Эмилия Харт

Непокорные

Emilia Hart

Weyward

Copyright © 2023 by Emilia Hart

© Олейник А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Сестрицы – ведуньи[1] мчимся чередой,

Мчимся над морем, мчимся над землей,

Чтобы круг замкнула каждая из нас:

Трижды – ты, трижды – я, и еще раз трижды,

Три раза по три – чтобы девять вышло.

Уф! Готовы чары. Да придет их час!

Макбет

Часть первая

Пролог

Альта

1619

Десять дней они держали меня там. Десять дней, и лишь вонь собственного тела составляла мне компанию. Даже ни одна крыса не почтила меня своим присутствием. Не было ничего, что могло бы их привлечь; мне не приносили никакой пищи. Только эль.

Шаги. Затем бренчание металла о металл – это отодвинули затвор. Свет больно ударил по глазам. Долю секунды люди в дверном проеме мерцали, словно они не от мира сего и пришли забрать меня в мир иной.

Люди обвинителя.

Они пришли отвести меня на суд.

1

Кейт

2019

Кейт смотрит в зеркало, когда слышит этот звук.

Ключ, поворачивающийся в замке.

Дрожащими пальцами она торопливо поправляет макияж – черные ниточки туши, отпечатавшиеся на нижних веках.

В желтом свете хорошо видно жилку, пульсирующую на шее, под ожерельем, которое он преподнес ей на прошлую годовщину. Толстая серебряная цепочка холодит кожу. Когда он на работе, она снимает его.

Входная дверь со щелчком закрывается. Ботинки клацают по половицам. Вино с бульканьем наливается в бокал.

Паника трепещет в ней, будто птица. Она делает глубокий вдох, касается шрама на левой руке. В последний раз улыбается зеркалу в ванной. Нельзя позволить ему заметить, что что-то изменилось. Что что-то не так.

Саймон на кухне, облокотился на столешницу с бокалом вина в руке. Кровь стынет у нее в жилах. Длинный силуэт, подчеркнутый темным костюмом, линия его скул. Золото волос.

Он смотрит, как она идет к нему. На ней платье, которое – она знает это – ему нравится. Плотная ткань обтягивает бедра. Красное. Того же цвета, что нижнее белье. Кружевное, с маленькими красными бантиками. Как будто сама Кейт – что-то вроде содержимого упаковки, которую можно развернуть или разорвать.

Кейт подмечает детали. Галстука нет, три верхних пуговицы на рубашке расстегнуты, обнажая тонкие завитки. Белки глаз отсвечивают розовым. Он протягивает ей бокал вина, и в его дыхании она чувствует сладко-терпкий запах алкоголя. Ее спина и подмышки покрываются потом.

В бокале шардоне, ее любимое. Но сейчас его запах вызывает спазм в желудке, как будто запах гнили. Она прижимает бокал к губам, не делая глотка.

– Привет, милый, – говорит она высоким, отполированным специально для него, голосом. – Как прошел день?

Но слова застревают у нее в горле.

Он прищуривается. Несмотря на выпитое, он двигается быстро: его пальцы впиваются в нежную плоть выше локтя.

– Куда ты сегодня ходила?

Она всем своим существом хочет вырваться из его хватки, но знает, что лучше не сто́ит. Вместо этого она кладет руку ему на грудь.

– Никуда, – говорит она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я весь день была дома.

Она была осторожна: оставила айфон в квартире, пока ходила в аптеку, и брала с собой только наличные. Кейт улыбается и тянется, чтобы поцеловать его.

Его щека покрыта щетиной. С запахом алкоголя смешан еще какой-то запах – пьяняще-цветочный. Похоже на духи. Это уже не в первый раз. Внутри нее вспыхивает крошечная надежда. Если у него кто-то есть, это может быть ей на руку.

Но она просчиталась. Он отстраняется от нее и…

– Врешь.

Кейт едва слышит это слово – рука Саймона впечатывается в ее щеку и от вспыхнувшей боли все плывет. Все цвета в комнате размываются, смешавшись: золотистые половицы, белый кожаный диван, калейдоскоп лондонского пейзажа за окном.

Что-то грохочет вдалеке: это она выронила свой бокал.

Она хватается за столешницу, судорожно пытаясь вдохнуть и выдохнуть, в щеке пульсирует кровь. Саймон надевает пальто, берет с обеденного стола ключи.

– Никуда не выходи, – говорит он. – Если выйдешь, я узнаю.

Ботинки клацают по половицам. Дверь захлопывается. Она не двигается, пока не слышит скрип спускающегося лифта.

Он ушел.

На полу сверкают осколки разбитого бокала. В воздухе висит кислый запах вина.

Медный привкус во рту приводит ее в чувство. Губа, впечатанная в зубы силой его удара, кровоточит.

В ее мозгу что-то щелкает. «Если выйдешь, я узнаю».

Видимо, было недостаточно оставить дома телефон. У него есть другой способ. Другой способ следить за ней. Она припоминает, как разглядывал ее швейцар в вестибюле: неужели Саймон сунул ему пачку хрустящих купюр, чтобы он шпионил за ней? От этой мысли ее кровь застывает.

Если он обнаружит, куда она сегодня ходила и что делала, кто знает, что он еще может сделать. Установить камеры. Забрать у нее ключи.

И все ее планы сойдут на нет. Она никогда не выберется.

Стоп. Она уже вполне готова, ведь так?

Если выехать прямо сейчас, к утру можно уже добраться до туда. Дорога займет около семи часов. Она тщательно проложила маршрут на втором телефоне, про который он не знает. Водила пальцем по синей линии на экране, лентой вьющейся по стране. Она практически выучила его.

Да, она уйдет сейчас. Она должна уйти сейчас. Пока он не вернулся, пока у нее не сдали нервы.

Она достает «Моторолу» из тайника – конверта, приклеенного к спинке ее прикроватной тумбочки. Берет с верхней полки шкафа дорожную сумку, заполняет ее одеждой. Забирает из ванной комнаты свои туалетные принадлежности, коробку, которую сегодня спрятала в шкафчике.

Затем быстро меняет красное платье на джинсы и розовый топ. Дрожащими пальцами расстегивает ожерелье. Оставляет его свернутой петлей на кровати. Рядом с айфоном в золотом чехле: телефоном, за который платит Саймон, от которого он знает пароль. Который он может отследить.

Она роется в шкатулке с драгоценностями, стоящей на прикроватной тумбочке; пальцы нащупывают золотую брошь в форме пчелы – эта брошь у нее с детства. Она кладет ее в карман и ненадолго замирает, оглядывая комнату: кремовое одеяло и шторы того же тона, острые углы мебели в скандинавском стиле. Не может же быть, что это все, что ей нужно забрать? Когда-то у нее было много вещей – куча читаных-перечитаных книг, репродукции картин, кружки. Но здесь все принадлежит ему.

В лифте адреналин зашкаливает. Что, если он вернется и перехватит ее на выходе? Она нажимает кнопку гаража, но лифт рывком останавливается на первом этаже, двери со скрипом открываются. Сердце колотится. Швейцар стоит к ней спиной, разговаривая с другим жильцом. Едва дыша, Кейт вжимается в стенку лифта и выдыхает, только когда никто так и не заходит и двери со скрипом закрываются.

В гараже она отпирает «Хонду», купленную до того, как они встретились, и зарегистрированную на ее имя. Он ведь не сможет потребовать у полиции объявить ее в розыск, если она возьмет собственную машину? Кейт видела достаточно криминальных сериалов. «Уехала по своей воле», – скажут ему в полиции.

Воля – замечательное слово. От него возникает чувство полета.

Повернув ключ в замке зажигания, она забивает адрес двоюродной бабушки в «Гугл Мэпс». Несколько месяцев она повторяла эти слова в своей голове, будто мантру.

Коттедж Вейворд, Кроус-Бек[2]. Камбрия.

2

Вайолет

1942

Вайолет ненавидела Грэма. Просто абсолютно не выносила его. Почему он целыми днями изучает что-то интересное, вроде точных наук и латыни, и еще про какого-то Пифагора, а ей остается втыкать иголку в холст и довольствоваться этим? И самое несправедливое, размышляла она, ощущая, как ноги зудят под шерстяной юбкой, что он делает все это в брюках.

Она сбежала по главной лестнице как можно тише, чтобы не нарваться на гнев Отца, который не одобрял физические нагрузки у женщин (и, ей часто казалось, саму Вайолет). Сдержалась, чтобы не захихикать от того, как позади пыхтит Грэм. Даже в своей неудобной одежде она легко обгоняет его.

А ведь только вчера вечером он разглагольствовал, что хочет пойти на войну! Скорее рак на горе свистнет. И вообще, ему всего пятнадцать – годом меньше, чем Вайолет, – так что он слишком молод. На самом деле это к лучшему. Почти все мужчины деревни ушли на войну, и половина из них погибла (по крайней мере, так подслушала Вайолет), включая дворецкого, лакея и обоих помощников садовника. В конце концов, Грэм – ее брат. Она бы не хотела, чтобы он умер. Предположительно.

– Сейчас же отдай! – прошипел Грэм.

Обернувшись, она увидела, что его круглое лицо раскраснелось от бега и злости. Он разозлился, потому что она украла его тетрадь по латыни и заявила, что он неверно просклонял все существительные женского рода.

– Не отдам, – прошипела в ответ Вайолет, прижимая тетрадь к груди. – Ты этого не заслуживаешь. Господи, ты вписал amor вместо arbor.

Преодолев остаток лестницы, она нахмурилась одному из портретов Отца, висящих в холле, затем повернула налево, промчалась по обитым деревянными панелями коридорам и ворвалась на кухню.

– Что за игры? – рявкнула миссис Киркби, державшая в одной руке тесак для разделки мяса, а в другой перламутровую тушку кролика. – Я могла остаться без пальца!

– Простите! – прокричала Вайолет, распахивая французские окна. Грэм продолжал пыхтеть у нее за спиной. Они пробежали через огород – их обдало пьянящими ароматами мяты и розмарина – и оказались в ее самом любимом месте на земле: в парке. Она обернулась и ухмыльнулась. Теперь, когда они были снаружи, у него не было ни единого шанса поймать ее, пока она сама не захочет быть пойманной. Он оглушительно чихнул. Он ужасно страдал от сенной лихорадки.

– Ой, – сказала она. – Тебе нужен носовой платок?

– Заткнись, – ответил он, потянувшись за тетрадью. Вайолет легко ускользнула. Грэм слегка замешкался, отдуваясь. День был особенно жарким: слой прозрачных облаков будто удерживал зной и сковывал воздух. У Вайолет по подмышкам стекали струйки пота, кожа под юбкой страшно зудела, но ее это больше не волновало.

Она добралась до своего особенного дерева – серебристого бука, которому, по словам садовника Динсдейла, было уже несколько сотен лет. Вайолет стояла к нему спиной, но могла слышать, как оно гудит жизнью: долгоносики заняты поиском прохладного древесного сока; на листьях покачиваются божьи коровки; стрекозы, мотыльки и зяблики порхают с ветки на ветку. Она протянула руку, и прямо на ладонь приземлилась стрекоза-красотка, сверкая крылышками в солнечном свете. Вайолет охватило золотистое тепло.

– Фу, – сказал Грэм, наконец догнав ее. – Как ты только терпишь, что эта тварь касается тебя? Дави ее!

– Я не собираюсь давить ее, Грэм, – ответила Вайолет. – Она имеет такое же право на существование, как ты или я. И ты только посмотри, какая она красивая! Крылышки будто хрустальные, тебе не кажется?

– Ты… не нормальная, – сказал Грэм, пятясь назад. – Ты одержима насекомыми. И Отец тоже думает, что ты не нормальная.

– Мне плевать, что думает Отец, – соврала Вайолет. – И тем более плевать, что думаешь ты, хотя, если судить по твоей тетради, тебе следует меньше думать о моей одержимости насекомыми, а больше – о латинских существительных.

Грэм бросился вперед, раздувая ноздри. Но когда он оказался в пяти шагах от нее, она швырнула в него тетрадь – немного сильнее, чем собиралась, – а сама взлетела по ветвям дерева.

Грэм выругался и, что-то бормоча себе под нос, повернул обратно к поместью.

Глядя на сердито удаляющегося Грэма, Вайолет почувствовала укол вины. Раньше между ними все было по-другому. Когда-то Грэм повсюду ходил за ней, будто привязанный. Она помнила, как он забирался в ее кровать в их детской, чтобы спрятаться от грозы или ночного кошмара, как он жался к ней так близко, что его дыхание гремело в ее ушах. Они столько веселились вместе: носились по окрестностям и возвращались с черными от грязи коленями, рассматривали крошечных серебряных рыбок в ручье или порхающую с ветки на ветку красногрудую малиновку.

До того ужасного летнего дня – ничем не отличавшегося от этого, с таким же медовым светом на холмах и деревьях. Вайолет помнила, как они валялись на траве под этим буком, вдыхая запахи чертополоха и одуванчиков. Ей было восемь, Грэму – только семь. Где-то неподалеку жужжали пчелы – они звали ее, манили к себе. Она подошла к дереву и обнаружила, что с одной из веток свисает улей, будто золотой самородок. Пчелы, мерцая, вились вокруг. Вайолет подобралась поближе, протянула руки, и они стали приземляться ей на ладони; она хихикнула, почувствовав, как их крошечные лапки щекочут ей кожу.

