то? Час уже петляем! – говорил, скорее обращаясь к остальным, чем к Вальтеру, откуда-то сзади, Макс. Он обнимал за плечи дрожащую Алекс.

– Пришли! – торжественно возвестил Макарыч и открыл дверь кафе под невзрачной вывеской, – Проходите!

По одному и очень быстро, все поднялись по ступенькам – Мила, Алекс, Макс, Серж и, замыкающим, Макарыч.

Метрдотель провёл их в небольшой уютный зальчик с круглым столом, ковром, диванчиком, неярким светом и тихо льющейся из динамиков музыкой.

Алекс закрыла глаза, улыбнулась:

– Тепло… Нет-нет, Паша, я ещё пару минут в куртке побуду…

Мила, тоже не снимая пальто, не вынимая из карманов рук, села на диванчик. Макарыч гибко встал перед ней на одно колено, снял с её прекрасных стройных ног высокие сапоги, поставил к батарее под окном, принялся разминать ей ступни. Мила благодарно кивнула. Макарыч вздохнул:

– Похороны… Всегда это и страшно и трагично, даже если столетнего старика хоронят. А в моём родном городе, почему-то похороны ещё в сто раз страшней! Всегда это холод, ветер, небесные хляби и прочее, причём даже в июне! Сейчас посидим, помянем по-человечески – я ещё утром этот зал заказал, чувствовал, к чему дело идёт. И, если хочешь знать моё мнение, Серёжа, даже и к лучшему, что нас туда не пустили! Дали попрощаться – и на том спасибо…

Серж, очень бледный, похудевший и заросший бородой, только махнул ладонью куда-то в пространство, будто отпуская грехи всем неразумным людям.

Вошёл официант с подносом глинтвейна в руках, все разобрали стеклянные бокальчики с ручечками, посмотрели на Вальтера.

– Хорошо, что стоя. Может, и не положено, вином горячим поминать, но сначала согреемся, а потом уж… – он помолчал, – Потеря невосполнимая, Серёжа. Сил тебе и крепости. Не должны молодые умирать. Хороший был мужик Анатолий Викторович, и все мы, здесь собравшиеся, это знаем. Пусть земля ему будет пухом.

Выпили. Официант с помощницей принесли закуски.

– Ну-с, если дамы немного оттаяли, то давайте к столу, – пригласил Макарыч.

После третьей рюмки женщины зарозовели, а Сержа немного отпустило, и он смог говорить.

– Ты сказал, что продаёшь дом? – спросил его Макс.

Серж кивнул:

– Половина дома принадлежала Толе, он не оставил завещания. Теперь родные требуют свою часть…

– Кто пыла эта ветьма, которая прокнала нас с поминок?

– Это бабка его, у которой он в детстве жил. Родители работали много…

– Сколько же ей лет? – изумилась Алекс.

Серж усмехнулся:

– Девяносто пять, кажется… Но силы ей не занимать! Это ведь она выдумала, что я его по голове ударил, а потом всё обставил, как несчастный случай. Следствие открыли. Потому его и не хоронили так долго.

– Какая злопа у такой старой женщины! – флегматично качала головой Мила, – Ей пы о туше тумать… Скантал на похоронах внука! Я тумала она упьёт меня своей клюкой.

– И как ловко её успокоил Покровский! – недоуменно пробормотал Серж, – Мне она плюнула в лицо, а с ним послушно пошла под ручку. Я, грешным делом, подумал даже, что они знакомы…

– Наш Владик очарует крокодила, – вздохнул Макарыч, – Его-то не прогнали, сидит сейчас, небось, во главе стола! Зачем он вообще туда явился?!

– Ещё и вырядился, как конферансье, – крутя в пальцах фруктовую вилочку, вставил Макс.

– Я тумаю, папушка решила, что он какой-то претставитель купернатора.

– Может и так, – усмехнулся Серж, – А вы заметили, как выглядела Снежа?

Все закивали.

– Она мне напомнила себя прежнюю, какой была до замужества, – сказал Макс.

– Та. У неё, оказывается, такие красивые, тлинные русалочьи волосы! И фикура в этом чёрном платье…

Алекс подпёрла подбородок кулаком:

– Я совсем опьянела с мороза… Андрей, не наливай мне больше. Влад оставил Фиру.

– Как? – Мила округлила глаза.

– Кто бы сомневался! – пробормотал Макс.

Алекс вздохнула:

– Он ведь не ушёл к какой-то другой женщине, Паша. Он сделал это ради детей.

– Какое благородство! – Макс продолжал играть с вилочкой.

– Из-за детей? – переспросил Макарыч.

Алекс кивнула:

– Да. Снежана… Беззащитная, нежная и удивительная Снежана, сказала ему, что если он не бросит Эсфирь, то ей придётся пойти в органы опеки и у них заберут девочек. Она, конечно, знает, где надавить. Теперь Снежана расцвела, вы сами её сегодня видели.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Серж.

– От Фиры. Так ей сказал Влад.

Мужчины быстро переглянулись, Макарыч прокашлялся:

– Что ж… такое очень даже может быть. Мужики, зачастую, сохраняют брак ради детей. Давайте ещё по одной на ход ноги?

Серж решил сегодня заночевать в городе, у друзей.

– Нужно, потихоньку, отвыкать от того дома. И я хочу завтра с утра сходить на кладбище, поговорить с ним…

– Поговори, Серёжа, поговори… – Макарыч похлопал его по спине, потом обнял, женщины заплакали, Макс, разомлевший после водки, шумно сморкался в большой клетчатый платок. Макарыч окинул всех быстрым взглядом и объявил срочную эвакуацию. Проводили Сержа до Восстания, он, весь сгорбившись, побрёл к метро, остальные сели в такси.

Макарыч развернулся с переднего сиденья:

– Какие это уже по счёту похороны?

Макс задумался.

– Шестые. Нет, восьмые…

– Звёзды что ли как то не так стоят? – пробормотал Макарыч.

Мила зевнула:

– Высокостный кот.

Алекс положила Максу голову на плечо:

– И ещё это затмение…

– Антрюша, я тоже к Максу привалюсь, нету сил… – пробормотала Мила.

– Привались, привались, – усмехнулся Макарыч.

На левом плече дремала Алекс, на правом сопела Мила, Макс смотрел на набегающую на лобовое полоску асфальта и думал:

«Что сегодня кричала эта злобная старуха, бабка Анатоля? Что внука убили. Убийство, выданное за несчастный случай… Ведь так оно и есть, вот только Серж здесь ни при чём. Кто-то, кто был в доме, кого выследил Толик, притаился в комнате. Толя, за каким-то чёртом, полез в окно, а этот кто-то просто толкнул лестницу, и всё, затылок в крошку о гранитные камни! И не тот ли это, кто сегодня с таким искренним сочувствием говорил с родственниками покойного, а нас будто и не замечал? Красивая холёная сволочь в дорогом костюме! И Снежа! Она ведь вся светилась! Глупая, наивная простота, неужели она до сих пор верит ему?! Непостижимо!»

…Макс проснулся среди ночи. Долго лежал, глядя в чёрный потолок, Алекс тихонько дышала ему в плечо. Он осторожно высвободился из её объятий, оделся, вышел из комнаты. В кухне сварил крепкий кофе, налил в него много жирных сливок, чуть не залпом выпил. Поставил чашку в раковину и пошёл к лестнице возле входной двери.

Он поднялся на второй, «летний» этаж, которым почти не пользовался, приводя в порядок лишь для редких визитов матери с семьёй. В квадратном тамбуре Макс выдвинул нижний ящик деревянного комода. Здесь хранилось вышедшее из употребления постельное бельё и полотенца, которые Макс никогда не выбрасывал и использовал в псарне.

Макс запустил руку в холодные простыни, нащупал металл, вытащил. Он сидел на корточках и смотрел на связку у себя на ладони. Ключи, которые он ещё весной взял с подоконника умершей Татьяны Покровской.

Макс смотрел на ключи, на изящные брелоки – пирамидка и скрипичный ключ. Смотрел долго. Потом покачал головой, засунул связку, поглубже, обратно в бельё, задвинул ящик.

Было уже пять утра. Возвращаться в постель не было смысла, Макс знал, что не сможет уснуть. Он спустился на первый этаж, оделся в рабочую одежду и пошёл к собакам…

…Через неделю после похорон Анатоля Серж уехал из Березени. На прощанье он зашёл к Максу, тот был дома один, Алекс отправилась с Милой за покупками, Лёня целыми днями пропадал в школе – готовили постановку к Новому году.

Серж был мрачным, но говорил спокойно, дружелюбно:

– Снял домик в Сысоеве, по соседству. Буду рад, если заглянете в гости.

– Почему в Сысоеве?

– Не хочу в город возвращаться – шум, суета… Тишины хочется, а в старом доме жить не могу, да и Толина родня наседает.

– Должно пройти полгода, чтоб им вступить в права наследства, разве нет?

Серж махнул рукой:

– Не могу я бороться, Паша! Живу-то из последних сил… – он вздохнул, – Да и тяжело мне там, всё о нём напоминает, окно столовой выходит прямо на то место, где он погиб… Стараюсь не смотреть туда, а глаза сами так и тянутся! – Серж придвинулся к Максу, зашептал, – Она приходит по ночам, как призрак…

Макс замер, сглотнул, тоже шёпотом спросил:

– Кто?

– Она. Эжени. Он бросил её в раннем детстве, больную, и теперь она мстит!

– Постой… Больную?

Серж кивнул, он стоял вплотную, глаза горели ужасом. У Макса по спине побежали ледяные колючки.

– Да, больную, Паша. Он проговорился… Помнишь, зимой, та огромная ёлка упала на линию и мы всей деревней два дня сидели без света? Да… Сидели без света, генератор старый у нас с Толей, дай Бог на холодильник нарабатывает, делать нечего, пивбар без электричества тоже закрыт, и темнеет уже в четыре… Владимир пригласил нас к себе, говорит, давайте, мол, проведём вечер, как в Пиковой даме, со свечами, за картами и вином. Получилось, правда, не совсем хорошо, нажрались мы, как поросята, и немудрено – чуть не сутки от него не выходили, выпивки – хоть залейся, Марина закуски подносила…

– Марина была с вами?

– Всё время. Она компанейская оказалась тётка, с юмором, да и не старая совсем. С нами выпивала, но по чуть-чуть, даже потом погадала нам на картах… Под утро все уже лыка не вязали, Игорь Иванович, тот, вообще, на полу уснул! Я в первый и в последний раз видел Владимира таким пьяным! Он раскис, пустил слезу, сказал, что совершил много ошибок, а теперь отвергнут, чуть не проклят, на все попытки примирения получает отказ. Всё в таких вот оборотах речи, я это хорошо запомнил… Говорил, что не ценил, что ему дала жизнь и бедную больную девочку бросил на произвол судьбы. Потом и вовсе разрыдался, принялся меня обнимать, нести какую-то чушь про то, как повезло моим родителям, что у них есть сын, и сказал, что если б у него вместо Эжени родился мальчик, то вся жизнь пошла бы по-другому. А Марина, видимо, знала что-то, она ведь много лет работала у него, и, помню, как она сказала про дочь Владимира: «Для женщины это такое несчастье, сломана вся жизнь! И с нормальной-то головой замуж не выйти!» и тоже заревела. Марина под хмельком уже была, конечно…

– А чем она была больна, дочь Бонье?

– Не знаю… Но если, со слов Марины, у неё было «что-то с головой», то ведь у них там, в Европе, другие законы и человека с отклонениями не так-то просто упечь в психушку! Такие люди ходят среди мирных граждан, а потом из новостей мы узнаём, что некий обыватель перерезал всех своих соседей, публика охает и ахает, но оказывается, что он с детства на учёте состоит, или как это у них там называется…

– И… что?

– И вот, она выросла, приехала и мстит! Убила отца, его брата, домработницу, а теперь не может остановиться! А Влад Покровский ей помогает.

– Влад? А зачем ему?

– Я не знаю. Но он ходит в этот дом. Он с ней спит. Помяни моё слово – они доведут Снежану до самоубийства, потом он женится на Эжени, захапает всё Володино наследство, да и укатит в Париж! – Сержа потряхивало, – Мне страшно, Паша! Я боюсь оставаться в своём доме, рядом с ними, я уже неделю не сплю, потому и уезжаю! Я видел ночью на чердаке огонёк свечи и женскую тень… Женщина там танцевала… Танцевала, Паша! Это призрак…

Серж, едва живой от страха, почти задыхался. Макс, тоже порядком перепуганный всей этой чертовщиной, пытался его успокоить:

– Серёжа, дружище… Не думай, будто я тебе не верю… Но призрак! Мы же образованные люди!

– Да-да, я знаю… Но есть многое на свете… Необъяснимое! Толе двадцать лет назад цыганка нагадала, что он взлетит и разобьётся! И он полётов как огня боялся, только поездом ездил! А был образованным не меньше нас с тобой! И всё-таки разбился!

Серж рывком прижал к себе Макса и заплакал ему в плечо.

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» крутилось в голове, когда Макс вечером готовил ужин в ожидании Алекс и Лёни из школы.

Лёня за столом был очень возбуждённым, его буквально распирало от радостных новостей.

– Школьная ёлка будет в последнюю субботу. И ещё мой литературный кружок устраивает пушкинский бал-маскарад, во дворце… мм… – он посмотрел на Алекс.

– Белосельских-Белозерских.

– Да. Я буду стариком.

– Почему стариком? – удивился Макс.

– Ну, у меня же палка.

Макс посмотрел на Алекс, она улыбалась, из глаз лился янтарный свет:

– Нужно обыграть его палку. Придётся раскошелиться на трость с набалдашником. Костюм я ему сделаю сама. Необходимы парик и жабо. Будет Сен-Жерменом на балу. Ещё надо смастерить три большие карты – тройка, семёрка, туз. А Любочка будет молодой графиней, которой он открывает секрет.

– И мне не нужно будет танцевать, папа! Буду ходить с хитрым лицом по залу, и махать картами.

– Здорово вы это придумали! – восхитился Макс.

– Это всё Алекс.

– Для чего-то я столько лет училась в академии, вот, пригодилось, наконец! – рассмеялась Алекс, Макс не сводил с неё глаз.

Поздно вечером, когда Лёня ушел к себе, они сидели в гостиной на диване, смотрели на затухающий камин и строили планы на новогоднюю ночь.

– Я написала списочек подарков – Лёне, Андрею и Миле, чтоб после курантов достать их из-под ёлки.

– Хорошо. Ещё кого-нибудь пригласим?

– Ты хочешь?

– Я подумал… Фира одна в доме, да и Сергей…

Алекс подёргала мочку уха:

– Зови, я не против. Но не знаю, придут ли. Фира похоронила мужа, Серж… тоже. Почему Серж уехал? Он имеет право жить в этом доме!

– Ему тяжело там, Саша. Всё напоминает о Толике. И ему кажется, что на новом месте ему станет легче.

Алекс вздохнула:

– Да, я знаю, о чём ты. Но это всего лишь иллюзия. Куда бы ты ни поехал, всегда берёшь с собой себя. Наступает временное облегчение, а потом всё по новой, и сильнее… Что ещё тебе рассказывал Серёжа?

Макс улыбнулся, поцеловал её возле уха раз, другой, запустил руку под пушистый купальный халат.

– Больше ничего. Пойдём-ка, детка, спать…

Глава 11

Макс ехал из леса. Через весь салон его внедорожника, от лобового, по сложенным пассажирским сиденьям и зависая макушкой в багажнике, лежала и одуряющее пахла хвоей колючая зелёная ёлка. Дерево было очень жалко, но Макс знал, что весной в этой части леса, под высоковольткой, пройдёт масштабная вырубка и бедной ёлочке всё равно придётся пропадать. Потому-то он и согласился поставить в этом году в доме живую ель, и сегодня, с утра пораньше, выправил себе порубочный талон.

Макс приехал домой, ёлку оставил во дворе, решив, что хоть снег так и не выпал, но на лёгком морозце она сохранится лучше и потом дольше порадует их дома – обязательно до Рождества, а может и до Старого Нового года.

Макс вошёл в дом – тихо, пусто. Лёню он ещё утром, по дороге в лесничество, отвёз к приятелю в соседнюю деревню – мальчики готовили сложный номер с фокусами к праздничному вечеру в школе. Когда они уезжали, Алекс оставалась в доме. Макс сходил в псарни, но там её тоже не было.

Он вернулся к дому, постоял посреди двора, покрутил головой, вздохнул, вышел за калитку и быстро пошёл к дому Бонье.

Совсем недавно казавшийся таким уютным лесной тупик, теперь, после смерти Бонье и Анатоля и отъезда Сержа, выглядел мрачным и запущенным. Макс посмотрел по сторонам – никого. Он обошёл забор француза по периметру, но не нашёл никаких следов, да и мудрено было бы что-то обнаружить на замёрзшей в камень грязи, листьях и траве. Макс зашёл во двор через калиточку со стороны леса. Постоял, глядя наверх. Пожал плечами, зашагал к дому напротив.

Ворота Старой Голубятни были закрыты, но калитка была заперта на простенькую щеколду изнутри. Макс просунул руку между прутьями, открыл, сходил за дом, вернулся, волоча тяжёлую деревянную лестницу. Во дворе Бонье он приставил лестницу к окну на втором этаже, медленно, осторожно поднялся, сложил ладони вокруг глаз, прижался к стеклу. Разочарованно вздохнул – ничего не разобрать! Кисейные занавески висели плотно, частой гармошкой, и ясно было, что даже если б он догадался взять с собой фонарик, то свет всё равно не пробился бы через эту кружевную трясину.

Макс спустился вниз, лестницу уложил тут же, вдоль гранитного фундамента, пошёл со двора тем путём, что и пришёл – через лесную калитку, резко обернулся – занавеска едва заметно колыхнулась. Макс стоял с минуту, глядя на окно, потом медленно зашагал прочь от этого места.

«Никакого сквозняка там быть не может. Или я, действительно, сошёл с ума или там кто-то живёт!»

Он подошёл к забору своего дома – темно. Рядом, у Стрепетовых – то же. Он дошагал до дома Покровских – Снежа была у себя наверху, читала при свете лампы, машины Влада под навесом не было.

«Опять запер её!» зло подумал Макс, свернул наискосок, пошёл к Вальтерам.

Макарыч в гостиной играл на трубе.

– Паша! – обрадовался Вальтер, – Заходи! Чайку выпьем!

– Нет, Андрюша, я на минуту, просто мимо шёл. Мне скоро за Лёней ехать, темнеет…

– Да, брат! Четвёртый час и уже сумерки! Мороз бы что ли ударил, хоть солнышко увидеть! Висит, понимаешь, в небе это ватное одеяло, второй месяц уже, и свет в доме весь день горит!

– Нам не привыкать, – усмехнулся Макс, – А где Мила?

– Мотьку дрессирует. В городе. Каждый день, считай, его туда возит, приучает к городской среде – магазины, переходы…

– А метро?

– Обязательно! Разрешение получим и сразу после праздников начнём.

Макс одобрительно кивнул. Попрощались. Он съездил за Лёней, и когда они вернулись, Алекс хлопотала в кухне.

– Привет, ребята! Сейчас ужинать будем!

– Я выучил новый фокус! – гордо сказал Лёня, – И у меня здорово получается!

– Очень хорошо, – с улыбкой говорила Алекс, раскладывая жаркое по тарелкам, – Мойте руки, поедим, и ты нам с папой покажешь свой фокус.

Макс сел к столу:

– Куда ты ходила?

– Никуда не ходила, – она поставила перед ним мисочку с солёными груздями.

– Разве? Я привёз ёлку, хотел, чтоб ты посмотрела, а тебя и нет.

Алекс села, зацепила вилкой гриб, откусила.

– В спальню ты заходил?

– Нет… не хотел разуваться.

– Ну, вот. Я спала, Паша. Такая темень за окном, всё время спать хочется!

– Ясно… – Макс жевал, глядя в тарелку, – А что Эсфирь? Давненько я её не видел.

– Здесь.

– Дом стоит, как нежилой.

– Гуляет много. Ей очень плохо – они расстались с Владиком и из школы она ушла.

– Почему?

– Там узнали, что она под следствием и вежливо попросили написать заявление. Она держится из последних сил… Очень жаль её!

– Да, очень жаль, – эхом отозвался Макс, – Ну, фокусник, наелся? Теперь удиви нас!

Лёня устроил для них настоящее представление: обмотал голову кухонным полотенцем, на манер чалмы, потом попросил у Алекс чёрный карандаш для глаз и густо подвёл веки, в завершение накинул на плечи большой газовый платок в горошек.

– Ты настоящий араб! – восхищённо захлопала в ладони Алекс.

– Удивительно! – Макс ошарашено смотрел на сына, – Капля грима и тряпка на голове и в полутьме я его даже не узнал бы!

Лёня сдержал счастливую довольную улыбку, нахмурился, поднял руку, призывая к тишине:

– Почтеннейшая публика! Прошу внимания! Сейчас перед вами выступит маг и волшебник, колдун всей Месопотамии и Междуречья…

– Нет, – замотала головой Алекс, – Или Месопотамии или Междуречья.

– Скажи просто – приехал жрец, – хохотнул Макс.

Лёня не смутился, солидно произнёс:

– Я готов к конструктивной критике. Номер сырой, а времени мало… – он почесал затылок, – Тогда просто – волшебник, колдун и маг Месопотамии Эрик Вайс.

– Сынок, зачем ты берёшь чужое имя?

– Фокусник не может выступать под своим именем, папа. Таковы законы жанра! Но я подумал, что Эрик Вайс будет лучше, чем какой-нибудь Леон Ошеломительный.

– С этим не поспоришь, – Макс поднял руки, соглашаясь.

– Итак! – Лёня загадочно завращал накрашенными глазами…

…Вечером, уже в спальне, Макс предложил Алекс выпить по бокалу на сон грядущий, она согласилась, он сходил за бутылкой, но до вина дело нескоро дошло. Сначала они решили вместе принять душ, потом, кое-как обтершись одним полотенцем, перебрались в постель, после, уже насытившись любовью, Макс долго, медленно разбирал пальцами её длинные влажные волосы. Она сидела на кровати в чём мать родила, и одной рукой прижимала к себе свои круглые коленки, а другой держала бокал с вином, из которого пила частыми маленькими глотками. Рядом, на тумбочке, горела ночная лампа в красном абажуре, и в её свете налитое тело Алекс мерцало и переливалось персиковым цветом, было бархатным, манящим, Макс чувствовал, что желание уже близко, накатывает, вот-вот и он захочет её снова.

Он взял с пола свой бокал, отпил, вернул обратно, опять запустил руку в копну её волос. Алекс рассмеялась:

– Паша, нет.

– Что – нет?

– У меня нет больше сил. Я сейчас упаду, как пристреленная.

– Как ты поняла? Ты ведь даже меня не видишь!

– Я слышу, как ты дышишь.

Макс усмехнулся:

– Хорошо. Допивай и будем спать.

Но когда они в темноте обнялись под одеялом, она первая стала его целовать и потом, ещё не отдышавшись, всё шептала ему в самое ухо: «Я люблю тебя, люблю…»

Макс забыл всё, о чём хотел с ней говорить, все вопросы, что собирался аккуратно, исподволь задать, и уснул совершенно счастливым…

… 31 утром в доме царила невообразимая суета, Алекс хмурилась, сердилась, Макс не знал с какого бока к ней и подойти.

– Милая, ты скажи, чем тебе помочь и мы всё сделаем…

Она сверкнула янтарём из-под насупленных бровей, Макс отступил на шаг.

– Раньше нужно было помогать! Всё оставили на последний день! Назвали целый дом гостей, а ёлка не наряжена, в доме кавардак, ужин не готов, платье я не выбрала!

Лёня сидел на диване, втянув голову в плечи по самые уши, и растерянно смотрел на отца. Потом тихонько откашлялся, заговорил:

– Алекс… Ёлочку мы сейчас с папой нарядим, и очень даже быстро! Ведь мы все вместе решили, что ставить её будем сегодня…

– Солнышко, а порядок в доме такой, какого тут отродясь не было!

– Всю неделю убирали, – поддакнул Лёня.

– Я все приборы до блеска перетёр!

– Да. А я погладил льняную скатерть и салфетки.

– Да. Скатерть Лёнька так отутюжил, что на ней чемпионат по кёрлингу проводить можно.

– Я ненавижу эту скатерть, папа. Она железная.

– Так и есть, сынок.

– И мы начистили таз картошки.

– Салатов целый холодильник, дверцу не закрыть.

– Гусь набит капустой.

– Ещё студень на веранде.

– И за тортом папа с утра пораньше съездил.

– Кто всё это будет есть? – в отчаянии спросил Макс, Алекс посмотрела на него в упор, он отступил ещё на шаг, – Милая… я имел в виду – всем всё очень понравится, вот увидишь!

– Да, – подлизывался Лёня, – И ты так здорово украсила дом, мы как в сказке тут!

– Да. А твоё красное платье – ты в нём такая красавица, глаз не оторвать!

– Как артистка! – искренне сказал Лёня.

Алекс посмотрела на Макса, на Лёню, и едва заметно улыбнулась. Отец с сыном переглянулись и облегчённо выдохнули…

Гостей ждали к одиннадцати. В девять всё было полностью готово: пушистая ёлка наряжена и сверкает огнями; стол накрыт – хрусталь, фарфор, свечи, только закуски выстави да и садись праздновать; напитки мёрзнут на веранде; гусь томится в духовке.

Из спальни вышла Алекс, краше любой артистки, лучше и желаннее всех женщин мира, в красном платье, в туфельках на каблуке, с лёгким макияжем, с алым лаком на ногтях. Макс замер. Она тихо рассмеялась, сказала:

– Я тебе нравлюсь.

– Это не совсем то слово, Саша…

Вальтеры явились в десять. Макс в ужасе смотрел на две объёмные сумки в руках Макарыча.

– Что там? – спросил с замирающим сердцем.

Макарыч бодро отвечал:

– Шампанское. Нам водочка. Ещё салатики.

– К-какие салатики?… – заикался Макс.

– Девочки между собой договорились, кто и что готовить будет… – говорил Вальтер, помогая Миле снять белоснежную шубку, – Что там, родная?

Мила, с флегмой на лице, поправляла перед зеркалом свои золотые волосы:

– Так. Немноко. Селётка пот шупой, с яплоком телаю. Салат из крапов. Мясной рулет. Кусиный паштет – Антрей очень люпит. Ах, та! Есчо заливное.

Макс решительно рубанул ладонью воздух:

– Все эти миски нам придётся держать на своих головах! На столе места нет!

– Разберёмся… – беспечно махнул рукой Макарыч, – Давайте-ка по рюмочке биттера для аперетиву?

Вскоре в дверь постучалась Эсфирь, прошла в дом, сняла пальто. Она осунулась, была вся в чёрном с головы до ног, но улыбалась и сказала с порога:

– Я сегодня не буду грустить, обещаю, и никому не испорчу праздник, – протянула Алекс пакет, – Саша, там так, по мелочи… Блинные рулетики с сёмгой, салат из маринованной говядины, соус к гусю, как договаривались, сама сварила… – последней она достала нарядную картонную коробочку, – И вот… Единственное национальное блюдо, которое умею делать – суфгания к чаю.

Последним прибыл Серж. Сразу, не снимая куртки, вручил всем маленькие подарочки, Максу отдал квадратную клеёнчатую сумку:

– Это к столу.

– Какого чёрта?! – не выдержал Макс.

Серж пожал плечами:

– Как же можно с пустыми руками на Новый год приходить? Там ерунда, Паша, совсем немного – девушкам ликёр, нам коньяк, конфеты, икра, французский сыр, оливки, ветчина, королевские креветочки в масле…

– А шпроты где?! – строго спросил Макс.

– Шпроты?… – растерялся Серж, – А шпротов нет… А надо было?

Все рассмеялись.

Встретили Новый год очень хорошо, душевно. О потерях не говорили, загадывали на будущее. Лёня показал свои фокусы и сорвал аплодисменты. Макарыч с Милой спели романс. Алекс читала Бродского. Серж с Фирой не напускали на себя показного веселья, но были в этом вечере со всеми, слушали, говорили, пили и улыбались.

После двух ночи оживление спало, потушили верхний свет, зажгли свечи. Вальтеры сидели на полу у камина и курили одну трубку на двоих. Фира пристроилась рядом и смотрела на прогорающие берёзовые поленья. Макс раскатил старое широкое кресло-кровать, в нём дремал Лёня, Алекс сидела у него в ногах с бокалом шампанского и довольно улыбалась. Макс с Сержем расположились на диване, длинно, в полкомнаты, вытянув ноги и потягивая великолепный выдержанный коньяк, принесённый к столу Сержем. Ёлочка мигала всеми цветами радуги, отражаясь в чёрном глянцевом экране выключенного телевизора.

– Хорошо сидим, – довольно вздохнул Макарыч.

– Есчо пы снек пошёл, – мечтательно сказала Мила.

– Да-с, – согласился Макарыч, – Встречаем Новый год, как на Мадагаскаре, с зелёной травой.

– Обещают снег на Рождество, – задумчиво сказала Фира.

– Второй месяц обещают, – махнул рукой Макарыч, – Ребятишкам ни на лыжах, ни на санках не покататься! Вы идёте на представление в Сочельник?

– Куда? – спросил Макс.

– В клуб, Паша, – сказала Алекс, – Я тебе говорила. Рождественская сказка. Наши местные дети сами готовят постановку.

– Да, – кивнул Макарыч, – С декорациями, с гримом. Говорят, Покровский для своих детей костюмы чуть не в Мариинке напрокат взял!

Фира усмехнулась:

– Не в Мариинке. В ТЮЗе.

– А что ставят? – спросил Макс.

Макарыч взял у жены трубку, почмокал губами.

– Про дары волхвов.

Макс насмешливо фыркнул:

– Какие такие особенные костюмы нужны, чтоб О. Генри поставить?

Макарыч, молча, смотрел на Макса.

– «Тары волхвов», Антрей, – спокойно сказала Мила.

– Ах, это… Часы, волосы… Нет, Паша. Они ставят библейскую историю про рождение Иисуса. Влад тоже будет играть в постановке.

– Бога-отца? – не удержался Макс, Алекс бросила на него строгий взгляд.

Фира нежно улыбнулась:

– Балтазара.

– Ясно, – Макс смотрел на огонёк свечи сквозь свой коньяк.

– Мы обязательно пойдём. Все втроём, – сказала Алекс. Макс молчал.

– И мы. Тевочки Влатика нас прикласили. Они путут анкелочками.

– Я тоже приеду, – с тихим вздохом сказал Серж, – Одиноко сидеть в праздник в пустом доме…

– Зайди за мной, Серёжа, – Фира подняла на него глаза, – Ты не против, если мы с тобой вдвоём пойдём?

– Конечно, нет!

– Да… – сказал Макарыч, блаженно прикрыв глаза, – Посмотрим старую добрую историю…

– Не-лю-плю, – чётко по слогам произнесла Мила. Макарыч глаза открыл:

– Что, радость моя?

– Эту историю. И само Рожтество не люплю. Пасха лучше.

– Почему? – удивилась Фира.

– Все умиляются и ратуются, хотя прекрасно знают, что петный малыш покипнет, и так страшно, песчеловечно! Но лютей так креет мысль, что он умрёт за них! Экоисты…

– Да, люди эгоистичны, – вздохнул Макарыч, – Но недалёк тот день, когда вся эта кутерьма закончится.

– Ты о чём? – не понял Серж.

– Опять ты со своим апокалипсисом, Антрей! – Мила недовольно повела бровью.

– О, да! – оживился Макарыч, – Никому не хочется думать про конец света! Куда как просто закрыть глаза, махнуть рукой, а видящего правду записать сумасшедшим!

– Какую правту? – Мила злилась, – Натоело! – она поднялась, пошла к дивану, села между Максом и Сержем.

– Ты стала часто на меня сердиться, любовь моя, но я ведь прав!

Мила закатила глаза:

– Антрей, остановись! Секотня празтник! Никто не хочет слушать про ропотов, захвативших землю! – она зевнула, – Хорошо ситим…

Макарыч рассмеялся, кивнул:

– Хорошо.

Разошлись перед рассветом. Макс, не терпя возражений, отправил Алекс в кухню, раскладывать еду по коробочкам и потом, с суровым, каменным лицом вручал их откланивающимся гостям.

– Павлик… Ведь это я готовила! У меня дома такой салат, зачем ты мне его даёшь?! – растерянно говорила Эсфирь.

Макс согласно кивнул, взял у неё коробочку, взамен тут же дал другую.

– Паша, я один живу, мне это и за неделю не съесть… Не слышит! – пожал плечами Серж, принимая пакет с едой.

– Дружочек, я ем немного, ты же знаешь, а моя королева перманентно на диете… Я тебя прошу, не надо… Господи Вседержитель, дай сил моей печёнке!

Лёня остался спать в гостиной, Алекс Макс тоже отправил отдыхать, проводил до спальни.

– Нужно прибраться, милый… – уже проваливаясь в сон, бормотала Алекс.

– Спи. Я всё сделаю.

Он наскоро, стараясь не греметь, навёл порядок, сварил себе крепкий кофе, выпил. Потом оделся и пошёл к собакам. Макс провозился в псарнях больше часа, а когда вышел, уже совсем рассвело, и начался самый нелюбимый день в году, и был он бесснежным, серым и хмурым.

Макс пошёл к дому, и, подходя к крыльцу, в мёртвой тишине первого утра года услышал негромкий, но настойчивый стук. Он чуть пригнулся, проскользнул к забору, присел возле перевёрнутой жестяной бочки. У дома Стрепетовых стоял Покровский и без остановки колотил в дверь. Макс не дышал. Наконец, дверь отворилась, вышла Эсфирь, в домашнем халате, умытая, с рассыпавшимися по плечам волосами, с растерянным лицом.

– Владик… Я спала… Что ты здесь делаешь?

Влад, молча, смотрел на неё, потом хрипло, с запинкой произнёс:

– С… С Новым годом…

– Спасибо… Зачем ты пришёл?

Влад сгрёб Эсфирь в охапку, принялся целовать. Она закрыла глаза, запустила пальцы в его чёрные кудри, потом взяла за руку и завела в дом. Хлопнула дверь. Макс выпрямился.

«Значит, он с ней не порвал!»

Макс, в мрачном раздумье, пошёл домой, принялся загружать посуду в машинку, посмотрел в окно. По дороге, в сером январском мареве, шла женщина, в пальто, с повязанной платком головой, из-под платка выбились длинные светлые пряди. Макс пригляделся, но лица не различил, хотя походка показалась ему до странности знакомой. Он молнией, пронёсся по коридору до спальни, приоткрыл дверь – Алекс, едва прикрытая одеялом, крепко спала. Макс с минуту смотрел на её обнажённое тело. Закрыл дверь, сходил в кухню, запустил машинку, погасил везде свет, вернулся в спальню и, не отрывая глаз от Алекс, стал быстро раздеваться.

Часть 3. Комоедица

Глава 1

На рождественское представление собралась вся деревня. Сельский клуб, построенный ещё во времена советской власти, этим летом отремонтировали, заменили окна, двери, освещение, полностью перестроили актовый зал и переоборудовали сцену. В фойе теперь был даже маленький буфет, а при входе появился просторный гардероб. Ходили слухи, что в организации ремонта и, самое главное, в добывании средств на него, принимал участие Влад Покровский, но наверняка никто ничего не знал.

Макс с Лёней вошли в светлый, украшенный гирляндами и бумажными снежинками зал. Алекс была здесь с раннего утра – они с Фирой и Милой, помогали ставить декорации, крепить последние украшения и накрывать на стол в небольшой комнатке при входе – там затевалось чаепитие для организаторов представления, артистов и членов их семей. Макс с Лёней и Макарычем тоже были туда приглашены, Сержа на чай позвала Эсфирь.

Алекс заметила высокую фигуру Макса, подошла быстрой деловой походкой:

– Привет, ребятки! Требуется помощь!

– Что нужно делать? – с готовностью отозвались отец и сын.

– Лёня! Бери ножницы и эту плотную бумагу, и вырежи ещё несколько звёздочек. Видишь ту большую золотую звезду? Это Вифлеемская, а ты нарежь таких же, но поменьше. Потом вместе их наклеим. Паша! Иди за сцену, Андрей уже там, нужно установить ясли как следует – они шатаются и из них всё время сыплется сено… Ой, Снежа! – Алекс удивлённо смотрела Максу за спину. Макс обернулся. Снежана, очень бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, стояла и смущённо улыбалась. На ней был надет ярко синий хитон, а на голове бордовая накидка, падающая на лоб, брови и веки были подведены чёрным.

– Снежа! – вслед за Алекс, оторопел и Макс, – Ты разве играешь в этом спектакле?

Она кивнула:

– Алёна слегла с ангиной, и Владик велел мне играть Святую Деву. Я ведь была на всех репетициях и знаю текст. Я ходила к нашему Батюшке, он меня благословил, сказал, что это не грех. Но мне кажется, что Влад сильно меня накрасил, так хотел, чтоб я была похожа на иудейку…

Макс переглянулся с Алекс, та растерянно, торопливо заговорила:

– Нет-нет, грима в самый раз! Ты очень красивая сегодня!

Снежана просияла:

– Спасибо! Но вы бы видели Владика! Не передать, как ему идёт его костюм!

– Успеем налюбоваться, – поджав губы, сухо сказал Макс, – А где девочки?

– Влад их наряжает. У них роли без слов, но они всё равно очень нервничают! Я пойду к ним, а то он рассердится, что меня долго нет…

Она заспешила к сцене, Макс с Алекс снова переглянулись, Макс покачал головой.

К положенному времени зал был набит битком. Для Лёни Алекс заняла место в первом ряду, сама, вместе с Максом и Макарычем, смотрела стоя, возле занавешенного маркизой окна у сцены. Действо шло. Макс внимательно наблюдал за Владом, тот чувствовал себя на подмостках, как рыба в воде, будто всю жизнь только и делал, что занимался актёрским ремеслом. Чернить себе лицо для роли Балтазара Влад не стал, лишь зачесал назад свои густые волосы и, так же, как жене, подвёл глаза и брови тёмным, и был так умопомрачительно хорош, что вот хоть сейчас бери его, вырезай ножницами да на обои булавками крепи, как это делали одноклассницы Макса с изображениями своих кумиров четверть века назад. Макс кисло морщился. Публика аплодировала.

– Владик бесподобен… – нехотя прошелестел Максу в ухо Макарыч, – Такой красе и Валентино позавидовал бы!

Макс мгновенно разозлился:

– А Валентино-то причём? Он что, сам этот костюм себе сшил что ли?!

Макарыч часто моргал:

– Костюм?…

– Ты сравнил его с Валентино… Он ведь модельер?

Макарыч фыркнул:

– Какой ты неуч, Паша! Причём тут модельер? Рудольф Валентино, в роли шейха, помнишь? Первый секс-символ кинематографа, жуир и сердцеед, и даже он ведь был не так красив, как этот гад.

– Нет, не помню! Это же немое кино!

– Ну и что?

– Слушай, Макарыч, а ты Ленина живым не застал, случайно? А то расскажи, я с удовольствием послушаю!

Макарыч рассмеялся, сказал беззлобно:

– Иди к чёрту…

После представления избранные приглашённые расселись на скамьи и стулья за составленные в ряд столы. Посередине скатерти гудел и булькал огромный электрический самовар. К чаю были домашние сладости и выпечка. Макс узнал вкуснейшие слоёные трубочки Алекс, с которыми она возилась весь вчерашний вечер и потом долго сокрушалась, что они вышли кривоваты, суховаты, и ещё Бог знает, чем не угодили ей. Макс сидел рядом с Вальтером, а напротив них – Снежана, Влад, Серж и Фира. Влад время от времени чуть наклонялся над столом, и будто невзначай бросал взгляд на Фиру, она не поднимала глаз от чашки с чаем. Снежана, казалось, этих гляделок не замечала. Они с Владом остались в гриме и костюмах и были очень похожи на почтенную ближневосточную супружескую чету.

Дочери Ильи Покровского бегали из комнатки в зал и обратно в своих белоснежных костюмах ангелочков. Время от времени они подбегали к Владу за очередной порцией печенья или конфет. Влад улыбался им, угощал лакомствами, давал пить, вытирал салфеткой подбородки. Один раз Макс в гуле голосов ясно услышал, как Валя, взяв у Влада сладкий хворост, привычно и просто произнесла: «Спасибо, папа». Влад поцеловал её в макушку. Макс поперхнулся. Отпил чая. Повернулся к Макарычу. Тот сидел и озадаченно смотрел напротив, на Покровского. Макс наклонился к самому его уху:

– Ты слышал?!

Вальтер непонимающе посмотрел на Макса. Потряс головой. Очнулся.

– Что?… Я задумался, Паша…

– Так, ничего… Неважно.

Подошли Алекс с Милой, Макарыч посмотрел на них без обычной своей улыбки:

– Где вы были?

– Помокали текорации упирать. Та тут и сесть некте.

Вальтер встал:

– Садись на моё место. Я уже сыт.

Мила села, подняла глаза на мужа:

– Антрюша, что с топой?

– Всё в порядке, милая… – пробормотал Макарыч, не отрывая взгляда от Покровского, – Только это как-то странно…

Снежана улыбалась, но Влад заметил, как Вальтер смотрит на него, поднял соболиные брови, посмотрел в упор, громко произнёс:

– Вы что-то хотите спросить, Андрей Макарович?

Снежа улыбаться перестала, Фира, Серж, Алекс, Мила и Макс смотрели на Макарыча.

– Да, Владик, я хочу что-то спросить. Но не здесь. Где бы нам с тобой поговорить?

Влад смотрел в глаза:

– Ведь мы соседи. Вечером приходите, поговорим.

Макарыч кивнул.

Макс встал из-за стола, усадил на своё место Алекс, повернулся к Вальтеру, вполголоса спросил:

– Что у тебя с ним за дела?

Макарыч хмурился:

– Чертовщина какая-то!..

– Папа… Пап! – Лёня дёргал Макса за рукав рубашки.

– Что? – рассеянно ответил Макс, всё ещё в недоумении глядя на Макарыча.

Лёня встал на цыпочки, зашептал:

– У меня живот болит.

Макс, наконец, посмотрел на сына:

– Живот?

– Да. И давно.

– Почему же ты молчал?

Лёня пожал плечами. Макс наклонился к Алекс:

– Саша, мы пойдём домой. Лёнька объелся пирогами, как маленький!

Алекс усмехнулась, кивнула.

Вечером, дома, когда, наконец, удалось утихомирить разбушевавшийся Лёнин желудок и положить сына спать, Макс заговорил с Алекс:

– Ты ничего не заметила сегодня за чаем в клубе?

– А что я должна была заметить?

– Андрей стал каким-то странным в одночасье. Он пил чай, смотрел на Влада и вдруг застыл. Будто что-то увидел или вспомнил.

– Я ничего не заметила Паша, да и когда мне было? Мы с Милой хлопотали, столько дел! Сначала декорации убирали, потом не всем хватило места, чайных ложек недосчитались… Паша, ты куда?

Макс погладил её по щеке:

– Загляну к собакам. Посмотрю, как там Люська.

– Ей ещё рано рожать.

– Бережённого Бог бережёт.

Макс дошёл до псарни, заходить не стал, посмотрел по сторонам, быстро прошагал к маленькой калиточке в заборе, вышел, пошёл по улице.

У Покровских во всех окнах на половине Влада горел свет, было ясно, что они все вчетвером находятся в доме – в спальне девочек горел ночник и мелькали тени, прошла Снежана, послышался голос Влада.

Макс зашёл во двор к Вальтерам, подошёл к освещённому окну кухни. Мила, с равнодушным лицом, резала какие-то овощи и стряхивала их с доски в большую стеклянную миску. Макарыч стоял рядом, спиной к окну, похоже, что-то ей рассказывал. Возле обеденного стола сидел совсем взрослый Мотька и внимательно следил за хозяевами преданными глазами.

Макс, уже было, потянул руку, чтоб постучать в окошко, но в это мгновение Макарыч повернулся, обнял сзади жену, потом развернул её к себе, стал целовать, запустил руку ей под майку, поцелуями заскользил по шее, плечам, ниже, ниже… Мила откинула голову назад…

Макс опустил руку и быстро пошёл домой.

Проснулся он поздно, было уже совсем светло, и решил, что сейчас же, до завтрака, пойдёт к Вальтеру и узнает у него всё про вчерашний вечер и про разговор с Покровским. Алекс рядом не было. «У собак» подумал Макс, выбрался из постели, оделся, вышел из комнаты, остановился у окна в прихожей – с улицы забежала Алекс, не раздеваясь, быстро пошла по дому, увидела Макса, замерла на бегу. Бледнее этого зимнего утра, с дрожащими губами, она стояла и, молча, смотрела на Макса.

– Саша! Что случилось?!

– Пашенька… Андрей Макарович умер.

Глава 2

Неделю спустя разрешение на похороны всё ещё не было получено. Макс места себе не находил, из-за того, что тело дорогого близкого друга томится в морге, а не предано, как положено, земле.

– Паша, родной, мы ничего не можем тут поделать, – говорила Алекс, гладя лоб притихшему Мотьке, который теперь жил у них, постоянно воевал с Бомкой, и до дрожи боялся одноглазого кота.

– Он был глубоко верующим человеком, Саша! И его нужно было похоронить на третий день, отпеть…

– Богу не нужны все эти обряды! Их придумали люди. Я убеждена, что человек во что верит, то с ним и происходит. Атеист просто засыпает. Агностик летит сквозь вселенную. А каждый верующий после смерти говорит со своим Богом.

– Это как?

– Да так! Не думаешь же ты, что миллионы мусульман или буддистов после смерти стоят с растерянными лицами перед чистилищем?

– А… древние египтяне?

– Каждый получает своё. Андрей был истинным верующим и душа его уже давно у Бога. А тело похороним, когда разрешат.

– Хоронить-то некому! – Макс зло хлопнул себя по коленкам, – И каковы оказались его дети? Старший сын просто подонок! Вышвырнуть на улицу собаку! Как жаль, что я в тот момент рядом не оказался, я бы ему начистил рыло!

– Паша, успокойся…

– Если б не Покровский…

– Ты поблагодарил его?

– Да, Саша. Я сделал всё, как ты просила. Даже руку ему пожал.

– Ты с таким отвращением это говоришь, как будто не руку жал, а жабу проглотил.

Макс начал закипать:

– Я очень благодарен ему за то, что он поймал Мотьку и привёл к нам. Но целоваться с ним не буду.

Они помолчали. Макс выдохнул.

– Прости, детка, я весь на нервах. Ни есть, ни спать не могу.

– Я понимаю. Где же Мила?

Макс пожал плечами:

– Ума не приложу!

– Владик пытался её разыскать, но пока ничего не вышло…

Слухи по Березени поползли сразу же, ещё в день смерти Андрея Вальтера. О несчастье первым из деревенских узнал Влад Покровский. После завтрака он вышел на крыльцо своего дома и услышал дикий, нечеловеческий вой, вой раненного зверя. Выла Амелия, наткнувшаяся утром на мёртвое тело своего мужа, распростёртое на полу в гостиной. Влад побежал на этот вой. Вызвал Скорую. Мила отдавать Андрея никому не собиралась, дралась с врачами, с полицейскими, отбивалась чугунной кочергой. Кричала, что муж всегда любил тепло, и его нельзя зарывать в мёрзлую землю. Понадобилось пятеро, чтоб скрутить ей руки и вколоть укол. Её увезли в больницу, но через день, допросив прямо в палате, почему-то отпустили, и после этого она исчезла, растворилась в многомиллионном сыром сером городе. Новый пришлый участковый проговорился мужикам за кружкой пива, что Вальтер был отравлен, да не каким-то там мышьяком, а цикутой. Подозрение пало, конечно, на жену, которая своими руками приготовила мужу ужин с ядом, и которой он по завещанию оставил всё своё добро, обойдя родных детей. Участковый уверенно сказал, что Амелия Вальтер находится в розыске, но, мол, сколько верёвочке не виться, а кончик завсегда найдётся. Будто бы объявили даже какой-то мудрёный план перехват. Деревенские версию убийства женой с радостью подхватили, подрастили и раскрасили. Авторитетно утверждалось, что Мила была любовницей Покровского, что душегубство они задумали на пару, потому Влад и оказался первым на месте преступления, отчаяние Милы – лживая комедия, и нужно всё ж таки думать, когда на «дочке» женишься, да ещё на иноверке.

– У меня это в голове не укладывается! – растерянно говорил Макс, – Я поверить не могу! Мне казалось, что она искренне любит его, несмотря на разницу в возрасте… И ещё эта цикута! Средневековье какое-то!

– Бери глубже, Паша! – задумчиво сказала Алекс, – По легенде Сократ убил себя по приговору афинского суда как раз цикутой.

– Где вообще можно достать такой экзотический яд? В какой-нибудь лаборатории?

Алекс пожала плечами.

– А Иван Стрепетов? Рицин! Шпионские игры и укол зонтиком! Всё это выглядит как какая-то насмешка! – Макс тяжело вздохнул, – Я так скучаю по нему…

Алекс вытерла слезу.

…Макс возился с новым помётом биглей. Щеночки были все как на подбор, ещё одна собака была на сносях, все малыши были расписаны вперёд, это сулило хорошие деньги, но никакой радости Макс не чувствовал. Ни радости, ни счастья. Все эти светлые чувства куда-то ушли из его жизни в то рождественское утро, когда умер его единственный друг. И не просто умер, а был убит. И возможно женой, которую обожал, на руках носил. Если допустить на миг, что это правда, то почему бы, зачем она это сделала? Не из-за денег и наследства, нет. Макс эту версию отметал сразу, в такое могли поверить только деревенские кумушки, насмотревшиеся отечественных поделок под детектив.

Макарыч в Сочельник в деревенском клубе о чём-то догадался, что-то понял про Покровского. Он мог поделиться этим с женой. А потом отравился тем самым ужином, который Мила готовила на глазах у стоящего под окном Макса. Придя в себя в больнице, она сказала следователю, что всего лишь нарезала овощи, которые Андрей сам же и купил. А она не ела, так как, видите ли, никогда не ужинает. Умно.

«Они все покрывают Влада. Длинноволосые русалки и прекрасный принц… Снежа без памяти любит его, всё прощает, а если понадобится, то и вину на себя возьмёт. Эсфирь и убитый Иван. Амелия и отравленный Андрей. Саша… – он кивнул сам себе, – Саша тоже каждый раз защищает Покровского чуть не до хрипоты! И Эжени Бонье во всём этом как-то участвует. Похоже, Влад и правда спит с ней, как и писал в своём дневнике Анатоль. А Снежана сидит у своего окна над книгой… Догадывается ли она об опасности, которая ей грозит? Или слепо верит своему рыцарю со шпагой? Влад до сих пор не избавился от неё только из-за девочек. Едва он покончит с формальностями по усыновлению, Снежана станет не нужна. У Снежаны нет детей. Фире тридцать с лишним, и она бездетна. У Милы с Андреем ничего не получалось, он сам мне рассказал. Мы с Сашей с осени пытаемся зачать ребёнка, но пока ничего не выходит, хотя, по её словам она совершенно здорова, и ведь ей только двадцать восемь лет. Серж с Анатолем мечтали усыновить малыша за границей, в лояльной стране, и жить настоящей семьёй. Дочери Бонье должно быть под сорок, и она одна… Влад на рождественском вечере очень странно смотрел на Лёню, я это заметил, и Лёнька, как назло, всё больше и больше становится на него похож – тот же чувственный рот, волосы, печальные глаза, такие синие…

Дети. Здесь всё вокруг детей! Я должен защитить Снежану. И нужно как-то поймать француженку, поговорить, достучаться… Но никто не узнает о моих догадках, иначе я лягу рядом с Андреем. Да».

Макс вернулся в дом, Алекс жарила на сковородке румяные драники, Лёня рядом варил в крошечной кастрюльке грибной соус. На полу, нос к носу, лежали Мотька и Бом, смотрели друг другу в глаза и тихо рычали. С подоконника за ними с интересом наблюдал Викинг.

Макс подошёл к Алекс, обнял за плечи. Она улыбнулась:

– Всё хорошо?

– Всё хорошо.

…Всю следующую неделю Макс бродил по посёлку – гулял, заходил в местную лавку за хлебом, шёл домой, вспоминал, что хотел купить сметаны, пряников, халвы… Снова шёл в магазин. Заглядывал к деду Серёже, узнать, когда у его недавно отелившейся коровы снова будет на продажу молоко. Забывал ответ, на следующий день шёл снова…

Наконец, будним утром, он увидел, как Влад сажает Валю с Галей в машину. Одеты все трое были для города.

«На занятия повёз. Значит, их не будет несколько часов».

Машина выехала за ворота. Снежана, на улице, помахала им вслед, вернулась в дом, закрыла дверь.

«Он её не запер. Хорошо. Погуляю полчаса на всякий случай».

Макс прошёлся до дома Бонье – запущенный двор, весь усыпанный листьями и чуть припорошенный снегом, впервые выпавшим за эту зиму в день смерти Андрея Вальтера. Возле фундамента, прислонённая во всю длину, лежала лестница Анатоля, которую Макс оставил здесь в свой последний визит. Занавески на окне спальни были плотно задёрнуты, слуховое окошко на чердаке прикрыто.

Макс вернулся к Покровским, поднялся на крыльцо, подёргал ручку – заперто. Он постучал. Раз. Другой. Третий.

«Ушла?»

Макс уже развернулся, чтоб идти, но тут дверь скрипнула, выглянула Снежа:

– Паша?…

– Я на одну минутку, Снежа. Всего несколько слов. Пожалуйста, впусти меня!

Она испуганно смотрела на него и ломала пальцы. Потом кивнула, сказала:

– Заходи…

Они прошли в просторную, очень дорого обставленную, столовую.

– Хочешь чаю?

Макс кивнул. Она принялась готовить чай, Макс смотрел на неё. Её прекрасные русые волосы были распущены и водопадом спускались ниже лопаток, и лицо сегодня было не бледным, по-девичьи румяным. Она смущённо улыбнулась:

– Ты так смотришь на меня!

– Ты очень красивая сегодня.

Она вся зарделась, расцвела:

– Как хорошо ты это сказал! Помнишь, тогда на празднике, он накрасил мне глаза? А потом вечером, он между делом обронил, что я похожа на себя молодую… – она вздохнула, – Молодую он меня любил…

Она разлила чай по чашкам, села к столу:

– И я подумала – может быть это и не грех?

– Что?

– Ну, если я немного подкручу волосы, и даже нарумянюсь… Ведь это для мужа, а не для других мужчин на улице. Я знаю хороших честных женщин, которые красят лицо, стригутся и ходят в брюках. Не может же быть, чтоб они все были блудницами!

– Конечно, нет, Снежа!

Она нахмурилась:

– Но он почему-то всегда выбирает падших женщин. Я никогда ему не изменяла, он мой первый и единственный мужчина, мой муж, но для него это ничего не значит! Почему так, Паша?

Макс замычал, не зная, что сказать, она улыбнулась:

– Здесь нет ответа. Не введи нас во искушение… Он так красив, что они сами ему себя предлагают, я знаю, что он никогда не делал первый шаг! Эсфирь, как только Иван привёз её сюда, принялась охотиться за Владом. И Амелия.

– Амелия?

– Конечно! И чему ты удивляешься? Андрей Макарович был очень умный и сердечный человек, но на что он рассчитывал, когда женился на бывшей проститутке? На её верность? – Макс сидел, как громом поражённый, Снежана, казалось, не замечала этого, говорила дальше, – Она, конечно, по-своему хороша – эта её северная красота и… мм… так сказать, профессиональные навыки… Мужчинам это интересно. Влад не устоял, его грех, но на ней больший, так же как и на Эсфири.

– Снежа… – прошептал совсем обалдевший Макс, – Но откуда ты знаешь про её прошлое?!

Она пожала плечами:

– Это ведь деревня, Паша! То, что Бонье приглашал её кого-то там фотографировать не ложь, но только часть правды! Сейчас она фотограф, да. А раньше Бонье сводил её с клиентами, такими же престарелыми и богатыми, как он сам. Она не была дешёвкой, наговаривать не стану, была востребована и дорого ценилась, но от возраста никто не убежит, и после тридцати она начала искать себе мужа. На этих самых вечеринках, где фотографировала успешных пожилых мужчин. Нашла. А потом убила его. Так же, как Эсфирь убила Ивана. Они все тянут свои грязные руки к моему Владу! – она закрыла глаза, посидела, молча, открыла глаза, посмотрела на Макса, – О чём ты хотел со мной поговорить?

– Я-то? – Макс пытался собраться с мыслями, – Э… Ах, да! Я хотел тебя спросить – тогда, в Сочельник, после праздника, о чём Вальтер говорил с твоим мужем?

Она пожала плечами:

– Они не виделись, Паша. И не разговаривали. Он пришёл к нам, когда Владик укладывал девочек спать, сказал, что зайдёт после ужина, но… На ужин она подала ему яд. Несчастный старик! – Снежа, сокрушённо, покачала головой.

– А тебе он ничего не сказал?

– Мы говорили всего минуту, в дверях… Но почему ты спрашиваешь?

Макс, наконец, сумел собраться:

– Снежа! То, что творится у нас в посёлке, ещё с прошлой весны – всё это не случайно. И я считаю, что ты в опасности!

– Я?! – искренне изумилась Снежана.

– Да.

– Кто может причинить мне вред?

– Он. Твой муж.

Снежа несколько мгновений смотрела на Макса, не мигая, а потом покатилась со смеху.

– Влад? Да что ты, Паша! Этого не может быть! Нет и нет!

– Ты не знаешь его!

– Только я одна его и знаю, а не эти его шлюхи! И если кому-то и грозит опасность, то ему!

– Ему?!

– Конечно! В Березени все его не любят и побаиваются, потому, что он умный и догадывается об их делишках!

Макс внимательно смотрел на Снежану.

«Андрей как-то вскользь заметил, что после попыток Снежи выйти в окно, у неё диагностировали шизофрению… Кто-то в посёлке, кажется, видел её карту. Этот диагноз ставят без разбора всем несостоявшимся самоубийцам, но всё, что она мне сейчас рассказала, больше похоже на плод воспалённого воображения, чем на правду. И эта её маниакальная слежка за мужем, и такая глубокая, почти фанатичная религиозность…»

Снежа, будто прочтя его мысли, с улыбкой сказала:

– Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. И знаю, какая у меня репутация в этой деревне. Но всё, о чём я говорю – правда, а ты слеп. Бонье занимался контрабандой произведений искусства и старинных икон. Отсюда и его еженедельные поездки через границу «за продуктами». Он примелькался на таможне и сам хвастал, что его машину никогда не досматривают. Но может быть, там были и свои люди. А Сергей с Анатолием тоже были в деле. Старые машины из-за рубежа Сержу пригоняли вовсе не пустыми, а Анатоль вращался в арт-среде. Мне рассказала Марина Шуйская, усопшая домработница Бонье, мы ведь с ней вместе ходили причащаться и на исповедь, ты знаешь… Об этом догадался Дениска Марченко, который был не так глуп, как принято считать. Понимаешь? А твоя невеста должна была что-то такое рисовать для Владимира Сергеевича, явилась в Березень в день его гибели, и в тот же вечер поселилась в твоём доме… – она жалостливо посмотрела на Макса, – Подумай об этом, Пашенька… И не дай снова обвести себя вокруг пальца.

И с этой минуты Макс не переставал думать о том, что она ему сказала.

Вечером он рано ушёл спать, сказав Алекс и Лёне, что плохо себя чувствует. Алекс встревожилась:

– Вызовем врача?

Он смотрел в её янтарные глаза:

– Не надо, милая. Я промочил сегодня ноги, но горячий душ и аспирин мигом всё исправят. Спокойной ночи!

До утра он лежал в темноте, рядом с размеренно сопящей Алекс, и смотрел в потолок.

«И не дай снова обвести себя вокруг пальца… Она знала о романе Влада с моей женой, а теперь намекает на Алекс. Алекс должна была писать для Бонье картину. Подделку для контрабанды. Серж и Анатоль были связаны с Бонье нелегальным бизнесом. Мила солила для него грибы и, возможно, «обслуживала» его по старой памяти. Марина Шуйская, оказывается, очень много знала. Приехала брошенная много лет назад дочь Бонье, фантом, призрак… Дом француза – какое-то змеиное гнездо, паучья банка! Влад сказал в запале драки, что хочет сравнять его с землёй. Почему? Что он имел ввиду?»

Макс тяжело вздохнул. Светало. Чудовищно болела голова и ныло сердце.

Глава 3

Похоронили Андрея Макаровича Вальтера на Северном городском кладбище, всего в паре десятков минут быстрой езды от Березени. Макс с Алекс поехали туда вдвоём на машине, Лёню Макс брать с собой не стал, хоть тот и просился.

– Нет, – сказал, как отрезал Макс, – Успеешь ещё за жизнь по похоронам находиться.

Сын обиделся.

В небольшой церквушке собралась кучка народа – сослуживцы, несколько односельчан, все четверо детей Андрея и две бывшие жены – первая, очень полная, седая и дряхлая женщина, и четвёртая – молодящаяся красотка под пятьдесят, с девичьей фигурой и, вне всяких сомнений, не своими, белоснежными зубами. Милы на похоронах не было. Нигде не заметил Макс и Покровских.

Макарыч лежал в гробу, как живой, с зачёсанными назад волосами, неизменной серьгой в ухе, в белой рубашке и джинсах.

Алекс всю службу без остановки плакала, Макс стоял с сухими глазами и только всё сжимал и разжимал кулаки. Потом, сразу за детьми покойного, он приложился к его ледяному лбу, шепнул на ухо: «Прости меня, Андрюша», взял Алекс за руку, и, никому не говоря ни слова, пошёл прочь из церкви.

– Паша… – растерянно лепетала Алекс, едва поспевая за быстро, широко шагающим Максом, – А похоронить? Горсть земли бросить? И поминки ведь…

– Ты же видела его! Ему ничего этого не нужно! Ты тогда правильно сказала – его душа давно говорит с Богом, а здесь только тело. Это уже не он, – они сели в машину, Макс вывернул зажигание, – Дома помянем.

За ужином, в мрачном холодном молчании, Макс выпил один почти бутылку водки. Алекс, через силу, проглотила три полрюмочки, сказала:

– Не могу больше.

Макс кивнул:

– Не нужно себя заставлять. Спасибо, что посидела со мной. Лёнька дуется, даже есть отказался!

– Он ведь тоже дружил с Андреем, Паша!

– Я считаю, что поступил правильно, – он потёр себе лицо, – Я сегодня не усну. Поллитра выпил и ни в одном глазу! Гулять пойду.

– Ночь на дворе…

– Не останавливай меня. Мне кажется, что у меня сейчас сердце лопнет! Не жди меня, ложись…

– Хорошо… – прошептала Алекс.

Макс оделся, но остановился на пороге.

– Что ты? – спросила Алекс.

– Ногу натёр. Схожу за старыми ботинками…

Он поднялся на второй этаж, взял из кладовки поношенные, но крепкие зимние ботинки, переобулся, потом шагнул к комоду, достал связку ключей, сунул в карман. Закрывая дверь кладовки, снял с крючочка маленький карманный фонарик, проверил – работает. Положил к ключам.

Внизу он мимоходом поцеловал Алекс в щёку, бросил «Пока» и вышел.

Макс обошёл дом, заглянул в окно своей кухни – Алекс с мрачным лицом убирала со стола. Тогда он быстро пробежал вдоль забора, встал на цыпочки. У Фиры в гостиной горел свет, он различил её силуэт в глубине комнаты. Макс выскочил за ворота, рысью полетел вниз по улице, к дому Покровских, пригнувшись, подобрался к окнам. В доме были Снежана и девочки, машины Влада под навесом не было.

Макс выскользнул со двора, посмотрел по сторонам, снова понёсся по засыпающему посёлку в сторону лесного тупика. Вошёл во двор Бонье, поднялся на крыльцо, постоял, отдышался. Достал из кармана связку ключей, третий по счёту подошёл, дверь пискнула, поддалась. Макс вошёл в тёмную прихожую, остановился, прислушался. Втянул ноздрями воздух. В доме царили безмолвие и мрак. Но дом был обитаем, в этом не было сомнений. По запахам, неожиданной мягкой прохладе, по какой-то неуловимо, но ясно ощущаемой атмосфере, угадывалось, что здесь бывают люди. Макс достал фонарик, зажёг. Вдохнул, выдохнул. Пошёл по прихожей.

Макс бывал в доме только однажды, в вечер перед смертью Владимира Бонье, для переговоров о продаже заброшенного участка. Тогда француз провёл его в большую гостиную, объединённую с кухней, был любезен, напоил чаем, но в сделке отказал.

Верхний свет Макс зажигать не стал – какими бы ни были плотными ставни, а лучик всегда пробьётся. Он водил фонариком вокруг себя, осматривался. Ничем не примечательный salon зажиточного француза, ничего бросающегося в глаза, ничего из ряда вон. Макс дотронулся до батареи на стене – холодная. Тут же вспомнился лоб его друга, каким он был сегодня утром. Макс зажмурился, замотал головой, чтоб прогнать мучительное, рвущее сердце воспоминание…

Он опять вдохнул, выдохнул. Отправился бродить дальше по первому этажу. Спальня хозяина в спокойном европейском стиле. Аккуратно развешенная одежда в шкафу. Бельё в комоде лежит одинаковыми армейскими стопочками. Должно быть, ещё Марина раскладывала…

Огромная ванная комната, какой, наверное, нет ни у кого в Березени, даже у нуворишей, захвативших юг деревеньки в девяностых. Мозаичный пол, стены отделаны белым мрамором вперемежку с каким-то жёлтым, светящимся в луче фонарика, камнем. «Похоже – оникс…»

Большая гардеробная. Дальше комната брата Бонье, Игоря, со своим санузлом. Обставлена по-спартански – кровать, шкаф, кресло, письменный стол и офисный стул. Своего брата Владимир Сергеевич, не баловал.

Кладовка. Котельная. Ничего.

Макс пошёл на второй этаж. Из широкого холла расходились на север, юг, запад и восток четыре двери, и все четыре были заперты на ключ. Макс взял связку – пять ключей, не считая, входного. Он по очереди отпирал и снова запирал двери. Небольшая ванная, отделанная намного скромнее первой. Кладовочка, из которой наверх ведёт лаз и к нему приставлена деревянная лесенка. Макс поднялся на три ступеньки по этой лесенке, головой поднял крышку незапертого люка, поводил фонариком по абсолютно пустому чердаку, по полу, по стенам. Ниже середины фронтона, почти у плинтуса, окно, то самое, которое долго оставалось открытым после смерти хозяина. Сейчас окно было закрыто.

Макс вышел из кладовки, открыл следующую дверь – кабинет. И снова ничего примечательного, готовая вырезанная из модного журнала картинка.

Макс открыл последнюю дверь. Спальня, видимо гостевая – двуспальная кровать, деревянный, очень дорогой пол, такая же деревянная стена в изголовье, остальные стены белые, лаконичные светильники, торшер, две картины по обе стороны от окна, кресло в стиле семидесятых, белоснежный платяной шкаф. Комната Максу понравилась.

«Отчего этот пятый ключ…» Макс в раздумье смотрел на связку, и вдруг сердце замерло, оборвалось. Внизу хлопнула дверь. Послышались шаги, голоса. Макс заметался. Остановился. Несколько раз глубоко вздохнул. Собрался. Закрыл дверь спальни изнутри на замок, ключи положил в карман; бесшумно ступая, подошёл к шкафу, открыл – сверху, в три ряда шли широкие полки, внизу – пустая тесная ниша. Макс, с трудом, забрался в шкаф, сел на дно, закрыл дверцу. Прислушался. Шаги и голоса приближались. Зацарапался ключ в замке, стукнула по стене открывшаяся дверь.

– Не думаешь же ты, что я дам тебе замёрзнуть? – сказал голос Влада Покровского.

– Холодно, Владик! – пожаловалась Эсфирь.

– Сейчас, сейчас, моя ласточка…

Влад, с лёгким скрежетом, выкрутил на полную батареи.

– Ты такая худенькая у меня, потому и мёрзнешь! Сейчас я буду тебя кормить.

– Что там?

– Твоё любимое красное вино. И закуски, купил сегодня в городе. В Астории.

– Астория! – ахнула Фира, – Ты сошёл с ума!

– Всё для тебя, – довольно говорил Влад, звенел посудой, – Я вспомнил, как мы с тобой там ужинали, и тебе понравилась их кухня.

– Ещё бы, за такие деньги!

– Пропади они пропадом, эти деньги! Забери их все, только не уходи больше от меня!

– Я не уходила. Это ты ушёл.

Поцелуй.

– Береника… – бормотал Влад, – Ты же знаешь… Я боялся потерять девчонок… Она стала шантажировать меня детьми и я сломался…

– Я знаю, знаю, милый…

Поцелуй. Макса замутило.

Послышался тихий хлопок, потом журчание по бокалам, лёгкий стеклянный звон.

– Вкусно, – довольно сказала Фира, – С ней нужно что-то делать, Владик. Мы по уши завязли! Надо убирать её…

– Ты права, но…

– Что?

– Мне страшно, Фира! Если всё раскроется? Ведь я попаду в тюрьму!

– Я дождусь тебя.

– Я знаю. В тебе я никогда не сомневался. Но Галка с Валей?!

Эсфирь цокнула языком:

– Владик, эти несчастные дети в любом случае окажутся под ударом. Ты знаешь. Я знаю. Она никогда не стала бы им матерью. Это она-то! А я смогу.

– Это то, о чём я мечтаю – ты, я и наши девочки! А потом, чем чёрт не шутит – может, получился бы у нас с тобой и наш родной ребёнок!

Они снова принялись целоваться. Потом задышали. Макс мизинцем на волосок приоткрыл створку шкафа, не чувствуя ни стыда, ни смущения. Эти двое только что обсуждали, как им ловчее избавиться от бедной, доверчивой женщины, и не имели права ни на уважение, ни на приватность.