Обернувшись, она увидела, какое изумление излучает лицо Грэма, и рассмеялась.

– Можно мне тоже? – спросил он, распахнув доверчивые глаза.

Она не знала, что случится, твердила она позже, захлебываясь от рыданий, когда трость Отца взметнулась ей навстречу. Она не слышала его слов, не видела темной ярости на его лице. Она видела только плачущего Грэма, которого няня Меткалф спешно уводила в дом – его рука распухла от укусов. Трость Отца рассекла ей ладонь, и Вайолет чувствовала, это самое меньшее, что она заслужила.

После этого Отец отправил Грэма на обучение в пансион. Теперь Грэм бывал дома только на каникулах и становился все более незнакомым. В глубине души Вайолет знала, что не должна так издеваться над ним. Она делала это только потому, что так и не простила себя за тот день с пчелами, но и Грэма тоже не простила.

Он сделал ее другой.

Вайолет отмахнулась от воспоминаний и посмотрела на свои часы. Было только три часа. Уроки на сегодня закончились – вернее, ее гувернантка, мисс Пул, признала свое поражение. Надеясь, что ее не хватятся еще хотя бы час, Вайолет забралась повыше, наслаждаясь теплом шершавой коры под ладонями.

В углублении между ветками она заметила волосатый буковый орешек. Он идеально вписывался в ее коллекцию – на подоконнике в ее комнате уже скопились подобные сокровища: шелковистые останки кокона бабочки, золотистый завиток раковины улитки. Довольно улыбнувшись, она спрятала орешек в карман юбки и полезла выше.

Вскоре она забралась достаточно высоко, чтобы видеть весь Ортон-холл, который своими разросшимися каменными зданиями напоминал ей величественного паука, притаившегося на склоне холма. Еще чуть выше – и стало видно деревню Кроус-Бек по ту сторону холмов. Пейзаж был прекрасен. Но от вида этой красоты ей стало тоскливо. Как если бы она смотрела наружу из тюрьмы. Пусть зеленой, прекрасной, в которой поют птицы, и летают стрекозки, и светятся янтарные воды ручья, – но все же тюрьмы.

Ведь Вайолет никогда не покидала Ортон-холл. Она даже ни разу не побывала в Кроус-Бек.

– Но почему мне нельзя пойти? – раньше она задавала этот вопрос няне Меткалф каждый раз, когда та собиралась на воскресную прогулку с миссис Киркби.

– Ты же знаешь, – обычно бурчала няня Меткалф, и в ее глазах мелькала жалость, – твой отец запретил.

Но, как размышляла Вайолет, знать о запрете – не значит понимать его причины. Все детство она думала, что деревня полна опасностей – воображала карманников и головорезов, прячущихся за домами с соломенными крышами. (Это только добавляло деревне привлекательности.)

Но в прошлом году она пристала к Грэму, чтобы он описал ей деревню во всех подробностях.

– Чего ты такая взбудораженная? – скривился Грэм. – В этой деревне одна скукота, даже паба нет!

Порой Вайолет сомневалась, что Отец хочет защитить ее от деревни. Возможно, все было наоборот.

В любом случае, ее изоляция скоро должна была закончиться – в своем роде. Через два года, на ее восемнадцатилетие, Отец планировал устроить большой праздник в честь ее «выхода в свет». На празднике – он надеялся – она привлечет внимание какого-нибудь достойного молодого человека, возможно, будущего лорда, и сменит эту тюрьму на другую.

– Скоро ты встретишь блестящего джентльмена, который сразит тебя наповал, – частенько говаривала няня Меткалф.

Вайолет не хотела, чтобы ее сразили. Чего она действительно хотела – это повидать мир, как Отец в молодости. В библиотеке она обнаружила всевозможные книги и географические атласы – книги о Востоке, с непроходимыми джунглями и мотыльками размером с обеденную тарелку («жуткие твари», по словам Отца), и об Африке, где в песке, как драгоценные камни, сверкали скорпионы.

Да, однажды она покинет Ортон-холл и отправится путешествовать по миру – как ученый.

Биолог – мечтала она – или, может быть, энтомолог? В любом случае, она будет иметь дело с животными – по опыту это гораздо предпочтительнее, чем иметь дело с людьми. Няня Меткалф любила рассказывать, как ужасно напугала ее однажды маленькая Вайолет: как-то вечером няня зашла в детскую и – подумать только – обнаружила в кроватке Вайолет ласку!

– Я закричала как резаная, – рассказывала няня Меткалф, – но ты лежала как ни в чем не бывало, а ласка свернулась клубочком рядом с тобой, мурлыча, будто котенок.

Хорошо, что Отец так и не узнал об этом случае. По его мнению, место животным было на тарелке либо на стене. Единственным исключением был Сесил – его родезийский риджбек, страшенный зверь, нрав которого от побоев совершенно испортился со временем. Вайолет то и дело спасала всевозможных маленьких существ из его слюнявой пасти. В последний раз это был паук-скакунчик, который теперь жил под ее кроватью в шляпной коробке, на подстилке из старой нижней юбки. Она назвала его – или ее, трудно сказать – Золотце, за цвет полосок на лапках.

Няня Меткалф поклялась хранить тайну.

Позже, переодеваясь к ужину, Вайолет размышляла, что няня Меткалф вообще-то и ей говорит далеко не все. Надев мягкое льняное платье – противная шерстяная юбка осталась валяться на полу, – она повернулась к зеркалу. Глаза у нее были глубокие и темные, такие непохожие на водянисто-голубые у Отца и Грэма. Вайолет считала, что лицо у нее довольно странное, да еще и с некрасивой родинкой на лбу, но своими глазами она гордилась. Как и волосами, которые тоже были темными, с опаловым глянцем, будто перья ворон, что жили на окружавших поместье деревьях.

– Я похожа на свою маму? – спрашивала Вайолет, сколько себя помнила. Фотографий матери не было. Все, что от нее осталось у Вайолет, – старое ожерелье с овальным кулоном. На кулоне была выгравирована буква «В», и она спрашивала всех, кто мог быть в курсе, возможно ли, что маму тоже звали Вайолет? Или, может, Виктория или Вильгельмина? («Может быть, ее звали Вирджиния?» – спросила она однажды Отца, увидев это имя в газете, которую он читал. Он отправил недоумевающую Вайолет в спальню, оставив без ужина.)

Няня Меткалф тоже ничем не смогла ей помочь.

– Я почти и не помню твою маму, – говорила она. – Я сюда приехала совсем незадолго до ее смерти.

– Они познакомились на Празднике мая в 1925 году, – миссис Киркби с важным видом кивала головой. – Твоя мать была Королевой мая, такая она была красивая. Они влюбились друг в друга. Но больше не спрашивай об этом отца, а то получишь приличную взбучку.

Эти крохи информации едва ли могли удовлетворить Вайолет. Как и любому ребенку, ей хотелось знать намного больше – где поженились ее родители? Была ли у ее матери фата или венок невесты (она представляла белые звездочки боярышника, так подходящие к нежному кружевному платью)? И смахнул ли Отец слезу, когда обещал быть вместе, пока смерть не разлучит их?

В отсутствии реальных фактов, Вайолет цеплялась за этот образ, пока не убедила себя, что все именно так и было. Да, Отец отчаянно любил ее маму, и смерть разлучила их (у Вайолет брезжила мысль, что ее мама умерла, рожая Грэма). Вот почему ему было невыносимо говорить об этом.

Но время от времени этот образ в ее голове размывался – будто поверхность пруда подергивалась рябью.

Как-то вечером – тогда ей было двенадцать – она залезла в кладовую, чтобы поживиться хлебом с вареньем, и тут на кухню зашли няня Меткалф и миссис Киркби, а с ними недавно принятая на работу мисс Пул.

Вайолет услышала, как стулья проскребли по полу, как громко скрипнул древний кухонный стол, когда они уселись за него, затем последовали хлопок и звяканье – это миссис Киркби открыла бутылку хереса и разлила вино по стаканам. Вайолет застыла с недожеванным куском хлеба во рту.

– Ну и как тебе тут, дорогая? – спросила няня Меткалф у мисс Пул.

– Ну… Господь свидетель, я прилагаю все усилия, но с этим дитем до того трудно, – ответила мисс Пул. – Я полдня гоняюсь за ней по парку, ее одежда вся в пятнах от травы. И она… она…

Тут мисс Пул тихонько, но глубоко вздохнула:

– Она разговаривает с животными! Даже с насекомыми!

Повисла пауза.

– Наверное, вы думаете, что я несу чепуху, – сказала мисс Пул.

– Нет-нет, дорогая, – сказала миссис Киркби. – Мы и сами могли бы сказать тебе, что этот ребенок отличается от других. Она у нас… как ты говоришь, Рут?

– Со странностями, – сказала няня Меткалф.

– И это неудивительно, – продолжила миссис Киркби, – учитывая, какая у нее мать.

– Мать? – спросила мисс Пул. – Она ведь умерла?

– Да. Жуткое дело, – сказала няня Меткалф. – Я только прибыла сюда. Так что у меня не было возможности с ней по-настоящему познакомиться.

– Она была простая деревенская девушка, из Кроус-Бек, – сказала миссис Киркби. – Родители хозяина были бы в ярости… но они скончались за месяц до свадьбы. И его старший брат тоже. Несчастный случай с каретой. Так внезапно.

Мисс Пул резко выдохнула.

– И… и они все равно поженились? Леди Эйрс была… в положении?

Послышался нечленораздельный звук, затем миссис Киркби снова заговорила:

– Скажу только, что он был очень привязан к ней. Во всяком случае, сначала. Она была редкая красавица. И так похожа на молодую леди, не только внешне.

– Что вы имеете в виду?

Еще одна пауза.

– Ну, она была… как сказала Рут. Со странностями. Чуднáя.

3

Альта

Меня вывели из тюрьмы и повели через главную площадь деревни. Я попыталась вывернуться, спрятать лицо, но один из них сцепил мне руки за спиной и толкнул меня вперед. Волосы, распущенные и грязные, как у шлюхи, упали мне на лицо.

Я уставилась в землю, чтобы не встретиться взглядом с деревенскими. Я чувствовала их взгляды на своем теле, будто это были не взгляды, а руки. Мои щеки полыхали от стыда.

Желудок скрутило от запаха хлеба, и я поняла, что мы идем мимо пекарни. Я гадала, наблюдают ли за нами пекари, Динсдейлы. Как раз минувшей зимой я выходила их дочь после лихорадки. Я гадала, кто еще был свидетелем, кто еще был счастлив предоставить меня такой судьбе. Я гадала, была ли среди них Грейс, или она уже в Ланкастере.

Меня забросили в повозку так легко, будто я ничего не весила. Мул – бедное животное – на вид почти так же изголодался, как и я; его ребра выпирали из-под тусклой шерсти. Мне хотелось дотронуться до него, почувствовать пульсацию крови под кожей, но я не рискнула.

Мы отправились в путь, и один из сопровождающих дал мне глоток воды и краюху черствого хлеба. Я раскрошила его и сунула в рот, но почти сразу пришлось перегнуться через край телеги – меня стошнило. Тот, что был пониже ростом, рассмеялся, его зловонное дыхание обдало мое лицо. Я откинулась на спину и устроила голову так, чтобы можно было видеть проплывающую мимо местность.

Мы ехали по дороге вдоль ручья. Мои глаза все еще плохо видели, и ручей был лишь размытым пятном солнца и воды. Но я могла слышать его музыку и вдыхать его чистый, железистый запах.

Тот самый ручей, что поблескивает, изгибаясь, вокруг моего дома. Там моя мать показывала мне гольянов, выпрыгивающих из-под камушков, тугие бутоны дягиля, растущего по берегам.

Надо мной промелькнула тень, и мне показалось, что я слышу хлопанье крыльев. Этот звук напомнил мне о вороне моей матери. И о той ночи под дубом.

Воспоминание вонзилось в меня острым ножом.

Но прежде чем я погрузилась в темноту, мне подумалось, что я рада, что Дженнет Вейворд не дожила до сего дня и не видит свою дочь в таком положении.

К тому времени, как мы добрались до Ланкастера, я уже потеряла счет количеству раз, когда солнце всходило на небо и снова заходило. Мне не доводилось бывать в подобном месте; я даже никогда не покидала нашу долину. Запах тысячи людей и животных был настолько сильным, что я даже сощурила глаза, чтобы проверить, не смогу ли увидеть, как он витает в воздухе. И гул. Такой громкий, что мне не удавалось уловить ни единой ноты пения птиц.

Я села, чтобы оглядеться вокруг. Людей было так много: мужчины, женщины и дети заполнили улицы, женщины задирали юбки, перешагивая через кучи конского навоза. Какой-то мужчина готовил на огне каштаны: от запаха их золотистой мякоти у меня закружилась голова. Был яркий полдень, но меня била дрожь. Я посмотрела на свои ногти – они были синие.

Мы остановись возле огромного каменного строения. Даже спрашивать было не нужно, я и так поняла, что это замок, где проводятся ассизы. Он выглядел как место, где взвешивают жизни.

Меня вытащили из повозки и ввели внутрь, закрыв за мной двери, – будто проглотили целиком.

Солнце в зале суда ярко вспыхивало в окнах, освещая каменные колонны; они напомнили мне деревья, стремящиеся в небо. Я никогда не видела ничего похожего. Но эта красота нисколько не умерила мой страх.

Двое судей сидели на высокой скамье, будто были небесными существами, а не из мяса и костей, как остальные. По мне, они выглядели как два жирных жука – в этих черных платьях, отороченных мехом мантиях и чудны́х темных беретах. Сбоку сидели присяжные. Двенадцать человек. Никто не смотрел мне в глаза – никто, кроме мужчины с квадратной челюстью и горбинкой на носу. Он смотрел на меня мягко, возможно, из жалости. Я не смогла вынести этого взгляда. И отвернулась.

В зал вошел обвинитель. Это был высокий мужчина; над его строгой мантией возвышалось лицо, изрытое оспинами. Когда он занял место напротив меня, я ухватилась за деревянное сиденье скамьи подсудимых, чтобы успокоиться. Глаза у него были бледно-голубые, как у галки, но холодные.

Один из судей посмотрел на меня.

– Альта Вейворд, – начал он, поморщившись, будто мое имя могло осквернить его рот. – Ты обвиняешься в том, что практиковала злобное дьявольское искусство, называемое ведьмовством, и с помощью упомянутого ведьмовства злонамеренно вызвала смерть Джона Милберна. Признаешь ли ты себя виновной?

Я смочила губы. Мне казалось, что язык у меня распух, и я ужасно боялась, что подавлюсь словами, прежде чем смогу вытолкнуть их наружу. Но когда я заговорила, мой голос был чистым.

– Не признаю, – сказала я.

4

Кейт

В животе у Кейт все еще бурлит от страха, хотя она уже на шоссе А66, недалеко от Кроус-Бек. Чуть больше двухсот миль от Лондона. Двухсот миль от него.

Она ехала всю ночь. Она привыкла к бессонным ночам, но все равно удивлена своей бодрости; усталость начинает проявляться только сейчас – чувством ваты за глазными яблоками, стуком в висках. Она включает радио: живой голос ради компании.

Беспечная попсовая песенка заполняет тишину, и, поморщившись, Кейт выключает радио.

Она опускает окно. Внутрь вливается рассветный воздух вместе с запахом свежей травы, с привкусом навоза. Он так отличается от сырого серного запаха города. Незнакомый запах.

Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как она в последний раз была в Кроус-Бек, где жила ее двоюродная бабушка. Она была сестрой дедушки – Кейт едва ее помнит – и умерла в прошлом августе, завещав все свое имущество Кейт. Хотя этого имущества оказалось не так много: лишь маленький домик. В нем всего две комнаты, если ее не подводят воспоминания.

За окном восходящее солнце окрашивает холмы в розовый цвет. Телефон сообщает, что до Кроус-Бек осталось пять минут. «Пять минут, и я высплюсь, – думает она. – Пять минут, и я в безопасности».

Она сворачивает с трассы на сельскую дорогу, вьющуюся среди деревьев. Вдалеке мелькают сверкающие в утреннем свете башенки. Ей думается, что это, наверное, тот самый Ортон, где когда-то жила ее семья. Дедушка и его сестра выросли там, но потом их лишили наследства. Она не знает, почему. А теперь не у кого спросить.

Башенки исчезают, и тут она замечает кое-что еще. Кое-что, что заставляет сердце резко забиться в груди.

На заборе подвешена гирлянда из животных – наверное, крысы или, может быть, кроты, – связанных друг с другом хвостами. Машина катится дальше, и забор милостиво исчезает из вида. Просто безобидный камбрийский обычай. Она вздрагивает и трясет головой, но не может забыть это зрелище. Маленькие тельца, раскачивающиеся на ветру.

Дом прижался к земле, словно испуганное животное. Каменные стены потемнели от старости и заросли плющом. На перемычке над дверным проемом витиеватыми буквами высечено название: Вейворд. Странное название для дома[3].

Входная дверь выглядит так, будто вот-вот развалится; темно-зеленая краска облупилась и висит лохмотьями. Большой старомодный замок зарос паутиной. Кейт нащупывает в сумочке ключи. Бренчанье прорезает утреннюю тишину, и что-то шуршит рядом в кустарнике, заставляя ее подпрыгнуть. Она не была в этом доме с самого детства, когда еще был жив отец. Ее воспоминания о коттедже – и своей двоюродной бабушке – весьма туманны. Но все же ее удивляет засевший внутри страх. В конце концов, это всего лишь дом. И ей больше некуда идти.

Собравшись с духом, она переступает порог.

Коридор узкий, с низким потолком. При каждом шаге от пола поднимается облачко пыли, будто приветствуя ее. Стены оклеены бледно-зелеными обоями, но их почти не видно: все увешано вставленными в рамки набросками насекомых и животных. Она вздрагивает при виде особо реалистичного изображения гигантского шершня. Ее двоюродная бабушка была энтомологом. Сама Кейт не очень понимает такое увлечение – она не слишком любит насекомых, как и все, что летает. Больше не любит.

В задней части дома она обнаруживает обшарпанную гостиную, тут же вдоль одной из стен располагается кухня. Над плитой, которая выглядит, будто ей не одна сотня лет, развешаны потемневшие медные кастрюли и пучки сушеных трав. Мебель красивая, но изношенная: прогибающийся зеленый диван, дубовый стол, окруженный стаей разномастных стульев. Каминная полка над разрушающимся камином захламлена странными артефактами: высохшие соты, переливающиеся крылья бабочек под стеклом. На потолке один угол так густо окутан паутиной, что кажется, будто ее развели там специально.

Она наполняет ржавый чайник водой, ставит его на конфорку и обследует шкаф в поисках чего-нибудь съедобного. За консервированной фасолью и банками с бледным маринованным не-пойми-чем она находит несколько пакетиков чая и невскрытую пачку печенюшек с кремовой начинкой. Она ест над раковиной, вглядываясь через окно в глубину сада – там в лучах восходящего солнца искрится золотым ручеек. Чайник поет. Захватив кружку с чаем, она идет обратно по коридору – в спальню; половицы скрипят под ногами.

Потолок здесь еще ниже, чем в остальном доме: Кейт приходится пригибать голову. В окне виднеются окаймляющие долину холмы в шапках облаков. В комнате тесно из-за количества мебели и книжных шкафов. На кровати с балдахином гора старинных подушек. Ей приходит в голову, что, вероятно, это та самая кровать, где умерла бабушка. Поверенный сказал, что она скончалась во сне, на следующий день ее обнаружила девушка из местных. С минуту она гадает, менялось ли с тех пор постельное белье и не лучше ли поспать на проваленном диване в другой комнате. Но усталость одолевает ее, и она попросту падает поверх покрывала.

Проснувшись, она немного теряется от незнакомых очертаний комнаты. На мгновенье ей кажется, будто она снова в стерильной спальне их лондонской квартиры, что в любую минуту Саймон окажется на ней, внутри нее… затем она вспоминает. Пульс успокаивается. За окном сизые сумерки. Она смотрит на экран «Моторолы»: 6:33 вечера.

С едкой волной страха она вспоминает об оставленном айфоне. Саймон вполне может просматривать его содержимое прямо сейчас… Но у нее не было выбора. И, в любом случае, он не обнаружит там ничего, чего уже не видел раньше.

Она не знает точно, когда он начал отслеживать ее телефон. Возможно, он делал это годами, а она и не догадывалась. Он всегда знал пароль, и она безропотно давала ему проверить содержимое, когда бы он ни спросил. Но несмотря на это, в прошлом году он вбил себе в голову, что у нее есть любовник.

– Ты встречаешься с кем-то, не правда ли, – рычал он, когда брал ее сзади, запустив пальцы в ее волосы, – в этой чертовой библиотеке.

Сперва она думала, что он нанял частного детектива следить за ней, но в этом не было никакого смысла. Потому что тогда бы он знал наверняка, что она ни с кем не встречается – она просто ходит в библиотеку, чтобы почитать, чтобы затеряться в вымышленных другими людьми мирах. Часто она перечитывала книги, которые любила в детстве, они были так знакомы – и это успокаивало: «Сказки братьев Гримм», «Хроники Нарнии» и свою любимую – «Таинственный сад». Иногда она закрывала глаза и оказывалась не в постели с Саймоном, а среди вьющихся растений поместья Мисселтуэйт, наблюдая, как розы покачиваются на ветру.

Возможно, именно в этом он видел проблему. Он мог контролировать ее тело, но не разум.

Были и другие признаки: например, их ссора перед Рождеством. Он каким-то образом узнал, что она искала авиарейсы до Торонто, навестить маму. Кейт сделала вывод, что он установил на ее айфон какую-то программу, которая позволяла ему шпионить за ней, отслеживая не только ее перемещения, но и историю поиска, электронную почту и сообщения. Поэтому, когда в прошлом августе ей позвонил поверенный насчет оставленного ей в наследство коттеджа, она удалила этот звонок из истории и приняла решение как-то раздобыть второй телефон. Секретный телефон, о котором Саймон не должен был знать.

Кейт копила необходимую сумму несколько недель (Саймон выдавал ей деньги, но она должна была тратить их только на косметику и нижнее белье) и в итоге купила эту «Моторолу». Только после этого она принялась планировать. Она поручила поверенному отправить ключи в абонентский ящик в Ислингтоне. Начала прятать наличные под подкладку в сумочке, еженедельно перечисляя их на открытый втайне от Саймона счет.

Но тогда она еще не была уверена, пойдет ли до конца, заслуживает ли она этого. Свободы.

Пока Саймон не объявил, что хочет ребенка. Его вот-вот должны были повысить на работе, так что пришла пора завести детей.

– Ты не молодеешь, – сказал он. И, усмехнувшись, добавил: – К тому же тебе все равно нечем заняться.

Услышав эти планы, Кейт внутренне содрогнулась. Одно дело, когда она терпит это, терпит его. Летящие в лицо плевки, горящие отпечатки его руки на ее коже. Нескончаемые жестокие ночи.

Но ребенок?

Она не могла – отказывалась – взять на себя ответственность за это.

Какое-то время она продолжала принимать контрацептивы, пряча упаковку с розовыми таблетками в свернутом носке в прикроватной тумбочке. Пока Саймон их не обнаружил. Он заставил ее смотреть, как он извлекает их из блистера, одну за другой, и спускает в унитаз.

После этого все стало намного сложнее. Она ждала, пока он уснет, а затем выскальзывала из постели, прокрадывалась в ванную и в голубом свете своего секретного телефона изучала старинные методы. Такие, чтобы он не мог ничего заподозрить. Лимонный сок, который она держала во флаконе из-под духов. Его жжение было почти приятным; он оставлял после себя ощущение чистоты. Ничем не запятнанной чистоты.

Пока она планировала побег, с облегчением приветствуя ежемесячные лепестки крови на нижнем белье, он все больше ужесточал контроль. Он бесконечно допрашивал ее о том, куда она ходила и что делала: не останавливалась ли она с кем-нибудь поболтать по пути, когда ходила забирать его рубашки из химчистки? Не строила ли глазки парню, что доставил им продукты? Он даже следил за тем, что она ест, пополняя запасы листьев салата и пищевых добавок, как будто она была призовой овцой, которую откармливали для разведения ягнят.

Но это не мешало ему продолжать причинять ей боль – наматывать ее волосы на кулак, кусать ее грудь. Она сомневалась, что он хотел ребенка ради ребенка. Его потребность обладать ею стала такой ненасытной, что ему уже было недостаточно оставлять отметины на ее теле.

Заполнить ее чрево своим семенем – это было бы предельной формой доминирования. Предельным контролем.

Поэтому она находила мрачное удовлетворение, глядя, как зеленые листья салата исчезают в водовороте унитаза точно так же, как и ее противозачаточные таблетки. В лукавых улыбках курьеру. Но эти небольшие проявления бунтарства были опасны. Он пытался подловить ее на лжи, расставляя словесные ловушки так ловко, будто был адвокатом, допрашивающим свидетеля на суде.

– Ты сказала, что заберешь вещи из химчистки в два часа, – говорил он, обдавая ее лицо своим горячим дыханием, – но на чеке указано три часа. Почему ты соврала мне?

Порой такие перекрестные допросы могли затянуться на час, иногда и дольше.

В последнее время он стал угрожать забрать у нее ключи, заявляя, что ей нельзя доверять, и мало ли что она делает, когда надолго остается одна в этой сверкающей тюрьме – в их квартире.

Ловушка уже почти захлопнулась. А ребенок навсегда привязал бы ее к нему.

Вот почему вчера будущее, в котором маячил огонек свободы, казалось, улетучилось, когда она, сидя в ванной, смотрела, как окрашивается тест на беременность. Кафель холодил кожу. Жужжание бьющейся о стекло мухи, сливалось с ее собственным неровным дыханием, образуя подобие сюрреальной музыки.

– Этого не может быть, – сказала она вслух. Ответить на это было некому.

Двадцатью минутами позже она распаковала второй тест. Результат был тот же.

Положительный.

«Не думай об этом сейчас», – говорит Кейт сама себе. Но ей все еще не верится в то, что это случилось, – всю дорогу ее так и подмывало остановиться и открыть сунутую в сумку коробочку, просто чтобы убедиться, что эти две размытые полоски ей не привиделись.

Ведь она так старалась. Но, в конце концов, ничего не сработало. Он добился своего.