В комнате горели два тусклых светильника, снаружи в шкаф потянулся тёплый воздух. Покровский уже был совершенно голым, целовал Эсфирь и стягивал с неё последнюю одежду. Она постанывала и, время от времени, выдыхала:

– Владик… Владик…

Когда дошло до дела, Макс смотреть всё-таки перестал, но ушей не зажимал. Он сидел, уставившись в чёрное пространство шкафа, и в себя не мог прийти от того, что только что увидел. Первое, что так поразило Макса, было то, что Влад Покровский, имеющий репутацию вселенского ходока, был в постели наивен и прост, как зелёный юнец. Макс на его фоне почувствовал себя настоящим донжуаном и даже слегка распрямил согнутую в три погибели спину. И он ещё ревновал к Покровскому Алекс! Да она и минуты не задержалась бы рядом с подобным «любовником». А второе, было то, что Влад искренне и очень сильно любит эту женщину, стонущую сейчас под ним. У Макса в этом не было никаких сомнений, такое не сыграешь! Но неужели Эсфирь центр всех этих страшных событий?!

– Девочка моя… Спасибо… – задыхался Покровский.

Макс снова прильнул к щели между дверец. Эсфирь нежно гладила Владу его шёлковые волосы.

– Береника… Скажи, что любишь…

– Люблю. Только тебя. И хочу только тебя, тебя одного.

Влад вздохнул:

– Я всё решил, Фира. Мы с ней сами изломали наши жизни… Сколько раз я пытался всё это прекратить, и каждый раз сдавал назад!

– Наконец-то ты понял! Она хотела отравиться, и это был бы лучший выход для нас всех, для неё в первую очередь… Лёгкая, безболезненная смерть. Последняя смерть! Не стань её сегодня, завтра мы начали бы жизнь, о которой столько лет мечтаем, строим планы – девочек тебе дадут и без наличия жены, семьи, чтоб удочерить родных племянниц, круглых сирот, которые росли фактически в твоём доме, на твоих глазах, это и не требуется! Мы продали бы всё, что у нас есть, и уехали куда-нибудь к солнцу, теплу, подальше от этого болота!

– Если бы ты знала, как я этого хочу!

– Но ты всё равно её остановил! Почему?

Влад молчал.

– Потому что ты всё ещё её жалеешь!

– Фира…

– Я тебя не осуждаю… Ты такой ранимый, доверчивый… Мой любимый романтичный мальчик…

Они снова целовались, Макс с тоской подумал, что после короткого антракта начинается второй акт, но Влад с Фирой, до одури нацеловавшись, лишь крепко накрепко обнялись под одеялом, слились в одно, и долго, молча, лежали, не размыкая объятий. Макс поводил затёкшей шеей, под ним тихо скрипнула доска. Макс замер.

– Слышал?

– Да. Дерево скрипит.

– Мне кажется, что твоя жена где-то рядом.

– Она мне не жена. Моя жена ты.

– Мне здесь не нравится!

– Потерпи немножко, радость моя. Обещаю, уже скоро всё это закончится, и мы перестанем скрываться. Я не хочу, чтоб она нас вместе увидела. Она, да и остальные… А здесь искать никому в голову не придёт.

– Да. Про этот дом каких только небылиц не рассказывают. Говорят, что даже видели здесь призрак Бонье.

– Жаль, что мне он не попался! – неожиданно зло, сказал Влад, – Я бы с удовольствием убил его по новой!

– Не надо так!

– Почему нет?

– Успокойся… С Эжени ты больше не говорил?

– Нет. Да и зачем? Она дала мне ответ. Интересная женщина…

– Несчастная.

– Вот уж нет! Она живёт и поступает так, как считает нужным, и мне кажется, что как раз она-то счастлива!

– Может, ты и прав. И то, что она отступила, что её здесь нет, спасло ей эту её счастливую жизнь… Опять скрипит что-то! Владик, это Снежка! Мне кажется, что она сидит вот в том шкафу!

– Да нет же, глупенькая! Я её запер… – Влад откинул одеяло, сполз немного вниз, перецеловал ей по очереди пальцы на худой ноге, побрёл губами выше, чмокнул в острую коленку, заскользил дальше.

– Владик, нет! Я так не могу! Она здесь.

Он нехотя оторвался от неё:

– Этого не может быть. Я дал ей две таблетки, вместо одной. Она у меня на глазах их проглотила.

– Ты же слышал…

– Сквозняк!

Фира упрямо замотала головой. Влад усмехнулся, взял её за подбородок, поцеловал в губы, потом спрыгнул с постели:

– Я сейчас открою этот шкаф, и ты убедишься, что он пустой.

Он шёл к шкафу. Макс, глядя в щёлку, весь подобрался, готовясь к прыжку, но, несмотря на неотвратимость надвигающейся катастрофы, и совсем уж не к месту, успела мелькнуть мысль, что сейчас Влад Покровский, голый и со спутанными Эсфирью волосами, был краше флорентийского Давида перед схваткой. «Ничего красивее в жизни своей не видел…»

Влад потянул на себя дверцу и… отпустил. Обернулся к Эсфири:

– Что это было?

– Это во дворе, – она соскочила с кровати, подбежала к окну, чуть сдвинула занавеску. Влад подошёл к ней, обнял, через её голову посмотрел в окно.

– Там кто-то был, Владик!

– Кто?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Темно, ничего не разобрать. Кажется, это был мужчина… Днём я видела в посёлке Сержа… Пойдём под одеяло, мне холодно!

– Сейчас я тебя согрею…

Они снова занимались любовью, Макс сидел весь скрючившись, не чувствуя затёкших ног. Потом любовники очень долго шептали друг другу страстные признания, допили вино, перекусили, подремали в объятиях друг друга, и только ближе к утру, наконец, выбрались из постели. Обстоятельно и не торопясь навели порядок, Эсфирь застелила кровать, Влад собрал объедки и мусор, всё это они перемежали поцелуями. Первой ушла Фира. Влад ещё посидел на краешке кровати, что-то просматривая в своём телефоне. Позвонил, судя по всему, какому-то своему подчинённому, вдумчиво, до мелочей, обсудил текущие котировки, дал указания на день. Наконец, внизу за Покровским захлопнулась входная дверь. Макс, весь в испарине, на четвереньках, выполз из шкафа. Медленно растянулся на полу, долго лежал. Потом попробовал пошевелить ногами – получилось. Он кое-как поднялся, походил по комнате, вышел из спальни, закрыл её на ключ. Он ушёл из дома и, через лес, зашагал к себе.

Алекс уже поднялась и работала в псарне. Макс вошёл, ни слова не говоря, обнял её.

– Паша… – жалобно сказала Алекс, – Где ты был? Я всю ночь не спала!

– В Сысоево ходил.

– Зачем?!

– Там бар до утра работает. Хотел напиться, но не получилось. Прости, я заставил тебя нервничать…

– Как ты?

– Как ни странно – лучше. И, похоже, что теперь я смогу уснуть. Сейчас помогу тебе здесь и завалюсь спать. У тебя мокрые волосы…

– Я ходила тебя искать…

– Куда?

Алекс пожала плечами:

– Просто по посёлку… Потом пошёл этот противный липкий снег, я поняла, что всё равно не найду тебя, а только вымокну, и вернулась домой. По дороге я встретила Снежану, но она была какая-то странная… Даже не поздоровалась со мной!

«Ещё бы! После двойной дозы транквилизатора!» зло подумал Макс, но промолчал. Посмотрел на Алекс, улыбнулся, погладил её влажные волосы:

– Пойдём-ка вместе спать!

Глава 4

– Папа! А ты не знаешь, когда вернётся тётя Фира?

Макс, чинивший подтекающий кухонный сифон, высунулся из-под раковины.

– А?

Лёня вздохнул:

– Тётя Фира. Она уехала, не предупредив. Мы пропустили уже два занятия! Она что-нибудь тебе говорила?

Макс встал, расправил плечи, покрутил шеей.

– Сынок… Я даже не знал, что вы не занимаетесь! Когда ты видел её?

– В день похорон дяди Андрея.

– Я тоже. Случайно… Кхм-кхм… Мельком.

Макс выглянул в прихожую, позвал:

– Саша!

Алекс отозвалась из гостиной:

– Да?

– Когда ты видела Эсфирь?

Молчание. Потом послышались шаги. Алекс с озадаченным лицом вошла в кухню:

– Как странно, что ты спросил.

– Почему?

– Я вот только сейчас думала о ней! Она уехала без единого слова!

– Уехала?

– Свет в доме не горит который день.

– Ты тоже видела её в последний раз в день похорон?

– Да. Утром. Мы с тобой собирались на кладбище, а она пришла заниматься с Лёней.

– Покровский должен знать, что с ней.

– Они расстались, Паша, сколько можно повторять? Но если хочешь, то я с ним поговорю.

– Я сам с ним поговорю.

– Паша…

– Не волнуйся, солнышко! Я просто спрошу его о том, как нам с ней связаться. Если она уехала совсем, то Лёньке нужен новый педагог. Всё будет очень корректно, обещаю!

Алекс опустила глаза:

– Хорошо…

Весь следующий день они возились с новым помётом биглей, а вечером Макс сказал, что хочет выпить кружку пива в местном баре, оделся потеплее, и ушёл. Алекс, закрывая за ним дверь, посмотрела на него без улыбки, и Макс понял, что она догадалась, куда на самом деле он идёт.

Зима подходила к концу, дни стали длиннее, звонче чирикали воробьи, но снег по-настоящему повалил только неделю назад. Он начался ночью и шёл уже который день подряд, меняя мир вокруг, делая светлее небо и тоньше тишину.

Макс пришёл к Покровским. На половине Влада, в кухне, горел тусклый огонёк.

Макс открыл калитку, прошёл по вычищенной дорожке, поднялся на крыльцо, громко, сильно постучал. У него над головой, в потолке крыльца зажёгся фонарь, потом открылась дверь. На пороге стоял Влад.

– Чего надо?

Макс смотрел на Покровского. На нём был спортивный костюм, расстёгнутая куртка на голое тело открывала волосатую рельефную грудь. Грязные волосы падали на лоб. Щёки были несколько дней небриты, а под глазами залегли сине-зелёные тени.

– Ну?! – гаркнул Влад.

– Владик… Где Эсфирь?

– Пошёл отсюда! – Влад попытался закрыть дверь, Макс успел просунуть в щель ногу в тяжёлом ботинке.

– Постой! Лёня пропустил два занятия, она исчезла, не предупредив! Мальчик волнуется…

Влад насмешливо выгнул шёлковые брови, передразнил противным тонким голосом:

– «Мальчик волнуется»! Хватит ребёнком прикрываться! И совать нос, туда, куда тебя не просят! Убирайся отсюда!

Влад не оставлял попыток закрыть дверь, Макс тянул за ручку.

– Нос совать, да?! Человек пропал! Я… я в полицию пойду! Ты за всё ответишь!

– Ты что плетёшь?

– Я знаю, что ты с ней не порвал! Вы встречались там, в доме француза, в спальне на втором этаже!

– Что? – оторопел Влад, Макс рванул за ручку, шагнул в прихожую.

Влад развернулся, схватил Макса за рукав куртки, дёрнул, затрещала ткань. Влад шипел:

– Пошёл на… отсюда!

Макс увернулся, тоже ухватил рукав противника, потянул Влада на себя и с силой оттолкнул. Влад полетел на завешенную зимней одеждой стойку, не удержался на ногах, упал на одно колено. Макс тем временем вбежал в тёмную гостиную, остановился, закрутил головой. Прибежал Покровский, зажёг верхний свет.

– Павлик, катись отсюда, пока я ментов не вызвал!

– Это я сейчас ментов вызову! Где дети? И где твоя жена? Ты их всех убил, да? Дорожку себе расчищаешь?

– Ты вконец свихнулся, придурок? – Влад постоял, глубоко дыша, потом усмехнулся, – Знаешь, Паша, давай-ка ты и, правда, сходи в полицию и поделись там своими тревогами. Они тебя в дурку заберут, где тебе и место, а я от души повеселюсь!

– Где девочки?

– В санатории, кретин. В двухместном номере люкс.

Макс кивнул:

– Проверим. А где Снежана?

– У себя наверху. У неё грипп.

– И ты думаешь, что я тебе поверю?!

– Больно нужно!

– Ну и где же Эсфирь, Владик?

Влад помрачнел:

– Я не знаю. Она уехала из деревни, никому ничего не сказав.

– Ладно. В полиции разберутся.

– Я был в полиции.

– Был? – оторопел Макс.

– Да. Они считают, что она сбежала. Ушла от ответственности. Она ведь оставалась под следствием. Я везде её искал…

Макс, молча, смотрел на Покровского. Влад вздохнул:

– Ты дурак, Паша. Таким родился, таким и помрёшь, тут уж ничего не поделаешь! Послушайся всё-таки моего совета – займись своей жизнью и не лезь в чужую. Иначе это плохо кончится.

– Ладно, что ж… – пробормотал Макс, – Я ухожу.

Он прошёл мимо Покровского, сделал два шага в сторону прихожей, резко развернулся, не сдерживая силы, ударил Влада в подбородок, тот упал на пол. Макс взмыл по лестнице, стал открывать одну за другой двери. В маленькой угловой комнатке, едва освещённой тусклым ночником, Макс нашёл Снежану.

Она лежала на кровати с закрытыми глазами, с руками, сложенными на груди. Её русые волосы были гладко зачёсаны назад, заплетены в тугую косу, коса змеилась по плечу, заползала под покрывало. Голубоватые губы, восковая кожа, нос заострился, Макс едва узнал её. Он перестал дышать и в ужасе смотрел на это мёртвое лицо.

Вбежал Влад. Бормоча какие-то проклятья, схватил Макс за плечи, стал тащить из комнаты. Макс не отрывал глаз от Снежаны.

– Ты всё-таки убил её.

– Идиот… – хрипел Влад.

Снежа открыла глаза, села на постели, непонимающе уставилась на мужчин:

– Владик… Паша… Что происходит?

Макса закачало, ноги стали ватными, он стоял, и слова вымолвить не мог. Влад пытался вытолкать его из комнаты.

– Убирайся отсюда! – он посмотрел через плечо на жену, рявкнул, – Не вздумай встать!

Влад выволок Макса в холл, потащил к лестнице, Макс сопротивлялся:

– Дай мне с ней поговорить!

– Нет! Я же сказал – она больна!

– Я не уйду!

– Посмотрим!

Влад толкал его перед собой вниз по лестнице, Макс хватался за балясины, потом нога соскользнула со ступеньки, в долю секунды на Макса, крутясь, налетел пол первого этажа. Заныл висок. Сзади его рвануло вверх. Хрустнуло ребро. Во рту заскрипело, наполнилось солёным. Огнём зажглось в животе. Раздался высокий женский крик:

– Владик, пусти, пусти его!

Макса швырнуло на пол. Отпустило. Он открыл глаза, прищурился, в туманной дымке он различил Влада, с белым от ненависти лицом, и Снежу, которая висела у него на руке. Влад выругался, стряхнул с руки жену, повернулся к ним спиной. Снежа подскочила к Максу, стала тянуть, заставила подняться, быстро зашептала:

– Уходи, Пашенька, уходи скорее. И больше никогда сюда не возвращайся.

Очнулся Макс возле своих ворот. Как он уходил от Покровских, как прошёл пол посёлка по глубокому свежему снегу, он не помнил. Он пробрёл через двор, зашёл в дом, пошёл на голоса в гостиной и ничком упал на пороге.

Глава 5

– Давай ещё ложечку, – ласково сказала Алекс.

Макс мотал головой:

– Наелся.

– Паша, не капризничай! Это детская тарелочка! Нужно есть, иначе не поправишься!

– Я здоров, как бык, а вы меня в постели держите!

– Доктор так сказал.

– Много он понимает!

– Понимает, – она нахмурилась, собрала ложкой со дна фарфоровой мисочки остатки пюре, поднесла ко рту Макса, тот нехотя съел. Она вытерла ему губы салфеткой, вздохнула, – Понимает. И больше, чем ты себе воображаешь! Не думай, что он поверил, будто бы ты поскользнулся и укатился в овраг.

– Я укатился.

– Как бы не так! Ты нас всех за дурачков держишь?! Даже Лёнька догадался, что тебя избил Покровский!

– Нет.

– Да.

– А даже если и так? Я не обязан давать показания! Это личное! У мужчин могут быть дела, которые только их одних касаются!

Она насмешливо улыбнулась:

– Что это за особенные мужские дела?

– Мужские. Когда двое мужиков решают свои вопросы без посторонних. Особенно без женщин.

Алекс фыркнула:

– Это же шовинизм, милый!

– Я говорю то, что думаю. Как ты меня и просила когда-то.

Она вздохнула:

– Хорошо…

– Я хочу завтра встать.

– Паша, у тебя рёбра сломаны! Неправильно заживут и будут беспокоить всю жизнь!

– Мне уже гораздо лучше, детка! Потихоньку-то я могу из дома выбираться… К собакам схожу, я тоскую без этих обормотов! И рука почти не болит – ушиб и вывих, это ведь не перелом!

– Тебе нужно лежать.

– Ты как будто не хочешь выпускать меня из этой комнаты!

Она посмотрела ему в глаза:

– Да. Не хочу. Каждый раз, когда ты уходишь из дома у меня сердце не на месте, и я жду, что вот-вот что-то случится!

Он взял её за руку, потянул к себе, плечо тупо заныло.

– Я так долго болею, потому что ты меня не любишь!

– Что? Это что ещё за новости?!

Макс сложил брови домиком:

– Конечно! Сколько ещё я буду спать один на этой огромной кровати? Я её для нас двоих покупал, если помнишь!

– Но, Паша… Я боюсь, что во сне задену тебя по больному… Ты весь искалеченный!

– Глупости… – бормотал Макс, запуская руку под её тонкую кофточку, – Меня такой ерундой не проймёшь! Ты, кажется, забыла, что я бывший десантура? А после армии десять лет в спасателях оттрубил! Я солдат, а не артист балета! Залезай ко мне под одеяло.

– Паша…

– Что?

– Лёня дома…

– Он взрослый. И умный. И он никогда не войдёт без стука.

– Хорошо… – прошептала Алекс, в секунду разделась, скользнула к нему в руки, – Я так по тебе соскучилась…

Этим вечером Макс впервые за десять дней вышел из дома. Он дошёл до псарни, осмотрел собак, потом походил по заваленному снегом двору, покачал головой. Сегодня Алекс вернулась в его постель, и ночью, сжимая ладонью её крепкое бедро, Макс сказал:

– Совсем у нас хозяйство запущено. Завтра позову Агдамыча, пусть двор почистит. Кажется, он сейчас в «завязке»?

Алекс кивнула:

– Кажется, да. С улицы наш двор выглядит, как нежилой. Точь-в-точь, как Фирин.

– О ней ничего?

Алекс помотала головой:

– Как в воду канула! Уехала, не попрощалась…

– Он-то знает, где она!

– Паша! Расскажи мне, что тогда произошло? Почему вы подрались?

В незанавешенное окно заполз морозный лунный луч, лёг Алекс на лицо, осветил янтарные глаза. Макс смотрел на неё и думал о том, какая она красивая и с какой любовью и заботой смотрит на него… Вздохнул. И, наконец, рассказал всё о том вечере – как он пришёл к Покровскому, как обвинил его во всех смертях, и настоящих и мнимых, как принял Снежану за мёртвую, и как Влад, потеряв разум и контроль, избил его до полусмерти.

Макс хотел поделиться с ней своими опасениями за жизнь Снежаны, рассказать о том, что он услышал, сидя в шкафу в доме Бонье, открыл, было, рот, но, сам не зная почему, остановился. Алекс, будто прочтя его мысли, поднялась на локте, заглянула ему в глаза:

– Ты что-то ещё хотел мне сказать?

Макс улыбнулся:

– Хотел. Хотел сказать, что ты самая красивая и желанная женщина на свете. И что я очень тебя люблю…

…Тёмным холодным утром Макс проснулся рано, не было и шести. Он потихоньку выбрался из постели, накрыл плечи Алекс одеялом, взял свою одежду и вышел из спальни. В гостиной он с грехом пополам оделся – в рёбрах отдавалось болью, тянуло правую руку. Макс подошёл к зеркалу – синяк во всю щёку, ещё несколько дней назад бывший чернильно-чёрным, стал проходить, теперь кожа отливала зеленовато-жёлтым. Макс кисло поморщился, глядя на себя.

Через четверть часа он вышел из дома и повернул в сторону леса. Ночью навалило ещё снега, и, утопая в нём по колено, Макс потратил на дорогу до дома Бонье вдвое больше обычного времени. Не доходя двадцати шагов до лесной калитки, Макс остановился, привалился к толстому сосновому стволу. Организм ещё не оправился после болезни, рёбра нещадно ныли, Макс долго не мог отдышаться. Он ловил ртом воздух и смотрел на окно спальни во втором этаже. Там бродил и трепыхался едва различимый тусклый огонёк. «Подождём».

Через полчаса тело стало леденеть, пальцы мелко задрожали, застучали зубы. Макс вытащил из внутреннего кармана куртки фляжку, сделал большой глоток, водка обожгла, согрела. Макс знал, что это ненадолго и тепло только кажущееся, но всё равно довольно вздохнул.

Огонёк в окне погас. Спустя минуту, в мёртвой предрассветной тишине заскрипела дверь. Макс весь подобрался, рванул по снегу, открыл калитку, побежал по двору, обогнул дом. Она была уже за воротами.

– Фира! – на всю деревню крикнул Макс.

Она вздрогнула, резко обернулась, мгновение они смотрели друг другу в глаза.

– Вы… Вы кто? – растерянно пробормотал Макс.

Женщина развернулась и со всех ног понеслась по дороге. Макс припустил следом. Он бежал, но никак не мог её догнать. Мысли летели ещё быстрее.

«Кто же это? На ней пальто Эсфири, я прекрасно помню этот балахон с мехом… И берет… Но её лицо… Где я мог его видеть?!»

– Эжени… Это Вы? – задыхаясь и теряя силы, хрипел Макс, – Эжени… Please, wait… Madame, attendez… Je vous demande… Je vous… – он не мог дышать, отставал, понимал, что проигрывает.

На повороте нога скользнула по укатанному шинами гладкому снегу, он упал на живот, падая, успел прикрыть руками рёбра и выставить локти, с минуту лежал, пережидая адскую боль, потом поднял голову – женщины и след простыл.

Макс с трудом поднялся. Постоял, пошатываясь, потом медленно побрёл по дороге к дому. Во дворе повернул к псарням.

С радостными визгами в псарне его окружили бигли, ожидая ласку и угощение. Макс снял куртку, лёг на стоявшую тут же, у входа, широкую скамью, закрыл глаза. Собаки, в недоумении, тыкались мокрыми носами ему в щёку, в руки, он чувствовал прикосновение их плюшевых ушей к своей коже. Стало полегче, боль утихала, в голове прояснилось.

«Это была не Эсфирь. Её пальто и шапка, но женщина полнее, и немудрено – Фира худая, как балерина, второй такой и нет в селе! Похоже, это дочь Бонье. Но почему на ней одежда Фиры? Может быть, они вдвоём что-то замышляют за спиной у Влада? И это лицо… Если бы уже рассвело, то я смог бы получше её рассмотреть, но что-то было неуловимо знакомое в глазах, в повороте головы…»

Послышались шаги. Макс резко вскочил, схватил мешок с кормом. Вошла Алекс.

– Паша! Ты здесь! А я тебя по всему дому ищу!

Макс улыбнулся:

– Я соскучился по собакам! И они, кажется, рады, что я вернулся! У тебя холодные щёки!

– Я ходила за молоком. И ещё в лавку зашла.

– А больше никуда не ходила?

– Почему ты спрашиваешь?

Он продолжал улыбаться:

– Просто так, милая. Хочу узнать, как прошло твоё утро.

– Как и всегда. Ах, да! По дороге домой мне попался Серж. Вроде бы, нашёлся покупатель на их дом. Родня Анатоля ему покоя не даёт…

– Какие неприятные люди, – дежурно посетовал Макс, – Пойдём в дом. Я приготовлю вам с Лёнькой настоящий французский пуляр. Меня Роберто научил.

– Французский? Он ведь итальянец, нет?

– Там всё очень близко. Он родился в Сузе и сейчас они там живут. До Франции рукой подать, и конечно, не избежать смешения культур. Очаровательный городок с древней историей, с римскими развалинами… Мать зовёт нас в гости, хочет познакомиться с тобой. Давай рванём?

Алекс прижалась к его плечу:

– Давай!

– Когда?

– Весной.

– Весна не за горами. Поедем в Европу в свадебное путешествие? Возьмём в аренду машину, прокатимся по югу Франции, к моим заедем на пару дней, оттуда – в Тоскану, там порисуешь…

Она закрыла глаза:

– Это сказка, Паша. Сладкий сон.

– Нет, не сказка. Так и будет. Я хочу, чтоб ты была счастлива и всё для этого сделаю.

После завтрака Макс повёз Лёню в город на шахматы. Алекс была против того, чтоб Макс садился за руль, хотела ехать сама, но Макс покачал головой:

– Саша, мне нужно возвращаться к нормальной жизни. Не спорь.

Лёня хмурый, с поджатыми губами похромал к машине, сел.

– Ты уже ходишь без палки! – восхитился Макс, выворачивая газ, – Какой ты молодец, сынок! Я тобой горжусь.

– Спасибо, – без улыбки сказал сын.

Макс вырулил на трассу, прибавил скорость, бросил на мальчика быстрый взгляд.

– Лёня! Что с тобой? Ты за завтраком ни слова не сказал, и сейчас сидишь надутый! Что стряслось?

– Ничего.

– Скажи.

– Нет.

– Не держи в себе.

– Я не хочу быть доносчиком.

– Доносчиком? На кого? Ты что-то про кого-то узнал?

Лёня кивнул.

– Про кого?

Молчание.

– Про Сашу?

Сын разглядывал свои коленки.

– Сынок, ответь мне!

– Да. Про Сашу.

Сердце бухнулось, остановилось, потом бешено заколотилось.

– Лёня, ты же понимаешь, что теперь я должен знать. Говори.

Лёня тяжело вздохнул:

– Вчера я сказал Саше, что пойду дрессировать Мотьку к магазину – там много людей и машины… Хотя и так понятно, что никакого поводыря из него не получится! И я не хочу его отдавать!

Макс нетерпеливо заёрзал:

– Ведь мы уже всё решили – он остаётся и он твой. Рассказывай.

– Мы с ним немного погуляли. Кстати, там, у магазина, я встретил Снежану, но она, по-моему, меня не узнала…

– Дальше.

– Повалил этот снег, Мотька стал его ловить, глотать, не слушаться… Я решил вернуться. Я их видел.

Макс перестал дышать:

– Кого?

– Сашу и дядю Владика.

– Что ты видел?

– Они обнимались.

– В доме?

– Нет. Они меня не заметили. Они были во втором дворе, за псарней. Она его обнимала и гладила его по волосам.

Максу вдруг стало очень холодно в тёплой машине, он передёрнул плечами.

– Они целовались?

– Нет. Она гладила его по волосами и по спине. Я ушёл, не стал шпионить.

– Правильно, сынок.

Весь остаток пути они молчали, но выходя из машины, Лёня посмотрел отцу в глаза и спросил:

– Ты что-нибудь сделаешь с этим?

– Да. Со всем этим давно нужно что-то делать.

Лёня кивнул, хлопнул дверью, заковылял на занятия.

Макс сидел, держал руки на руле и смотрел перед собой. Сзади протяжно просигналили, Макс открыл окно, услышал:

– Эй, парень! Долго восседать будешь? Или выходи или уезжай! Я, наверное, не просто так тут стою, а?!

Макс выглянул – седой сухощавый мужчина под семьдесят, мятая куртка, затёртая кепка, видавшие виды «Жигули»… Город! Мало места, мало воздуха, мало радости…

Макс, извиняясь, высунул руку, тронулся, поехал к северу.

Вернувшись в Березень, он оставил машину на пустыре за клубом, достал из багажника небольшую стальную монтировку, сунул её в левый рукав куртки, потом резким движением вытряхнул, перехватил в полёте правой рукой, довольно кивнул, снова заправил инструмент в рукав. Он закрыл машину, обогнул клуб, не спеша пошёл по главной улице…

Дойдя до двора Покровского, Макс разочарованно вздохнул – машины Влада во дворе не было. Он поднял глаза – у Снежаны в комнате горел свет, колыхались тени. «Дома. Ещё жива».

В эту минуту Макс, краем глаза заметил огонёк в кухне Вальтеров. Сердце сжалось. Вдруг подумалось, что Андрей там, в старых джинсах, тельняшке, с серьгой в ухе, творит какую-нибудь свою «особую» закуску, с радостной улыбкой встречает любого, пришедшего в его дом, наливает ледяную водку в крохотные цветные рюмочки венецианского стекла…

Макс глубоко вздохнул, прогнал набежавшие слёзы, решительно зашагал к дому Макарыча.

В холодной кухне, на маленьком диванчике возле круглого стола, поджав под себя ноги, сидела Амелия, закутанная в зимнюю куртку Макарыча, и курила трубку. На столе пред ней стояла литровая бутылка водки, гранёный стакан и никакой закуски. Бутылка была почти пустой, но Мила не казалась пьяной, хотя и мало напоминала себя прежнюю.

Макс подошёл, она, молча, смотрела ему в глаза. Макс удивлённо её разглядывал. Всегда тщательно подкрашенное лицо сегодня было вымытым и очень бледным. Глаза обвелись тёмными кругами, уголки век опустились вниз. Сухая кожа, морщинки на лбу, морщинки вокруг рта. Зачёсанные назад волосы были кукольно-белыми на концах, а у корней тускло-серого цвета и наполовину седыми. На скулах блёклыми чаинками лежали пигментные пятна.

«Да ей давно за сорок!» ахнул Макс.

– Чеко так смотришь? – усмехнулась Мила.

– Что ты здесь делаешь?

– Я?! – она вдруг звонко рассмеялась, и теперь Макс увидел, что она в стельку пьяная, – Это мой том! Мой муж оставил том мне, а не своим поканым тетям!

– Тебя отпустили?

Она надменно выгнула бровь:

– Отпустили? Кто?

– А… разве ты не была под арестом?

Она презрительно фыркнула:

– Я? Та. Пять минут пыла. Пока консул не приехал.

– Какой консул?

– Я эвропейка, Макс, чтоп меня посатить, мештунаротный скантал затеять нужно! И эту поканую траву ему потсыпать кто укотно мок! Ты мок!

– Не говори ерунды!

– Почему нет? Ты, или эта проклятая святоша из тома напротив! Она растит отраву на своих проклятых клумпах и потом травит лютей!

Она громко икнула, раз, другой. Макс поморщился.

– Мила, это пьяный бред!

– Не прет! На чаепитии он что-то про неё узнал и она еко в ту же ночь упила! – она со всей силы ударила ладонью по столу, подпрыгнули бутылка и стакан, Мила кричала, – Моеко Антрея! Етинственноко мужика, который меня пожалел!

– Он знал про твоё прошлое?

– Прошлое? А ты откута знаешь? – она звонко шмыгнула носом, утёрлась рукавом куртки, махнула рукой, – А и чёрт с ним! Теперь всё равно, хоть в казете напечатай. Всё знал. Он меня провожать пошёл с панкета, сказал очень понравилась, хочет ещё встретиться, я коворю – спроси про меня у Понье. Спросил. Через месяц позвонил, сказал тавай в кино пойтём, как трузья. Пол кота по кино та выставкам за ручку хотили, не целовались таже. Я сама не вытержала, первый мужик, которко захотела, и это почти в сорок лет!

– Почему ты не была на похоронах?

– Не хотела еко тетей поканых витеть, та скантал затевать. Хотела, чтоп спокойно отпели та похоронили. Я всю ночь с ним проситела.

– Ночь? Какую ночь?

– Ту. Перет покрепением. В морке. Проковорила с ним напослеток то утра.

– А разве это можно?

Она посмотрела на Макса:

– Ты турак какой-то. Что – можно? Это твоя страна, и ты не знаешь что зтесь всё можно? Триста эвро оттала тежурному, он пустил, и ещё перевёз еко в трукую комнату, чтоп мы втвоём с ним пыли, пес труких, я покойников поюсь веть… Он меня слушал, как живой лежал.

Макс поёжился.

– Мила… Ведь он не про Снежану, а про её мужа что-то понял там, на празднике. Он хотел говорить с Покровским.

– Та нет же! Ты почему такой тупой?

Она вылила остатки водки в стакан, залпом выпила, снова икнула, стала раскуривать потухшую трубку, пальцами вытирая побежавшие слёзы:

– При чём тут он? Влатик, петный мальчик, попал в сети к этой ветьме и выпутаться не может! Она и Эсфирь упила, я это чувствую!

Макса затрясло:

– Бедный мальчик?! Ты в своём уме? Ему плевать на вас на всех, он с вами просто спал, и с дочерью Бонье, кстати, тоже!

Мила, наконец, раскурила трубку, выпустила колечко, внимательно проводила его взглядом.

– Ты тупой. Так и Антрей коворил – что ты топрый, товерчивый и клупый, как твои щенки. Нет зтесь никакой точери Понье! Волотя её отин раз в жизни вител, что ей тут телать?

– Он оставил ей наследство, а бедный мальчик к нему подбирается!

Мила откинула назад голову, резко, неприятно захохотала.

– Клупость какая! Влат самый настоящий песе… писе… репа…

– Бессребреник, – не выдержал Макс.

Мила кивнула:

– Та.

– Это ты была в Фирином пальто?

Она удивлённо уставилась на него:

– В каком пальто? Кокта?

– Выходила из дома француза. Вы все там с ним встречаетесь? И не противно?

Мила пьяно ухмыльнулась, закивала:

– Та. Все.

– Я тебя узнал.

– Не меня узнал.

– А кто это был?

– Фира. Она воскресла.

– Для тебя это повод, чтоб пошутить?

– Та.

– Это была ты?

– Нет. Алекс.

– Что?!

– Нет, потошти, я ошиплась! Это пыла наша Снежинка! Это точно, Макс, зови карапинеров, пусть её арестуют!

Она загоготала. Макс всмотрелся в её мутные глаза, махнул рукой, сказал со вздохом:

– Ложись спать, Амелия…

Уйдя от Вальтеров, Макс снова заглянул к Покровским – всё то же: машины Влада нет, наверху у Снежаны горит тусклая настольная лампа.