К горлу подкатывает тошнота, обдает горечью небо. Она вздрагивает и сглатывает. Пытается сфокусироваться на том, что происходит здесь и сейчас. Она в безопасности. Остальное неважно. Она в безопасности, но вся продрогла. Кейт идет в гостиную, проверить, в порядке ли камин. Рядом с камином лежит охапка дров, на каминной полке – спички. Первая спичка отказывается зажигаться. Вторая тоже. И хотя она в сотнях миль от него, его голос отчетливо звучит в ее голове: «Ты безнадежна. Ничего не можешь сделать как надо». Пальцы дрожат, но она пробует снова. Она победно хмыкает, когда видит маленькое голубое пламя и оранжевые искры.

От искр занимается огонь, и Кейт тянется к нему озябшими руками, но из камина внезапно валит густой дым. Задыхаясь, она хватает чайник и выливает воду на огонь. Огонь тухнет, а внутри у нее все холодеет. Возможно, этот голос прав. Возможно, она действительно безнадежна.

Но ведь она уже зашла так далеко! Она точно справится. Теперь, когда дыхание выровнялось и она способна размышлять, становится ясно: что-то блокирует дымоход. К камину прислонена кочерга. Идеально. Встав на четвереньки, со слезящимися от дыма глазами, она просовывает кочергу в дымоход и чувствует, что та во что-то упирается, во что-то мягкое…

Она вскрикивает, когда сверху падает что-то темное и плотное, и вскрикивает еще раз, когда видит, что это птичий труп. Пепел дрожит на перьях оттенка бензина. Ворона. Она отшатывается, но блестящая бусинка глаза будто следит за ней. Кейт не любит птиц с их хлопающими крыльями и острыми клювами. Она избегает их с детства. На мгновение она чувствует обиду на двоюродную бабушку, что та жила – из всех мест Божьих на этой зеленой земле – именно в Кроус – Бек.

Но эта ворона не может причинить ей вреда. Она мертва. Нужно найти пакет, какую-нибудь газету или что-то такое, чтобы избавиться от трупа. Кейт уже в дверях, когда чувствует какое-то движение в комнате. Оглянувшись, она с ужасом видит, что птица взлетает, воскреснув, будто какой-то вороний Лазарь. Кейт открывает окно и неистово размахивает кочергой, пока ворона не вылетает наружу. Кейт захлопывает окно и выбегает из комнаты. Но даже в коридоре ее преследует звук клюва, стучащего по оконному стеклу.

5

Вайолет

Следуя за Отцом и Сесилом из столовой, Вайолет разгладила руками зеленое платье. Она почти ничего не съела, и не только потому, что миссис Киркби приготовила пирог с кроликом (Вайолет жевала, стараясь не думать о шелковых ушках и нежных розовых носиках). Отец сказал, чтобы она прошла с ним в гостиную после ужина. В гостиной, драпированной в угнетающе темную шотландскую клетку, Отец после ужина обычно наслаждался бокалом портвейна и тишиной, и только голова горного козла, подвешенная над камином, наблюдала за этим процессом. Женщинам вход в гостиную был запрещен (за исключением миссис Киркби, которая разожгла в камине совершенно не подходящий ко времени года огонь).

– Закрой дверь, – сказал Отец, когда они оба зашли в комнату. Выполняя приказ, Вайолет поймала сердитый взгляд Грэма, оставшегося в коридоре. Его ни разу не приглашали в гостиную. Хотя, возможно, это было к лучшему. Обернувшись к Отцу, Вайолет увидела, что его лицо приобрело пепельный оттенок, а это обычно свидетельствовало о серьезном недовольстве. У нее свело живот.

Отец подошел к барному столику – хрустальные графины поблескивали в свете камина. Он налил себе большой бокал портвейна и опустился в кресло. Кожа скрипнула, когда он положил ногу на ногу. Он не предложил ей сесть (хотя все равно второе кресло в комнате, суровое, с высокой прямой спинкой, стояло слишком близко к огню – и Сесилу, чтобы на нем сидеть).

– Вайолет, – сказал Отец, поморщив нос, будто ее имя чем-то раздражало его.

– Да, Отец? – Вайолет терпеть не могла, когда ее голос звучал так тонко. Она сглотнула, гадая, что она сделала не так. Обычно он беспокоился о ее воспитании, только когда рядом был Грэм. В остальное время он практически не обращал на нее внимания. Во второй раз за день она вспомнила случай с пчелами и вздрогнула.

Он наклонился раздуть огонь, и дунул так сильно, что бледный пепел посыпался на узорчатый турецкий ковер. Сесил взвизгнул, затем зарычал на Вайолет, полагая, что именно в ней причина недовольства хозяина. На виске у Отца запульсировала жилка. Он молчал так долго, что Вайолет начала думать, не стоит ли ей выскользнуть из гостиной, а он и не заметит.

– Нам необходимо поговорить о твоем поведении, – сказал он наконец.

Щеки Вайолет запылали от охватившей ее паники.

– Моем поведении?

– Да. Мисс Пул сказала мне, что ты… лазила по деревьям, – он выговорил последние два слова медленно и отчетливо, как будто не мог поверить, что вообще произносит их. – Оказывается, ты порвала юбку. Мне сказали, что ее… не заштопать.

Он уставился на огонь, нахмурившись.

Вайолет сцепила руки, которые уже были мокрыми от пота. Она даже не заметила, что ее шерстяная юбка порвалась – по всей длине, – пока няня Меткалф не понесла ее в стирку. В любом случае, юбка была старая, слишком длинная, с ужасно вычурными складками. Втайне она была рада избавиться от нее.

– Я… Мне жаль, Отец.

Он нахмурился сильнее, морщины изрезали лоб. Вайолет посмотрела в окно, забыв про задернутые шторы. Там в отчаянном поиске внешнего мира муха билась о ткань своим крошечным тельцем. Жужжание ее крыльев заполнило уши Вайолет, и она не расслышала, что еще сказал Отец.

– Что? – спросила она.

– Простите, Отец, я не расслышала.

– Простите, Отец, я не расслышала, – повторила Вайолет, все еще наблюдая за мухой.

– Я говорил, что у тебя есть последний шанс показать, что ты умеешь вести себя подобающим образом, как полагается моей дочери. Твой кузен Фредерик в следующем месяце приедет с фронта в отпуск и остановится у нас.

Отец сделал паузу, и Вайолет приготовилась к проповеди.

Отец часто рассказывал о своем участии в Великой войне. Каждый ноябрь он заставлял Грэма полировать его медали – в преддверии Дня перемирия, когда он выстраивал всех домочадцев в парадной зале на минуту молчания. После минуты молчания он произносил одну и ту же речь о доблести и самопожертвовании, которая, казалось, с каждым годом становится все длиннее.

– Ничего он не знает о настоящих сражениях, – услышала однажды Вайолет недовольное бурчание садовника Динсдейла, обращенное к миссис Киркби после особенно долгой речи. – Готов поспорить, он провел большую часть времени в офицерской столовой с бутылкой портвейна.

Когда в 1939 году снова объявили войну, Отец чуть ли не ликовал. Он немедленно отправил Вайолет и Грэма собирать шишки с конских каштанов, которые росли вдоль подъездной дороги. Круглые, блестящие, словно рубины, семена были якобы нужны для производства бомб, которые должны были взорваться по всей Германии и «отправить фрицев на тот свет». Грэм собрал несколько сотен шишек, но Вайолет не могла смириться с мыслью, что такие прекрасные семена закончат свою жизнь так плачевно. Поэтому она тайком закопала их в саду, надеясь, что они прорастут. К счастью, вскоре Отец потерял военный энтузиазм – от призыва на фронт его удерживало больное колено и «забота о поместье» – и забыл о выданном задании.

Но сегодня никакой проповеди на тему войны не последовало.

– Я жду, что пока здесь будет Фредерик, ты будешь вести себя наилучшим образом, – продолжил Отец вместо этого. Вайолет такое продолжение показалось очень странным. Она не могла припомнить, чтобы при ней упоминали кузена Фредерика – и вообще какого-либо кузена, если на то пошло. Отец никогда не заговаривал о родственниках – в том числе и о своих родителях и старшем брате, которые погибли в результате несчастного случая еще до того, как она родилась. Эта тема тоже была под запретом: однажды, спросив об этом, она получила три увесистых удара по руке. – Считай это… проверкой. Если ты не сможешь вести себя подобающим образом во время его визита, тогда… я буду вынужден отослать тебя отсюда. Ради твоего собственного блага.

– Отослать?

– В пансион. Ты должна научиться приличным манерам, чтобы у тебя был хоть какой-то шанс на хороший союз. Если ты не сможешь показать мне, что умеешь держать себя как надлежит юной леди, есть несколько учреждений, которые могут справиться с такой задачей. И где не позволят бегать по окрестностям, собирать грязные листья и ветки и прочее, подобно какой-то дикарке. – Он понизил голос. – Возможно, там они смогут что-то сделать, чтобы ты не стала такой же, как… она.

– Она? – Сердце Вайолет забилось. Он имел в виду ее мать?

Но отец проигнорировал этот вопрос.

– Это все, – сказал он, в первый раз за все время посмотрев прямо на нее. – Спокойной ночи.

Его лицо приняло странное выражение. Как будто он смотрел на нее, а видел кого-то другого.

Вайолет дождалась, пока окажется в безопасности собственной спальни, и только тогда заплакала. Слезы тихо катились по щекам, пока она переодевалась в ночную рубашку и ложилась в постель. Немного погодя она попыталась выровнять дыхание, но не слишком успешно. В ее маленькой комнате было душно, и уже не в первый раз у нее возникло чувство, что она так же неуместна в этой усадьбе, как рыба в небе. Ей ужасно хотелось крепко обнять бук, ощутить свежий ночной ветер на своей коже.

Фраза из подслушанного в детстве разговора звенела у нее в ушах:

– Так похожа на молодую леди, не только внешне.

Чувствовала ли ее мать то же самое? Звала ли природа ее сердце так же, как зовет сейчас сердце Вайолет?

И что могло быть в этом такого плохого?

Вздохнув, она откинула одеяло. Погасив лампу, она прокралась к окну, отодвинула в сторону ужасную штору, не пропускающую света, и открыла створку.

Луна, словно жемчужина, сияла в сумрачном небе, высвечивая контуры холмов. Дул легкий ветерок, и Вайолет слышала, как шелестят и качаются деревья. Она закрыла глаза, улавливая уханье совы, хлопанье крыльев летучей мыши, шуршанье барсука, спешащего к своей норе.

Это был дом. Не Ортон с его мрачными коридорами, клетчатой обивкой и страхом встретить Отца за каждым углом.

Но если ее отошлют отсюда… она может никогда больше ничего этого не увидеть. Ни сов, ни летучих мышей, ни барсуков. Ни старый бук, который она так любила, и его колонию насекомых.

Вместо этого ее запрут и заставят изучать всевозможные бесполезные навыки светских бесед и правила этикета. И все для того, чтобы отец предложил ее какому-нибудь престарелому барону, будто она вещь, которую можно обменять на услуги.

Или вещь, от которой нужно избавиться.

Но нет, он не отошлет ее. Она ему не позволит. Она покинет Ортон-холл (тут она представила, как она пробирается сквозь джунгли, едва касаясь папоротников, кишащих жуками) только по собственному желанию. Не по желанию Отца, ни еще по чьей-либо воле.

Когда придет зима и посрывает листья с деревьев, она будет здесь, поклялась себе Вайолет, а не в каком-то ужасном пансионе. Она даже не будет выходить из дома, если это необходимая цена. Только до конца визита бестолкового родственника. Это покажет Отцу, как хорошо она способна себя вести.

6

Кейт

Кейт зарывается под одеяло – здесь клац-клац клюва о стекло не так слышно, и ждет, когда ворона перестанет атаковать окно. Кейт судорожно дышит: горло сдавливает от затхлого запаха постельного белья. В конце концов звук исчезает, и в своем воображении она слышит, как ворона, рассекая воздух крыльями, улетает прочь. Постепенно дыхание Кейт выравнивается, пульс замедляется.

Она высовывает голову и оглядывает комнату: потолок накренился, выкрашенные зеленым стены от старости выгнулись вовнутрь помещения, еще сократив пространство комнаты. Фотографии в рамках смотрят прямо на нее, как и рисунки: животные, насекомые, птицы. Одно из изображений выглядит особенно объемно, оно словно выпирает из листа: какая-то рыжевато-коричневая змея, поблескивающая в раме за стеклом. Дивясь ее золотистому мерцанию, Кейт присматривается и понимает, что это вовсе не змея, а сохранившаяся сколопендра: плотные сегменты влажно блестят, навсегда запечатанные стеклом.

Передернувшись, она читает витиеватые буквы на рамке; слова звучат странно, как заклинание.

«Scolopendra gigantea».

От густой тишины у нее кружится голова. Кейт практически тошнит от незнакомого чувства свободы. Оно столь же неуютно, как прикосновение грубой ткани к коже. К этому требуется привыкнуть.

За последние шесть лет – с тех пор как они с Саймоном познакомились – она впервые так долго не общается с ним. Тогда ей было двадцать три. Мысль о том далеком вечере отзывается болью в животе. Она ясно видит себя: в лондонском пабе с подругами, невозможно юная и застенчивая. Хотя сейчас ей непонятно, подходило ли слово «подруги» для девушек, с которыми она познакомилась в университете. Ей никак не удавалось подстроиться под тон беседы, никогда не удавалось вовремя пошутить или посмеяться. С самого детства она ощущала, будто существует сама в себе, отдельно от остальных людей.