Макс, сжимая в ладони холодную сталь монтировки, зашагал к лесу. Дойдя до тупика, внимательно огляделся. Вокруг дома француза и Голубятни всё было вытоптано, так, как будто здесь живут люди. Макс достал из кармана связку ключей. В доме Бонье он обошёл первый этаж – тихо, холодно. Поднялся на второй – так же. В спальне чисто, постель убрана, но в комнате ему почудился едва уловимый запах то ли краски, то ли эфира… Макс по очереди отпер и снова закрыл остальные комнаты. Открыл последнюю дверь, поднялся по лесенке на чердак, пригнувшись, чтоб не удариться головой о поперечную балку, подошёл к низкому слуховому окошку, подёргал – закрыто. Макс сидел на корточках возле окна и, в тусклом свете пасмурного зимнего дня, разглядывал связку ключей на своей ладони. «Что открывает этот ключ? – в который уже раз спрашивал себя Макс, – Ни к одному замку не подходит!» Он посмотрел на часы на запястье. «Пора ехать за Лёней. С Алекс будем разговаривать вечером»

Послышался шум подъезжающей машины. Макс приоткрыл окошко, дороги с этого торца дома было не видно, пришлось высунуть голову. Машина остановилась возле ворот напротив, с водительского места вышел Серж, с пассажирского – женщина в объёмном пальто, с капюшоном на голове. Ни её лица, ни даже фигуру было не разобрать, хотя Макс очень старался, хоть что-то разглядеть.

Серж, будто почувствовав его взгляд, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на крышу. От неожиданности Макс дёрнулся, стукнулся затылком о раму, отскочил назад, поднялся почти во весь рост, рука разжалась, монтировка выскользнула из рукава, тупо и очень больно ударила его по ноге, завалилась в щель под окном, между полом и стеной.

– Сссука… – просипел Макс, весь сморщился, согнулся пополам.

Он постоял немного так, согнувшись, боль отпустила, он очень осторожно, по чуть-чуть, снова просунул голову в открытое окно. Серж с женщиной всё так же были возле машины и о чём-то разговаривали.

Макс бросил взгляд на часы, нетерпеливо топнул ногой – он уже опаздывал.

«Если я выйду из этого дома, и меня увидит Серж, то вопросов не оберёшься. Пойдут слухи, разговоры. Нет».

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем Серж открыл перед своей визитёршей калитку их с Анатолем двора. Они, продолжая беседовать, не торопясь прошли по дорожке, поднялись на крыльцо, там постояли, что-то обсуждая, наконец, зашли в дом.

Макс закрыл окошко, кубарем скатился по лестнице, выскользнул из дома, запер дверь, пригнувшись, пробежал на задний двор и через лес, утопая по колено в снегу, зашагал к клубу. «Монтировка!» вспомнил по дороге Макс и крепко выругался. «Если её найдёт там Влад, то он будет подготовлен. Догадается, что это я приходил. И поймёт, что я хочу убить его».

Когда запыхавшийся Макс влетел в фойе, Лёня спокойно сидел на скамейке возле гардероба и читал книгу. Он поднял глаза, улыбнулся:

– Ты опоздал.

– В пробку попал. Извини…

В машине Лёня спросил:

– Ты говорил с ней?

Макс помотал головой. Лёня вздохнул.

– Я не хочу, чтоб вы скандалили при мне.

– Не будет никакого скандала, сынок, – уверенно сказал Макс.

И как в воду глядел – когда они вернулись домой, Алекс уже и след простыл.

Глава 6

Утром Макс собрался в город.

– Папа, ты будешь уговаривать её вернуться?

– Нет. Но мы должны поговорить.

– О чём? Она, наверное, поняла, что я всё знаю и убежала. Испугалась. Даже машину свою бросила, и вещи… Ведь так вот именно сбегают – она взяла только сумочку и документы… Я думал, что она тебя любит, а она его гладила!

– Это взрослые дела, сынок. В любом случае, если это конец, то мы должны поговорить. Я хочу её услышать и понять – почему?

– Дядя Владик забирает жизни. Это он маму забрал.

Макс застыл.

– Что? О чём ты говоришь?!

– В день аварии он был в машине. Мама сказала, что встретила дядю Владика в городе случайно. Просила тебе не говорить, сказала, что они готовят тебе сюрприз. Потом я уснул.

– Почему ты мне этого никогда не рассказывал?

– Я забыл… Клянусь тебе, папа, у меня всё это почему-то стёрлось из памяти, мамы не стало и я не хотел жить, не хотел ходить… Я очень хотел умереть и даже придумал, что когда с меня снимут гипс, я в городе как-нибудь убегу от тебя, заберусь на крышу высокого дома и прыгну. И тогда я сразу окажусь у мамы на облаке. Но бабушка объяснила мне, что это так не работает. Что Бог не примет даже такого маленького самоубийцу. Она сказала, что Бог очень добрый и не бросит такого малыша, как я, в котёл с кипящим маслом, но я попаду на другое облако, буду видеть маму, но никогда не смогу быть с ней, и до скончания времён буду раскаиваться в своём поступке и сожалеть. И что это-то и есть настоящий ад – жалеть о том, что сделал и не иметь возможности ничего исправить. Бабушка умная.

Макс крякнул.

– Ну, в этом случае она, определённо, оказалась поумнее некоторых.

– Меня?

– Меня.

– Ты простишь Сашу?

– Ты этого не хочешь?

– Я ненавижу ложь.

– Я знаю, сынок. Я тоже. Но всё время с ней сталкиваюсь.

– Почему люди врут?

– У каждого свои причины.

– Ты считаешь, что для обмана есть оправдание?

– Нет. Нужно всегда говорить правду.

– Ты когда-нибудь врал?

– Бессчётное число раз. Но никогда не поздно начать с чистого листа и повзрослеть. Я попробую её найти и поговорить. Это нужно мне, понимаешь?

Сын кивнул.

Макс решительно прошагал к машине, сел, хлопнул дверцей. Выехал на трассу, быстро помчал к югу. Но по мере приближения к городу, мало по малу, падала и скорость его автомобиля, и его решительный настрой. Он вдруг понял, что не знает где ему искать Алекс. Куда пойти в многомиллионном шумном городе. Кого спросить о ней.

Квартиру свою она сдавала, и у жильцов были те же координаты для связи, что и у Макса – адрес его дома в Березени и номер телефона, который был вне зоны со вчерашнего вечера.

Он ничего о ней не знал. Всё было только с её слов. Имена подруг, бывших коллег; родственники где-то или в Сочи, или в Азове… Муж, поклонник группового секса. А был ли он на самом деле? Родители… Родители! Квартира на Петроградской, где они провели незабываемую летнюю ночь. Он был так счастлив тогда, всего каких-то полгода назад!

Полгода назад он был влюблён, как мальчишка, наглядеться на неё не мог, хотел её каждый день, каждый час, минуту! Летал на крыльях и земли под собой не чувствовал! Сын, который столько лет провёл в инвалидном кресле, который вырос в нём, вдруг начал ходить. Невероятное неожиданное счастье! Он занимался любимым делом, которое приносило радость и очень неплохой доход. Душу грели его лабрадоры, про него и его благотворительную деятельность с поводырями даже написали в городской газете, и Макс был очень горд. У него был дорогой и близкий друг, мудрый и весёлый старший товарищ, всегда выслушает, даст совет, и ободрит, и пожалеет… Всё это было, давало счастье, радость, смысл, а теперь… Всю радость, смысл и счастье забрал Покровский.

«Я убью его, – спокойно думал Макс, глядя на дорогу, – Лёню заберёт Роберто. Европа есть Европа. Как ни крути, там и образование лучше и перспектив больше. Всё имущество перепишу на сына. Бизнес продам, это и из тюрьмы сделать можно. Деньги отдам Роберто, на Лёнькино содержание… Не возьмёт… Ладно, как-нибудь решим через мать – она умнее, чем кажется».

Макс въехал на мост. За городом ещё была зима с лёгким морозцем, белым снегом, прозрачным чистым воздухом. Родной город, как плесенью, покрылся серой оттепелью, моросящим дождём, слякотной кашей луж, собирающихся в небольшие болотца на пешеходных переходах чуть не в поколенную глубину. Народ шёл сумрачный, быстро топал по грязи с выставленными вперёд, как копья, зонтами в руках. Ни одного лица с улыбкой. Даже у молодых.

Макс удачно нашёл свободное место, припарковался, вышел из машины, свернул на узкую улочку, подошёл к знакомой парадной, поднял глаза – в окне второго этажа горел свет. Он набрал номер квартиры, из динамика раздался скрипучий голос:

– Да!

– Мне нужна Александра Георгиевна.

– Вы кто?

– Она дома?

– Она здесь не живёт.

Макс выдохнул весь воздух из груди и уверенно, холодно произнёс:

– Я из органов. Открывайте!

Молчание. Потом противно запиликало, и дверь открылась.

Макс поднялся, вошёл в квартиру. Аппетитно пахло жареным мясом. На полочке для шляп сидел чёрный кот и внимательно смотрел на Макса. При входе застыла пожилая супружеская пара – родители Алекс.

«Какие они старенькие… Она и, правда, очень поздний ребёнок».

Мужчина с женщиной напряжённо смотрели на Макса. Мать – полностью седая, плотная женщина с двойным подбородком, узкими губами, сурово сдвинутыми бровями над блёклыми, совсем бесцветными глазами. Отец – высокий, красивый пожилой мужчина за семьдесят, подтянутый, стройный, с лёгкой проседью в чёрных густых волосах.

«Саша похожа на отца – глаза, овал лица, губы, волосы…»

– Что она ещё натворила? – дребезжащим голосом спросила женщина.

– Ещё? – переспросил Макс, – Вы что имеете в виду, уважаемая?

– Аля! – одёрнул жену мужчина, посмотрел на Макса, вежливо улыбнулся, – Моя жена неправильно выразилась. Мм… Вы не представились.

Макс кивнул, быстрым движением выхватил из кармана красную корочку клуба собаководов, открыл, поднёс к самым глазам мужчины, вернул обратно в карман, уверенно произнёс:

– Майор Максим Павлов. Литейный.

– Литейный?… – растерянно переспросила женщина.

– Именно. Так где же ваша дочь?

– Она здесь не живёт… Мы не виделись с прошлого года и не имеем никакого отношения к её делишкам!

– Аля! – снова шикнул муж, но она только нетерпеливо передёрнула плечами.

– О какого рода делишках Вы говорите?

Женщина по лошадиному фыркнула, закатила глаза:

– Да вся её непутёвая жизнь, поведение, дурацкие картины! Весной она спуталась с каким-то старым иностранцем, переехала к нему, якобы рисовать картину на заказ. Ха-ха! – она иронично рассмеялась, – Кто поверит в подобную ересь? Потом она пошла по рукам в этой забытой Богом глухой деревне, но нашёлся какой-то дурачок, который приютил её и даже обещал жениться. Наверное, совсем древний старик. Не думаю, что она может заинтересовать молодого приличного мужчину.

– Это всё она Вам рассказала?

– Нет, конечно! Она дружна с моей сестрой, та живёт в Гурзуфе. С третьим мужем, – женщина неодобрительно скривилась, – Всё это я узнала от сестры, мы виделись на юбилее близкого родственника. У меня есть понятие о приличиях – не будешь же на семейном празднике затевать ссору! Вот и пришлось это слушать!

– Что можете сказать о её бывшем муже?

– Это достойнейший человек, – веско заявил мужчина, – Он…

– Светлая личность! – перебила жена, снова захватывая беседу, – Умный, честный, благородный! Он до их пор мне звонит, справляется о моём здоровье… – она растроганно заморгала, потом снова собрала губы в злую точку, – Он женился на ней по ошибке.

Макс не сумел сдержать усмешку:

– Женитьба по ошибке? Он что, был пьян в этот момент или не в себе?

Она облила Макса презрительным взглядом:

– Не шутите. К сожалению, мужчины так несовершенно устроены, что очаровываются внешним блеском, мишурой, и не видят душу женщины. Я не ханжа. Отнюдь! Все мои друзья знают, что я человек широких взглядов. И я понимаю, что это инстинкт, доставшийся от древних, когда нужно было, во что бы то ни стало, получить самую здоровую и привлекательную самку для продолжения рода.

Макс чувствовал, что его начинает тошнить от этой злобной бабы, он морщился, отец Алекс, молча, смотрел в пол, кот на полке свернулся в клубок и закрыл лапой ухо, как будто не захотел больше слышать скрипучий голос своей хозяйки. Женщина, как ни в чём не бывало, продолжала:

– Евгений Владимирович очень тонкий и разносторонне образованный человек. Известный в городе. В определённых кругах… Она ему, конечно же, не пара, но он попался на крючок её вызывающей внешности. В молодости она, по мнению некоторых, была довольно привлекательна. Но женская красота преходяща, не успеешь оглянуться, и её уже нет, а пустоту заполнить нечем…

– В молодости? – перебил Макс, – Сколько лет Вашей дочери?

– Порядком! – довольно ухмыльнулась женщина, – В следующем году будет тридцать! Это солидный возраст, а достижений никаких! Ни семьи, ни профессии, жизнь прошла впустую и…

– В следующем? Год ведь только начался! Сколько ей полных лет?

– Пока двадцать восемь. Но время летит с бешеной скоростью. Ну, Вам это известно, в Ваши-то годы.

«Ну, погоди ж ты!» подумал Макс.

– Она может быть сейчас у своего мужа?

– Исключено, – заговорил мужчина, – Он недавно женился.

– На хорошей порядочной девушке, – снова влезла женщина, – Мы были у них на свадьбе.

Макс оторопел:

– Вы были на свадьбе у бывшего мужа своей дочери?

Мать Алекс гордо откинула голову:

– Да! Я уже сказала – я человек широких взглядов. Женечка нас пригласил, и мы с удовольствием приняли приглашение. Я желаю ему только счастья. Милый мальчик…

Макс широко ясно улыбнулся:

– Да. Я ведь здесь как раз из-за него.

Супруги переглянулись.

– Что-то случилось?

Макс успокаивающе поднял руки:

– О, всё в порядке! Не волнуйтесь! И с дочкой вашей всё хорошо, она нужна нам только как контактное лицо.

– Контактное?…

– Да! – Макс радостно кивал, – Евгений Владимирович постоянный посетитель клуба свингеров, недалеко тут, на Крестовском…

Женщина непонимающе посмотрела на мужа.

– Это такое направление в джазе – свинг, – солидно пояснил отец Алекс.

– Да-да, – улыбался Макс, – Он там каждую неделю давал джазу. Но к нам в контору стали поступать сигналы, что в клубе работают несовершеннолетние азиатки, их используют для тайских шоу. Иностранки – это же наш профиль.

– Это танцы? – уточнил мужчина.

– Вроде того. В сети вы всё это найдёте – и шоу, и свингеров, и ещё БДСМ.

– А это…

– Это у них партия такая. Как КПСС, только на новый лад.

Женщина несколько раз произнесла одними губами – БДСМ, БДСМ… «Это чтоб сразу после моего ухода в поисковик забить» довольно подумал Макс.

– Евгений Владимирович, как Вы правильно сказали, очень известен в этих кругах. Он постоянный участник таких вот партийных собраний.

– Он состоит в этой партии?

– Да! Действительный член. Мы просили его связаться с нами, но он, почему-то, молчит. Вот, приходится искать его по знакомым. Вы передайте ему с Литейного привет. И простите, что отнял у вас время – служба такая, – Макс взялся за ручку двери.

– Да-да, – засуетилась женщина, – Не извиняйтесь. Всего хорошего. Гога, закрой за майором дверь, а я пока включу компьютер…

«Вот сейчас она и узнает, насколько широки её взгляды» злорадно думал Макс, садясь в машину.

Он возвращался в Березень с пустыми руками и отвратительным настроением. Алекс было очень жалко.

«Каково это – расти в такой семье? С такими родителями? С подобной матерью?! Немудрено, что она выбрала в мужья этого выродка! Она по-другому не умела, другого и не знала ничего! Покровский… Чем он её привлёк? Всё тем же – романтика, туман, наружность небожителя, а внутри – тирания, изощрённый моральный садизм, насилие без единого синяка, без царапины… Видит Бог, я её не виню. Эти сволочи растили её по заветам компрачикосов, которые специально уродовали здоровых детей, чтоб потом зарабатывать на них деньги! Она по-другому не умеет, – снова повторил Макс, – Но дорогой друг Владик мне сейчас за всё ответит!»

Макс подъехал к дому Покровских, во дворе было пусто, у Снежаны горел свет. Он долго настойчиво колотил в дверь, никто к нему не вышел.

«Что-то случилось, – холодея, думал Макс, – Её нет в доме, он оставил у неё свет для отвода глаз. Опоздал я!»

Макс приехал домой, но во двор заезжать не стал, машина могла ещё понадобиться. Он вошёл в дом – темнота и мёртвая тишина.

«Где Лёнька? И собаки! Ни Бом, ни Мотька не вышли меня встречать… В псарне?»

Макс рванул через двор, уже зная, что катастрофа произошла.

Он забежал в просторный домик биглей, в чёрной тишине нащупал выключатель, зажёг свет. Собаки лежали вповалку. И его классные производители, один другого лучше, и подросшие щенки, с мягкими ушками, с чёрными пуговками носов, и только на этой неделе родившиеся пять нежных крошек, все были мертвы. Макс это сразу понял – стеклянные глаза, деревянные лапы, по мёртвому открытые рты. Он видел все эти признаки не единожды, когда работал спасателем. Здесь помощь уже никому не требовалась. Макс опрометью понёсся к лабрадорам – та же картина: четыре трупа умнейших и добрейших собак, и лишь мелькнула мысль, что их детишек он успел раздать, позавчера забрали последнего малыша на обучение. Макс побежал обратно, влетел в дом, закричал:

– Лёня! Сын! Лёня!

Он заметался по комнатам, везде включая свет. В гостиной, у камина, лежал мёртвый Мотька, вытянувшийся в струнку, с застывшим удивлением и обидой в глазах. Макс не смог себя заставить прикоснуться к нему.

В это мгновение он услышал тихий траурный вой, так собаки в фильмах плачут по погибшему хозяину. Макс побежал на этот вой.

В их с Алекс спальне, на полу, с окровавленной мордой сидел Бом и с непередаваемым вселенским ужасом в глазах скулил. На шкафу, весь наежененый и ставший, казалось, в два раза больше самого себя, с ушами, параллельными земле, лежал Викинг и зло шипел, будто не узнавая Макса.

– Лёня! – в отчаянии закричал Макс, срывающимся голосом, – Лёнечка… Сыночек…

Викинг перестал шипеть, собрался в упругий шар, спрыгнул на пол и несколько раз боднул дверцу шкафа. Макс отодвинул кота, рванул дверцу.

В углу полотняного шкафа, обхватив себя руками за коленки и мелко дрожа, сидел Лёня. Под ним растеклась большая лужа, брюки были мокрыми.

– Лёнечка… Слава тебе, Господи! Мальчик мой золотой… Сыночек… Я здесь, всё кончилось! Слышишь?

Лёня трясся, как на сильном морозе.

Макс взял его под мышки, вытащил из шкафа, хотел поставить, мальчик падал, ноги были будто без костей. Макс усадил его на кровать, сел рядом, обнял.

– Малыш, всё кончилось! – повторял Макс, – Скажи мне, что здесь было?

Лёня, бледный, как полотно, смотрел перед собой, дрожал и не произносил ни слова.

– Мой хороший, я знаю, что тебе очень страшно. Просто ответь – ты кого-нибудь видел?

Лёня кивнул.

– Кого, сынок? Кто это был?

Лёня разомкнул посиневшие губы:

– Призрака. Это был тот самый призрак, который сел к нам с мамой в машину и убил её. Я его узнал.

– Дядя Владик?

– Нет. Это ведьма. Она хотела всех нас забрать себе, но Викинг её прогнал. Призраки боятся кошек. У кошек девять жизней.

Макс вгляделся в его лицо:

– Сынок… О чём ты говоришь?

– Призрак, папа. Женщина. Она не касалась земли и сияла. Она погладила Мотьку и он умер. Потом она хотела и Бомку погладить, он к ней пошёл, но Викинг его не пустил, расцарапал ему весь нос, потом вцепился в руку призраку, тот испугался и исчез…

Макс крепко прижал к себе сына. «Господи, не дай ему сойти с ума!»

Мальчик тихо заплакал, Макс баюкал его, как маленького.

– Лёня… Я верю тебе. Клянусь. Но нам нужно жить дальше. И теперь уже по-другому. Я должен вызвать полицию и врачей. Не говори им про эту нечисть. Не поймут тебя. Договорились?

Мальчик кивнул, посмотрел на отца, прошептал:

– Пап… Я ног не чувствую…

…Полицейские прибыли на удивление быстро. Два собачьих трупа забрали на экспертизу.

– Остальных можете хоронить.

Макс растерялся.

– Как же… Ведь это отравление… А вдруг там какие-то опасные вещества?

Следователь – симпатичный мужчина, одних лет с Максом, вздохнул и вдруг обнял Макса за плечи:

– Я Вам искренне сочувствую. И представляю, что Вы пережили. Я вырос с собаками, всю жизнь держу, и не по одной. Всё понимаю, но… Радиации в трупах нет. Вы сами знаете, что это происки конкурентов. Есть такие мрази, которые ради прибыли готовы на всё! Для подобных людишек перетравить беззащитных животных – раз плюнуть! Но ведь это только у англичан всё какие-то хитрые яды, которых и в природе-то не существует, а здесь – либо стрихнин, либо мышьяк. Я уверен. Далее… – он приблизил губы к самому уху Макса, зашептал, – Строго между нами. Никакого расследования не будет, жертв нет – люди-то не пострадали… Поэтому, хороните собак, лечите душевную рану, если это возможно, и впредь будьте бдительны!

Он снял руку с плеча Макса и заговорил обычным монотонным голосом:

– Третье. Мальчика забираем в больницу, даже если Вы против. Он нуждается в обследовании, тем более он у Вас инвалид, не ходячий. Простите, что называю вещи своими именами. Это займёт пару дней, я уже поговорил с кем нужно, его отвезут на Карповку, у них классные врачи и территория под охраной. Там безопасно. Насколько можно быть спокойным в этой блядской жизни, настолько будьте.

Макс ему поверил. Усаживая Лёню в Скорую, он сказал сыну:

– Завтра я тебя заберу. Ничего не бойся. Там никакой призрак до тебя не доберётся.

Лёня кивнул:

– Хорошо. Я взял бабушкину икону. Положу под подушку.

– Правильно, сынок, – Макс поцеловал его в макушку.

Карета Скорой помощи уехала, следствие откланялось ещё раньше. Макс дождался, когда рассеется небольшая кучка односельчан, возглавляемая Борковыми, собравшаяся у его ворот, запер Бомку с Викингом в кладовке на втором этаже, закрыл дом и пошёл на другой конец деревни к Яну Адамовичу Качмарскому, местному работящему мужичку, которого, когда он не пил, в округе многие нанимали для разных дворовых работ, но за его пристрастие к зелёному змию звали даже в глаза Агдамычем.

Макс подошёл к низенькой избушке, постучал, вошёл. Агдамыч жарил картошку на старой чугунной сковородке. Макс, с огромным облегчением, отметил, что Агдамыч абсолютно трезв.

– Павлик! Здравствуй, миленький ты мой… Горе-то какое!

Макс удивлённо смотрел на него.

– Собачек-то как жалко, ай-яй-яй! Сердце у меня разрывается! Хорошо, что хоть котейка твой спасся!

– Откуда ты всё это знаешь? – выкатил глаза Макс.

– Это ж деревня, Пашенька… Ну, что, хоронить будем?

– Ты ясновидящий что ли?

Агдамыч усмехнулся в усы:

– Живу давно… Ясно же, что тебе одному не справиться, земля-то в камень смёрзшая! В лесу закопаем?

Макс помотал головой.

– Никак на участке у себя решил зарыть? Это не дело, Павлик…

– Нет. На соседнем пустыре.

– Он же французов!

– Был француз, да весь вышел… Я заплачу, сколько скажешь.

Агдамыч кивнул:

– Ладушки…

…До глубокой ночи они копали. Вырыли две большие ямы – одну для биглей, вторую для лабрадоров и Мотьки, каждый труп завернули в чистую тряпку. Макс трудился споро и совершенно отстранённо, будто выполнял работу на заказ, а не хоронил дело всей своей жизни.

Закончили под утро. Макс протянул Агдамычу пачку купюр. Тот посмотрел, руки убрал за спину:

– Куда столько? Не возьму! Совесть я ещё не пропил, чтоб на чужом горе наживаться!

Макс улыбнулся, сунул ему деньги в карман старого ватника:

– Хороший ты мужик, Адамыч. Бери… Может они хоть тебе радость принесут…

Дома Макс выгреб всё из холодильника, сложил в большую сумку, потом собрал рюкзак с вещами сына, отнёс в багажник. Вернулся в дом, достал из шкафа картонную подарочную коробку с новогодним рисунком, взял документы – свои и Лёни и две стопочки денег, рубли и немного валюты. Проверил паспорта – мультивизы до осени, хоть с этим проблем не будет. Коробку Макс вернул в шкаф. Он перекрыл водопровод, проверил окна во всём доме, заднюю дверь, вырубил щиток, вышел на крыльцо. Постоял, глядя на засыпанную снегом маленькую красную машинку Алекс, закрыл дверь и пошёл со двора.

Макс ехал в город. Справа от него, на полу, с вымазанной зелёнкой мордой, сидел Бом и довольно дышал, высунув язык. На заднем сиденье, в мягкой матерчатой переноске с сеткой и большим пластиковым окном, лежал Викинг и злился.

По кольцевой Макс доехал до южной окраины, на удивление быстро и нигде не застряв. Он въехал в знакомый двор, припарковался возле нужной ему парадной панельной девятиэтажки. Вышел из машины, выпустил Бомку, тот радостно закрутился. Макс отнёс сумку с продуктами к дворовой помойке, раскрыл, поставил на виду. «Надеюсь, кто-нибудь заберёт…» Макс открыл заднюю дверцу, кот сердито зыркнул на него сквозь пластиковое окно, повернулся задом. Макс взялся за ручку переноски:

– Вик, не сердись, пожалуйста! Ты же понимаешь, что у нас нет другого выхода!

Он подошёл к двери, набрал номер квартиры.

– Да?

– Света, это я…

…Макс забрал Лёню из больницы, несмотря на недовольство наблюдающего его врача.

– Доктор, Вы сами сказали, что физически он здоров.

– Он не ходит.

– Он не ходит с семи лет. Я знаю, что ему нужно, это ведь мой сын. Мы сейчас, отсюда, едем в Пулково и летим к моей матери, в Сузу.

– Мм… Суза это…

– Итальянский городок на границе с Францией, в Торино. Там уже тепло, солнце, птицы поют. У них свой дом. Там моя сестра, его ровесница, они очень близки, несмотря на расстояние, они постоянно на связи. Посмотрите-ка в окно и скажите, что будет лучше для его психики – итальянская весна или… вот это?

Доктор пожал плечами:

– Всё так. Но он очень травмирован, гибель животных…

– Его собака и кот спаслись, – Макс бросил взгляд на часы, – Они выжили, находятся в безопасном месте, и он это знает. Я беру всю ответственность на себя. Он мой единственный сын и я никогда не наврежу ему.

– Что ж… Вы меня убедили…

– Вот и хорошо… – кивнул Макс.

Немного расслабиться и выдохнуть Макс сумел только в самолёте. Только когда они набрали высоту, отстегнули ремни, когда Лёня привалился к его плечу и засопел, а сам Макс залпом выпил двойной виски без закуски, он, наконец, разжал кулаки. Первый шаг был сделан. Нужно быть, действительно, фантомом, чтоб добраться до его сына за тысячи километров от Березени, в сердце Европы. Дудки! За Бомку и Викинга он тоже был спокоен, хотя кот смотрел на Макса, как на последнего жалкого предателя, когда Макс уходил из квартиры Светланы, бросая его с незнакомыми людьми, знакомым, но очень глупым питбулем, нуждающимся в постоянном присмотре, и в придачу с пустоголовым биглем, который, увидев недоброго высокомерного кота, от страха забился под диван, и которого придётся ещё воспитывать и воспитывать! О-хо-хо…

Света впустила Макса, приняла животных и задала один единственный вопрос:

– Я ещё чем-то могу тебе помочь?

Сердце ныло. Эта женщина так искренне любила его и, не надеясь ни на какое продолжение их романа, от полноты души, от доброты и человечности, предлагала ему свою помощь. Он смотрел в её серые глаза, окружённые сеточкой морщин, на увядающее лицо и робкую улыбку, и ясно видел, что да, она по-прежнему любит его, ничего не изменилось. Сам Макс чувствовал только благодарность и бесконечную нежность, как к сестре, как к матери. Он любил совсем другую женщину… Где она? Что он упустил? Что сделал не так?!

В душе ворочалась тревога. Убегающая женщина, которую он принял за Эсфирь, не могла быть Алекс. Её на таком расстоянии он узнал бы и в полной темноте, и в любой одежде. А призрак, отравивший его собак и сделавший его сына опять инвалидом, не мог быть Владом: Покровский, с его ростом и фигурой античного дискобола, не смог бы выдавать себя за хрупкую женщину, не касающуюся стопами пола. Лёнька уж на что был напуган, и то разглядел бы подвох. Макс, сперва, думал попросить Светлану съездить в Березень, под любым предлогом встретиться с Покровским и посмотреть, нет ли у него царапин на руке, оставленных разъяренным Виком, но потом понял, что только зря потратит её время, а, возможно, и подвергнет её опасности – можно не сомневаться, что никаких царапин у Влада нет. Это был не он. Но Мотька взял, а Бомка был готов взять из рук фантома отраву. Человек бывал в доме, собаки его знали.

У Влада были необъяснимые, загадочные отношения со всеми четырьмя женщинами – с Эсфирью, с Амелией, с Алекс и, даже с собственной женой он был связан, казалось, не узами брака, а какой-то странной болезненной связью. Фира, Мила и Алекс терпеть не могут жену Покровского, а его самого чуть ли не обожествляют.

Алекс обнимает Влада, гладит ему волосы…

Фира, в насквозь промокшем платье, пьёт коньяк и выкрикивает: «Она сломала ему жизнь… Он несчастен страшно, глубоко… Мягкий, чуткий…»

Снежана, на берегу озера, с тяжёлой корзиной в руках и с полными отчаянья глазами шепчет: «Ни дня без него жить не стану!»

Мила, в одночасье постаревшая и огрубевшая, курит трубку и пьяно выплёвывает слова: «Петный мальчик… попал в сети к этой ветьме…» Чертовщина какая-то! Она любит мужа и переживает его смерть как трагедию. Андрей погиб из-за Покровского, или от его руки или по его наущению. Но Мила, будто в шорах, не видит этого, защищает Влада! Нужно как-то в этом во всём разобраться. И, если Снежа ещё жива, то попытаться спасти её…

В аэропорту Турина их встречал Роберто. Положив руки на инвалидное кресло, он стоял, смотрел на выходящих пассажиров и безмятежно улыбался. Волосы и аккуратная модная бородка были у него уже полностью седыми, загорелое лицо испещрили глубокие и мелкие морщины, но очень стройный, сухой и гибкий, в светлой одежде и с белоснежной радостной улыбкой, он был вызывающе хорош собой и молод. Макс мельком бросил взгляд на своё отражение в большой витрине и тут же недовольно отвернулся от лживого стекла.

Они усадили Лёню в кресло, Роберто расцеловал мальчика в обе щеки, потом высыпал на него дождь из пакетиков со сладостями, судя по всему купленных тут же в аэропорту в ожидании посадки борта. Затем он крепко обнял Макса, несколько раз сильно хлопнул его по спине, чмокнул в ухо.

– Паоло, сынок! Как я рад, как я рад! Девочки остались дома – стряпают. Сегодня из дома ни ногой – итальянский семейный ужин. Я весь вчерашний день потратил на вино, хотел, чтоб всем было по вкусу. У моих девчонок совершенно разные предпочтения – твоя мама любит белое, Анетта, наоборот, красное сладкое вино…

– Аня пьёт вино? – удивился Макс, устраивая Лёню в машине Роберто.

– Давай, помогу, – сказал отчим, ловким движением сложил кресло, положил в багажник, – Конечно, пьёт! Ей ведь лет, как Леону! От стаканчика хорошего вина за ужином вреда не будет!

– Ну, не знаю… – пробормотал Макс, садясь на переднее сиденье.

– Так и есть, – с улыбкой говорил Роберто, выруливая на дорогу в Сузу, – А завтра твои матушка с сестрой готовят настоящий русский обед. Будем жарить на углях шиш… иш…

– Это азиатское блюдо, Робби!

– Я знаю сынок! Но кто об этом помнит? И это так по-русски…

– В каком смысле?

Роберто усмехнулся:

– Не хмурься! Ни о какой политике мы говорить не будем. Это табу в моём доме. Мне этой болтовни хватило в Интерполе, из года в год и много лет. А в семье такие разговоры могут вести только к скандалу, и я этого не хочу. Ты меня неправильно понял – эта черта вашего народа мне импонирует. Ты ведь и сам знаешь, что вы ничего не изобрели. Почти. Но то, к чему вы проявили интерес, вы довели до совершенства! И в этом такая свобода, такой полёт – заниматься тем, что интересно, а на другие сферы жизни просто плюнуть!

– Это же чистый Троцкий, Робби! Куда это тебя понесло?

– Он был совсем не глуп и до сих пор здесь популярен! Нам, итальянцам, это тоже близко, мы ведь главные разгильдяи Европы. Французы тоже, отчасти, такие, но они богатые разгильдяи, им легче… Леон, ты понимаешь, о чём мы говорим? – спросил Роберто, глядя в зеркальце.

Лёня кивнул, Роберто кивнул в ответ:

– Это хорошо. Без английского в современном мире никуда. Ты к нам приехал надолго и я этому очень рад! Анетта будет учить тебя итальянскому, а ты подтянешь её русский, когда вырастите, то будете владеть языками трёх больших доминантных групп – германской, романской и славянской. Конечно, хорошо ещё иметь хотя бы базовый китайский… Мир меняется, наши внуки и правнуки уже все будут космополитами. А лет через двести, много – через пятьсот, и вовсе все сольются в одну расу. Но это сложно, это уже для следующих поколений… – он подмигнул Лёне, – Послезавтра мы приглашены в гости к нашей соседке, Исабеле – она подруга твоей бабушки. Португалка. Готовит очень вкусные пастейши и катаплану. Возьмём вина и…

– Робби, – перебил Макс, – Я сразу уезжаю. Я приехал только, чтоб отдать вам Лёню. Ты за дорогой-то следи! – Макс вцепился в ручку двери.

– Что это за новости, сынок?! Я так ждал тебя, планы строил!

Макс посмотрел ему в глаза, сказал по-французски:

– У меня неприятности, Робби. Крупные. И мне нужна твоя помощь. Потом поговорим. Смотри на дорогу.

Роберто сокрушённо покачал головой…

…Мать, лёгкая, светящаяся и тоже очень молодая, выбежала из дома к ним навстречу, расцеловала всех троих, и сына с внуком, и мужа, будто и его не видела больше года. Следом вышла Аня, и тоже всех, включая мать с отцом, поцеловала, заплакала от счастья, засмеялась. У Макса потеплело на душе, но Лёня улыбался натянуто, стеснялся своего кресла, смущался повзрослевшей красивой тётки, с тонкой талией, с высокой грудью и великолепными смуглыми руками, обнимающими его, гладящими его щёки. Южное радушие, распахнутость чувств…

«Такое только под тёплым небом возможно… – улыбаясь и утирая слёзы, думал Макс, – Мать стала похожа на актрису средних лет, которой мужчины до сих пор признаются в любви. И далеко ходить не надо – вон как Роберто смотрит на неё, прямо глаз не сводит!»

Женщины пытались растормошить Лёню, тот, наконец, рассмеялся, у Макса отлегло. Ещё в больнице отец с сыном решили, что не станут рассказывать о трагедии, произошедшей с ними.

– Ты едешь туда восстанавливаться и отдыхать. Пусть так оно и будет. Постарайся обо всём этом забыть, а если не забыть, то меньше думать. Я знаю, что ты хотел явиться к ним на своих ногах, ты разочарован, но что есть, то есть. Сейчас так. Я верю, что если один раз получилось, то получится снова. Да?

– Да.

Поздно вечером, после многочасового обильного ужина с реками вина, разговорами, просмотром миллиона снимков и даже парой песен на двух языках, Роберто с Максом взяли по бокалу домашнего белого вина и вышли на террасу дома, подышать благословенным воздухом Италии.

– Рассказывай, Паоло, – глядя в звёздное небо, сказал Роберто.

Макс, взяв с него обещание ничего не говорить жене и дочери, рассказал, как кто-то перетравил всех его собак, уничтожил бизнес, проник в дом и до полусмерти напугал его сына.

– А что полиция? – хмуро спросил Роберто.

Макс только рукой махнул.

– Сынок, ты можешь на меня рассчитывать, но… где Россия и где Суза! И ведь я в отставке!

– Ты профи, Робби, это навсегда. Я провёл своё расследование, и одна ниточка привела меня во Францию. Мне нужно найти человека. Я знаю, что это незаконно и тому, кто мне поможет, я заплачу не торгуясь.

Роберто долго, молча, смотрел перед собой. Потом залпом допил своё вино, посмотрел на Макса:

– Иди-ка спать, Паоло. Вы ведь с дороги. А утром мы поговорим.

Глава 7

Спустя два дня Макс вылетел из Турина в Париж. Провожал его отчим.

– За Леона не беспокойся, глаз с него не спущу. Но я прошу тебя, будь осторожен! То, что ты будешь иметь дело с женщиной, в моих глазах всё только усложняет! – он наклонился к уху Макса, – Бабы! Их если разозлить, то они становятся страшнее нашей Святой Инквизиции! И хитрые, как тысяча чертей! Береги себя, сынок!

Он крепко обнял Макса на прощанье.

Лететь пришлось бизнес-классом, других билетов на ближайшие рейсы не было. Макс вытянулся в широком мягком кресле, попросил виски, выпил, закрыл глаза…

В кармане куртки лежало письмо, настоящее, чернила по бумаге, написанное от руки, которое неунывающий Роберто назвал «рекомендательным».

Приземлились в Руасси. Макс прошёлся по аэропорту, по площади способному вместить в себя три такие деревеньки, как Березень. Он спустился на эскалаторе вниз, сел в поезд, и меньше, чем через час, шагал по авеню Фош, в самом сердце Парижа – впереди многоруко раскинулась площадь Звезды с аркой в центре, вправо, шумя мотоциклами, убегали Елисейские поля.

«Друг Роберто состоятельный человек, если может себе позволить жить в таком месте» думал Макс, проходя мимо богатых доходных домов и консульств.

Возле ворот великолепного белоснежного здания с традиционными окнами, ажурными коваными оградками балконов и мансардой, его уже ждал Этьен Жаккар – пожилой, маленький и абсолютно лысый мужчина, со светло-рыжей бородкой и водянистыми глазами, совсем не похожий на француза.

Жаккар без улыбки протянул Максу руку:

– Здравствуйте, господин Максимов.

– Можно просто Макс.

Тот кивнул:

– Этьен. Пойдёмте.

Они вошли в помпезную парадную, всю в бронзе, фонарях, с тяжёлыми дубовыми дверями, прошли насквозь, вышли во внутренний дворик, очень напомнивший Максу «колодцы» родного города. Этьен открыл угловую входную дверь, пропустил Макса вперёд.

– Вы не страдаете клаустрофобией?

– Вроде бы нет…

– Тогда поедем в лифте. Прошу!

Открылись дверцы, они втиснулись в кабину лифта, размером едва превосходящую холодильник, Макс прижал ногами к задней стенке свою дорожную сумку, спереди на него давил тугой живот Этьена. От мысли, что они могут здесь застрять, его прошиб холодный пот. Наконец, медленный, как черепаха, лифт дополз до последнего этажа и раскрыл свои двери, Макс пулей выскочил из страшной душной ловушки.

Жаккар вёл его по длинному коридору, они проходили череду дверей, Макс изумлённо озирался, Жаккар это заметил:

– Здесь в основном сдаётся жильё посуточно, туристам. Народ довольно спокойный и не нужно дружить с соседями. Я счастлив, что сумел купить эту квартиру – гуляю по Елисейским, и Трокадеро недалеко – там я встречаюсь со своими товарищами, и мы идём играть в шары, а вечером ужинаем вместе…

Они дошли до конца коридора, Этьен ключом открыл последнюю дверь, впустил Макса в крохотное помещение без прихожей и окна.

– Не снимайте обувь.

– Я не собирался.

– Вы же русский. Мне нравится это ваше правило не тащить в дом грязь, но с другой стороны люди в носках выглядят довольно странно, а тапочек у меня нет. Ставьте сумку. Туалет наверху. Не стесняйтесь. Человек узнаётся по мелочам, а русского видишь сразу.

– Почему?

– Первым делом вы снимаете обувь, а потом бежите мыть руки, даже маленькие дети. Это очень разумно. Вам комфортно говорить по-французски?

– В общем, да. Но английский у меня свободный.

– Никаких проблем, – на чистейшем оксфордском заговорил Жаккар, и Макс подумал: «Ага! Разведка!» – Важно, чтоб мы поняли друг друга. Вы будете белое или красное?

– Э… Пожалуй, белое.

– Я тоже. Для утра красное тяжеловато. Идите наверх, а я пока налью нам выпить.

Макс поднялся по железной лестнице на второй, не отгороженный никакой стеной от первого, этаж квартиры. Сверху он видел, как Жаккар открывает вино, разливает его по бокалам, ходит туда-сюда по тесной комнатке с маленькой встроенной кухней, платяным шкафом, диванчиком и низким столиком. На втором этаже всё было так же лаконично: комод, двуспальная кровать, рогатая вешалка, стул и сложенная деревянная стремянка у стены. В углу, без всяких загородок, являясь частью комнаты, ютился санузел – душ и вплотную к нему чёрный унитаз.

«Как он тут моется? – думал Макс, намыливая и ополаскивая руки, – Ведь брызги во все стороны летят! И туалет в двух шагах от кровати… Кошмар какой-то!»

Макс спустился вниз. Этьен сидел на складном шведском стуле с бокалом в руке. Максу он показал на диван:

– Садитесь! Боб сказал, что Вы везёте гостинцы для моей жены.

Макс растерянно заморгал, Этьен улыбнулся, впервые за всё время:

– Не смущайтесь. Он знает, что я в разводе. Вы что-то должны мне передать от него?

– Письмо.

– Хорошо. По телефону он назвал Вас своим сыном. Почему?

– Он женат на моей матери.

– Ах, вот оно что! Это всё меняет. Я редко оказываю подобные услуги, но нас с Роберто многое связывает. И он никогда меня ни о чём не просил. Давайте письмо…

Жаккар прочёл послание Роберто дважды, потом посмотрел на Макса:

– Для чего Вы ищете этого человека?

– Поговорить.

– Поговорить?

– Да. Никакого криминала.

– Очень на это надеюсь… – он поднялся, шагнул на кухню за бутылкой, долил вина в бокалы, сел, – Обычно, если ищут человека, то, перво-наперво, мониторят соцсети.

– Я пытался. И утонул в море однофамильцев и полных тёзок.

– Что ж… Давайте так договоримся – если есть какая-то информация, то я её для Вас раздобуду. Но если, паче чаяния, с эти человеком случится что-то нехорошее, то молчать и покрывать вас я не стану. Сделка?

– Сделка. Сколько стоят Ваши услуги?

– Денег с Вас я не возьму, раз уж Боб величает Вас сыном. Просто будем придерживаться нашего джентльменского соглашения. Вы бывали в Париже?

– Не раз.

– Тогда справитесь без провожатых. Возьмите документы и деньги, сумку свою оставьте здесь. Погуляйте по городу, выпейте вина на террасе, купите презенты детям, жене и любовнице, и к вечеру возвращайтесь. Если Вам придётся заночевать, то я положу Вас на этом диване. Вы меня не стесните, сегодня я не жду никого из своих подруг. Только об ужине позаботьтесь сами. До вечера.

Макс благодарно кивнул, решив про себя, что не останется здесь спать, даже если от этого будет зависеть успех всего предприятия – мысль о том, что придётся справлять нужду в двух шагах от постели, а возможно и на глазах, хозяина этого двухэтажного шкафа, приводила его в трепет.

Макс вышел в Париж. Он обожал этот белый, солнечный, шумный город, любил искренне, всей душой. Париж это почувствовал и ответил Максу взаимностью. Пусть на несколько коротких часов, но он сумел забыть о том, что жизнь его слетела под откос. Его любимое дело, его собаки лежат, завёрнутые в тряпки, в сырой земле, так же, как в земле лежит дорогой близкий друг. Сын снова в инвалидном кресле. Женщина, по которой он, не смотря ни на что, страшно тоскует, сбежала, не сказав ни слова, бросила его…

Сейчас, гуляя по волшебному сказочному городу, Макс не думал об этом, оставил на позже, на потом. В первом же уличном кафе он выпил кофе с горячей булочкой. Во втором – бокал вина. Напротив Люксембурга съел кус-кус и приговорил полбутылки Шардоне. Посидел, жмурясь на солнце. Пошёл к башне. Он был почти счастлив! Колдовской магический город! La Belle France!

К семи Макс вернулся на авеню Фош, зашёл во двор. Хотя ноги и гудели от усталости, лифтом он пользоваться не стал – пешком поднялся на высокий пятый этаж. Жаккар уже поджидал его.

– Проходите, Макс. Мойте руки и прошу к столу. У меня новости.

На низеньком столике стояла бутылка красного вина и блюдечко с сыром. Сели.

– Я нашёл то, что Вы искали.

– Да что Вы! – обрадовался Макс.

– Да. Это было совсем не трудно, и я не взял бы с Вас за услуги, даже если б собирался. Но… Я не могу себе представить, чем Вам поможет этот человек.

– Что Вы имеете ввиду?

– Сейчас. Одну минуту, – Этьен достал из кармана домашних брюк телефон, – Ничего по сети отправлять не буду. Записывайте адрес. Записали? Есть даже фото… вот.

Он протянул Максу телефон. Макс сидел, смотрел на экран и глазам своим не верил. Экран погас, Макс поднял глаза на Жаккра:

– Ошибки быть не может?

– Исключено.

Макс помолчал, почесал затылок:

– Как бы там ни было, встретиться всё равно придётся…

– Это справедливо… – Жаккар застучал пальцами по экрану телефона, – Ваш поезд только утром. Заночуете у меня?

Макс замотал головой:

– Нет… Одни сутки в Париже… Хочу ещё посмотреть на город…

– Понимаю Вас.

Макс улыбнулся, открыл свою сумку:

– Этьен… Роберто просил Вам отдать вот эти сувениры. Я вёз их ему из Петербурга… – Макс вытащил из сумки водку, банку икры, и пачку «Беломорканала»

– O-la-la! – Этьен весело хлопнул в ладоши, – Папиросы! Что ж, не откажусь! Давайте-ка я Вас другим вином угощу!

Он достал из навесного шкафчика бутылку, тихо хлопнула пробка, Жаккар плеснул тёмно-красное, почти чёрное вино в гигантские хрустальные бокалы на длинных ножках, каждый покрутил, один торжественно протянул Максу:

– Пейте!

Макс отхлебнул. От густого и терпкого вина горло скрутило, как от черёмухи, он чуть не поперхнулся.

– Ну, как?

– Великолепно! – сипло выдохнул Макс.

– Вы разбираетесь в вине. Это похвально. И неожиданно для северянина.

Макс сдавленно кивал.

Этьен развалился на своём складном стуле:

– Вы не против, если я закурю?

– Курите.

Жаккар взял с полочки пачку «Gitanes», прикурил, затянулся, довольно выпустил в потолок струйку дыма.

– Я здесь редко курю, – говорил Этьен, смакуя вино, – У меня две подруги. Одна молодая, но это так, – он махнул рукой, – Для тела. А вторая, Лиза, та больше для души. Она не переносит табачный дым, и я прислушиваюсь к её желаниям.

– У Вас совсем не душно, – сказал Макс, – Несмотря на отсутствие окон.

Жаккар кивнул:

– Здесь современная вентиляция. Но одно окно всё-таки есть. Вы не заметили?

Макс замотал головой. Жаккар улыбнулся:

– Допивайте вино и идите за мной.

Они поднялись в спальню, Этьен гордо вытянул руку:

– Вот!

– О! – удивился Макс, – Я его и, правда, не заметил!

Из скошенного потолка, в дальнем углу комнаты, на них смотрело большое окно в пластиковой раме.

– Вы не представляете себе, Макс, как здесь сладко спится в дождь!

– Так вот зачем здесь эта лестница! – воскликнул Макс, указывая на прислонённую к стене деревянную стремянку, – Чтоб окно открывать!

Жаккар посмотрел на него, как на неразумного ребёнка:

– Ну, чтоб открыть окно, было бы достаточно простого табурета. Лестница для того, чтоб гулять!

– По крышам?! – Макс замер.

– По крыше. Хотите посмотреть?

Макс закивал, француз установил лесенку под рамой, поднялся, настежь распахнул окно, закрепил, бодро спрыгнул, антрепренёрским жестом пригласил Макса:

– Прошу!

Макс поднялся по ступенькам, просунул голову в дыру. Перед ним шумел и сверкал огнями вечерний Париж. Невдалеке мигала башня, на макушке у неё был установлен вращающийся фонарь, его свет обегал город по кругу. Свет дважды погладил торчащую из люка голову Макса.

– Бог ты мой! – едва дыша, произнёс Макс, – Этьен! Это грандиозно! Но как же здесь гулять? Крыша-то покатая! Один неверный шаг и улетишь на тротуар!

– Однажды я таки свалился, не скрою. Это произошло, когда я крепил устройство. Но там хорошее надёжное ограждение. Конечно, всегда нужно быть осторожным.

– Устройство? – Макс вернулся головой в комнату, посмотрел на Жаккара.

– Я слегка преувеличил, сказав, что гуляю по крыше. Я провожу там время, когда тепло и сухо – пью вино, сочиняю. Я немного пишу, для себя, не для печати… Сейчас я всё Вам покажу, спускайтесь!

Макс спустился с лесенки, Этьен тем временем вытащил из-под кровати длинную широкую доску, с одной стороны обитую мягкой тканью, и фанерный кубик.

– Смотрите. Это сиденье. Эти отверстия – для креплений, которые установлены с той стороны окна. Всё сделано на совесть.

– А этот кубик?

– Его я прислоняю к вентиляционной башне, и он может служить как упором для ног, так и небольшим сервировочным столиком, салфетку постели и – voila! С моим ростом на этой доске можно даже полежать в солнечный день. Однажды мы с моей молодой подругой решили там заняться сексом, но повторять подобный опыт я не буду – всё-таки я человек из прежних времён и мысль о том, что мой волосатый зад парит над городом, меня слегка смущает. К тому же эта девчонка всегда так орёт, как будто я её пытаю, а не трахаю! Такое хорошо для спальни, но не для улицы.

Макс смущённо крякнул, Этьен вещал дальше:

– Есть ещё корзинка… вот! – он выдвинул ящик комода, достал оттуда плетёную из джута сумку с двумя ручками и жёстким круглым дном, – С той стороны закреплены два канатика с захватами, механизм крепкий, можно поднимать и опускать вино, закуску и посуду, и позволить себе не пить из мерзких пластмассовых стаканов… – он посмотрел на Макса, хитро прищурил левый глаз, – Знаешь что, Поль… А ты не хочешь выпить со мной вина на крыше и послушать ночной Париж?

– Да ведь это просто мечта, Этьен!

– Ну, и отлично! Вина у меня много. Сейчас наденем куртки… Но тебе нужна закуска.

Макс замотал головой – мол, нет-нет, не беспокойтесь, хотя он уже давно чувствовал голод и живот начал тихо, но требовательно бубнить.

Этьен улыбнулся:

– Я мало ем, но ты молодой мужчина и такой рослый! Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Макс всё ещё пытался сопротивляться.

– Не спорь! Знаю я вас, русских. Сначала говорите, что не голодны, а потом трезвоните по всему свету, что у француза галеты не допросишься, – беззлобно ворчал Жаккар, спускаясь в кухню.

Полчаса спустя они сидели рядышком на крыше и пили вино. Этьен брал с блюдечка маленькие квадратики сыра, смаковал не торопясь, с чувством. Макс откусывал и с удовольствием жевал колоссальный бутерброд, который приготовил ему хозяин – Жаккар, недолго думая, разрезал вдоль полуметровый хрустящий багет и накидал туда всего, что нашлось у него в холодильнике: два разных соуса, белый и красный; варёное яйцо; остатки салями; листья салата; каперсы; обрезки копчёной куриной ножки и свежий огурец. Получилось очень вкусно.

– Ну, как? – спросил Этьен, имея в виду и бутерброд, и крышу, и Париж.

– Обалдеть! – с набитым ртом пробормотал Макс.

– Согласен! – кивнул Этьен, отпил вина из хрустального бокала, – Я люблю здесь сидеть в те редкие ночи, когда у меня не спит ни одна из моих любовниц. Бывает, пишу стихи, а бывает, просто сажусь на эту доску боком, пью вино и смотрю то влево, то вправо: там – башня и моя юность, а сзади – Дефанс и настоящее, которое я тоже очень люблю.

Макс слушал его и думал, что Этьен Жаккар поразительно похож на Макарыча этой любовью к жизни, вкусом к ней. Так и размеренно, и жадно, получать удовольствие из мелочей, из каждой минуты бытия, умеют только единицы, и приходит это умение, похоже, лишь с возрастом.

Этьен улыбался:

– Хорошо с тобой пить вино, Поль! Не то, что с моими девками – женщины болтливы. Если будешь в Париже, то, не стесняясь, заходи.

– Спасибо.

– Ты ведь задумал месть, убийство, да?

Макс поперхнулся.

– Нет! Мне нужно лишь поговорить и разобраться во всём!

Жаккар продолжал улыбаться. Он закурил, слегка откинулся назад, поднял глаза к тёмному небу:

– Сейчас не принято, и даже стало табу, говорить об особенностях наций, и не дай Бог, рас. А особенности-то есть, все народы разные! И как, скажи на милость, в следственном деле, в международной разведке и контрразведке, обойтись без этих знаний? Весь этот политес приведёт нас к тому, что наши ведомства выродятся, уже вырождаются, не справляются с новым временем, и скоро нас захватят азиаты. Вы захватите.

– Мы?

– Ну да, Поль! Я ведь работал с русскими! Заметь «с», а не «против» или «на». Это была совместная работа и весьма продуктивная, у меня там остались хорошие друзья, замечательные коллеги… Но! Тогда-то я и понял, что вы самый обманчивый народ на свете! Мы, европейцы, покупаемся на ваши белые лица, светлые глаза, театры, музыку, литературу… Нам кажется, что вы такие же, как мы, и действовать вы будете цивилизованно, предсказуемо, как и положено европейцу, но не тут-то было! Внутри вы азиаты – тёмный взгляд, сросшиеся брови, нечесаные патлы и колчан за спиной. Ты сейчас сидишь на моей крыше, мне с тобой так хорошо в этот вечер, я чувствую себя в безопасности и ты очень милый юноша, Поль, это правда. Но, когда ты, по твоим же словам, поговоришь с ней, во всём разберёшься и найдёшь виновного, ведь ты не будешь действовать так, как это сделал бы я – не пойдёшь в полицию, в газеты и правительство, чтоб добиваться справедливости, во что бы то ни стало, день за днём, год за годом… Ты будешь и дальше решать свои вопросы сам, и чем всё это закончится одному Богу известно… Слова здесь ни к чему, тебя не остановишь, я это знаю, но совет всё-таки могу тебе дать – недаром же я столько лет ловил ублюдков и предателей, да и руки у меня не совсем чистые, к сожалению. В этом мире вся радость, всё счастье и наслаждение от женщин, и всё зло тоже от них. Предает всегда та, которую больше всех любишь, которой веришь, как себе. Запомни это, мальчик, и да поможет тебе Всевышний…

…Макс, пьяный и уставший, но невероятным образом сумевший уйти на время, отдохнуть, от своих чёрных мыслей, ранним утром, на Лионском вокзале Парижа, сел в поезд и беспробудно проспал все четыре часа пути, откинувшись в удобном кресле. В Гренобле, сойдя с поезда, он взял такси и поехал к северной окраине города, весь в думах и тревогах, не глядя по сторонам, и лишь однажды зацепившись взглядом за знаменитый фуникулёр.

Ни тихой улочке, уже почти что пригорода, такси остановилось. Макс расплатился, вышел, огляделся, сверил адрес. Он был на месте. Между двух больших участков с добротными, зажиточными домами, был втиснут прямоугольный клочок земли с маленьким, почти игрушечным домиком. На террасе крыльца сидела женщина и смотрела на Макса. Он помахал ей рукой, пошёл к воротикам:

– Madame… Puis-je entrer…

– Veilles entrer, – сказала женщина высоким голосом.

Макс открыл воротики, прошёл по короткой тропинке к крыльцу, остановился. Женщина внимательно смотрела на него сквозь круглые очки без оправы. Она сидела в инвалидном кресле, точь-в-точь таком, с каким встречал Лёню Роберто несколько дней назад в аэропорту. Она была очень полной, её наполовину седые волосы были зачёсаны назад и собраны в жидкий пучок на затылке. По лицу расползлось винное родимое пятно, заливая всю правую щёку, часть подбородка и висок. На коленях у неё дремала грязно-бежевая болонка. Болонка дёрнулась, подняла глаза на Макса, лениво зарычала. Макс откашлялся:

– Madame! Je m’appele Pavel Maximoff. Tu… Tu… Eugenie Bonier?

– Pavel Maximoff? – она вдруг весело рассмеялась и сразу как-то вся помолодела, а потом, нежданно-негаданно, произнесла на очень хорошем русском, – Вы из России? Ещё один сын моего весёлого папаши?

Глава 8

В своей крохотной кухне, очень и очень полная, в инвалидном кресле, она поворачивалась неожиданно ловко и быстро. Приготовила им кофе со сливками, с карамелью, дотянулась до довольно высоко закреплённой полочки, сняла оттуда жестянку с масляным печеньем, из шкафчика достала стеклянную банку с разноцветными воздушными зефирками, с улыбкой посмотрела на стоявшего в дверях Макса:

– Теперь Вы можете войти. Садитесь на этот табурет. Мы прекрасно здесь поместимся.

Макс благодарно кивнул, сел. Отпил кофе, съел печенье, зефирку. От приторной сладости заныли зубы.

– Очень вкусно… Эжени, вы живёте одна?

Она кивнула, набивая рот печеньем:

– Да. Ещё, конечно, Эсмеральда, – она с любовью посмотрела на кудлатую болонку, дремлющую возле её кресла, – Я справляюсь – ноги не парализованы, я даже могу стоять несколько минут. Этого достаточно, чтоб обслуживать себя самой.

– Чем Вы занимаетесь?

Она усмехнулась:

– Живу так, как хочу и приношу пользу людям. Такое ведь сейчас днём с огнём не сыщешь. Я работаю секретарём в благотворительном обществе помощи беженцам с Востока. Но, как вы сами, наверное, догадываетесь, я не тот секретарь, который варит кофе, встречает посетителей и носится с бумагами по офису. Я занимаюсь настоящей работой – на мне контакты с прессой, я добиваюсь встреч с чиновниками, кого-то пристраиваю на ночлег, кому-то нахожу работу, постоянный кров… Давайте ещё по чашечке? Мне кажется, я пожалела карамели, что-то кофе жидковат… Сейчас приготовлю по-другому! Будете?

Макс отчаянно замотал головой.

– А я выпью…

Отпив от второй чашки, она довольно вздохнула:

– Теперь такой, как надо! Павел… почему Вы решили, что Бонье Ваш отец?

Макс пожал плечами, и прямо, ясно, глядя ей в глаза, сказал:

– Это лишь мои догадки. Бабушка перед смертью на что-то такое намекала. Я долгие годы не вспоминал об этом, а в последнее время стал задумываться.

– Что ж, я не удивлюсь! ПапА был хорош собою в молодости и сверхлюбвеобилен. То, что у Вас зовут «ходок». Я даже предположить не возьмусь, сколько моих братьев и сестёр рассеяно по свету! Но почему вы приехали ко мне?

– Как я понимаю, вы его единственный ребёнок, рождённый в браке?

– Это так. Он, насколько мне известно, предпочёл больше не жениться и свободно путешествовать по постелям, – со смехом сказала Эжени.

– А когда вы его видели в последний раз?

– Я никогда его не видела. Ну, если не считать, конечно, первые пару месяцев моей жизни, когда он ещё оставался с моей матерью и хоть как-то её поддерживал. А потом он в один день собрался и ушёл. Понимаете, моё уродство так не шло к его жизни, к его представлениям о себе самом. Он просто не мог выйти на прогулку с ребёнком, имеющим такое вот лицо. Нет-нет, не опускайте глаз! Я давно всё это пережила, и думать забыла о своём беспутном папаше. А вот мама – нет! Её не стало два года назад и это единственная боль, что есть в моей жизни, – она вздохнула, – Мама много долгих лет надеялась, что он к ней вернётся. Это она заставила меня учить русский, хотела удивить Бонье… Так трогательно и так глупо! – она покачала головой, – О русском я, конечно, не жалею. И я ещё на трёх языках говорю, это очень помогает в работе… Но, Павел, я ума не приложу, чем я могла бы Вам помочь? Рассказать мне Вам нечего… Я за один вечер больше узнала о Бонье от его сына, чем за всю жизнь от своей матери!

– Сына?

Она кивнула:

– Да! Он тоже приезжал ко мне сюда и так официально представился, документы показал… Его мать назвала его Володей, в честь нашего общего отца. Он очень мне понравился, и мы так хорошо поговорили…

– А… Зачем он приезжал? Заявить права на Ваше наследство?

– Какое наследство?

– Разве отец не оставил всё Вам?

– С чего Вы это взяли?

Макс понял, что находится на грани провала и под ним горит земля. Он весь подобрался, развёл руками, наивно округлил глаза:

– Я был уверен, что это так. Ведь Вы его законный ребёнок! Какая чудовищная несправедливость!

Она махнула рукой:

– Нет тут никакой несправедливости. Мы чужие люди, а не отец с дочерью. Встреть я его на улице, так даже не узнала бы! Наследство он оставил сыну, а тот хотел отдать всё это мне. Чушь какая! Я, конечно, отказалась.

– Кто хотел отдать? – тупо спросил Макс.

Эжени посмотрела на него, вздохнула, медленно заговорила:

– Сын моего отца, Володя. Мой единокровный брат. Бонье оставил всё ему – у него был хороший дом в престижном пригороде, там, у вас, квартира в центре Петербурга, с которой он получал ренту, какая-то недвижимость в Париже и солидный банковский счёт. Я сказала брату, как говорила и Вам сегодня, что живу, так как хочу, что я счастлива, обеспечена, и не имею свободного времени, чтоб бегать по нотариусам, а потом ещё ломать голову над тем, куда девать всю эту прорву денег.

– Вы действительно отказались?!

Она мягко улыбнулась:

– Действительно. Я рассказала Володе, что у отца в России был ещё один ребёнок, дочь. Он сможет разыскать её и поделиться, раз уж ему так этого хочется.

– Ещё ребёнок? Откуда Вы знаете?

– Давным-давно, возможно, ещё во времена Советского Союза, моя мама получила письмо от очередной любовницы отца. Я не до конца понимаю, зачем эта женщина писала нам… Может быть, она хотела наладить знакомство, как-то зацепиться за нас, получить приглашение в капиталистическую страну. А может просто решила поделиться горем, посетовать на судьбу – отец бросил её с ребёнком на руках, так же как и мою мать. Там даже была фотография их с дочерью, на такой красивой площади с колонной, возле музея…

– А это письмо не сохранилось?

Эжени помотала головой:

– Нет. Я помню, как мама его порвала, заплакала. Я тогда сказала ей, что фото нужно тоже разорвать, но она не решилась – там была такая милая маленькая девочка, и ей было жаль рвать на части это детское лицо. Мама сказала, что малышка похожа на Русалочку, из той грустной сказки… Ну, Вы знаете…

– И это фото всё ещё у Вас?

– Вряд ли… Хотя, постойте, может быть в маминых документах… Я всё никак не могу их разобрать, начинаю копаться, потом слёзы в три ручья, кончается всё тем, что я закрываю коробку и ставлю обратно. Давайте попробуем поискать!

– Давайте! – с готовностью отозвался Макс.

– Тогда идите в гостиную. Там шкаф. Левая створка. На верхней полке круглая коробка, вроде шляпной… Вы, с Вашим ростом, легко её достанете.

Макс сходил в гостиную, вернулся с довольно большой картонкой в руках, протянул Эжени:

– Вот!

– Благодарю! – она сняла крышку, дала Максу, – Подержите. Ну, посмотрим… Это даже хорошо, что вы тут – при Вас я плакать постесняюсь и в кои-то веки наведу здесь хоть какое-то подобие порядка! Ах! Эту открыточку я делала маме на Рождество! – она хлюпнула носом, посмотрела на Макса, улыбнулась, – Всё-всё… Обещаю держать себя в руках. Документы. Справка. Рецепт от доктора Бриссара. Ох, мамины бусы, а я их везде искала! Это что? Какая-то веточка… О! Павел, вот эта фотография! Чёрно-белая, теперь такая редкость! Немного пожелтела, но лица разобрать можно. Держите, – она протянула ему карточку.

Дворцовая площадь в Ленинграде. Александровская колонна. Две фигуры – женщина и девочка. Чёрно-белая фотография – теперь такая редкость. Немного пожелтела, но лица разобрать можно. В этом мире вся радость, всё счастье и наслаждение – от женщин, и всё зло тоже от них. Предаёт всегда та, которой верил как себе. Бабы! Их если разозлить, то они становятся страшнее Святой инквизиции… Дети. Всё в этом деле сошлось на детях. Детях, родившихся тридцать с лишним лет назад.

– Не узнаёте? – спросила Эжени.

Макс покачал головой, вернул ей фотографию:

– Впервые вижу, – он поднялся, – Евгения, спасибо Вам большое!

– За что? Я Вам ничем не помогла!

– Помогли. Не прогнали меня, выслушали, кофе напоили. Спасибо.

Уже на пороге, Макс спросил:

– Скажите… Это Ваше кресло… У Вас что-то врождённое?

Она улыбнулась:

– Вы опять смутились. Этот вопрос мне задавали много-много раз. Я родилась с нормальными здоровыми ногами, как все обычные дети. Но как-то мы с мамой застряли в фуникулёре… Нет, не здесь, в Гренобле, а в Австрии, на горнолыжном курорте. Мы провели над пропастью несколько часов, нас даже по телевизору потом показали. Всё закончилось благополучно, за исключением того, что я не смогла выйти из кабинки.

– Вы перестали ходить от страха?

– Вы поняли, да?! Меня никто не понимает! Может быть вы и, правда, мой брат… Мать таскала меня по клиникам, пока доктор Бриссар не объяснил ей, что я не хожу, потому что боюсь!

– Чего вы боитесь?

– Что снова научусь ходить, поеду в ту горную деревушку и опять сяду в ту самую кабинку! Что всё это случится вновь, но тогда я уже не буду чувствовать своих ног! Доктор Бриссар понял меня без слов. Вот так. До свидания, Павел! – она протянула ему руку.

Макс наклонился, поцеловал ей пальцы и вышел.

Глава 9

Самолёт мягко приземлился. Пробежал по полосе. Замер. Макс открыл глаза – Пулково.

Выйдя из терминала, он сел в такси и через час с четвертью стоял у ворот своего дома в Березени. Расплатился, открыл калитку, пошёл к крыльцу, по чавкающей весенней грязи.

Светало. Там и тут в соседних домах загорался свет. Утро субботы. Прятаться Макс не собирался, делай, что должен и будь что будет. В сторону псарен он не смотрел. Он вошёл в дом – темно, холодно, сыро.

Макс снял свои кожаные итальянские ботинки, в которых шагал по Европе, надел старые «охотничьи» зимние сапоги. Прошёл в кладовку, зажёг свет. Распихал по карманам куртки два складных ножа, стамеску, отрез крепкой нейлоновой верёвки, коробок спичек. Постоял. Пошёл в гостиную, из нижнего ящика комода, где хранился разный ненужный сентиментальный хлам, он вытащил кастет, подбросил его на ладони, усмехнулся. Эту стальную пластину с дырками Макс выиграл в карты двадцать пять лет назад у местной шпаны, и хранил, сам не зная для чего, все эти годы.

Макс сунул кастет, поглубже, в карман брюк, задвинул ящик, оглядел комнату, пошёл из дома.

На улице было звеняще тихо, селяне предпочитали этим утром выходного ещё понежиться в своих постелях, попить чаю в теплых кухнях, и не спешили выходить из домов в серый моросящий март.

Макс шёл по кромке дороги, натянув на голову капюшон и стараясь не наступать в раскисшую снежную крошку.

Он дошёл до дома Влада, свет в окнах не горел, но машина хозяина стояла на своём месте под навесом. Макс зашёл во двор, внимательно оглядел со всех сторон машину – стекло, крыша и капот были в толстой многодневной корке оттепелей и заморозков.

«Несколько дней не выезжал. Хорошо».

Макс подошёл к входной двери. Стучать не стал. Он достал из кармана стамеску и молоток, стамеску просунул в щель между дверью и косяком, стал монотонно глухо ударять по ручке. Вскоре дверь подалась. Макс отошёл на пару шагов к краю крыльца, подобрался, сосредоточил всю силу в одном плече, как когда-то учил его инструктор в десантных войсках, рванул и одним махом выбил замок. Дверь распахнулась.

Дом Покровских встретил Макса такой же темнотой и тишиной, как и его собственный. Холодно здесь не было, работало отопление, но почему-то ясно ощущалось, что дом брошен, покинут навсегда.

Макс обошёл первый этаж, заглянул во все комнаты, чуланы и кладовки, ничего не нашёл, поднялся по лестнице, прошёл в комнату Снежаны.

Он откинул покрывало кровати, перетряхнул всю постель, заглянул под кровать. Осмотрел комод, ящики письменного стола, книжные полки, открыл платяной шкаф.

В углу шкафа, за зимними пальто и куртками, был спрятан дешёвенький пластиковый манекен, какие выставляют в магазинчиках где-нибудь на окраине – верхняя часть женского туловища с лысой головой и красивой девичьей грудью. Тут же, в холщёвом мешочке, хранился длинноволосый парик, заплетённый в косу и маленький игрушечный вентилятор, примотанный медной проволокой к небольшой струбцине.