В тот вечер это чувство обособленности было еще сильнее, потому что мама только что переехала в Канаду к новому мужу, оставив Кейт совсем одну. Конечно, Кейт ровно это и заслужила, но ей все равно было больно. Она помнит, как смотрела в стакан, наполненный тягучим кислым элем (она притворялась, что он ей нравится), пытаясь придумать оправдание, чтобы уйти пораньше.

Она подняла взгляд, собираясь отлучиться в туалет, и увидела его. Первое, чем она восхитилась, – его осанкой. Легкой кошачьей грацией, с которой он опирался на стойку, обозревая зал. Осознав, что он смотрит на нее, Кейт покраснела, одновременно удивившись и обрадовавшись. Когда их глаза встретились, глубокая первобытная часть ее существа словно распознала что-то в его медленной чувственной улыбке. Словно уже тогда знала, что произойдет дальше.

Адреналин ударяет в голову, и Кейт закрывает глаза.

Затем делает глубокий вдох и прислушивается. Если бы она была в их квартире, то услышала бы шум транспорта, смех выпивающих после работы возле паба на углу, рокот самолета над головой. Двойные стекла их модной высотки в Хокстоне не могли скрыть звуковой ландшафт Лондона – гул восьми миллионов жизней.

Но здесь нет ни машин, ни проносящихся над головой самолетов, ни отдаленного гудения соседского телевизора. Здесь есть только… тишина. Кейт и сама не знает, приятно ли ей или жутковато. Если напрячь слух, ей кажется, она различает журчание ручья вдалеке, шорох растительности, потревоженной местной ночной фауной. Гусеницы, горностаи, совы. Хотя, конечно, это невозможно. Она раздвигает выцветшие шторы, убеждаясь, что окно закрыто наглухо. У нее не настолько хороший слух. Она просто воображает все эти звуки, как в детстве.

– Хватит витать в облаках, – обычно говорили родители, когда она в очередной раз уходила в свои фантазии. – Спускайся и принимайся за домашние задания!

Но она никогда не слушалась.

Где бы они ни были, она всегда отвлекалась… на мелькнувшего розовым червячка в песочнице на детской площадке, на прыгающую по веткам белку в Хампстед-Хите. На птиц, свивших гнездо на карнизе их дома.

Если бы только она послушалась.

Когда это случилось, ей было девять. Обычным летним утром – уже парило от жары – отец провожал ее в школу. Они шли обычным маршрутом, по тенечку – дорожка вилась между пышными дубами, листья которых отливали светло-зеленым. Когда они подошли к пешеходному переходу, отец взял ее за руку, напоминая, что нужно посмотреть в обе стороны и особенно внимательно на слепую зону слева, где дорога резко изгибалась.

Они уже были на середине дороги, когда ее заставил обернуться зов птицы, затронув какую-то странную, сокровенную часть ее существа. Судя по хриплому карканью, это была ворона – Кейт уже научилась различать по голосам большинство птиц в саду у родителей, и вороны были ее любимыми птицами. В их хитрых голосах и темных светящихся глазах было что-то разумное, почти человеческое.

Повернувшись, Кейт вгляделась в кроны деревьев, выстроившихся вдоль дороги позади них. И – вот оно – бархатистый черный, ярко выделяющийся на фоне нежной зелени и голубизны июньского дня. Ворона, как она и подумала. Вырвав руку из отцовской руки, она побежала к птице, наблюдая, как та взлетает.

Дорогу пересекла тень. Послышался рев, а затем из-за угла появилось чудовище с красной чешуей и серебряными зубами – она притворялась, что не верит в таких, потому что уже большая, – и бросилось прямо на нее.

Отец подоспел как раз вовремя. Он вытолкнул ее на травянистую обочину. А затем раздался звук, похожий на звук разрывающейся бумаги, будто воздух разорвали пополам. А Кейт потрясенно смотрела, как чудовище впивается в отца.

Сначала медленно, затем все быстрее, он упал.

Позже, когда прибыли службы спасения: две машины «Скорой помощи» и полицейская машина – конвой смерти, – Кейт заметила на асфальте что-то золотое.

Это была брошь-пчелка, которую она всегда носила с собой в кармане. Должно быть, она выпала, когда отец оттолкнул ее, спасая от чудовища – чудовища, которое, теперь она это знала, было просто машиной, с облупившейся красной краской и ржавой решеткой радиатора. Кейт огляделась и увидела водителя: щуплый мужчина рыдал на заднем сиденье одной из машин «Скорой помощи».

В другую машину загружали носилки с чем-то черным и блестящим. Она не сразу осознала, что на этих носилках ее отец и что она больше никогда не увидит ни его улыбку, ни морщинки вокруг глаз. Его больше нет.

«Я убила своего папу, – подумала она. – Я чудовище».

Она подняла брошь и повертела ее в руках. На месте выпавших камушков были уродливые дырки, будто щели от выпавших зубов. Одно крылышко помялось.

Она положила брошь обратно в карман, как напоминание о том, что натворила.

С того дня она держалась подальше от белок и червяков, от леса и садов. Особенно она избегала птиц. Природа – и то сияющее восхищение, которое она разжигала в Кейт, – была слишком опасна.

Кейт была слишком опасна.

Восхищение обернулось страхом, и она спряталась внутри себя, будто за стеклом. Точно как бабушкина сколопендра. И никого не впускала.

Пока не встретила Саймона.

Кейт в коттедже сглатывает слезы. Горло пересохло и сжалось. Она не помнит, когда пила в последний раз: ей необходимо выпить воды или еще чего-нибудь. Лучше водки, но в бабушкиных запасах алкоголя, теснящихся в кухонном буфете вместе с банками растворимого кофе и протеиновой смеси, нет ничего настолько обывательского, на этикетках сплошь незнакомые слова: арак, сливовица, соджу. Кейт даже не может опознать языки. И вообще, она не уверена, что это хорошая идея. Она вспоминает шардоне, которое отдавало гнилью. Ей нужно принять решение по поводу ребенка, и это давит на нее.

Очертания кухни выступают из мрака за секунду до того, как она включает свет. Она отводит глаза от свисающей с потолка паутины и поворачивается к раковине, примечая сколы на эмали.

Она берет кружку с подоконника и нечаянно задевает костяшками пальцев банку из-под варенья, полную перьев. Нежно-белых, рыжевато-красных. Самое большое – блестящее, иссиня-черное. Присмотревшись, она замечает, что перо испещрено белыми крапинками, будто его макнули в снег. Как у вороны из камина – теперь Кейт понимает, что на перьях у нее была вовсе не зола, а такие же крапинки. Может быть, это результат какой-то болезни, которой страдают здешние вороны? От этой мысли шевелятся волосы на затылке. Кейт включает кран и глотает воду, словно вода может очистить ее изнутри.

После она находит момент, чтобы выглянуть в окно. Полная луна видна настолько отчетливо, что Кейт может различить гребни и впадины кратеров. Луна изливает желтый свет на заросший сад, приземляясь на листья растений, на ветви дубов и платанов. Кейт вглядывается в деревья, гадая, сколько им лет, и вдруг замечает, что они… движутся.

Она чувствует, как сердце гулко бьется в ушах. Она едва может дышать: паника накрывает ее с головой. И в этот момент черные фигуры – ей кажется, что их сотни, – одновременно отделяются от деревьев, как будто какой-то кукловод дернул за ниточки. Силуэты на фоне луны.

Птицы.

7

Альта

Стражники отвели меня по узкой каменной лестнице в темницу. И если замок проглотил меня, так теперь я была у него во чреве; здесь было еще темнее, чем в том месте, где меня держали в деревне.

Желудок разрывался между голодом и болью, жажда когтями раздирала горло. Сердце сжалось при виде тяжелой деревянной двери. Я уже очень ослабла. Я не знала, сколько еще протяну.

Но в этот раз, прежде чем запереть, мне дали тонкое одеяло, горшок и кувшин с водой. И еще черствую краюху хлеба, которую я медленно съела, откусывая крошечные кусочки и тщательно прожевывая их, пока слюна не наполняла рот.

Только когда я наелась досыта и мой сократившийся желудок свело судорогой, я обратила внимание на то, что меня окружало. Мне не дали свечей, но высоко наверху была маленькая решетка, сквозь которую пробивались последние отблески угасающего дня.

Каменные стены были холодными на ощупь, и когда я отняла от них пальцы, они были влажными. Откуда-то доносился звук падающих капель, отзываясь предупреждающим эхом.

Солома под ногами была сырой и заплесневевшей, сладковатый запах гнили смешивался с застарелой вонью мочи. Чувствовался еще какой-то запах. Я подумала о всех тех, кого здесь держали прежде меня, как они все бледнели, будто грибы в темноте, ожидая приговора. Запах их страха – вот что я чувствовала, он словно пропитал воздух, просочился в камни.

Страх гудел во мне, придавая сил сделать то, что я должна была сделать.

Я задрала сорочку так, что голый живот почувствовал прохладу воздуха. Затем, стиснув зубы, я принялась отрывать, расцарапывая ногтями, крошечный шарик плоти под грудной клеткой. Под сердцем.

Когда я была уверена, что больше не могу терпеть боль, я почувствовала, что плоть отделилась; побежала густая влажная кровь, воздух наполнился ее сладковатым привкусом. Я пожалела, что под рукой нет меда или тимьяна, чтобы сделать примочку для раны; что ж, я обошлась водой из кувшина. Как смогла, я промыла рану, а потом легла и натянула на себя одеяло. Солома мало защищала от каменного пола, и мои ребра заныли от холода.

Только тогда я позволила себе подумать о доме: о своих комнатках, опрятных и светлых, с банками и склянками; о мотыльках, танцующих по вечерам вокруг моих свечей. О саде за домом. Сердце болело при мысли о растениях и цветах, о моей любимой нянюшке козе, что давала мне молоко и уют, о платане, укрывавшем меня своими ветвями. Впервые с тех пор, как меня оторвали от моей постели, я позволила себе разрыдаться. Могу ли я умереть от одиночества, прежде чем меня повесят? Но в этот момент что-то коснулось моей кожи, очень нежно, как поцелуй. Паук – его лапки и хелицеры отливали голубым в тусклом лунном свете. Мой новый друг, вскарабкавшись по волосам, заполз в ложбинку между шеей и плечом. Я поблагодарила его за то, что он здесь; он поднял мой дух даже сильнее, чем хлеб и вода.

Сквозь решетку проникал лунный луч; я смотрела на его танец и думала, кто же будет свидетельствовать против меня завтра. А потом я подумала о Грейс.

Я была уверена, что вовсе не засну. Но скрип открываемой двери разбудил меня, как мне показалось, сразу, едва эта мысль покинула мою голову. Паук сбежал от света факела, а мое сердце сжалось при виде мужчины в ливрее Ланкастера. Он сказал, что суд скоро начнется. Мне нужно привести себя в приличный вид.

Он подал мне длинное платье, сшитое из грубой ткани и пахнущее потом. Мне не хотелось думать о том, кто носил его до меня и где они сейчас. Я поморщилась, когда жесткая ткань коснулась моей раны, но когда мужчина вернулся, я была рада, что на мне нормальное платье, пусть и сшитое грубо. Мне бы хотелось, чтобы у меня был чепец, или что-то, чтобы я могла прибрать волосы, потому что они падали мне на лицо, сбившись в колтуны. Усугубляя мой стыд.

Мама всегда говорила мне, что чистота вызывает уважение, а уважение порой стоит больше, чем все королевское золото, и для нас это особенно важно, потому что нам достается так мало и того, и другого. Мы тщательно мылись каждую неделю. Даже в самый разгар лета от нас, женщин рода Вейворд, пахло не застарелым потом, а лавандой, сохранявшей нашу чистоту. Как бы мне хотелось, чтобы у меня сейчас была лаванда. Но все, что у меня было, – только мой разум, притупленный отсутствием нормальной пищи и сна.

На время недолгого пути из темницы в зал суда сопровождающий надел на меня кандалы. Я заставила себя не вздрогнуть, когда холодный металл коснулся моей кожи, и высоко держала голову, пока мы поднимались к залу суда.

Обвинитель встал со своего места и направился в сторону скамьи, на которой сидели судьи. Звук его шагов по дощатому полу пробудил во мне страх, и я дрожала в жуткой тишине, прежде чем он заговорил.

И все же я оказалась не готова к тем ужасным словам, что он произнес. Его бледные глаза полыхали, когда он объявил меня опасной, коварной ведьмой, пособницей самого Сатаны. По его словам, я применила дьявольское колдовство и чародейство, чтобы лишить жизни господина Джона Милберна, который был невинным и богобоязненным йоменом. Он говорил, и его голос становился все громче, пока не начал отзываться в моем черепе похоронным колоколом.

Он повернулся и плюнул в меня завершающими словами.

– Я убежден, – сказал он, – что господа присяжные, в чьих руках жизнь и смерть, вынесут вердикт, которого ты заслуживаешь. Виновна.

И добавил, обращаясь к суду:

– Я вызываю первого свидетеля для дачи показаний против обвиняемой.

Кровь застучала у меня в ушах, когда я увидела, кого привела стража.

Грейс Милберн.

8

Вайолет

Вайолет вела себя как нельзя лучше.