Макс посмотрел на стол возле окна.

«Просто и гениально. На стул ставишь манекен, ему на голову нацепляешь парик, на плечи кидаешь шаль. Зажигаешь неяркий свет. Струбцину закрепляешь на столе, включаешь вентилятор. Моторчик слабенький, дует еле-еле, чуть шевелятся волосы, едва заметно колышется платок на плечах, по потолку бегают тени, и с улицы кажется, что у окна сидит живой человек и читает. Снежа, так любившая книги, с детства читавшая запоем, ждущая принца, такого как в романах, живущая в мечтах… Рыцари, мушкетёры, гордые дамы, благородные разбойники, князь Лев Николаевич… Проклятые фантазии, заползающие в доверчивое сердце и поселяющиеся там навсегда! Они живут там, в этом сердце, дают надежду, и седой уже старик продолжает верить в чудо, в справедливость мира, в то, что в конце всё будет так, как он прочёл когда-то в детстве!»

Макс вернулся вниз. Возле входной двери был прибит резной деревянный ящичек, ключница. Он открыл ящичек, внимательно осмотрел висящие на крючочках связки, снял одну. Ключи от дома Марченко – он узнал их, эта связка принадлежала самому Дениске.

Макс вышел на крыльцо. В деревне было по-прежнему траурно тихо. Он пошёл в дом участкового, открыл, вошёл. Очень холодно и сыро, пахло затхлым.

В кухне Макс снял с полки керосиновую лампу, зажёг, покрутил фитилёк. В небольшом тамбуре, между кухней и прихожей, он откинул вытоптанный старый коврик, выдвинул утопленную в дерево ручку, дёрнул, поднял дверцу люка. Снизу пахнуло морозом, ладаном и смертью.

Макс взял лампу и стал осторожно спускаться вниз по крепкой короткой лестнице. Спустился. Поднял лампу над головой. Закрыл себе глаза ладонью. Постоял так, с минуту, не дыша. Отнял ладонь от глаз.

Они лежали рядом на полу, плечо к плечу, со сложенными на груди руками, три прекрасные молодые женщины, три чаровницы с русалочьими волосами – Мила, Алекс и Эсфирь. В пальцы каждой была воткнута тонкая длинная свеча. Глаза закрыты, лица спокойны, мудры и торжественны. И никаких следов разложения.

«Здесь, наверное, градусов пять мороза, если не ниже» – отстранённо подумал Макс.

Он присел на корточки, взял рукой каменную щиколотку Алекс, тихо заговорил:

– Я один во всём виноват, Сашенька. Если б я захотел вас троих услышать, понять, поверить, то не лежали бы вы тут сейчас. Я тебя, наверное, больше уже не увижу, но помнить буду всегда, сколько бы ни прожил – только этот день или ещё сорок лет… Моя любовь, моя последняя любовь…

Макс поднялся. Он смотрел на их лица. Эсфирь – ненаглядная дочь древнего гонимого народа. Амелия – балтийская наяда с мраморной кожей. Алекс – южный жар, кипарисы и лопающийся от спелости виноград. И где-то сейчас четвёртая прекрасная Русалка, с васильками глаз, с выгоревшей пшеницей волос…

Макс, напоследок, охватил их троих взглядом, сказал:

– Простите меня, девочки. Ничего уже не исправить, но чудовище, сотворившее это с Вами, от ответа не уйдёт. Клянусь.

«Осталось последнее, – думал Макс, уходя из дома Марченко, – Найти дочь и сына Владимира Сергеевича Бонье. Нетрудно будет».

Макс дошёл до лесного тупика, никого не встретив по дороге. «Повезло» думал он, открывая дом француза.

Макс поднялся на второй этаж, оттуда на крошечный чердачок. Там он, с фонариком в руке, пригнувшись, подошёл к правой стене, стал медленно водить по ней ладонью. Он нащупал пальцами углубление в деревянной обивке – замочная скважина, которую уже с расстояния в метр было не отличить от следа сучка в доске.

Макс выбрал из связки, подобранной им на подоконнике Татьяны Покровской, тот самый ключ, который не подошёл ни к одной двери, уже поднёс его к отверстию, но в это мгновенье скрипнуло, обрисовалась закамуфлированная дверь, дверь открылась, в проёме стоял Влад.

– Здравствуй, Павлик.

– Здравствуй, Владик. Я пришёл за Снежаной. Она здесь?

– Да.

– Жива?

– Пока да.

– Я должен её увидеть.

– Хорошо. Но оставь всё, что принёс с собой за порогом.

Макс выложил из карманов на пол чердака стамеску, верёвку, молоточек и фонарь. Влад шагнул к нему, обхлопал сверху донизу, Макс не сопротивлялся. Из кармана брюк Макса, Влад достал кастет и несколько секунд удивлённо смотрел на него:

– Паша, а это не его ты тогда выиграл у Грачёва?

– Его.

Влад усмехнулся:

– Я так хотел сам его заполучить! Страшно злился на тебя и завидовал.

– Теперь он твой.

– Дорога ложка к обеду.

Влад собрал всё вооружение Макса, подошёл к чердачному окну, открыл, выбросил вещи на улицу, повернул ручку. Потом он, так же, как и Макс, пригнувшись, сходил к двери люка, захлопнул её. Посмотрел на Макса:

– Не хочу, чтоб нам мешали… Теперь ты можешь войти.

Макс вошёл в неожиданно просторную комнату, с маленькой люстрой в потолке и слуховым окном. Весь пол от края и до края был застелен толстым красным ковром с восточным узором. Вдоль стен и в углах стояли картины разных размеров, в золочёных и простых деревянных рамах, какие-то кубки, хрусталь, массивные тяжёлые канделябры и тонкие подсвечники… На пластиковом стуле набросана куча женской одежды – плащ, белое платье, юбки, платки, два парика – короткий тёмный и длинноволосый белый, под стулом кожаные ботиночки на высоком каблуке…

В дальнем углу, на пёстром вязаном коврике, лежала Снежана, с закрытыми глазами, с рассыпавшимися по подушке волосами.

Макс повторил вопрос:

– Она жива?

– Жива ещё. Она без сознания.

Макс подошёл к ней, наклонился, взял тонкую руку, всю в длинных глубоких царапинах, нащупал пульс. Снежа чуть шевельнула сухими губами. Макс посмотрел на Покровского:

– Владик, подумай… Ещё есть время, не бери этот грех на душу!

Влад махнул рукой:

– На мне столько грехов, что этот будет наименьшим.

– Ты не в себе…

– Ошибаешься, Паша. Сейчас я, как никогда, в себе. И я, наконец, знаю, что мне делать. Если б я сделал это раньше, то ничего бы не случилось.

– Владик, дружище! Я тебя понимаю, но… Ты ведь не сможешь с этим жить!

– Я и не буду. Да мне и не для чего теперь. Фиры больше нет, детей у меня забрали и никогда не отдадут. Она скоро умрёт, я следом, и всё кончится.

– Так нельзя, Владик! Вот так уйти и ни за что не ответить! Подумай, что останется! Горы трупов, армия мертвецов! Бонье, его брат, Марина, Таня и Илья, Фирин муж… Мой друг Андрей и его жена… Твоя Эсфирь и моя Саша… Дениска Марченко… Толя… И Юля, Юля тоже, теперь я знаю, что и она! А как же наши жизни, Владик, твоя и моя? Всё прахом! И никто за это не будет наказан?!

Влад провёл ладонью по глазам, по подбородку, устало вздохнул:

– Если бы ты знал, Пашка, как мне жаль! Как бесконечно жаль…

– Владик, ну, послушай! Доверься мне, я хочу как лучше… Давай вызовем Скорую, её увезут в больницу, уверен, что её ещё можно спасти! Что ты ей дал?

– Её же снадобья.

– Влад, прошу, услышь меня! Тебе кажется, что всё кончено, но это не так! Ты и я… Мы ещё сможем жить, что-то найти, за что-то зацепиться…

Влад тихо рассмеялся:

– О чём ты говоришь? За что зацепиться?! Ты ведь сам сейчас сказал – всё прахом! У тебя есть сын и мать, ты и, правда, должен жить. Уходи отсюда сейчас и тогда у тебя ещё будет хоть какой-то шанс. Для меня всё кончено. Если ты останешься, то тоже пропадёшь. Уходи, Пашка, я прошу…

– Я не уйду отсюда один.

Влад пожал плечами:

– Что ж… Это твой выбор. Но её я никому не отдам.

– Я имею право знать.

Влад кивнул:

– Имеешь. Но воскрешать мою жену для этого не нужно. Я сам тебе всё расскажу.

Покровский подошёл к стене, вытащил откуда-то из-за картин едва початую бутылку французского конька, выбрал из антикварного хлама два небольших, серебряных с золотом, стакана, посмотрел на Макса:

– Садись на ковер, Паша. И давай-ка окошко откроем, душно…

Он пошёл к окну, приоткрыл его. Потянуло сырой свежестью. Макс подошёл, встал рядом, внимательно разглядывая раму.

– Ты что так смотришь?

Макс хмыкнул:

– По этому окну я и догадался, где вы. Совсем крошечный чердак в таком огромном доме. Снаружи в крыше два окна, а изнутри одно.

Влад кивнул, показал глазами на ковёр, повторил:

– Садись… Я ведь тоже только недавно понял, что здесь тайник. Он, и, правда, промышлял контрабандой, знал все ходы и выходы. Он сколотил на этом состояние. Ещё бы! Тридцать лет жил на две страны, искусствовед с именем, всем знаком, со всеми на дружеской ноге… Будь он проклят! – зло выдохнул Покровский, налил им полные стаканы конька, один протянул Максу, сказал коротко, – Пей!

Выпили. Макс вытер губы ладонью. Сел на пол, Покровский рядом.

– Но Саша не знала, для чего он её нанимает. Она думала, что он просто хочет повесить на стенку хорошую копию и всего лишь пыталась заработать себе на мебель. Этот скот, её бывший муж, судился с ней за каждую табуретку!

– Это она тебе рассказала?

Влад кивнул:

– Мы много говорили с ней. Она была такая добрая, жалела меня…

Макс протянул ему стакан:

– Накати-ка ещё… А на самом деле, что хотел от неё Бонье?

– Теперь уже не спросишь. Скорее всего, он хотел, чтоб она нарисовала картину поверх старой, новодел в пластиковой раме, и он бы открыто, в машине, ввёз её через финнов в Евросоюз… Саша боялась, что ты решишь, будто она участвовала в махинациях этого подонка. Любила тебя.

– Я знаю. Если б я…

Влад перебил его:

– Сослагательное наклонение, Павлик. Всё вышло, как вышло. Мне очень жаль, и её смерть стала для меня настоящим ударом…

Он налил им по третьему стакану, покрутил за горлышко бутылку, Макс сказал, глядя на остатки на дне:

– Кончается.

– Об этом не переживай, мы можем здесь неделю пить. Коньяк, вино, виски, шампанское для шлюх – Бонье жил со вкусом. Китайская шкатулочка с белым порошком, подозреваю, что там кокаин, но не уверен… Ты что-нибудь в этом понимаешь? Я тоже нет… Ворованные картины, посуда, украшения. Видеоролики, от которых блевать тянет, где этот старый мудак кувыркается в постели сразу с несколькими девками… Всё это моё, Паша! Вот такое мне досталось наследство, такие у меня корни!

Он зло выдохнул, залпом выпил коньяк, посидел, молча, снова заговорил:

– Я решил, что после того, как Снежка умрёт, я сожгу этот дом со всем, что тут есть, чтоб только кучка пепла осталась от жизни этого ублюдка.

– Ты его сын, Владик?

– Единственный. Женщин он за людей не считал, и одному Богу известно, сколько его дочерей разбросано по свету, его это и не интересовало никогда, но мальчик, сын, всего один – я. И все его богатства – мне! Вот повезло то! – он остервенело ударил по полу кулаком, – Моё полное имя Владимир, но никто никогда меня так не звал, кроме бабушки, помнишь?

Макс нахмурился, потом хлопнул себя по коленке:

– Ах, да! Мы совсем маленькие были, и я тогда думал, почему она всё время так тебя зовёт – Владимка…

– Владимка… – повторил Влад, – У них была интрижка с моей матерью, по-другому эти несколько случек и не назовёшь… Мать работала переводчицей при Министерстве Культуры, в Ленинграде, познакомилась с Бонье на какой-то совместной выставке, кажется. Бабы от него голову теряли, а он об них ноги вытирал. Богатая равнодушная тварь… Мать забеременела, и Бонье сразу с ней порвал, не стал отвечать на письма, на звонки. Ну, это у него так заведено было. За матерью всё это время ухаживал их министерский водитель, Покровский. Я думаю, что он был искренне в неё влюблён, раз на беременной женился.

– Он знал, что она беременна от другого?

Влад кивнул:

– Да. Но не знал от кого, вот в чём штука, и потому без всякой задней мысли согласился, чтоб она меня назвала этим именем, фактически в честь настоящего отца. Она, наверное, в начале, какое-то время ещё страдала по Бонье, но потом забыла. Они с Покровским жили довольно хорошо и были счастливы, пока он не начал пить. Илюша родился… А потом Бонье как-то узнал, что у него есть сын и буквально умом тронулся!

– Как он узнал?

Влад пожал плечами:

– Думаю, случайно… Вряд ли он интересовался судьбой брошенных им любовниц. Не знаю как, но если он где-то встретил мать со мной, то никаких сомнений у него не осталось.

– Что ты имеешь ввиду?

– Сейчас, я покажу тебе…

Влад, не поднимаясь с пола, пытался дотянуться до жестяной коробочки в противоположном от них углу, зацепился пальцами, подтащил к себе, открыл крышку, порылся в бумагах.

– Держи!

Он протянул Максу мятый снимок, Макс ошарашено смотрел на фото. Париж шестидесятых, старомодные машины, женщины в юбках выше колена, мельница Мулен Руж, и, на переднем плане, юный Влад Покровский, в коротких брюках, с тщательно уложенными волосами и модными баками.

– Владик… – пробормотал Макс, – Я много раз встречался, говорил с Бонье, но никогда не замечал, что вы так похожи!

– Были похожи, Паша! Выпивка, наркотики и бляди превратили его в больную высохшую мумию. Не только ты, но и никто в селе не замечал нашего сходства… Он предлагал матери уйти от мужа, жениться на ней, усыновить не только меня, но и Илью, и это при живом отце! Мать его послала ко всем чертям, но он не отступал, купил здесь дом, у нас под боком, поселился навсегда, глаз с меня не спускал! Ненавижу его… – прошептал Влад, из горлышка бутылки допил остатки коньяка, поставил пустую бутылку на пол. Поднялся, подошёл к Снежане, положил пальцы ей на шею, подержал. Потом убрал прядь волос со лба, погладил щёку.

– Ещё дышит…

– Владик, расскажи мне! Расскажи мне о Снежане.

– Расскажу, Паша. Но нужно ещё выпить. Я схожу вниз за бутылкой, дай мне слово, что ты не поднимешься с места и не спрячешь где-нибудь молоток или верёвку, чтоб избавиться от меня и не дать ей умереть.

– Даю слово.

– Я тебе верю.

Влад вернулся спустя несколько мучительных минут с бумажным пакетом в руках. Всё то время, что его не было, Макс сидел неподвижно, откинувшись затылком к деревянной стене и, не отрываясь, смотрел на умирающую Снежану.

– Выбирай… – сказал Покровский, раскрыл пакет, – Есть коньяк, какой-то двадцатилетний и виски… какого года не пойму, но, кажется, тоже старый… Что будем?

– Коньяк.

– Хорошо. Я там ещё нашёл ржаные хлебцы.

– Живём.

– Да. Ну, давай, Паша! – Влад налил, снова залпом выпил полный стакан, посидел, глядя перед собой, потом закрыл глаза, откинулся, как и Макс, к стенке, прижался к ней затылком.

Макс смотрел на Влада. Смотрел на этот профиль римского императора, выбитый на монете, на впалые небритые щёки, на зачёсанные назад, давно не стриженые волосы, на будто в одночасье поседевшие виски, чуть провисшую кожу на шее, смотрел и думал, что сейчас Влад, наконец, выглядит на свой возраст: ему сорок, он устал, всё потерял и хочет только одного – лечь рядом со своей женой и уснуть навеки.

– Рассказывай, Владик.

– Рассказываю, Паша.

Глава 10

С самого детства, сколько себя помню, я был на этом свете чужим. И одиноким. Маленький доверчивый ребёнок протягивает миру свои руки, а в ответ получает только удивлённо поднятые брови да равнодушное снисходительное поглаживание по макушке.

Мать не любила меня за то, что я был сыном человека, разбившего её мечту, растоптавшего надежду на сытую жизнь в солнечной Франции. Я каждую минуту напоминал ей о том, что ничего не получилось. С отцом всё просто – он не любил меня за то, что я не его сын, и, видит Бог, я не виню его за это. Почему меня не любил Илюша я до сих пор понять не могу! Когда отец привёз маму из больницы, довольный, весь сияющий, и я увидел на руках у матери крошечный кулёчек, из которого торчала сморщенная рыжая рожица, для меня весь мир перевернулся! Я готов был на всё, ради этого ребёнка, моего брата, готов был жизнь за него отдать, хотя сам был ещё совсем малышом. Как я любил этого вредного мальчишку! Всё своё время я проводил возле него. Мать хвалила, даже немного оттаяла, говорила, что я её главный помощник, я летал на крыльях от гордости и ещё больше старался, старался… Когда Илья подрос, я стал везде его брать с собой, и никому и никогда не позволял обижать, даже Покровскому, который уже начал сильно пить и нещадно лупил нас, но все Илюшины проказы я неизменно брал на себя. Илья, хитрюга, это знал и бессовестно пользовался. Ребёнок, что с него возьмёшь…

А потом он вырос. Медленно, незаметно, капля за каплей из него стало уходить Царствие Божие, о котором говорит нам Библия. Чистое наивное создание стало превращаться в грязь, насмешку и похоть. Во взрослого. Я не мог поверить в то, что случилось! Куда пропал, ушёл мой любимый мальчик? Отдайте, верните!..

На противоположный пол я всегда смотрел, как на существ с другой планеты, боялся задеть, нагрубить, обидеть ненароком. Илья мне говорил, что я круглый дурак, сам он уже лет с двенадцати был убеждён в том, что все бабы шлюхи и получить можно каждую, вопрос лишь в цене. Однажды он пришёл домой с блестящими глазами, я догадался, что он с кем-то выпил, не много, но достаточно, чтоб развязался язык. Он сказал мне, что наша мать потаскуха, а отец, по-видимому, святой, который женился на ней, чтоб прикрыть грех падшей женщины… Ума не приложу, где он всю жизнь набирался этих словесных оборотов – ведь ни одной же книги не прочёл, даже по программе! Но, что сказано, то сказано. Тогда я впервые услышал о том, что я не сын своего отца. И ещё я понял, что моего брата больше нет – какие-то злые силы забрали доверчивого, шкодливого ребёнка, и вместо него подсунули мне мерзкого прыщавого подростка, который матерится через слово, смеха ради предаёт своих товарищей и держит под матрасом тошнотворные порнографические картинки, которые с удовольствием перебирает одну за другой, пока взрослых нет рядом.

С того дня я твёрдо решил, что когда у меня будут свои дети, я глаз с них не спущу, буду зорко следить и никому не позволю подменить светлого ребёнка подонком, которому только на каторге место!

С девушками у меня с ранней юности не задалось. Я разглядывал свое лицо в зеркале и готов был его бритвой изрезать, чтоб только они перестали на меня смотреть и, наконец, захотели услышать! Теперь-то я знаю, что с женщинами нужно самому говорить, слушать и слышать, и тогда на тебя перестанут смотреть, как на главный трофей и услышат в ответ. Я не хотел быть трофеем, я хотел, чтоб меня любили. Хоть кто-нибудь.

Первый постельный опыт я и вспоминать не хочу, было до того противно, что я после этого два часа провёл под душем, без конца намыливаясь и смываясь, извёл весь бак горячей воды, за что получил от Покровского увесистый подзатыльник. И никто мне тогда не объяснил разницу между просто сексом и сексом с любимой женщиной.

С любимой это нежность, это огромная радость и удовольствие, с которым ничто в этом мире не сравнится, с нелюбимой – инстинкт и техника, когда ради того, чтоб кончить, стараешься не замечать в ней каких-то неприятных тебе вещей и как назло их одни и замечаешь: бородавку возле уха; волосок на соске; шершавое бедро; запах, как у твоей злой учительницы в начальной школе…

В какой-то момент своей жизни я решил, что так оно и будет, что я просто не создан ни для женской, ни для братской, ни для родительской любви, и что впереди меня ждёт один животный секс. А потом появилась Снежа…

Они с матерью приехали в Березень, когда Снежане было лет семь-восемь. Купили дешёвый домик с маленьким участком на отшибе, где поселились навсегда. Я знал её с детства, но никогда не обращал внимания: скромная тихая девочка, ушедшая в себя, руки всегда по швам, глаза – в пол. Несколькими годами младше, она меня не интересовала совершенно, я тогда заглядывался на девушек постарше, думал, что ищу взрослых ощущений, на деле же искал замену матери… Жил рядом и не замечал, много лет.

Но однажды, на Ивана Купалу, мы с парнями перебрали самогонки – Митька, наш приятель из соседнего села, украл у своего отца огромную бутыль мутного пойла и принёс к нам в Березень, требуя с каждого участника попойки денег за выпивку. К слову, Митькин отец, обнаружив пропажу, потом не один день лютовал, насилу Митька жив остался! Я заплатил и за себя и за Илью, который, узнав о намечающейся пьянке, пристал ко мне, как банный лист, и не отвязался до тех пор, пока не нахлестался вусмерть. Я злился, ругал его на чём свет стоит, мы поссорились, и Илья, оскорблённый в своих лучших чувствах, поплёлся домой, но спустя пару часов вернулся. Оказалось, что всё это время он спал в черничнике в лесу.

– Там Снежка юродивая сидит.

– Где? – не понял я.

– Там, у канавы… – Илья рыгнул, – Сидит и плачет.

– Плачет? Почему? Это ты её обидел?!

Он пьяно рассмеялся:

– Да кому она нужна? Малохольная! Она же всё время по лесу бродит, то плачет, то песни поёт. Пацанов к себе не подпускает, и подруги ни одной нет. Полоумная!

Я поднялся:

– Нужно её найти.

Илья тянул меня за рукав:

– Да брось ты, Владька! Давай лучше к озеру пойдём, посмотрим, как девки голые купаются, а? У тебя ещё деньги есть?

– Иди домой, Илья. Узнаю, что ты по деревне шатался – всё отцу расскажу. И про самогон тоже.

– Это ты меня напоил! – взвизгнул Илья, – А я ещё несовершеннолетний!

– Ну, вот как раз и признаемся, повинимся перед отцом. Да?

– Пошёл ты…, – Илья зло сунул руки в карманы брюк и зашагал домой, а я повернул к лесу.

Снежану я нашёл почти сразу же. Она, как и сказал мне Илья, сидела неподалёку от пожарной канавы, с закрытыми глазами, и прижимала к груди маленький красный цветочек.

– Снежана… – тихо позвал я, боясь её напугать.

Она открыла глаза, долго, удивлённо смотрела на меня, потом улыбнулась, поднялась, подошла ко мне, обняла за шею, прижалась всем телом.

– Всё сбылось, Владик.

– Что сбылось?

Она немного отстранилась, пригладила мне волосы, провела пальцами по щекам, поцеловала подбородок. Руки у неё были очень ласковые и нежные, а в глазах было столько любви, что у меня перехватило дыхание.

– Я нашла его, смотри, – она протянула мне цветочек, – Я нашла цветок папоротника и сорвала. Но мне не нужны клады и тайны мира. Я загадала, чтоб за мной пришёл тот, кого я люблю уже много лет, люблю больше, чем саму себя, больше неба, солнца и звёзд. Пришёл и стал моим суженым. Я загадала, чтоб пришёл ты, а если нет, то ещё до первых лучей зари я умру. Ты так долго не приходил, я совсем потеряла надежду, и уже почти умирала, и вдруг услышала, как ты меня зовёшь! Цветок меня не обманул. Посмотри, любимый, вот и первые лучи. Солнце встаёт. Поцелуй меня. Мы теперь навсегда вместе.

Я целовал, и целовал, и целовал её. И уже любил.

В эту ночь мы с ней стали мужем и женой, и поклялись друг другу, что будем вместе до конца, до смерти. Я, наконец-то, понял, о чём написаны все книги и о чём поют все песни. Молодость, чистые помыслы, прекрасная неземная девушка и вся жизнь впереди! Это ведь и есть счастье, прозрачное и хрупкое, как первый осенний лёд.

Поженились мы, никому ничего не сказав. Вечером Снежа прошептала мне на ухо о том, что она беременна и на следующее утро мы просто расписались. После обеда она собрала свои вещи и переехала ко мне. Всё это прошло почти незамеченным окружающими – моя мама к тому времени уже умерла, Покровский беспробудно пил, а мать Снежаны только равнодушно пожала плечами вслед уходящей дочери.

Спустя месяц на станции ко мне подошёл Бонье – я ждал утреннюю электричку, чтоб ехать в институт. Он просил зайти к нему вечером для разговора.

– Говорите здесь.

– Я не хочу разговаривать на людях. Прошу тебя, Владимир, это очень важно.

Владимир! Никто меня так не называл, я сам не помнил это чужое имя. Я посмотрел в его синие глаза и растерянно кивнул.

Вечером он сказал мне, что только вчера узнал о том, что мы со Снежей поженились. Знай он раньше, что у нас роман, то жизни бы не пожалел, чтоб разорвать его. Я оторопел:

– Но почему?

– Вам нельзя жениться, и тем более, иметь ребёнка. Вы дети одного отца. Мои дети.

Он перебрался в Березень вслед за моей матерью, чтоб издалека следить за тем, как я расту, а брошенная им когда-то беременной мать Снежаны, приехала за ним, в безумной надежде вернуть его. Смешной любовный треугольник, принесший столько слёз!

Почитай отца своего… Я в кровь разбил ему лицо, от ужаса, от безысходности произошедшего. А дома я сразу всё рассказал Снежане. Бледнее снега, она прошептала бескровными губами:

– Что же нам делать, ненаглядный мой?

– Я соглашусь с любым твоим решением и всё приму, – ответил я. Малодушие, которое я не прощу себе и на смертном одре.

Утром, пока я спал, она собралась и уехала в город. Сделала аборт. И вернулась совсем другой. Никогда больше я не видел моей ясноокой девочки, с весёлым смехом, поминутно заглядывающей мне в глаза. Один раз мне удалось остановить её, удержать от прыжка. Один раз она прыгнула. Потом ещё раз, но тогда она зацепилась подолом платья за карниз и провисела час вниз головой, молча и не прося о помощи.

– Шизофрения, – спокойно сказал пожилой равнодушный доктор со стеклянными глазами.

– Этот диагноз, насколько мне известно, ставят всем неудавшимся самоубийцам, – пытался сопротивляться я.

– Да. Но в её случае я поставил бы этот диагноз даже без попыток суицида. У Вашей жены шизофрения, молодой человек. Крепитесь.

Я всё равно любил её. И она меня любила. Нельзя сказать человеку, что правила игры внезапно изменились и ждать, что он в одну минуту перестанет чувствовать! Нельзя!!! Мы теперь спали в разных комнатах, но жить друг без друга не могли, хоть эта жизнь вместе и делала нас самыми несчастными людьми на свете.

Я оставался мужчиной. Не знаю, догадывалась ли Снежана о моих похождениях, а скорее надеялась, что я храню ей верность, как она мне. Верность друг другу, нашей покалеченной любви, надежде на избавление… Какое избавление? Я сам не знаю! Но мы оба в глубине своих детских душ робко надеялись, что случится какое-то чудо, волшебство, мы сможем снова быть вместе, опять станем мужем и женой, родим детей, о которых так мечтали…

С Юлей Максимовой у меня была, как и с другими, ничего не значащая связь, интрижка, ещё до её замужества. Мы недолго встречались. Расстались. Потом, в общей компании, она познакомилась с моим другом, вышла за него замуж, я был на свадьбе, искренне желал молодым счастья. Как-то мы с ней случайно столкнулись в городе, решили по-дружески посидеть в кафе, немного выпить… Она стала говорить, что любит, не может меня забыть, я не устоял, мы снова стали спать с ней. Подлость и свинство, я мучился от угрызений совести, но всё равно продолжал. Почему? Не знаю. Я не оправдываюсь, и снисхождения не жду, просто рассказываю, как было.

Встречались мы с ней в городе – я уже не впервые снимал для подобных целей квартиру. Деньги у меня были, их становилось всё больше, карьера шла в гору, будто в награду за поломанную судьбу, за неродившихся детей.

Снежа, всё глубже, уходила в себя и в религию. Её мать, неожиданно для всех, вышла замуж и уехала куда-то с мужем. Она продала дом и забрала все деньги, больше мы о ней не слышали. Снежана, казалось, и не заметила, что потеряла мать. Она каждое воскресенье ходила в церковь, стояла службу, истово молилась, но я уже не знал, о чём она думает. Мы стали другими.

Наша связь с Юлей прервалась на год, она родила сына, на удивление быстро восстановилась, похорошела, мы снова были вместе. Это продолжалось уже несколько лет и я, хоть и не любил её, стал испытывать привязанность и даже нежность. У меня были и другие женщины за эти годы, но я всё время возвращался к ней. Она была готова уйти от мужа по первому моему слову, я знал, что она любит меня и может родить мне ребёнка. Я стал задумываться над тем, что у меня есть ещё шанс всё исправить, зажить по-человечески… И Снежа это почувствовала. У неё с годами, с её болезнью, развилось какое-то звериное чутьё на моё настроение, порой мне казалось, что она читает мои мысли!

Я не знаю, что произошло в тот день. Юля привезла своего малыша на детский праздник, мы с нею встретились в моей квартире, машину я оставил на въезде в город, и поехал на метро. Я часто так делал, чтоб не стоять в многокилометровых пробках. Мы с ней выпили шампанского, это было не в первый раз, стало уже традицией, она полюбила вино в последнее время, но всё было контролируемо, да и за руль садиться нам обоим нужно было только через несколько часов… Потом мы забрали сынишку Юли с праздника, они высадили меня на моей парковке и отправились домой, в Березень, а у меня была назначена короткая деловая встреча там же, на северной окраине. Когда я возвращался домой, то видел мельком, в темноте, чью-то съехавшую в кювет машину, инспекцию, Скорую… Я проехал мимо.

Я пришёл домой, Снежана сидела возле разожжённого камина и пила горячее красное вино. Я очень удивился. Доктора запретили ей спиртное из-за её диагноза и постоянного приёма лекарств, и всё, что она себе позволяла, был бокал игристого в новогоднюю ночь. Она посмотрела на меня пустыми глазами, натянуто улыбнулась:

– Здравствуй, Владюша…

– Что случилось? У тебя насквозь мокрая куртка и ботинки все в грязи!

Она говорила какими-то обрывками фраз:

– Голова болела… С самого утра… Я маялась-маялась, а потом решила погулять… Дошла до дороги… Там нёсся грузовик… Облил меня всю…

– Кто же гуляет вдоль трассы, Снежа?! Это очень опасно!

– Я такая глупенькая у тебя, Владик… А ты умный. И красивый. Самый умный и самый красивый на всём белом свете. Я очень тебя люблю. Ты мой муж. Один и навсегда.

Я не знал, что отвечать. Я уже не любил, только жалость, одна только жалость, но такая огромная и бескрайняя, что спасенья нет!

Утром я узнал, что Юля Максимова погибла, а её мальчик чудом выжил. Я поднялся к Снежане в комнату.

– Где ты была вчера?!

Она опустила глаза – врать мне в лицо до этого дня она не умела.

– Это ты сделала?

Она стала быстро перебирать пальцами оборку на своей домашней кофте, туда-обратно, туда-обратно. Я схватил её за запястье.

– Отвечай мне!

– Владик… Я не виновата! Я просто хотела с ней поговорить вот и всё…

– Ты была в машине?

– Они меня подобрали на трассе… На перекрёстке, где развязка, случайно…

– Случайно?

– Почти… Я там гуляла, ждала, когда она назад поедет…

– Гуляла? Сколько ты там гуляла, Снежа?

– Во… восемь часов…

Я схватился за голову.

– Ты ждала её восемь часов!

– Да…

– Ладно. Ты дождалась её, села в машину, что было дальше?

– Я сказала ей, что это нехорошо, не по-божески, что это блуд. У неё есть муж. Паша очень хороший парень, а она его обманывает и тебя соблазняет! Соблазняет всегда женщина! Она сбивает тебя с пути истинного и хочет забрать себе, а ведь ты мой, Владик, ты помнишь? Ты говорил, что мы с тобой всегда будем вместе и умрём в один день. Мне ничего не нужно, только ты! С тобой я буду везде счастлива – в тюрьме, в избе, в землянке! Куда ты, туда и я!

– Там ведь был ребёнок, в машине… Вы при нём говорили?

– Он спал.

– Что ты сделала?

– Ничего, Владюша…

Я кричал и тряс её за плечи:

– Что ты сделала с ней?! Отвечай мне!

Она упала на пол, залилась слезами, в голос, взахлёб. Я взял её на руки, стал баюкать, припадок очень долго не проходил. Потом она затихла, заснула на моём плече.

Я знал, что это она убила мою любовницу. Как убила? Об этом я мог только догадываться, но в том, что это сделала она, у меня не было никаких сомнений.

Снежу, с юных лет влекли «мужские» науки – математика, физика, химия. Особенно химия. В год нашей встречи она легко поступила в Университет на набережной, с высшими баллами, и бросила она его только по своему решению, я уговаривал её учиться дальше, но у неё уже всё оборвалось, сломалось изнутри… Но какой-то нездоровый интерес к некоторым знаниям остался, к знаниям и ещё к истории, средневековым ядам, Борджиа, Екатерине Медичи… Она читала странные книжки – я ничего не понимал, делала в сарае какие-то смеси, готовила растворы – я думал, что это для её цветов… Названия всех этих отрав так загадочно звучат для любого и кажется, что добыть их можно только в какой-то секретной правительственной лаборатории! Не тут-то было! Эфир купить с рук легче лёгкого. Аконит – садовый цветок. Рицин, цикута – звучит зловеще, не правда ли?… На деле рицин – это простая клещевина, которая, как и аконит, растёт во множестве дворов и на каждом пакетике с семенами написано, что они ядовиты! А цикута? Сократ, афинский суд, амфоры и масляные лампы… Чепуха! Обычный сорнячок! Отрой корешки да накроши в салат, они ведь даже вкусные, как утверждают некоторые, и приятно пахнут! Вот она возится в своих клумбах и мурлычет себе под нос детскую песенку, так мило, так по-домашнему… Да только она не розы укрывает, а выкапывает ядовитый вёх. И разве можно было об этом догадаться! Кто бы смог?! Про спорынью и говорить не буду, бравые следователи и эксперты вообще не смогли определить от чего на самом деле умер мой брат. И ничего не доказать… Всё потому, что никто не знает свойств этих растений, а Снежа знала! Я был глуп, я ничего не замечал, не видел, не догадывался и я один во всё виноват. На мне лежало бремя ответственности за этого безумного ребёнка, а я решил, что оно для меня невыносимо, и после встречи с Фирой с головой ушёл в нечаянное уже счастье…

Снежа что-то дала понюхать Юле, эфир, судя по всему, и выпрыгнула из машины – шаг отчаяния, да или нет, пан или пропал, но ведь она трижды бросалась с мезонина и не сломала ни одной кости! В крови у Юли обнаружили алкоголь, то самое шампанское, что мы пили вместе на моей квартире, и решили, что она не справилась с управлением, уснула за рулём. Мой лучший друг, муж моей любовницы, нашёл после похорон её дневник, прочёл, и я потерял его навсегда. Поделом. И мою жену нужно было в тот же день остановить, всё разорвать, закончить… Нужно было, но я не сделал этого. Я знал, что она сотворила. Она знала, что я знаю. И именно с того дня моя жизнь стала превращаться в ад.