Всю неделю она была сосредоточена и прилежна на уроках. Мисс Пул была в восторге от того, что она наконец усвоила предпрошедшее время во французском, и назвала ее рисунок вазы с ирисами превосходным. Вайолет считала, что эти синие цветы – с увядшими головками и поникшими листьями – похожи на трупы. Их сорвала мисс Пул. Вайолет не стала бы срывать цветы, ломать их стебли, просто чтобы посмотреть на них. Но она держала рот на замке и постаралась изобразить подобие ирисов как можно лучше.

Она даже худо-бедно, но поработала над шелковой сорочкой: мисс Пул настаивала, чтобы она сшила ее как часть будущего «приданого». (Вайолет никак не могла взять в толк, зачем это нужно. Няня Меткалф – единственная, кто вообще видел ее в «комбинации», как няня ее называла по старинке, и Вайолет не собиралась это менять).

Твердо решив избежать пансиона, она уже две недели вовсе не выходила из дома. Целых две недели ее кожи не касалось ни одно насекомое. Две недели она не забиралась на свой любимый бук; две недели, как она собрала с подоконника свои сокровища (раковину улитки, кокон бабочки, мохнатый буковый орех) и спрятала их под кровать. Она начала просить мисс Пул закрывать окна – несмотря на то, что в комнате для занятий становилось так жарко, что над губой выступал пот, – потому что она не могла вынести звуков, доносящихся из долины. Ей было мучительно жужжание пчел; стрекотание белки пронзало ей сердце.

Но постепенно звуки утихли. Она была рада этому.

Казалось, что даже Золотце потерял к ней интерес. Обычно по ночам она слышала легкое пощелкивание его лапок, когда он выбирался из шляпной коробки и сновал туда-сюда по комнате – порой, проснувшись, она обнаруживала, что он пристроился у нее в волосах, – но теперь осталась только тишина. Она переживала, что он умер, но не могла заставить себя посмотреть.

Время, свободное от того, что мисс Пул называла ее «совершенствованием», Вайолет в основном проводила в постели, с задернутыми шторами, потея от удушливой жары. Миссис Киркби начала носить ей в комнату подносы: сперва с мастерски испеченными фруктовыми пирогами и тортами с башенками из крема, а потом, когда все это так и осталось нетронутым, миски с безвкусными детскими пюре. Как-то после обеда няня Меткалф даже зашла к ней в комнату и спросила, не почитать ли ей вслух, чего не случалось с тех пор, как Вайолет была маленькой.

– Ты любила ту книгу со сказками, – сказала она. – Братья Слим, или вроде…

– Гримм. Братья Гримм, – сказала Вайолет. Она действительно любила эти сказки, хотя няня Меткалф и коверкала половину слов. – Я уже слишком большая для этого, нянюшка.

Вайолет отвернулась лицом к стене. На цветочных обоях виднелся отблеск золотистого света.

Она услышала шелест платья няни Меткалф, когда та наклонилась над кроватью.

– Может, тебе нужно…

– Нянюшка, задерни, пожалуйста, шторы поплотнее, – попросила Вайолет, пресекая так и не прозвучавший вопрос.

– Хорошо, мисс Вайолет, – сказала она. – Если вы уверены.

Вайолет прикусила губу. Ей просто нужно пережить визит этого родственника. Она должна показать Отцу, что нет необходимости отсылать ее в какую-то душную старую школу. Тогда она снова сможет гулять. А до тех пор ей просто необходимо, чтобы ее оставили в покое.

Тем вечером, дрейфуя между сном и явью, Вайолет услышала за дверью тихий разговор няни Меткалф и миссис Киркби. Миссис Киркби пришла забрать очередной поднос с нетронутой едой.

– Ни разу не видела, чтобы кто-то вот так слег в постель, когда нет признаков болезни, – сказала няня Меткалф. – Но я ничего такого не нахожу. Ни лихорадки, ни сыпи…

– Я видела, – сказала миссис Киркби. – Покойная хозяйка вот так слегла незадолго до конца.

– Но почему? Из-за нервов?

– Так сказал доктор Рэдклифф. Хозяин тогда обратился к нему впервые, при условии, что тот будет держать рот на замке.

– Он смог понять, что вызвало это расстройство?

– В этом не было необходимости. Мы все и так знали причину. Особенно после того, что случилось потом.

Возможно, там они смогут что – то сделать, чтобы ты не стала такой же, как она.

На следующий день, когда вялая Вайолет сидела с мисс Пул за вышивкой, в классную комнату неожиданно ворвалась няня Меткалф.

– Хозяин хочет, чтобы мисс Вайолет вышла на воздух, – сказала она.

Мисс Пул посмотрела на часы; нахмуренные брови усилили ее сходство с рептилией.

– Но мы только начали урок вышивания, – возразила она.

– Приказ хозяина, – ответила няня Меткалф.

– Я бы предпочла остаться, – сказала Вайолет, глядя вниз на пальцы, держащие канву. Руки, как и она сама, побледнели от недостатка солнца. Ногти были в пятнышках и такие тонкие, что, казалось, вот-вот вовсе исчезнут. Интересно, подумала Вайолет, можно ли умереть от тоски?

– Что ж, Вайолет, если этого хочет твой отец, вероятно, ты должна пойти, – сказала мисс Пул. – Но ты можешь продолжить вышивку после ужина. Я очень рада твоему энтузиазму. Где же раньше пряталась эта Вайолет?

Пока они гуляли по саду, няня Меткалф взяла ее под руку. Сад пестрел яркими цветами: голубые колосья гиацинтов, мясистые венчики рододендрона – настолько яркие, что Вайолет перевела взгляд на свои ноги в кожаных брогах.

– Разве не славно погулять, послушать, как поют птицы? – сказала няня Меткалф.

– Да, – сказала Вайолет, – славно.

Но она не слышала птиц. Она вообще почти ничего не слышала, кроме голоса няни Меткалф. Как будто ее уши заткнули ватой.

Мимо пролетела бабочка. Вайолет по привычке вытянула руку, но вместо того, чтобы примоститься на ее ладони, бабочка полетела дальше, будто бы Вайолет вовсе не было.

– Твой отец желает, чтобы сегодня вечером ты поужинала внизу, в столовой, вместе с ним и Грэмом, – сказала няня Меткалф.

– Очень хорошо, – выдавила Вайолет, провожая бабочку взглядом, пока та не превратилась в едва видимую белую точку.

– Няня, – сказала она и замолчала, пытаясь сформулировать вопрос, который беспокоил ее последние дни, – с моей мамой было что-то не так?

– С твоей мамой? Не знаю, с чего ты взяла. Вайолет, я тебе уже говорила и скажу снова: я едва знала ее светлость, упокой господь ее душу.

Но Вайолет заметила, что щеки у няни Меткалф покраснели.

– А… что насчет меня? Со мной что-то не так?

– Ну-ка, дитя, – няня Меткалф повернулась и посмотрела на нее, – откуда у тебя подобные мысли?

– Просто Отец сказал кое-что. И мне не разрешается ходить в деревню, а Грэму можно. И – кроме этого кузена – к нам никто никогда не приезжал.

В романах, насколько уяснила Вайолет, люди всегда приезжают друг к другу в гости. И в округе точно хватает семей со сходным положением в обществе, которые могли бы быть расположены к дружбе. К примеру, барон Сеймур жил всего в тридцати милях от Ортон-холла и у него были сын и дочь того же возраста, что Грэм и Вайолет. Однажды она нашла их в потрепанном отцовском экземпляре «Генеалогий Берка»[4].

– Ох, твой отец просто излишне опекает тебя, вот и все. Не обращай внимания на его слова. А теперь нам лучше вернуться, чтобы ты успела принять ванну.

От этих слов Вайолет почувствовала себя такой маленькой, словно ей было шесть, а не шестнадцать.

Перед ужином Вайолет не расчесалась и надела свое самое нелюбимое оранжевое льняное платье в клетку, которое совершенно ей не шло. Она знала, что выглядит в нем бледной и осунувшейся, но ей было все равно.

Миссис Киркби поставила на стол съежившийся кусок жареной баранины. Вайолет ненавидела баранину, но из нотаций отца знала, что это счастье, что она у них вообще есть. И все же она старалась не представлять себе нежную как облако овцу, отдавшую свою жизнь, чтобы им было что есть.

Она посмотрела на тарелку. Мясо было бугристым и серым. До войны Отец ни за что не стал бы есть такое. Из куска вытекала водянистая кровь, окрашивая картошку розовым. Ей показалось, что ее сейчас стошнит.

Она положила нож и вилку прежде, чем обнаружила, что Отец наблюдает за ней. В уголке его нахмуренного рта дрожала капелька подливки.

– Ешь, девочка, – сказал он. – Бери пример со своего брата.

Грэм, чья тарелка была уже наполовину пуста, покраснел. Отец добавил себе еще подливки.

– Вы помните, – начал он, – что завтра к нам приезжает ваш кузен Фредерик. Он офицер Восьмой армии, воюет в Тобруке, а сейчас у него отпуск. Ты знаешь, где находится Тобрук, Грэм?

– Нет, Отец, – ответил Грэм.

– Это в Ливии, – пояснил Отец, прежде чем снова набить рот. Когда он говорил, Вайолет могла видеть застрявшие у него в зубах ниточки мяса. Рвота снова подкатила к горлу. Она перевела взгляд на картину, висевшую на стене за его спиной – портрет давно почившего виконта, властно взирающего на нее из восемнадцатого века.

– Богом забытое место, – продолжил Отец, – сплошные дикари. – Он покачал головой. Вайолет вздрогнула, почувствовав, как что-то коснулось ее ноги. Притворившись, что у нее упала салфетка, она заглянула под стол, как раз чтобы увидеть, как Отец отгоняет Сесила пинком под зад. – Эти презренные итальяшки сами не знают, что там делают. Они и с одной дюной управиться не смогли бы.

Горничная Пенни принялась собирать тарелки, чтобы освободить место для пудинга. «Итонская путаница», любимый десерт Отца – тот никогда не упускал возможности напомнить Грэму, что он не оправдал ожиданий и не последовал в Итон по отцовским стопам. (Грэм не поступил в Итон. Он приехал на каникулы из Харроу.)

– Ваш кузен, – продолжил Отец, – каждый день рискует жизнью, сражаясь за свою страну. Я ожидаю, что вы будете относиться к нему с величайшим уважением, когда он приедет. Вам понятно, дети?

– Да, Отец, – сказал Грэм.

– Да, – сказала Вайолет.

– Вайолет, – сказал Отец, – ты не будешь прятаться в своей спальне. Подобная леность неуважительна по отношению к солдатам, ведущим тяжелые бои за Короля и нашу страну, и не подобает женщине. Я ожидаю, что ты будешь поддерживать радостную атмосферу в Ортон-холле и будешь любезна со своим кузеном. Понятно?

– Да, – ответила она.

– Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили, – сказал он.

– Да, Отец.

После ужина Вайолет завершила урок рукоделия с мисс Пул. Когда они закончили, Вайолет некоторое время посидела, с тоской глядя в окно. Для семи вечера было очень светло. Обычно подобные вечера она проводила в саду, чаще всего сидя под своим буком с какой-нибудь книжкой; или же спускалась к ручью и рисовала похожие на белую пену плюмажи дягиля, который рос на берегу.

Но поскольку ее добровольное заключение все еще было в силе, ей ничего не оставалось, кроме как подняться к себе в спальню. Путь к лестнице лежал мимо библиотеки. Возможно, ей стоило попытаться почитать на ночь. Она зашла в библиотеку и с самой нижней полки в углу достала книгу в красном кожаном переплете с золотым тиснением на обложке: «Детские и семейные сказки» братьев Гримм.

Она сунула книгу под мышку, поднялась в спальню и обнаружила на покрывале стеклянную баночку, сверкавшую в лучах заходящего солнца. Внутри что-то шевелилось.

Это была стрекоза-красотка. Тот, кто ее поймал, проделал дырки в крышке баночки и перетянул ее зеленой лентой с неуклюже завязанным бантом. Под лентой была записка. Развернув ее, Вайолет обнаружила, что она от Грэма.

«Дорогая Вайолет, – написал Грэм аккуратным почерком ученика Харроу. – Выздоравливай скорее. С наилучшими пожеланиями, твой брат Грэм». Вайолет улыбнулась. Именно так мог бы поступить прежний Грэм.

Она открыла банку, надеясь, что насекомое сядет ей на руку. Но вместо этого красотка быстро полетела к окну, словно боялась ее. Вайолет показалось, что летела она почти бесшумно. Открыв окно, Вайолет выпустила красотку наружу и тут же снова его закрыла. Мимолетное счастье от подарка Грэма испарилось.

Она задернула плотные шторы, оставив розовый закат по ту сторону; затем включила прикроватную лампу и легла в постель.

Пыль посыпалась со страниц, когда она наугад открыла книгу, попав на «Жениха-разбойника».

Это была ужасная сказка, гораздо ужаснее, чем она помнила. Некий человек так отчаялся выдать замуж свою дочь, что обручил ее с убийцей. Единственное, что ее спасло, – это хитрость, на которую она пошла с помощью старой ведьмы. В конце концов жениха казнили вместе с его бандой разбойников. Вайолет подумала, что так им и надо.