С Эсфирью у нас не было никакой любви с первого взгляда, скорее наоборот. Несколько лет назад Ванька Стрепетов привёз в родительский дом жену из города. Всё село, как это водится, сразу принялось обсуждать и её национальность, и невесомую фигуру, строгое лицо, «училкины» манеры и поджатые губы. Помню, увидев её в первый раз, я подивился выбору Ивана и ещё подумал, что вряд ли мне доставила бы большое удовольствие в постели такая костлявая партнёрша. Потребление! Никуда от этого не уйдёшь…

Потом я с ней поговорил, столкнувшись возле деревенского магазина. После мы встретились в гостях, на крестинах, кажется. Она была без Ивана, я в то время уже почти на все праздники ходил один. Мы сидели рядом за столом и разговаривали. Как-то в июле я решил искупаться в нашем озере, пришёл на пляж, она загорала на старом одеяле, я спросил, могу ли оставить возле неё свою одежду, сказал с бравадой, мол, давно не переплывал туда-обратно сей Геллеспонт, нужно тряхнуть стариной, что-то ещё в таком павлиньем духе. Она посмотрела без улыбки, сказала просто:

– Я плаваю на тот берег каждое утро. Ведь это совсем маленький водоём.

Поднялась, поправила купальник. Я посмотрел на её худые ноги, на торчащие ключицы и едва намеченную под тонкой тканью грудь и понял, что хочу её, как не хотел ни одну женщину, кроме своей жены.

– Ну, что стоишь, герой? Поплыли!

Плавала она по-мужски, широкими движениями рук разрезая воду, неожиданно мощно и быстро. Переплыли озеро, вышли на пустой заросший берег. Она сняла с головы заколку, рассыпала по плечам свои прекрасные волосы. Я подошёл, обнял её, хотел поцеловать и получил в грудь очень сильный и очень больной толчок.

– Больше так не делай, Влад. Я не буду сердиться на тебя сегодня, я знаю, что мужчине как-то нужно понять – да или нет. Так же, как знаю то, что тебе все говорят «да». Так вот – нет. Ты меня совершенно не интересуешь. Плывём обратно. Холодно.

Она говорила правду, я совершенно её не интересовал! Я к такому не привык, но случись это с любой другой женщиной, я просто пожал бы плечами и пошёл своей дорогой. Вот только Эсфирь для меня уже не была любой другой женщиной. Однажды я услышал, краем уха, как мой сосед, Андрей Вальтер, говорит моему бывшему другу, Паше Максимову, о своей жене: «Я всю жизнь к ней шёл». Теперь я понял, о чём он говорил. Я всю жизнь шёл к Эсфири. С того дня я ни о чём другом думать не мог, кроме как понравиться ей, добиться, завоевать. А ничего этого я не умел и давно брал то, что хотел, без боя. Целый год я осаждал эту крепость, следил, подкарауливал, встречал после работы возле школы. Стал ездить в город на электричке, только чтоб полчаса посидеть с ней рядом на жёсткой скамейке вагона. Столько любовных признаний, сколько я ей наговорил, не найти, наверное, ни в одном бульварном романе в мягкой обложке! Наконец, она стала оттаивать, сдаваться, поверила, что здесь не только и не столько желание, но много больше. Но и хотел я её тоже отчаянно. Я порвал со всеми своими любовницами, у меня не было секса несколько месяцев, я был уже на грани срыва!

Фира была самой честной и бескомпромиссной женщиной из всех, что я встречал. Она говорила то, что думает и называла вещи своими именами. Это она по-настоящему открыла для меня постель и женское тело. И ещё то, что я, оказывается, не лучший любовник.

– Я люблю тебя уж конечно не за эти твои дёрганья у меня между ног.

– Ах, вот как?! До тебя никто не жаловался!

– Не жаловались, потому, что ты бог Владик, сошедший с Олимпа. От одного твоего взгляда коленки дрожат, тебе ничего и делать-то не нужно, чтоб женщину до оргазма довести.

– Опять лицо?! Да я ненавижу эту приторную рожу!

– Не говори так! Ведь это Божий дар. Это как талант. И каждая хочет прикоснуться, прижаться, отдаться… родить от тебя.

– А ты хочешь родить от меня, Береника?

Она нахмурилась:

– Хочу. Но я должна тебя сразу предупредить, что, похоже, я бесплодна. Врачи не говорят ни да, ни нет… Я вышла за Ивана без любви, как это делают тысячи женщин – возраст уже подпирал и хотелось просто быть замужем, быть матерью, но у меня, как ты понимаешь, и до Стрепетова были мужики, и я ни разу не забеременела.

– Если диагноз не поставлен, то надежда остаётся!

– Почему у вас со Снежаной нет детей?

Я рассказал ей всё, от начала и до конца, и про гибель Юли Максимовой тоже. И потом говорил ей обо всём без утайки. Она одна знала всю правду о творившемся в деревне.

Снежана очень скоро поняла, что с Эсфирью у меня всё серьёзно. Поняла и забеспокоилась.

– Как же так, Владик? А твои обещания, а слова любви? Одумайся, любимый! Посмотри на неё! Ведь она изменяет своему мужу, значит и тебе изменит, дай только срок!

– Снежа! Я умоляю, отпусти меня… Я люблю её. Ты молодая, ты можешь тоже выйти замуж…

– Нет и нет! Я не стану без тебя жить! Вспомни, Владик, как нам было хорошо, как мы любили друг друга! Ты клялся, что мы будем вместе! Говорил, что никогда меня не бросишь! Я знаю, если б у нас были свои детки, то всё было бы по-другому, но ведь мы не можем…

Денно и нощно она изводила и изводила меня этими разговорами, упрёками, своей любовью, и не было этому конца! Я дважды собирал свои вещи, она не пускала, плакала, стыдила, пила горстями какие-то таблетки, в петлю лезла… Я погибал, но оставался.

А потом всё закрутилось, как в калейдоскопе.

Умер Владимир Бонье и оставил мне всё своё состояние – конверт с копией завещания лежал в его прикроватной тумбочке. Марина Шуйская, в случае его смерти, должна была мне этот конверт конфиденциально, без огласки, передать, за что получала от адвоката Бонье оговоренную заранее сумму. Она пришла ко мне, едва дождавшись, чтоб увезли тело. Я почувствовал неладное. Перед тем как ехать в город на работу я поднялся в комнату к жене.

– Это твоих рук дело?

Снежана покраснела:

– Что ты родной… Зачем мне это? Как я могла знать, что он всё тебе оставит?

– Рано утром ты куда-то ходила…

– Утром, Владик. Он ведь умер ночью, разве нет? Ты же встретил меня час назад, я просто вышла погулять, голова болит третий день…

– У него вчера была женщина, так Марина говорит.

– Владюша, ведь всему посёлку известно, с какими женщинами он якшался! Господи, прости! Как ты мог подумать, что я туда хожу?

Она заглянула мне в глаза, обняла, зашептала:

– Он разрушил наше счастье, но деньги твои по праву! Теперь ты сможешь не работать, быть со мной, уехать, усыновить ребёночка…

Меня замутило от этих слов и планов, а она смотрела на меня такими ясными, доверчивыми глазами!

– Снежа… Ты ведь знаешь, что никакого ребёночка нам не дадут с твоим диагнозом. Ты дважды лежала в лечебнице, это приговор. Я тебе уже говорил, что такое возможно, только если осиротеет кто-то из близких родственников.

Она улыбнулась:

– Да. Я помню. Ты говорил.

В тот же вечер я узнал, что умерла Таня, жена Ильи, работящая, весёлая и открытая женщина, обожающая своих дочерей. Я ещё сомневался, я не мог поверить в ужас, который творит моя жена.

Брат Бонье сам повесился, без посторонней помощи, в этом я был уверен. Он так и не узнал, кому именно Владимир Бонье оставил всё своё добро – такова была воля француза. Игорь Иванович всё сам решил и сам исполнил, поняв, что оказался на улице, без денег, работы, семьи и опоры. И выбрал, как и всегда выбирал в своей жизни, самый лёгкий путь.

Потом скончалась Марина Шуйская. Я начал прозревать.

В тот день я впервые поднял на Снежану руку. Я не бил её, нет, но заволок в дом, толкнул к стенке, схватил за плечи, сильно тряхнул.

– Что ты натворила?!

– Владик…

– Не смей мне врать! Что ты им подсыпала?

– Кому?

– И Тане и экономке?

– Что ты такое говоришь, родной мой? Они сами это сделали, поверь! Я ведь дружила с ними и знаю, что обе они мечтали похудеть… Обе были довольно полными, а ведь чревоугодие – смертный грех, и вот расплата. Таня где-то вычитала, что аконит помогает быстро сбросить вес, рассказала Марине, но они, видимо, не рассчитали количество…

Она так уверенно это говорила, что я засомневался.

– У нас в саду есть эта проклятая трава?

– На клумбе растёт кустик…

– Вырвать к чёртовой матери!

– Хорошо. Ты только не сердись. Я не виновата. Ведь эти цветы в половине дворов растут, даже у Сержа с Анатолем…

– Откуда ты знаешь, что они там растут?

– Но как же… Я ведь хожу гулять, иногда дохожу до их тупичка…

– С этого дня, Снежа, гулять ты ходишь только со мной, а пока я в городе – из дома ни ногой! Это ясно?!

– Да, родной…

Дети, Галочка с Валюшей, теперь всё время проводили в нашей части дома.

– Владик, – как то вечером, после семейного ужина, сказала Снежана, – Мы могли бы взять над ними опеку и жить все вчетвером. Смотри, как нам хорошо вместе.

– Вчетвером? А Илья?

– Илье они не нужны. И ты это знаешь. Его грех – вино, Танечка каждый день мне на него жаловалась. Если б Паша, добрая душа, из жалости не платил ему за помощь на псарне, то у него вообще ни копейки в кармане не было бы. Ведь ты теперь богат, предложи ему выкупить его половину и дай ещё в придачу, и он с радостью отдаст тебе детей. Ведь они твои родные, почти что дочери, он же твой брат, и ты так их любишь, с самого рождения, я ведь знаю…

Она очень мягко уговаривала меня, внушала, что так будет лучше для всех, для девчонок в первую очередь, что эти дети, которых я и впрямь с самого их рождения любил, как своих, как любил когда-то их отца, могут стать моими настоящими дочерьми. Я понимал, что тогда мне придётся расстаться с Фирой, это было чудовищной утратой, но девочки в тот момент пересилили. Я согласился. Снежана добилась своего – если бы она просто избавилась от Эсфири, то я и минуты с нею не остался бы, она это знала.

Илья от моего предложения, сперва, пришёл в восторг – он получал квартиру с обстановкой в городе, получал на руки крупную сумму денег, которую не смог бы заработать за всю свою никчёмную жизнь, и ещё, на вполне законных основаниях, полностью сбрасывал с себя ответственность за родных детей.

– Ты прав, Владька, с вами им будет лучше. Что ж ты думаешь, я не понимаю? Детей-то вам Боженька не дал, а погреться о чистую душу хочется… Забирайте! – щедро взмахнул рукой Илья.

Но потом, видимо кто-то из собутыльников или просто доброхотов, коих в деревне не счесть, объяснил Илье, что он может требовать больше. И он стал требовать и грозиться забрать девочек. Я готов был уступить, увеличить, удвоить сумму, но он умер. В причине его смерти я уже не сомневался.

– Снежа, ты ведь веруешь в Бога, в церковь ходишь… Убийство страшный грех. Не ты ли грозишь мне Огненной Гееной, всякий раз, как я выругаюсь по матери?!

– Владик, ты ошибаешься! Он беспробудно пил который день, вот и умер. Зачем ты дал ему сто тысяч?

– Великолепно! Выходит, это я во всём виноват?!

– Ни ты, ни я не виноваты. Но у него был запой, неизвестно где и с кем он выпивал и что ел. Вот и отравился.

– «Отравился»?! Антониев огонь, Снежана! Полдеревни видели, как он отплясывал в сарае ночью и подумали, что это белая горячка.

– Это белая горячка.

– Не тут-то было! Спорынья! Такое только тебе могло в голову прийти!

– У неба для каждого свои слова и своя расплата, Владик.

– Да ты никак руцей Божией себя вообразила?!

– Я ничего не делала. Не шевельнула даже пальцем. Но говорят, что иудейки очень коварны и мстительны.

– Что?…

Я весь похолодел от ненависти к ней. Я смотрел на это некогда прекрасное и любимое лицо, и хотел хлестать, бить по нему руками, швырнуть её на пол, уничтожить, растоптать! Она спокойно выдержала мой взгляд.

– Тише, Владик. Наши дочери могут услышать, как мы бранимся, и испугаться. Они ведь недавно потеряли родителей, подумай о них.

Я побежал к Эсфири и всё ей рассказал.

– Влад, пойдём вместе к Марченко. Это нужно остановить!

– Я не могу, Фира! Не могу так с ней поступить… Ведь её упекут в психушку до конца дней! Я не знаю, что со мной происходит, я ненавижу и люблю её в одно и то же время!

– Тебе всё равно придётся что-то решать.

– Вернись ко мне. Я без тебя пропаду.

– Нет, Владик. Тебе нужно выбирать. А пока не выбрал – глаз с неё не спускай!

Я стал следить за Снежей, но она оказалась такой хитрой, что я и в самых страшных фантазиях представить не мог! Её болезнь, любовь и страх утраты, сделали её дьявольски умной и изобретательной. Гениальной. Я уезжал из дома, брал с собой детей, запирал её на ключ, возвращался, заставал её за книгой, спокойную, улыбающуюся, мирную. Но ничего не прекратилось.

Фира обещала мне молчать, но ведь женщины всегда считают, что только они знают, как сделать лучше! Фира не говорила открыто, но намекнула Марченко, что надо бы присмотреться к Снежане. А тот, вместо того, чтоб списать эти слова на ревность брошенной любовницы, взял и присмотрелся. Он пришёл к нам в дом, чтоб встретиться с представителями опеки и понял про Снежану что-то, о чём даже мы с Фирой не догадывались. Он встал в собачью стойку, готовый идти по следу, а потом умер от укуса едва ядовитой змеи.

– Вот видишь, Владик, я здесь совершенно ни при чём! Ты ведь меня запер, я приняла таблетки и почти сутки проспала!

Я не верил ей.

Эсфирь была подругой Амелии, а Амелия очень быстро сдружилась с Алекс. Обе они, и Мила, и Саша, ничего не знали наверняка, но по каким-то оговоркам, случайно брошенным Фирой фразам, они догадались, что со Снежаной что-то не так, нечисто. Они не верили Снеже и жалели меня. У меня с ними ничего не было, да и быть не могло! Я хотел только Эсфирь. А они просто говорили со мной, слушали. Я слушал их. Кому-то это может показаться странным, что ж пусть кажется, на всех не угодишь. Но Мила с Сашей так нежно и по-матерински ко мне отнеслись и были самыми чуткими женщинами, что я встречал в своей жизни. Недаром же Мила разглядела в небогатом старике задор, молодецкую удаль, интерес к каждой минуте жизни, способность любить без оглядки на седьмом десятке лет! Она мне рассказала, что однажды, в начале их встреч, спросила у Андрея Вальтера, сможет ли он простить ей её прошлое. Он запретил ей впредь произносить такие слова, и потом всё время сам просил прощения за злой жестокий мир, швырнувший восемнадцатилетнее дитя на свою заплёванную панель…

И Саша, которая могла выбрать себе любого, выбрала, на первый взгляд, заурядного мужчину, неяркого и неуклюжего, попадающего там и тут в смешные ситуации, но такого благородного и честного, доброго, лучшего в мире отца. И лучшего в мире друга…

Я очень их любил, они любили меня. И мы просто разговаривали…

Ивана Стрепетова Снежана убила, чтоб раз и навсегда избавиться от Эсфири.

– Владюша, это дело рук его жены. Неблагодарная блудница не пожалела своего законного мужа, который, как святой, столько лет покрывал её грехи! Теперь ты понял кто она такая?

– Пошла к чёртовой матери!

Фира на следствии молчала, ни единым словом не обмолвилась о Снежане. Я поставил чуть не целью жизни, добиться, чтоб её выпустили под подписку. Сколько сил и денег мне это стоило, я даже не хочу вспоминать!

Не плыви против течения, остановись, отдышись, подумай… Если б она оставалась в тюрьме, то сейчас была бы жива!

Я обыскал комнату жены, но ничего не нашёл. Старый манекен, оставшийся ещё от моей матери, которая в своё время очень хорошо шила. Нейлоновый парик с косой, двадцатилетней давности, который Снежа надевала для какой-то школьной постановки и всё не решалась выбросить – жалко, память, ностальгия… Игрушечный вентилятор. Она много раз летом при мне крепила его к столу струбциной, он дул на девчонок и они так смешно подставляли свои мордашки ветерку…

Я подозревал, что у Снежаны есть тайник, где она держит свои снадобья и химикаты, но мне и в голову не могло прийти, что этот тайник находится в доме Бонье. В моём доме. Я никак не мог выследить её, а вот Анатоль сумел. И полетел затылком на гранитные плиты.

Андрей Макарович Вальтер встречал в посёлке незнакомую женщину, хорошо модно одетую, с модельной стрижкой, женщина кого-то ему смутно напомнила. На рождественском вечере в клубе я сам накрасил своей жене глаза, и покрыл голову накидкой, Вальтер посмотрел на неё и узнал. Если надеть на неё тёмный короткий парик, накрасить красным губы, то вот она, незнакомка, которую все считают дочерью Бонье. Никто в посёлке не узнал её, потому что это ведь в голове не укладывалось – бледная, очень тихая, религиозная женщина и красотка с ярким макияжем и уверенной походкой не могли быть одним человеком! Конечно, не могли. И не были. К тому времени у неё уже стало две сущности, одна страшней другой! Она переодевалась и красилась уже просто так, без цели, гуляла по посёлку, чувствовала себя новой, сильной, не собой… Вальтер съел ужин, который приготовила ему его жена и той же ночью умер.

– Он приходил поговорить с тобой, Владюша, но я сказала, что ты укладываешь наших дочерей спать, и он ушёл. Всё так и было. Он был очень хорошим и добрым человеком, но выбрал в жёны не ту женщину и она убила его.

– Я ненавижу тебя, Снежа.

– Конечно, нет. Ты просто не видишь меня из-за всех этих гадких женщин. Взгляни на меня, и ты поймёшь, что я одна тебя люблю, люблю таким как есть. Скоро мы станем очень счастливы – ты, я и наши дети. Я сделаю тебя счастливым, обещаю!

Я не хотел быть счастливым. Я уже не хотел ни любви, ни семьи, ни детей. Я хотел заснуть и не проснуться, у меня не было больше сил сопротивляться тому безумию, в которое превратилась наша жизнь. Но Снежана упрямо строила моё счастье… Пропала Фира. За ней Саша. Последней Амелия. Погибли несчастные собаки, Паша забрал сына и сбежал в Европу. У нас отняли девочек.

Я пил три дня не просыхая, не ел, не спал, болело сердце. Ночью я подошёл к окну и увидел, что Снежана перелезает через ограду и идёт в дом Марченко. Я оделся и пошёл. Спустился в подвал.

Они лежали рядом на полу, плечо к плечу, три прекрасные молодые женщины, три чаровницы с русалочьими волосами – Мила, Алекс и Эсфирь. Руки у каждой были сложены на груди, в пальцы воткнута зажжённая тонкая свеча. Глаза закрыты, лица спокойны, мудры и торжественны. И никаких следов разложения.

Снежана сидела у них в ногах, в валенках и тулупе отца Дениса Марченко, и читала вслух Четьи-Минеи.

– Снежа!

– Да, родной.

– Что ты делаешь?

– Молюсь за них.

– Пойдём.

– Куда, родной?

– Умирать.

Она встала и пошла со мной умирать. Вместе мы вымылись, стояли, обнявшись, под горячим душем, обнажённые, впервые за, без малого, двадцать лет. Оделись во всё чистое, взяли её коробку с таблетками и пошли в дом нашего отца.

– Давай я первая, Владик. Ты сильный, а я не смогу смотреть на тебя мёртвого. Я знаю, что ты меня не обманешь и, когда всё будет кончено, пойдёшь за мной. Я не сразу умру, сперва усну, а ты молись за меня. Обещаешь?

– Обещаю.

Она уснула, я читал Отче наш несколько часов, тысячу, или сто тысяч раз. Пересохло горло, я спустился за выпивкой, вернулся наверх, посмотрел в окно и увидел моего лучшего друга, который шёл, чтоб получить ответы на свои вопросы. Я решил, что он имеет право знать. И ещё я подумал, что вся его судьба, судьба его жены, сына и любимой женщины, тоже была в том цветке папоротника.

Красный садовый лилейник, неизвестно каким ветром занесённый в лесную чащу, зацвёл на Ивана Купалу, и на него набрела восторженная девушка не от мира сего, сорвала, и перевернула весь мир. Если б я той ночью, вместо того, чтоб искать её, пошёл смотреть, как купаются голые девки, то ничего этого не было бы! Или было?

Глава 11

– Пути Господни, Владик… – Макс вздохнул, посмотрел на дно своего стакана, протянул Покровскому, – Плесни ещё.

Влад налил по полной, они посмотрели друг на друга, кивнули, выпили. Влад охнул, ладонью провёл себе по груди:

– Хорошо…

– Да…

– Но почему-то я никак не могу опьянеть! Схожу-ка я ещё за коньяком… обещаешь не подходить к ней?

– Обещаю…

…Они сидели и, молча, пили коньяк. Наконец, Макс нарушил тишину.

– Она что-нибудь тебе рассказала?

– Всё рассказала. Мы с нею лежали на этой подстилке, наверное, сутки. Молчали, говорили, целовались… Теперь было можно, да и неважно это всё, Паша. Я перебирал её волосы и она, вдруг, стала такой, как раньше. Веришь?

– Верю.

– Это хорошо. Я увидел её девичье лицо, и не стало седины, морщинок, хмурой складки возле левой брови и нехороших зубов. Это снова была нежная юная девочка, которая поверяет свои тайны возлюбленному, первому и единственному на всю жизнь.

– Это она убила вашего отца?

– Конечно. Мы оба его дети, но на неё ему было наплевать, ему был нужен я. Снежа считала справедливым, чтоб всё его добро досталось мне. Ей казалось, что это сделает меня счастливым, довольным… Глупенькая… Она стала ходить к Бонье, убеждать его, что она сможет нас свести, сблизить, заставить меня потеплеть, повернуться к нему, признать отцом. Бонье так этого хотелось, что он поверил ей! Именно в то время она начала менять внешность, она говорила Бонье, что не хочет до поры до времени, чтоб кто-нибудь знал об их встречах, что я буду сердиться, что ещё не готов… Она приходила к нему по вечерам, когда Марины уже не было в доме, а его брат сидел у себя в комнате, как правило, в дымину пьяный. Вскоре Бонье дал ей свои ключи. Она всё никак не могла понять потом, где потеряла их.

– Она оставила их на подоконнике в комнате мёртвой Татьяны. Это я их забрал.

– Ясно, – кивнул Влад, – Снежа увлекалась травами, народной медициной, так мило и так безобидно… От простуды она всегда заваривала какие-то свои сборы, таблеток не признавала, пила только те, что ей прописал доктор, диагностировавший шизофрению, да и то лишь потому, что я заставлял. У Бонье было больное сердце, здоровье подорвано. Он это скрывал, хорохорился, молодился, но Снеже, в минуту слабости и вдруг нахлынувшей откровенности, признался в своём недуге и развязал ей руки.

…Я пришла к нему с вином. Помнишь, родной, в конце зимы ты взял меня с собою в город, чтоб я прошлась по магазинам? У тебя была деловая встреча, где-то на Разъезжей, кажется. Я пошла гулять. Зашла в первую попавшуюся аптеку. На Невском в красивую винную лавку, очень дорогую. Я сказала мальчику за прилавком, что мне нужны две бутылки в подарок мужчине, знающему толк в вине. Две одинаковые бутылки. Он помог мне с выбором. На деньги, отданные мною за вино, большая семья может жить много дней, но Бонье был очень доволен! – она улыбнулась, – Он был так возбуждён тем, что ты хочешь с ним поговорить, наладить отношения – так я ему сказала. Дома мне пришлось повозиться – растолочь таблетки для потенции, насыпать в вино, запихнуть обратно пробку и наклеить этикеточку, но получилось очень хорошо, Бонье ничего не заподозрил. Он в кухне делал нам закуску, а я пока накрыла столик у окна, откупорила бутылку, налила в бокалы вино… Он почти всю бутылку выпил, причмокивая, не почувствовал примеси! Потом, на радостях, этот старый прелюбодей вызвал себе аж двух девушек из города, ничуть не стесняясь моим присутствием. Правда, вся деревня знала, что по субботам он приглашает себе профессионалок из борделя, знала это и я… Из первой бутылки я с ним очень мало пила, только губы мочила. Он отлучился в уборную, я забрала пустую бутылку, положила в свою сумку, поставила на стол вторую, в буфет подложила початую баночку таблеток для мужчин. Он вернулся, сам открыл вино, теперь и я выпила два полных бокала, свой потом ополоснула, ему сказала, что, мол, приучена за собой убирать… Поставила на полочку к другой посуде. Он был таким весёлым, сказал, что хочет отметить свою радость, накрыл стол в ожидании девушек – эти омарчики… лангустины, кажется, икра и белое вино. Я пожелала ему хорошего вечера и ушла… Во время близости у него лопнуло сердце – передозировка селдинафила, бутылка красного вина, возраст под семьдесят, дорожка кокаина и две проститутки в постели – следствие открыли и закрыли… Я знаю, что ты следил за мной на следующее утро, но я и, правда, просто вышла погулять, никак не могла уснуть, всё думала, как теперь изменится наша с тобой жизнь…

Она прижалась ко мне.

– Его брат умер сам, Владюша, я здесь ни при чём. Я лишь убедила Бонье в том, что он должен написать завещание на тебя, и всё тебе оставить. Это справедливо. Он согласился, и потому не уступил Паше даже тот пустырь, хотел, чтоб ты знал, что всё-всё тебе достанется, чтоб ты понял, оценил, простил его… Жалкий сатир.

– А экономка?

– Марина? – Снежа вздохнула, – Оказалось, что она знает гораздо больше, чем положено домработнице. Похоже, она шпионила за Бонье. После его смерти мы с ней встретились в церкви, вышли, не торопясь, пошли по посёлку, и она сказала мне, что всё знает, знает, что ты его сын – она же сама тебе конверт от Бонье принесла, знает, что я к нему ходила, заставила переписать завещание, а потом убила, чтоб мой муж всё получил.

– Ты испугалась, родная?

– Вовсе нет, – она нежно меня поцеловала, – Она была умнее, чем казалась, но не умнее меня. Я не стала юлить и отнекиваться. Мы с ней договорились, какой линии будем держаться, это ведь она первой пустила по деревне слух, о том, что приехала дочь Бонье, хотя она-то прекрасно знала, как та выглядит… Я сказала Марине, что если она будет молчать и соблюдать условия нашей сделки, то сразу после твоего вступления в права наследства, она получит от нас круглую сумму со множеством нулей. И сможет начать новую жизнь. Путешествовать. Хорошо одеваться. Выйти замуж за молодого красивого мужчину, даже за такого красивого, как мой Влад. Почему нет? Что такое пятьдесят лет для современной женщины?… Тщеславие, Владюша!

– Аконит?

– Да.

– Как ты заставила её? Ведь по деревне после смерти Тани уже поползли слухи про отравление этими цветами.

– И заставлять не пришлось! Она считала себя такой опытной и умной, и думала, что уж с ней-то ничего подобного приключиться не может! Гордыня – смертный грех. Я позвала её к нам обсудить планы на будущее, поговорить о её «гонораре», предложила перекусить, поесть она любила. Чревоугодие, алчность, гордыня… Мы ели вместе.

– Но как…

Она усмехнулась:

– Очень просто. Поели, я вышла на минуту на задний двор и сунула два пальца в рот. Выпила залпом ковш дождевой воды из бочки. Пошла к ней, сказала, что ты с девочками возвращаешься домой, она ушла. Я съела пачку угля и отправилась гулять, так, наудачу. У Паши была вечеринка, он от доброты душевной меня позвал и обеспечил мне алиби.

– И с Таней тоже всё так просто было?

Снежа улыбаться перестала:

– Тоже. Я приготовила салат и принесла ей. Она весь его съела у меня на глазах. Они с Ильёй ругались накануне вечером, он, сдуру, сказал на следствии, что не виделся с ней, навлёк на себя подозрение… Позже я вскользь обронила в разговоре с кассиршей Людой, что Танечка соблюдала какую-то особенную зелёную диету. Людмила по всему селу разнесла этот слух, и уже будто бы Марина с Таней сами ей рассказали про аконит для похудения, придумала, что диета французская, и чуть ли не сам Бонье ней сидел… – она вздохнула, – Всё вышло так удачно и кстати, вот только Танина смерть мне не даёт покоя… Я сорок ночей на коленях отмаливала этот грех, а сердце рвётся до сих пор! Но у меня не было другого выхода, Владик! Нам с тобой больше негде было взять родных детей! Понимаешь?

– Понимаю.

– И не осуждаешь?

– Нет.

– Спасибо, родной…

… – Я всё ещё люблю её.

– Ты сказал, что любил Эсфирь.

– Не любил. Я люблю Эсфирь, Паша. И люблю свою жену. И мне плевать, что скажут люди. Понимаешь?

– Понимаю.

– Спасибо, дружище. Давай ещё понемногу…

Выпили. Вытерли ладонями рты.

– Она отравила твоего родного брата, Владик.

Влад кивнул:

– Всё так. Но это был совершенно чужой мне человек. Его жена была мне во стократ ближе и роднее! Я никогда бы сам не поднял на него руку, я вообще никого убить не могу, ты же знаешь, что я даже мяса-то не ем… Я не оправдываю Снежу, нет и нет, но для меня смерть Ильи стоит в одном ряду со всеми.

– А как она убила его? Что это вообще такое – спорынья?

Влад усмехнулся:

– Такое забытое слово и средство. Она знала все ядовитые растения, знала их части, у каких опасные корни, у каких цветки. Где-то нашла, узнала поражённую рожь, кажется на ферме возле Вербного, собрала да и накормила этого доверчивого рыжего пьяницу.

– И его дети стали вашими.

– Да. Несколько мгновений своей проклятой жизни я всё-таки был счастлив. В те дни, когда мы со Снежей ещё не знали, что мы брат и сестра, и потом, когда девочки стали называть меня папой. Тебе не понять этого, Пашка, у тебя есть сын, прекрасный умный парень, цени это…

Макс отвел глаза:

– А что случилось с Марченко, Владик?

– Марченко, как и все вокруг, считал Снежану наивной дурочкой, чем-то вроде сельской сумасшедшей, а она была умнее всех нас вместе взятых!

– Была? Она ещё жива.

– Скоро, Паша… Она очень умная, а с тех пор как болезнь захватила её, она стала такой хитрой и ловкой что мне и сравнить-то это не с чем! В её движении к цели было уже что-то маниакальное. Бедная девочка думала, что вот я теперь богат, у нас есть настоящие дети и мы, наконец, заживём, задышим, будем счастливы, осталось одно последнее препятствие, а там, завтра, за горизонтом, уже восходит новая жизнь! Бог ты мой!

– Ведь все мы так живём, Владик. Всегда завтрашний восход и никогда сегодня.

– Ты прав, Пашка! Повторюсь – я не оправдываю её. Но и не сужу. Она жила, как чувствовала. Давай ещё по чуть-чуть…

… – Дениска подошёл ко мне и сказал: «Снежана, нам нужно поговорить» и я сразу поняла, что он догадался.

– Как ты поняла, родная?

– По глазам, по выражению его лисьего лица, по тому, как он развязно сунул руки в карманы, откинул голову, посмотрел на меня… Он случайно столкнулся со мной, когда я была Эжени Бонье, познакомился, стал флиртовать, мне даже понравилась эта игра… Потом он пришёл к нам, чтоб встретиться с опекой. Ты велел мне привести себя в порядок, я уложила волосы, чуть подкрасила веки, и у него хватило ума сложить два и два. Как и с Мариной, я не стала отпираться. Я сказала ему – да, он прав, всё так, но он многого не знает. У него загорелись глаза, он подумал, что тут замешан ты, а я только твоё орудие. Он покраснел, весь засветился, я читала по его лицу, как по книге – у него уже захватило дух от перспектив: вот он раскрывает грандиозное преступление, ловит опасного преступника, убийцу, и его пособников, получает благодарность, очередной чин, медаль, орден, перевод в город… – она усмехнулась, – Все знали, как он завидовал «городским», как мечтал работать там! Зависть – смертный грех. Вечером он явился в дом Бонье, это отвело от меня подозрение, все узнали, что перед своим исчезновением он встречался с дочерью француза. Он пришёл, я угостила его кофе с моими лекарствами, добавила совсем чуть-чуть, только чтоб следы препарата нашли в крови… Потом я сказала ему, что ты, кажется, о чём-то догадался и это может быть опасным для него, предложила поговорить в другом месте и назначила ему встречу в лесу.

– Как он умер?

– Легко. Без мук. Он был тщеславным, но не был злым, и я не хотела, чтоб он страдал. Дала понюхать свой платок с эфиром, он упал, я тонкой иголкой ввела яд ему в шею, потом взяла гадюку, разозлила, поднесла к месту укола, она вонзила зубы ровнёхонько в след от иглы.

– Змеиный яд?

– Да.

– Где ты взяла его?

– Наловила змеек в лесу, – просто сказала Снежа, – Дважды чуть не попалась. Один раз Мила меня встретила, она шла за черникой, а я как раз перекладывала двух гадюжат в ящик – я его прятала под мох у старой сосны с вылезшими корнями. Пришлось сидеть вместе с Милой и собирать с ней ягоды… А потом, когда я решила, что уже достаточно, я переложила ящичек в корзину, пошла из леса и встретила на берегу Пашу Максимова. Представь, Владюша, стоим мы с ним, разговариваем, у меня в корзинке этот самый ящичек рыжиками присыпанный и папоротником сверху накрытый, а змейки там шипят, шипят… Как только он не услышал? – она смеялась…

… – Зачем ей было столько змей? Хватило бы одной.