Отложив книгу, она сняла ожерелье и, потянувшись, положила его на комод, стоявший рядом с кроватью. И не сдержала вздоха: шорох и звон свидетельствовали, что ожерелье соскользнуло на пол. Вайолет свесилась с кровати, но не смогла разглядеть блеск золота; возможно, оно закатилось под кровать. Чертыхаясь, она выбралась из кровати и скрючилась на полу, пытаясь нащупать ожерелье. Но ее пальцы нашли только пыль. Может быть, каким-то образом, оно упало за комод? Ей следовало быть аккуратнее. При мысли, что она могла потерять ожерелье, у нее защемило сердце. Это правда – няня Меткалф не раз говорила об этом, – что оно довольно уродливо: неправильной формы, почерневшее от времени. Но это все, что осталось у нее от матери.

Кряхтя от напряжения, Вайолет отодвинула комод, передернувшись от скрежета, с которым тот проехался по половицам. Она выдохнула, заметив ожерелье, припорошенное пылью. Она уже не помнила, когда в последний раз ее комнату убирали как следует: Пенни, их горничная, только наскоро смахивала пыль раз в неделю. Чувство вины кольнуло Вайолет. Она знала, что Пенни побаивается ее с тех пор, как Вайолет убедила ее заглянуть в шляпную коробку. Ей просто хотелось показать Пенни прекрасные золотые полоски на лапках Золотца. Она никак не могла предположить, что их горничная, как выяснилось, ужасно боится пауков и упадет в обморок.

Наклонившись, Вайолет достала ожерелье и уже собиралась задвинуть комод обратно, как вдруг что-то заметила. На стене виднелась буква, выцарапанная на белой краске обшивки, наполовину спрятанная под слоем пыли. Это была буква «В» – та же самая, что была выгравирована на кулоне у нее в руке. Аккуратно очистив стену от пыли, она обнаружила и другие буквы; было похоже, будто их старательно прокорябали булавкой или – она вздрогнула – ногтем. Буквы складывались в слово, которое отчего-то казалось родным и знакомым, будто давно забытый друг, но Вайолет не могла припомнить, чтобы видела его раньше.

Вейворд.

9

Кейт

Кейт хватает сумку и бежит к машине.

В зеркале заднего вида она видит, что птицы – наверное, вороны – поднимаются все выше и выше, выше желтой, словно кость, луны; вечер словно мерцает от их криков.

– Не смотри, не смотри, – твердит она себе, выдыхая облачка пара: в непрогретой машине холодно. Ладони вспотели и стали скользкими, и ей приходится вытереть их о джинсы, чтобы суметь повернуть ключ в замке зажигания. Двигатель оживает, и она задним ходом выезжает на дорогу; сердце гулко стучит.

Здесь нет уличных фонарей, и она включает дальний свет, спеша преодолеть извилистую дорогу. Она еле может дышать, пальцы впились в руль, будто когти. На каждом повороте ей мнится, что вот-вот фары выхватят что-то пугающее и потустороннее.

Она доезжает до выезда на трассу. Если не останавливаться, к утру она вернется в Лондон. Но куда ей податься в Лондоне? Обратно в их квартиру? Глядя на сигнальный столбик на автостраде, она вспоминает, что случилось в первый раз.

В первый раз, когда она попыталась уйти.

Это произошло вскоре после того, как они стали жить вместе. Очередной спор насчет ее работы в детском издательстве – он хотел, чтобы она уволилась, говорил, что она не справляется со стрессом. У нее случилась паническая атака на работе, во время еженедельного совещания по издательским планам. Саймон забрал ее и привез домой, а затем сел напротив нее в их гостиной на фоне бликующего окна, освещенный солнцем, словно какой-то ужасный ангел. Он забросал ее аргументами: она не справляется, у него нет времени с этим разбираться, и ей вообще нет смысла работать, учитывая, сколько он зарабатывает. И вообще это бесполезная работа – какая польза от кучки женщин и их болтовни про детские сказки? Кроме того, у нее явно получается не очень – в конце концов, она не приносит даже четверти его зарплаты.

Именно последние слова словно разожгли в ней какой-то давно забытый огонь. И она посмотрела ему прямо в глаза и сказала то, что не смогла сказать коллегам, которые любезно принесли ей салфетки и чашку чая, пока она приходила в себя за своим столом.

Проблема не в работе, а в Саймоне. Его лицо потемнело. На мгновение он застыл, и у Кейт перехватило дыхание. Затем, не говоря ни слова, он швырнул в нее чашку с кофе. Она успела отвернуть лицо, но кипяток выплеснулся на левую руку, оставив розовую полоску ошпаренной кожи.

Это был первый раз, когда он намеренно причинил ей физическую боль. На обожженном месте потом остался шрам.

Тем вечером, пока она собирала свои вещи, он умолял ее не уходить, просил прощения, говорил, что такого больше не повторится, что он не сможет жить без нее. Даже тогда она колебалась.

Но когда приехало такси, она села в него. Это было правильно, не так ли? Ведь она вроде бы была образованной, уважающей себя женщиной. Она просто не могла остаться.

Гостиница находилась в Камдене, вспомнила она, – единственный вариант, который ей удалось найти (и позволить себе) настолько быстро; в номере было холодно и пахло старым мышиным пометом. Окно выходило на улицу и дребезжало от каждого проезжавшего мимо автомобиля. Она так и не заснула до утра, пролежав на кровати, глядя, как пробегает свет от фар по потолку, слушая вибрацию сообщений с извинениями, чувствуя, как пульсирует обожженная кожа.

На следующий день она позвонила на работу, сказать, что заболела, и весь день слонялась по рынкам, вглядывалась в маслянистые глубины канала в поисках решимости.

На вторую ночь она решила уйти от него. Но затем пришло голосовое.

– Кейт, – рыдал он в трубку, – я так сожалею, что мы поссорились. Пожалуйста, вернись. Я не могу жить без тебя… Я не могу… Ты нужна мне, Кейт. Пожалуйста. Я… Я наглотался таблеток…

Ее решимость мгновенно испарилась. Она просто не могла это сделать. Она не могла позволить еще кому-то умереть из-за нее.

Она набрала 999. Убедившись, что «Скорая» в пути, сразу же вызвала такси. Обратно она ехала, уставившись невидящим взором в окно, и аккуратная линия потемневших и блестящих от дождя домов сменялась картинками из ее детских кошмаров. Взмахи черных крыльев. Блестящий от крови асфальт.

Я – чудовище.

Что, если она опоздала?

Когда она добралась, на их улице была припаркована желтая машина «Скорой помощи». В лифте она едва могла дышать, кляня его за вынужденную задержку, пока он медленно поднимался на нужный этаж.

Входная дверь в их квартиру была открыта. Саймон сидел на диване в пижаме, рядом с ним две женщины – врачи «Скорой помощи»; пузырьки с таблетками поблескивали на кофейном столике. Невскрытые. В животе у Кейт похолодело.

Саймон не принял таблетки. Он солгал.

Она посмотрела на него. Он увидел ее, и слезы покатились по его щекам.

– Кейт, прости меня, – сказал он, и плечи его затряслись. – Я просто… Я так боялся, что ты никогда не вернешься.

Врачи «Скорой» не заметили ожогов на руке Кейт. Она проводила их, обещая набрать 999, если Саймон проявит еще какие-нибудь признаки мыслей о суициде, согласившись не оставлять его одного и проследить за тем, чтобы он обратился в местную службу психологической помощи. Затем она осторожно закрыла за ними дверь.

Саймон встал с дивана и подошел к ней сзади так близко, что она почувствовала его дыхание на своем затылке. Вместе они стояли и слушали, как спускается лифт.

– Мне так жаль, что я ушла, – сказала Кейт, не оборачиваясь. – Пожалуйста, пообещай мне, что ты никогда не станешь вредить себе и снова не наделаешь каких-нибудь глупостей.

Глупостей.

Как только Кейт произнесла это слово, она сразу поняла, что совершила ошибку.

– Глупостей? – спросил Саймон, не повышая голоса. А затем крепко схватил ее за шею и припечатал к стене.

На следующий день она уволилась из издательства, отказавшись тем самым не только от собственной зарплаты и понимания, кто она как личность, но и от самой сильной связи с внешним миром. От общения с женщинами, рядом с которыми она чувствовала себя ценной и умной, а не просто подружкой Саймона, его игрушкой.

Кейт выключает поворотник. Она думает о клетках, которые соединяются внутри нее, и на нее накатывает тошнота. Если она вернется… и если он узнает о ребенке… он никогда не отпустит ее.

Она разворачивает машину.

На следующее утро Кейт идет в деревню за припасами.

Ранняя весна, воздух еще прохладный, пахнет влажной листвой и молодой зеленью. Кейт захлопывает дверь, и тут же со старого дуба в палисаднике срывается стайка ласточек. Кейт вздрагивает, а потом, взяв себя в руки, наблюдает, как они кружат в голубом небе. До деревни всего две мили. Она убеждает себя, что это будет прогулка для бодрости. Может быть, она даже получит от нее удовольствие.

Она идет по дорожке, окаймленной живой изгородью с незнакомыми белыми цветами, напоминающими ей морскую пену. Каркает ворона, и ее сердце начинает биться чаще. Кейт смотрит вверх, задрав голову так, что она начинает кружиться. Ничего. Просто узор ветвей на фоне безоблачного неба; крошечные зеленые листочки трепещут на ветру. Она идет дальше, мимо старого фермерского дома с провалившейся крышей. На окрестных полях блеют овцы.

В Кроус-Бек, кажется, ничего не менялось несколько столетий: единственные признаки современности – телефонная будка «Бритиш Телеком» и автобусная остановка. Она проходит деревенскую лужайку[5] с древним колодцем и еще одним строением: небольшой каменной коробкой с тяжелой железной дверью. Наверное, когда-то здесь была деревенская тюрьма. Кейт представляет, каково это – быть заключенным в такое маленькое пространство в ожидании приговора, и ее передергивает.

За лужайкой – мощеная площадь, окаймленная зданиями – каменными домами вперемешку с деревянными, некоторые дома будто сгорбились под выпирающими тюдоровскими фронтонами. Часть зданий – магазины: овощная и мясная лавки, почта. Медицинский центр. Вдалеке виднеется церковный шпиль, отливающий красным на солнце.

Возле овощной лавки она медлит, не решаясь войти. В животе все сжимается – в последний раз она сама ходила за продуктами… даже не помнит когда. Им доставляли продукты по воскресеньям: Саймон заказывал их у элитного поставщика. Она пытается успокоить учащенное дыхание мыслью о том, что на этот раз сможет купить все, что захочет.

Деревянные столы у входа завалены свежими фруктами и овощами. Яблоки – ряд за рядом, воздух пропитан их древесным ароматом. Морковь, наполовину скрытая под огромными листьями салата, бледные груды капусты.

В магазине только один покупатель – женщина средних лет с огненно-рыжими волосами и в броском розовом свитере. Проходя мимо, Кейт улыбается ей и едва не задыхается от сильного запаха масла пачули. Женщина улыбается в ответ, и Кейт поспешно отворачивается, тщательно изучая упаковку мюсли. Когда женщина уходит, весело попрощавшись с продавщицей, она чувствует облегчение.

Кейт наполняет корзину: хлеб, масло, кофе. Потом смотрит, что положила. Она автоматически выбрала кофе любимой марки Саймона. Кейт ставит его обратно на полку и берет другой.

Она невнятно здоровается с сухопарой продавщицей, понимая, что этого взаимодействия ей не избежать.

– Не видела вас раньше в наших краях, – говорит женщина, проводя сканером по банке с растворимым кофе. На ее подбородке Кейт замечает волосок и неожиданно понимает, что не знает, куда девать глаза. Вся кожа покрывается мурашками. Кейт вдруг ужасно смущается того, как одета: ее топ и брюки слишком обтягивающие, слишком откровенные. Саймону нравилось выставлять ее напоказ в таком виде. Демонстрировать.

– Э-э… Я только что переехала, – отвечает Кейт. – Из Лондона.

Женщина хмурится, поэтому Кейт объясняет, что унаследовала домик от родственницы.

– А, вы имеете в виду коттедж Вейворд? В котором жила Вайолет Эйрс?

– Да, я ее внучатая племянница.

– Не знала, что у нее были родственники на этом свете, – говорит продавщица. – Думала, все Эйрсы и Вейворды почили. Конечно, кроме старого виконта в поместье, у которого не все дома.

– Не все, – говорит Кейт, выдавив улыбку, – я Эйрс. Простите, вы сказали «Вейворды»? Я не знала, что это фамилия. Я думала, это просто название коттеджа.

– Фамилия, причем тоже давнишняя, – отвечает продавщица, проверяя пакет молока, – в глубине веков начало берет.

Похоже, она думает, что Эйрсы и Вейворды – каким-то образом родственники. Наверное, она ошибается. Тетя Вайолет тоже была Эйрс и родилась в Ортон-холле. Она, должно быть, купила коттедж Вейворд после того, как покинула дом. После того, как ее лишили наследства.

– Карта или наличные?

– Наличные, – доставая деньги из-под подкладки сумочки, Кейт чувствует на себе взгляд продавщицы. Ее снова посещает чувство, что она вся на виду. Она вспыхивает, гадая, насколько все очевидно. Что она убегает от чего-то. От кого-то.

– Все у тебя будет хорошо, милая, – говорит продавщица, будто прочитав мысли Кейт, и протягивает сдачу. – В конце концов, это у тебя в крови.

На обратной дороге Кейт гадает, что бы это значило.

Кейт ищет бумаги Вайолет, какую-то связь с Вейвордами, ищет повсюду. В ящиках прикроватной тумбочки, в огромном шкафу. Открыв шкаф, она на мгновение замирает, вдыхая запах нафталина и лаванды. Одежда бабушки очень странная, такие вещи можно встретить на благотворительной ярмарке: цветные теплые жилетки, льняные туники, расшитая бисером накидка, отливающая перламутром, будто панцирь жука. Крупные бусы каскадом спускаются с внутренней стороны дверцы, звеня о старое потертое зеркало.

Она не может оторваться от накидки, завороженная тем, как на ней играет свет. Она осторожно проводит кончиками пальцев, ощущая прохладные стеклянные бусины. Затем снимает ее с вешалки и накидывает на плечи. В зеркале отражается какая-то другая Кейт: темный блеск накидки придает ее глазам какую-то незнакомую жесткость.

Стыд опаляет щеки. Она наряжается, будто ребенок. Кейт снимает накидку, поспешно отправляя ее обратно на вешалку. Закрыв шкаф, она снова смотрит на себя в зеркало. Это она: одетая в то, что выбрал он. Ее волосы, обесцвеченные и идеально уложенные, ровно как ему нравится. Женщины с жестким взглядом больше нет.

Она заглядывает под кровать тети Вайолет. Потрепанные шляпные коробки забиты скетчбуками, страницы пестрят подписанными рисунками бабочек, жуков и – Кейт морщится – тарантулов. Тяжелый квадратный предмет, завернутый в муслин, оказывается не фотоальбомом, как ожидала Кейт, а каменной плиткой. Перевернув ее, она видит красный полосатый отпечаток скорпиона.

Из-под одной из коробок выглядывает краешек папки. Кряхтя, Кейт вытаскивает ее.

Обложка выцветшая и пыльная, но бумаги внутри сложены аккуратно: банковские выписки, счета за коммунальные услуги. Несколько старых паспортов. Пожелтевшие страницы усеяны штампами. Она листает один из них, датированный 1960-ми; тетя ездила в Коста-Рику, Непал, Марокко.

В фотографии цвета сепии на первой странице есть что-то знакомое – в этой молодой женщине с темными волнистыми волосами и широко расставленными глазами, в этом родимом пятне на лбу. Она ни разу не видела фотографии двоюродной бабушки в молодости и вздрагивает, когда на нее накатывает чувство узнавания. Тетя Вайолет на фотографии выглядит как… она. Как Кейт.

10

Альта

На свидетельском месте Грейс выглядела такой юной и хрупкой. Бледная кожа под чепцом, большие карие глаза. В тот момент мне с трудом верилось, что это взрослая женщина двадцати одного года от роду.

Казалось, вот только мы были девочками, гонялись друг за дружкой в лучах солнца. Я смотрела на нее, и лето, когда нам было по тринадцать, ярко всплыло в моей памяти.

Это было жаркое лето; мама говорила, что самое жаркое за последние десятилетия. Мы лазили по всей деревне, плескались в ручье, а когда нам все это надоедало, сбегали в прохладу холмов. Там нас ждали поросшие вереском склоны и скалы, укутанные туманом. Мы забирались так высоко, что Грейс заявила, что даже видит Францию. Я помню, как засмеялась и сказала Грейс, что Франция слишком далеко, по ту сторону моря. «Однажды мы отправимся туда и найдем ее, – сказала я. – Вместе».

В тот самый момент над нашими головами прокричала скопа. Я подняла голову, посмотреть, как она летит, как солнце серебрит ее крылья. Грейс взяла меня за руку, и я почувствовала такую легкость, будто я тоже парила в облаках.

Уже тогда некоторые из деревенских боялись к нам прикасаться, как будто бы мы с мамой были заразными или чумными. Но Грейс никогда не боялась. Она знала – по крайней мере, тогда, – что я никогда не причиню ей вреда.

Когда мы спускались, я потеряла в болоте свой башмак. Я помню, что так переживала, как расскажу об этом маме, что на обратном пути почти не разговаривала с Грейс. Я думала, что ей меня не понять. Дочь йомена – она получала новую пару башмаков раз в год. Моя мать с утра до ночи продавала сыр и сливовое варенье, лечила каждого больного из деревни, кто обращался к нам, – чтобы заплатить сапожнику за ремонт моих старых.

Но когда мы добрались до нашего дома, Грейс вошла со мной и сказала моей матери, что это по ее вине я потеряла башмак в болоте. Она настояла на том, чтобы отдать мне свою запасную пару.

Я носила их несколько лет, пока они не стали жать мне пальцы. Я хранила их, рассчитывая передать когда-нибудь своей дочери.

Именно это, наше тринадцатое лето так ярко вспомнилось мне, когда я смотрела на Грейс в зале суда, еще по одной причине. Это было последнее лето нашей дружбы.

И последнее моего наивного детства.

Осенью, когда уже опадали листья с буков, у Грейс заболела мама.

Моя мама разбудила меня задолго до рассвета; свеча ярко освещала ее лицо.

– К нам идет Грейс. Случилось что-то плохое, – сказала она мне.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

Она ничего не ответила, а только погладила сидевшую у нее на плече ворону; ее перья намокли под дождем.

Скоро Грейс уже сидела за нашим столом, пытаясь отдышаться. «Скарлатина», – произнесла она. Грейс бежала целых две мили от фермы Меткалфов. Ее мать не вставала с постели уже три дня и две ночи, вся горячая и мокрая от пота. Временами она просыпалась и в эти нечастые моменты принималась плакать по своим давно умершим детям.

Грейс рассказала, что отец вызывал доктора и тот сказал, что у пациентки слишком много крови и вся эта кровь кипит у нее внутри. Грейс говорила, а я смотрела на маму, на ее мрачно сжатый рот. Доктор поставил пиявок, но они не помогли. Пиявки становились все толще, а мама Грейс все слабее.

Моя мама встала. Я смотрела, как она кладет в корзину чистые тряпочки, баночки с медом и настойкой бузины.

– Альта, принеси наши плащи, – сказала она. – Нам нужно спешить, девочки. Если лекарь продолжит пускать ей кровь, боюсь, она не переживет эту ночь.

Луна была скрыта за тучами и моросью, так что я едва могла разглядеть, куда ступаю. Мама решительно шагала вперед, крепко держа меня за руку. Рядом тяжело дышала Грейс.

В темноте, за взвесью мелкого дождика, мне не было видно мамину ворону, но я знала, что она летит вперед над деревьями и это придает маме сил.

Мы прошли только полпути, когда дождь пошел сильнее. Вода стекала по капюшону прямо в глаза. В спешке я забыла свои перчатки, и теперь руки онемели от холода. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я увидела вдалеке приземистый домик Меткалфов с желтыми от света свечей окнами.

Мы нашли Уильяма Меткалфа склонившимся у постели больной жены. Лекаря не было видно. Спальня была уставлена зажженными свечами, их было по меньшей мере два десятка: больше, чем мы с матерью сжигали за месяц.

– Мама не переносит темноту, – прошептала Грейс.

Мама Грейс лежала на кровати: казалось, будто она спит. Но только я ни разу не видела, чтобы люди спали так. Грудь Анны Меткалф под сорочкой поднималась и опадала слишком часто. В прыгающем свете свечей я могла видеть, как трепещут ее веки. Затем она открыла глаза и, привстав, закричала, отдирая пиявку с виска, прежде чем обессиленно снова опуститься на кровать.

– Cвятая Мария, Матерь Божья, – бормотал Уильям Меткалф над обмякшей женой, – молись за нас, грешных…

Неожиданно он повернулся, видимо, заслышав наши шаги. Я увидела, что он прижимает к губам нитку малиновых бусин, которую быстро спрятал в карман штанов.

– Какого дьявола вы здесь делаете? – спросил он. Его лицо осунулось от усталости и было почти таким же бледным, как у жены.

– Это я их привела, папа, – сказала Грейс. – Достопочтенная Вейворд может помочь. Она разбирается…

– Наивное дитя, – злобно перебил ее отец. – То, в чем она разбирается, не спасет твою мать, а лишь обречет ее душу. Ты этого хочешь для нее?

– Пожалуйста, Уильям. Прояви благоразумие, – тихо сказала моя мама. – Ты же видишь, от пиявок ей становится только хуже. Твоя жена напугана, ей больно. Ей нужно охладить лоб, дать мед и бузину – чтобы успокоить ее.

Не успела она это сказать, как Анна застонала. Грейс заплакала.

– Пожалуйста, папа, пожалуйста, – выговорила она.

Уильям Меткалф посмотрел на жену, потом на дочь. На его виске запульсировала жилка.

– Ладно, – сказал он. – Но ты отойдешь от нее, если я скажу. И если она умрет, это будет на твоей совести.

Мама кивнула. Она принялась убирать пиявок, попросив Грейс принести кувшин воды и чашку. Когда все принесли, она встала на колени у кровати и попыталась напоить Анну, но вода только текла мимо, по подбородку. Мама положила ей на лоб влажную ткань. Анна что-то бормотала, я видела, как она сжимает и разжимает кулаки под простыней.

Я села рядом с мамой.

– Ты попытаешься дать ей настойку бузины? – спросила я.

– Она очень слаба, – ответила мама, понизив голос. – Я не уверена, что ее организм примет настойку. Скорее всего, мы пришли слишком поздно.

Она достала из корзины склянку с бордовой жидкостью и откупорила ее. Затем поднесла ко рту Анны пипетку и сжала. Темные капли упали на губы, окрасив их.

В этот момент все тело Анны охватила дрожь. Ее глаза открылись, сверкнув белым. В уголках рта выступила пена.

– Анна! – Уильям бросился к жене, оттолкнув нас прочь. Он попытался удержать ее тело, чтобы оно не тряслось. Я обернулась и увидела, что Грейс стоит в углу комнаты, зажав рот ладонями.

– Грейс, не смотри, – сказала я ей, бросившись через комнату. Я закрыла ей глаза своими ладонями. – Не смотри, – повторила я; мои губы были так близко от ее лица, что я чувствовала нежный запах ее кожи.

Комнату заполнили ужасные звуки: скрипы трясущейся деревянной кровати, голос Уильяма Меткалфа, снова и снова повторявший имя жены.

А потом стало тихо.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Анна Меткалф умерла.

– Почему ты не спасла ее? – спросила я маму по дороге домой. Все еще шел дождь. Холодная грязь просачивалась в мои башмаки. Те, что отдала мне Грейс.

– Я пыталась, – ответила мама. – Но она была слишком слаба. Если бы Грейс позвала нас раньше…

Остаток пути мы шли молча. Как только мы добрались до дома, мама разожгла огонь в камине. И мы просидели несколько часов, глядя на язычки пламени, – мама с вороной на плече, а потом дождь стих и мы услышали, что за окном уже поют птицы.

Много дней затем я тосковала по Грейс, желая прижать ее к себе и утешить в ее потере. Но мама не разрешала мне выходить из дома. Ведь на деревенской площади или в полях я могла услышать слухи, охватившие деревню, будто пламя. Но это было неважно: я и так могла догадаться о том, что происходит, по осунувшемуся лицу матери, по темным кругам под ее глазами. Позже я узнала, что Уильям Меткалф запретил дочери общаться со мной.

Мы не разговаривали семь лет.

11

Вайолет

Проснувшись на следующий день, Вайолет почувствовала слабость от недосыпа. Но она сразу же выбралась из постели, хотя по субботам уроков не было.

Вчерашнее открытие никак не шло у нее из головы. Это странное слово, выцарапанное на стене за комодом. Вейворд.

Она коснулась золотого кулона на шее, проведя пальцами по букве «В». Что, если с этой буквы начиналась фамилия мамы, а не ее имя, как она думала все эти годы? Что, если это была ее девичья фамилия, до того, как она вышла замуж за Отца и стала леди Эйрс?

Тоска нахлынула на Вайолет. Ее охватило внезапное желание снова отодвинуть комод и пробежаться пальцами по царапинам, чтобы потрогать что-то, чего могла касаться ее мама. Но зачем бы мама оставила свою фамилию здесь? Неужели для того, чтобы Вайолет однажды обнаружила ее?

Она откинула одеяло, но тут же натянула его обратно, – постучавшись, вошла миссис Киркби, неся на подносе чай и овсянку.

У экономки был рассеянный вид; от нее тянулся слабый запах мяса. Костяшки ее пальцев были испачканы мукой, а на фартуке темнело пятно, похожее на подливу.

Вайолет подумала, что миссис Киркби наверняка готовится к скорому приезду загадочного кузена Фредерика. Наверное, экономке сейчас приходится нелегко, учитывая, что в Ортон-холле отродясь не принимали гостей. Стоило попробовать застать ее врасплох.

– Миссис Киркби, – сказала Вайолет как можно более безразличным тоном, в очередной раз отхлебнув чай, – а какая фамилия была у моей мамы?

– Весьма серьезные вопросы для раннего утра, дитя, – сказала миссис Киркби, внимательно рассматривая пятно на покрывале. – Это шоколад? Придется попросить Пенни замыть его.

Вайолет нахмурилась. У нее сложилось явное впечатление, что миссис Киркби попросту не хочет смотреть ей в глаза.

– Ее фамилия была Вейворд?

Миссис Киркби напряглась. На мгновение она застыла, а потом поспешила забрать поднос с коленей Вайолет, хотя она еще не доела