Влад усмехнулся:

– Э, нет! Нужно было, чтоб не возникло никаких сомнений в его смерти. Нескольких змей она чуть придушила, и они так и не смогли далеко уползти, двух подсунула под Марченко, как будто он упал на них. И никаких следов. Идеальное преступление.

– Да уж… Иван?

… – Я пришла к нему вечером поговорить о нашем общем горе… Это горе, любимый, я так страдала, от того что ты с ней, целуешь её, говоришь все те слова, которые говорил когда-то мне… Я страдала и была очень несчастна.

– Я знаю, родная. Прости меня, если сможешь.

– Я всё тебе простила. На сердце у меня светло. Но Иван ненавидел жену, и ненавидел не за измену, а за то, что все узнали об измене, смеялись, видели рога на его пустой голове. Как он злился! Гневливость, Владик… – она вздохнула, – Про рицин я читала ещё в студенческие годы, и клещевину каждую весну сажаю возле наших синих ёлочек, ты и сам говорил, что это очень красиво. У меня всегда есть запас семян, они лежат на видном месте, да и что тут скрывать – зайди в любой магазин для дачников и покупай сколько душе угодно… С этим ядом, конечно, нужно повозиться, это не аконит, и не вёх, но рецептами заполонена вся сеть, бери и делай, если навык есть.

– Ты его тоже добавила в какое-то питьё?

– Нет. Он убивает по-другому. Его нужно вдохнуть. Он вдохнул. Я ничего не планировала заранее, но повезло – посуда у них в машинке грязная лежала несколько дней, я намотала салфетку на руку, вытащила две рюмки и поставила на стол. Я рассчитывала, что одна из них с пальцами Эсфири, так и вышло…

… – Да, – пробормотал Макс, – Как всё складно у неё получалось. Не подкопаешься. Расскажи про Анатоля.

– Анатоль следил за домом Бонье. Она пришла туда переодеться и смыть грим, а он не придумал ничего лучше, как притащить лестницу и заглянуть в окно! Он увидел её в комнате, узнал, а она, недолго думая, открыла раму и толкнула лестницу назад… Он мог просто ушибиться, на худой конец сломать пару костей, но он на месте умер. Несчастный случай…

– Для него. Счастливый для неё.

– Я знаю, что Снежана тебе сказала, будто бы Серж с Анатолем участвовали в махинациях Бонье, но это ложь. Она всё это сочинила, чтоб отвести тебе глаза.

– Понятно… Что случилось с Вальтером?

– Он пришёл, чтобы поговорить со мной о ней, о Снеже. Она сказала ему, что я укладываю девочек спать, так оно и было, я всегда подолгу читал им перед сном. И он, вместо того, чтоб уйти и вернуться позже, не выдержал и сказал ей, что знает, что она выдаёт себя за Эжени Бонье. Снежана рассмеялась, велела ему идти домой проспаться и захлопнула перед его носом дверь. А потом, пока я возился с девчонками, в халатике и тапочках, по морозу, добежала до его дома, прошла в кухню, добавила вкусных сочных корешков в еду и убежала. С женой Вальтер своими подозрениями, судя по всему, не поделился…

– Они что же, не слышали, что у них по дому кто-то ходит?

– По её словам они были в спальне. Андрей Макарович, несмотря на возраст, похоже был счастлив в браке, – улыбнулся Влад, – Со всеми охами и стонами им было не до скрипа половиц.

– Как она могла знать, что Мила не будет ужинать и не отравится?

– Она не знала. Она ждала, что они оба умрут. Она ревновала меня к Миле едва ли меньше, чем к Эсфири.

– Ясно. Мои собаки?

– Она поклялась мне на распятии, что не покушалась на Лёнину жизнь. Ты задавал очень много вопросов и подобрался к ней вплотную. Ей нужно было запугать тебя и заставить уехать вместе с сыном. Всё вышло, как она и рассчитала. Словно по нотам!

– Почему она просто не избавилась от меня?

– Она тебя любила, Паша. Как друга, как брата, с ранней нашей юности. Я это знал. Она часто говорила, что никогда не встречала такого светлого человека, как ты. Я с ней согласен.

– Лёнька сказал, что она не касалась ногами пола и сияла в темноте…

– Длинная юбка и фонарик под одеждой. Сценический эффект для детского спектакля…

Макс вздохнул:

– Ладно. Владик, почему Саша?

– Почему Саша…

… – Да всё потому же, любимый мой! Эсфирь хотя бы не скрывала своей похоти, но и Амелия и Александра, они ведь только притворялись, что хотят дружить с тобой, сочувствуют, жалеют, но все они хотели только одного – добраться до тебя, отнять! А ведь ты мой! Или нет?

– Да.

– Спасибо, родной.

– Как ты заманила их в подвал? Чем?

– Как чем? Конечно же, тобою! Чем ещё? Каждой я говорила, что с тобой нехорошо, ты заперся в подвале у Дениски. Тебе нужно немедленно ехать в город, к доктору, но говорить ты будешь только с ней одной и только с ней поедешь. И они шли на твой зов уже ни о чём не думая.

– Зачем про город?

– Чтоб приоделись, взяли деньги, ключи, документы. Чтоб если бы и начали их искать, то не здесь.

– Ясно… Как они умерли?

– Клянусь тебе своей любовью, что они даже не поняли, что умирают.

– И Фира?

– Её я пожалела больше всех. Я не позволила ей упасть, удариться, бережно её уложила. Она такая лёгонькая, как ребёнок! Ты видел – у неё под головой подушечка и ноги укутаны, там довольно холодно…

– Спасибо. Эфир и яд?

– Да. Несколько минут и всё кончено. Они бы не дали нам наслаждаться нашим счастьем. О Фире я больше слова не скажу, я знаю, что ты страдаешь и не буду тебя мучить… Но Мила с Алекс! Про Милу мне рассказала Марина, она очень многое знала о Бонье и его окружении. Я была поражена, но мы должны прощать раскаявшихся грешниц! И что же? Ведь у неё и Александры были прекрасные достойные мужчины, почему они не сидели дома и не украшали их жизнь? Зачем встречались с тобой, зачем говорили? Измена в мыслях это тоже блуд, Владик!

– Мы ничего не знаем, Снежа, ни про них, ни про их мысли.

– Ты прав. Не суди и сам судим не будешь. Я им простила, всем сердцем, верь мне, родной. Сегодня, когда ты пришёл за мной в подвал, я молилась за их души, истово, горячо, я просила Создателя простить им их грехи, простить, помиловать… – она нежно меня целовала, – Я готова, любимый. Я сейчас усну, а ты молись за меня, как я молилась за несчастных грешниц. За себя не бойся, все твои грехи я возьму на себя, как только взойду на суд. Ты не передумаешь?

– Мне незачем больше жить, Снежа.

– Завещание ты написал?

– Да.

– Хорошо. Ну, давай прощаться, родной…

… – Когда она умрёт?

– Сказала, что к утру.

– Так нельзя, Владик! Нужно вызвать врачей, её ещё можно спасти, вернуть, я уверен!

– Зачем?

– Затем, что она должна ответить за все те чудовищные преступления, которые совершила якобы во имя любви! Так не любят! Понимаешь ты или нет?! А ты будешь жить. Я свидетель, я до генерального прокурора дойду, если понадобится, мы докажем, что ты ничего не знал! Вернёшь девчонок, продашь к чёрту все свои дома, я тоже всё здесь продам, заберём детей и уедем.

Влад вдруг весело рассмеялся:

– Пашка! Да ты пьяный совсем! Завидую… Ну и куда же мы уедем?

– Да хоть в Италию! Да! А что? Что такого? У меня там семья, мать, сестра, отчим – мировой дядька! Купим дом и все там поселимся!

– Чушь какая! – весело фыркнул Влад.

– Нет, не чушь! Мы ещё сможем жить, я говорил тебе, нужно только постараться что-то такое найти, зацепиться… И уехать из этого серого города! Здесь все с ума сходят, ты заметил?

Влад вздохнул:

– Хороший ты мужик, Паша. И очень добрый. Никуда я не поеду и её не брошу. Я умру вместе с ней, я ей обещал. Со всеми делами я покончил, завещание написал, они не будут бедствовать и, может быть, сумеют быть счастливыми…

– Ты всё оставил детям?

– Да. Я всё оставил своим детям. И могу умирать.

Макс замотал головой:

– Нет, Владик! Я иду за полицией!

– Я тебя не выпущу, – спокойно сказал Влад, – Ты мне всё отдал, двери заперты, голыми руками тебе со мной не справиться.

– Владик, послушай… Ведь как только ты потеряешь сознание, я сразу побегу за помощью.

– Я не буду терять никакое сознание.

– А как?… – растерялся Макс.

– Так. Снежке я сказал, что тоже приму таблетки, но это так муторно и долго, да и вообще как-то не по-мужски… Смотри! – он протянул руку.

– Откуда у тебя пистолет?

Влад довольно улыбался:

– У родного папочки в секретере отыскал. И патроны есть. Называется Лепаж. Что на ум приходит?

– Пушкин.

– Именно. Солнцеподобный Александр Сергеевич и скотина Дантес.

– Они стрелялись не на Лепажах.

– Правда? – расстроился Влад, – Жаль!

– Эта фирма до сих пор существует?

– Нет. Этот вроде бельгийский… Ему, наверное, лет сто.

– Ты разбираешься в таких штуковинах?

– Совсем немного. Но я уверен, что моих знаний хватит, чтоб выстрелить.

– И что ты хочешь делать?

– Застрелю её, потом застрелюсь сам. Я хотел ещё поджечь дом, но раз ты здесь торчишь, то от этой мысли придётся отказаться.

– Владик, ведь ты станешь и убийцей и самоубийцей! Неужели, тебе не страшно?!

– Знаешь, Павлик, я утратил веру. Но она-то верит! Ей только самоубийства не хватало ко всем её грехам!

Он взял бутылку с остатками коньяка, откинул голову, допил из горлышка, довольно крякнул, посмотрел на Макса:

– Извини, я не поделился… Думаю, что это был мой последний глоток в жизни, так что не сердись. У тебя ещё много коньяка впереди…

Влад присел перед Снежаной на корточки, погладил пальцами её лицо, потом, таким же нежным движением приласкал пистолет.

– Избавление, Паша… Всё, наконец, закончится. Вряд ли ты захочешь на это смотреть, так что посиди пока на чердаке, с той стороны.

– Владик, я не позволю тебе это сделать!

– Позволишь. А если будешь мне мешать, то я тебя просто пристрелю. Патронов целый магазин.

– Ты не сможешь! Ты тогда станешь убийцей, ещё страшнее, чем она!

– Ну, так и не вынуждай меня! Я всё тебе рассказал, как на духу, всю нашу с ней жизнь, потому что ты имел право знать. Теперь ты знаешь. Уйди, оставь нас с нашей смертью!

Макс замотал головой, Влад пожал плечами:

– Что ж…

Он подошёл к Максу, щёлкнул пистолетом, вытянул руку, равнодушное дуло почти касалось покрытого испариной лба.

– Владька, не делай этого, прошу тебя! Не делай этого с собой!

– Я не хочу, Паша! Просто уйди и посиди там несколько минут.

Макс опять замотал головой и понял по глазам, что Влад сейчас выстрелит. Ноги стали слабыми, в горле застрял ком. Он попытался вспомнить Лёнино лицо. Алекс. Не получилось. Снежана тихо, с болью застонала. Влад посмотрел на неё. Макс коротко и сильно ударил по запястью Покровского, пистолет упал, сделал оборот на ковре, Макс изо всех сил пнул его носком ботинка. Оружие, как по льду, проскользило к стене и затерялось в куче антиквариата. Влад вздохнул:

– Ловко… Но это ничего не меняет, мы только потеряем время. Нам придётся драться, и я тебя, конечно, одолею. Не обижайся, ты сам знаешь, что я всегда был сильнее.

Влад вдруг коротко и очень сильно ударил Макса в солнечное сплетение, Макс полетел в дверь, она открылась, Макс вывалился на пустой чердак.

Подошёл Влад, схватил, лежащего Макса, за грудки, тряхнул.

– Пашка… посиди ты тут, я тебя прошу!

– Нет… – Макс вцепился ему в ногу.

Влад пытался разжать его пальцы:

– Ты что, не можешь просто подождать, чудик?!

– Не могу… – хрипел Макс, – Она должна ответить за всё… А ты должен жить…

– Не тебе это решать… – Влад задыхался. Он, наконец, освободил свою ногу, схватил Макса подмышки, швырнул к окну, Макс сильно ударился плечом, сполз на пол. Замер. У самых глаз были ботинки Влада, над ухом раздавалось его свистящее дыхание.

– Лежи здесь, дурак несчастный… Лежи… Не лезь к нам… Это только нас двоих касается, меня и моей жены. Слышишь?

Макс не слышал. Он незаметно сжимал и разжимал пальцы, пригоняя к ним кровь, пытался утихомирить лёгкие, и не отрывал взгляда от щели в полу под окном. Там, припорошенная пылью и мелкими муравьиными опилками, лежала оброненная им когда-то монтировка.

«Это последний шанс».

Макс поднял голову, посмотрел на Влада, кивнул ему и закрыл глаза.

Влад выдохнул:

– Вот и хорошо… Дом весь на запорах. Ключи я выбросил на улицу. Когда всё кончится – открой это окно и зови на помощь. Скоро утро, тебя кто-нибудь услышит.

Влад повернулся к нему спиной. Макс осторожно поддел пальцами монтировку, выхватил из щели, вскочил, в два коротких шага оказался возле Покровского, тот уже заходил в каморку. Макс с размаху ударил Влада железом по руке. Влад весь скукожился от боли, согнулся пополам, шагнул назад, растерянно посмотрел на Макса:

– Ах, ты сволочь! Ведь ты мне слово дал, я тебе как себе верил, а ты это дерьмо тут прятал, пока я вниз ходил!

– Я ничего не прятал, Владик, клянусь…

Влад тёр ушибленную руку:

– Сволочь… Лживая сволочь…

– Можешь мне не верить… Но я не дам тебе себя убить. И её тоже. Её должны судить.

– Посмотрим! – выдохнул Влад, разогнулся, и с почерневшими безумными глазами бросился на Макса. Макс отбивался одной рукой, другой крепко сжимал монтировку. Покровский бил неистово и больно, он уже не владел собой, сметал последнее препятствие на пути к своей цели, был силён, разъярён, был непобедим.

Макс не удержался на ногах, упал на четвереньки, в ту же секунду навалился Влад, горячо задышал в ухо, принялся душить.

– Владик… – шептал Макс, – Владик, пусти…

Макс собрал все силы, поднял руку с монтировкой и наугад махнул назад. Над головой хрустнуло, охнуло, Влад кулём повалился на пол. Стало свободно и легко. Всё ещё сжимая своё оружие в руке, Макс подполз к Владу, тихо позвал:

– Владь…

Влад лежал на боку, с пробитым виском, и остановившимся взглядом смотрел перед собой. Лицо было спокойным и невозможно, нечеловечески красивым.

– Владька… Ты что, умер что ли?! Владька, ну ответь мне! – Макс потряс его за плечо, наклонился к самым губам, послушал, не услышал, – Владь, как же так…

Макс стоял на коленях и смотрел на своего мёртвого друга. Потом пальцами закрыл ему глаза. Положил монтировку на пол. Поднялся. Быстро, пригнувшись, прошёл к Снежане, посчитал едва бьющийся пульс.

«Когда она умрёт?» «К утру».

Макс вернулся на чердак, на Влада старался не смотреть, подошёл к окну, наклонился к раме – тёмное слякотное небо чуть светлело.

«Весь дом на запорах. На окнах ставни, как открываются – не знаю. Ломать – не меньше часа. Кричать в окно – пока услышат, выберутся из постелей, дойдут сюда… Все ещё спят, ведь сегодня воскресенье… Она умрёт к тому времени и тогда всё зря! Нет».

Макс открыл оконную раму, высунул голову, посмотрел вниз.

«Придётся прыгать. Можно в два счёта свернуть шею. А другого выхода нет, – он вздохнул, – Ну, давай, десантура…»

Он присел перед низеньким окном. Взялся руками за верх рамы. Просунулся ногами вперёд. Посидел, согнувшись в три погибели в раме, и прыгнул. Открыл глаза. Показалось, будто колено на правой ноге выгнулось в обратную сторону, но боли он не чувствовал.

«Шок. Это хорошо. Есть несколько минут в запасе. Ну, марш-марш!»

Он стащил с себя свитер, чтоб не мешал движению, и на локтях пополз по скользкой грязи в сторону просыпающихся домов…

Эпилог

Макс мягко покачивался на заднем сиденье такси. Снаружи моросил затяжной осенний дождь. Болело колено. Макс, с кислым лицом, привычным жестом, гладил ноющую ногу. Чёртова сырость! Доктор в СИЗО так ему и сказал:

– Меняйте климат на тёплый и сухой. Вы сразу почувствуете облегчение. Божественная Северная Пальмира несёт лишь нездоровье да гнилые зубы.

Да, климат нужно менять. Макс смотрел на мокрую гранитную набережную. Теперь он был свободен и, впервые за прошедшие полгода, в одеревеневшей душе шевельнулось какое-то чувство, желание. Захотелось тепла, солнечных лучей и французского коньяка.

– Уважаемый… Останови-ка на углу, у винного…

Суровый кавказец за рулём равнодушно кивнул.

Макс, пытаясь увернуться от летящих капель, побежал в магазинчик, вскоре вышел оттуда со звенящим бумажным пакетом, очень довольный, плюхнулся на сиденье, сказал с улыбкой:

– Поехали!

Макс раскрыл пакет, внимательно оглядел горлышки, потянул за одно. Вытащил пузатую янтарно-коричную бутылку, отвинтил пробку, сделал несколько глотков. Радостно вздохнул.

Водитель посмотрел на него в зеркальце, усмехнулся:

– Трубы горат?

Макс усмехнулся в ответ:

– Да не то что бы… Но я последние несколько месяцев пил настоящий клопомор. Политура по цене коллекционного коньяка.

– Зачэм такое пил?

– В тюрьме сидел.

Кавказец уважительно кивнул:

– В «Крэстах»?

– Нет. В другом изоляторе.

– Оправдалы?

– Да.

– Почэму долго сидэл?

– Там человек погиб.

– Ясно, – сердечно сказал таксист, прибавил скорость.

По дороге в Березень Макс приговорил полбутылки, но коньяк был хороший, дорогой, а перед отъездом он ещё и плотно пообедал в кафе на Гороховой, и потому из такси он вышел лишь слегка навеселе.

Во всех окнах его дома празднично горел свет, была слышна музыка. Макс открыл калитку, пошёл по вычищенной, выметенной дорожке к дому. На крыльцо, в одном лёгком платьице выбежала Светлана, слетела со ступенек, обняла за шею, прижалась, счастливо залепетала:

– Пашенька… Дорогой мой… Наконец-то…

Макс поцеловал её в губы, обнял за плечи, сказал с улыбкой:

– Пойдём в дом. Простудишься…

В гостиной пылал камин, горела всеми лампочками люстра, посередине комнаты большой стол ломился от яств. Из кухни засеменила мать, радостная, стройная, красивая и молодая.

– Сыночек, родненький… Счастье-то какое… И Робби на днях прилетит, он хочет сам тебя обнять и поздравить с избавлением…

В кресле подкатил Лёня, возмужавший, с тёмным пушком над верхней губой. За ним впорхнули и защебетали две прекрасные юные красавицы – сестра Аня и дочь Светланы, Вера, закружили вокруг Макса, засмеялись, заплакали. У ног юлой вертелся Бом, визжал от счастья толстый Светин бигль Эрик, Викинг сидел на подоконнике, снисходительно смотрел одним глазом на Макса, и казалось, что даже он одобряет эту вакханалию любви.

Макс растянул радостную улыбку, похлопал глазами, прочувствованно сказал:

– Ребята… Какие вы хорошие…

– Папа, мы так ждали тебя! Я очень скучал, я… – Лёня едва сдерживал слёзы.

Макс посмотрел в ясные бирюзовые глаза, провёл рукой по чёрным шёлковым кудрям:

– Сынок, не надо плакать! Давайте сядем к столу, будем есть, пить и веселиться! Теперь всё закончилось и впереди нас ждёт одно хорошее!

Мать уголком салфетки промокнула тщательно подкрашенные глаза:

– Как хорошо ты это сказал! Светочка мне сообщила, что вы собрались пожениться?

– Да, мама. Дождёмся Робби и распишемся. Потом поужинаем вместе где-нибудь в городе, отметим…

– Ах, как славно! Ах, как хорошо! – мать вся светилась, – Как я рада за вас! Ты выглядишь таким счастливым, Паша, несмотря на все беды, которые на тебя свалились!

– Так и есть. Я очень счастлив.

– Это прекрасно… Это прекрасно…

Макс выдержал этот ужин, реки счастливых слёз, потоки благодарности судьбе и Светланин неотрывный влюбленный взгляд.

Поздно вечером, когда всё было прибрано, а домашние разошлись по своим комнатам, Макс сидел перед потухшим камином и смотрел перед собой. Вошла Светлана, села рядом, положила голову ему на плечо.

– Ты, правда, счастлив, Паша?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Сегодня за ужином… у тебя иногда был такой отрешённый взгляд…

– Я всё ещё возвращаюсь мыслями туда. Это пройдёт, Света, но не сразу.

– Я понимаю… Какая страшная несправедливость! Тебе, невинному, пришлось столько месяцев провести за решёткой! И всё из-за того, что ему взбрело в голову оставить треть наследства Лёне! Конечно, это вызвало подозрение! Зачем он это сделал?

Тут же в голове прозвучало: «Я всё оставил своим детям».

Макс посмотрел на Светлану, пожал плечами:

– Кто же может это знать? Они ведь оба были нездоровы.

– Следствие посчитало больной только его жену. Знаешь, мне даже жаль её – провести остаток жизни в психушке!

– Не думаю, что она понимает, где находится. И она никого не узнаёт…

Макс закрыл ладонями лицо. Света принялась его обнимать:

– Тихо, тихо… Всё хорошо…

– Я убил человека, Света.

– Ты защищался.

– Я не уверен, что не мог действовать по-другому. Но что есть, то есть. Главное, что прокурору так и не удалось построить обвинение на моей выгоде от смерти Влада. Я ведь действительно не знал про завещание. Давай не будем больше об этом говорить, милая?

– Давай!

Она теснее к нему прижалась.

– Я очень благодарен тебе, Света.

– За что? – искренне изумилась она.

– За всё. За то, что ты была всё это трудное время рядом. Смотрела за собакой и котом. За моим домом. Нашла такого толкового адвоката. И согласилась выйти за меня.

– Я люблю тебя, Паша.

– Я знаю. Я тоже тебя очень люблю, – он взял её руку, поцеловал в ладонь, – Что с девчатами?

– Всё хорошо. Мы переписываемся с сестрой их матери, она мне кажется простой хорошей женщиной. Они теперь живут в настоящей семье, у родных, солнце, фрукты… И будущее у них обеспечено – их дядю ведь не признали сумасшедшим и завещание в силе. И наш Лёнечка теперь тоже сможет выбрать себе хороший университет.

– Он уже выбрал. Пизу. Школу там закончит, это решено. Уладим формальности, всё здесь продадим и уедем в тепло! Будем жить все вместе, рядом с мамой.

– Хоть бы сбылось, Пашенька…

– Сбудется. Поздно уже, Света, я устал.

Она опустила глаза, зашептала:

– Да, конечно… Я сплю вместе с Верой наверху, но… я могу к тебе прийти, когда все уснут.

Макс мягко улыбнулся:

– Мы ведь с тобой не зелёные подростки, а взрослые дядя с тётей. Давай, сперва, распишемся, и тогда ты с полным правом поселишься у меня в комнате.

Она не сумела скрыть своего разочарования, но спохватилась, закивала:

– Ты прав, ты прав… И здесь дети, неудобно перед ними… Тогда, спокойной ночи?

– Спокойной ночи, милая…

Светлана бочком вышла из гостиной. Макс посидел ещё немного, глядя перед собой, ни о чём не думая. Потом встал. Прислушался. Прошёл в кухню. Не зажигая свет, на ощупь, вытянул из стоявшего на полу возле стола пакета бутылку, взял с полки стакан, пошёл в спальню. Зашёл, плотно притворил дверь, прижался к ней спиной. Открыл бутылку, навесу налил в стакан коньяк. Залпом выпил. Закрыл глаза. Довольно, глубоко вздохнул. Теперь можно было жить. И разговаривать.

Весь этот день он провёл в состоянии упругого резинового мячика, готового к прыжку. Расслабляться было никак нельзя – жизненно необходимо было радоваться встрече и изображать удовольствие и заинтересованность в собственном существовании. В тюрьме ему было лучше.

Уже на второй день его отсидки, к слову, в довольно приличных условиях областного СИЗО, местные дельцы предложили ему свои услуги – не лучшего качества спиртное и хорошие свежие продукты. Можно было даже купить себе женщину на пару часов, но этот сегмент рынка Макса не интересовал. А вот сдобные пирожки и пусть плохой, но коньяк, это да, за это он готов был платить втридорога. Деньги были, теперь их было много. Он всю жизнь работал, создавал прекрасное счастливое будущее, которое, правда всё никак не наступало и всегда оставалось за горизонтом. Он хотел обеспечить достойную жизнь своему сыну, но эту жизнь ему уже обеспечил его настоящий отец. Что ж, спасибо. Максу было всё равно, как этот поступок Влада выглядел со стороны. Люди будут судачить всегда и по любому поводу, и не нужно лишать их этого удовольствия. Отказываться от наследства Макс не собирался. Оно принадлежало Лёне и снимало с Макса часть ответственности. И Макс был этому рад.

Он стоял у двери и блаженно улыбался. Он пил весь день, но только сейчас спиртное возымело своё действие, и он почувствовал себя живым. Расправились плечи, согрелись ноги, стали свободными и ловкими руки. Можно забыть, можно говорить и думать то, что хочешь…

Он подошёл к кровати, откинул покрывало – две подушки и большое двуспальное одеяло. Она всегда дышала очень тихо, лишь чуть-чуть сопела, когда лежала на спине. А на боку спала, свернувшись в клубок.

«Как это у неё получалось так скручиваться?» с улыбкой подумал Макс, лёг на кровать, не снимая обуви, со стаканом в руке, бутылку поставил рядом на пол.

Волосы у неё расползались по подушке во все стороны, и он очень боялся их ненароком придавить, дёрнуть. Были они чёрными, длинными, мягкими и гладкими, как шёлк. А всё тело у неё было бархатным.

Макс с нежной улыбкой смотрел на пустое место в постели рядом с собой. Он ласкал глазами, любовался своей любимой женщиной.

– Это даже хорошо, Саша, что твои родители и бывший муж тебя сожгли. Вот я сейчас бы думал, что ты лежишь, зарытая, и по тебе ползают черви и всякие подземные жуки… Неприятно всё это. А так, кажется, что ты просто куда-то уехала, а про крематорий это чья-то неудачная шутка. Очень глупая. Ведь нельзя же, в самом деле, человека, который совсем недавно дышал, целовал, жарил мне по утрам блины, вот так вот взять и сунуть в печь! – Макс пьяно фыркнул, – Полнейшая ерунда, да и только!

Он налил себе конька, залпом выпил, закивал:

– Да-да, я знаю. Ты сказала, что тебе не нравится, что я так много пью, но тут уж ничего не поделаешь, детка. Иначе мне придётся повеситься, но я даже этого себе позволить не могу! Дед говорит, чтоб я не смел. И Андрей тоже. У них-то всегда был в жизни стержень, они за него зацеплялись и жили… Я совсем не в деда. Видимо я такой же слизняк, как мой папаша… Правда, я не видел его никогда… Хотя, дед тоже под конец сдался, потерял опору, а мне запрещает закончить всё это… Это нелогично как-то… О чём это я? Ах, да! О том, что мне нельзя повеситься. Если б не Лёнька то всё было бы очень просто, но за ним нужно смотреть, Саша! Глаз не спускать! Я это понял, когда увидел Эжени, его родную тётку. Они ведь все сумасшедшие, потомки Бонье, и Лёня тоже. За ним нужно смотреть. И ему нельзя иметь детей. Я пока не знаю, как сказать ему об этом. Это очень тяжело. Я люблю его, ведь он мой единственный сын, других уже не будет… Думаю, что Света сумеет как-то с этим мне помочь…

Макс икнул, икнул снова. Задержал дыхание. Не помогло. Он посмотрел по сторонам, сумел сфокусировать взгляд на комоде – там стояла ваза со свежими цветами, принесёнными сюда к его возвращению или Светланой, или его матерью. Макс с трудом поднялся с кровати, сильно пошатнулся, постоял. Подошёл к комоду, стал пить из широкой вазы, чуть сдвинув в сторону цветы. Несколько стебельков сломалось.

– Чёрт… Жалко… – пробормотал Макс, снова плюхнулся на кровать.

– К Свете не ревнуй меня. Она мне как сестра, и я без неё не справлюсь с жизнью, не справлюсь с Лёней. Конечно, придётся с ней несколько раз переспать, но я уверен, что современная фарма сможет мне предложить какое-то временное средство. А потом мы уедем в Сузу и я скажу, что заболел. Чем заболел? Пока не знаю… Что-нибудь придумаю. Что-нибудь такое, чтоб нам спать раздельно. Нам ведь с ней по сорок лет! Сомневаюсь, что это кого-нибудь сильно удивит. Там у меня будет своя комната, и в ней будем только ты и я. Это даёт мне силы жить, Саша. А иначе никак…

Макс закрыл глаза, забормотал:

– Нет, Владик, я не думаю, что мы могли поступить как-то по-другому. Это я просто Светке так сказал сегодня. Случилось так, как и должно было случиться. Мы ведь с самого начала это знали! Помнишь, сидели на пеньке и говорили про девочек, про сестёр и про судьбу? Я вот прямо вижу нас тобой… Белая ночь сырым туманом клубится по перелеску. Надрывается соловей. Черника одета в росу, как в бриллианты. На поросшем мхом сосновом пеньке, спина к спине, сидят два подростка, слившись острыми лопатками и трогательными детскими затылками, русым и чернявым. Мальчики пытаются курить сигареты – давятся, кашляют и утирают слёзы.

– Павлик… Ну, как?

– Ужасная дрянь! Давай не будем, Владик, а?… Меня тошнит…

– Да я из-за этих сигарет жизнью рисковал! Отец мне голову оторвёт, если заметит, что я их стащил!

– Владик, я не могу…

Владик вздыхает:

– Ладно. Мне тоже не понравилось… Как это взрослые курят и им нравится?!

– Я думал об этом. У них, наверное, с возрастом грубеет всё внутри, становится как из ботиночной кожи, и они курят, пьют водку и горький кофе…

– Окрошку едят.

– Окрошку я люблю.

– А омлет?

– Терпеть не могу.

– Я тоже.

– И девочки…

– Что – девочки?

– Ты сам знаешь, Владик. Посмотри на пляже на девчонок и их матерей! Никогда я не поверю, что все эти мамаши были когда-то такими, как их дочери! Мне иногда кажется, что девочки, когда вырастают, уезжают в какую-то другую страну, и вместо них сюда привозят толстых тёток!

– У твоей матери хорошая фигура.

– Это правда. Но она всё равно ведь старая.

– А сколько ей, Паша?

– Тридцать три.

– Да. Старая.

Они сидят, молча, потом Влад несмело говорит:

– Я вот всё думаю… как бы сделать так, чтоб не стареть?

– Не получится.

– Попробовать-то можно! Говорят, есть такие колдуны и ведуньи, которые знают, как остановить время.

– Сам подумай, Владик, если б кто-то такое умел, то ведь знали бы об этом люди, видели бы, что человек не старится!

Влад вздыхает:

– Ты прав… Но с другой стороны… если ты владеешь колдовством, то можешь сделать так, чтоб никто и не удивлялся, что ты всегда молодой.

– Это сказки, Владик.

– Дед Серёжа, у которого корова, говорит, что люди утратили древнее знание. И если они вернутся к своим корням, то им откроется истина. Он ищет цветок папоротника.

Павлик передвигается по шляпке пня, садится с другом плечо в плечо, заглядывает в глаза:

– Правда?

Влад кивает:

– Да. Недаром в селе шепчутся, что ему давно уже сто лет стукнуло, а он и не думает помирать! В прошлом году я встретил его в лесу на Ивана Купалу. Он мне тогда сказал, что если найти и сорвать цветок папоротника, то перед тобой откроются все двери, ты найдёшь клады и будешь понимать язык зверей. Он хочет говорить со своей коровой.

– О чём можно говорить с коровой?

– Я не знаю. Но он хочет.

Павлик отрывает длинную зелёную травину, растущую из пня, зажимает её в зубах:

– Мне мама рассказывала, что главный цветок в Иванов день это Иван-да-марья.

– Который жёлтый с синим?

– Да. Он волшебный. Брат с сестрой полюбили друг друга, но любовь была запретной, и они превратились в цветок.

– Они что, переспали?

– Мать не сказала. Думаю, что да.

– Фу… – Влад передёргивает плечами, – Гадость какая! Ты бы мог?

– Нет.

– А с двоюродной?

– Не знаю. У меня нет сестёр.

– У меня тоже… Кто это там ходит?

– Где?

Влад вытягивает руку:

– Там… В ельнике…

– Я никого не вижу.

– Женщина в белом платье…

– Наверное, какая-нибудь дачница, ищет папоротник, – усмехнулся Павлик, – Ведь завтра Иванов день. Ты что такой бледный стал, Владька?!

Влад вытирает рукавом рубашки испарину со лба:

– Я не знаю, Паша… Вдруг так страшно стало! Не знаю почему, но я подумал, что это наша с тобой судьба там прошла…

Павлик усмехается, обнимает своего товарища:

– Выдумки всё это! Нет никакой судьбы…

… – Я был не прав, Владик. Ты прости меня… – уже засыпая, едва слышно шептал Макс, – Это наша с тобой судьба тогда прошла по перелеску, и ты это сразу понял. Ты спишь и видишь вечные сны, дружище, и если бы ты только знал, как я тебе завидую! Мне нужно жить… Не знаю как… Не уверен, получится ли… И нет другого выхода. Надо попытаться за что-то зацепиться, а за что – не знаю. И придёт ли, когда-нибудь, то завтра, которое у всех у нас всегда за горизонтом…

Он, наконец, провалился в хмельной спасительный сон.

11.02.2022

Русалии (русальные дни) – праздник в память умерших у древних славян.

Зелёные святки – у русских неделя, предшествующая Троице, когда русалки выходят из воды и сидят на деревьях.

Дмитриева суббота (у украинцев «Вечеря дiдiв») – последний поминальный день в году.

Комоедица – у белорусов первый весенний праздник, пробуждение медведицы.

* * *

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована фотография:

© kobrin_photo / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

Content

Ирина Яш
Русалии

Пролог

Часть 1. Зелёные святки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 2. Дмитриева суббота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 3. Комоедица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог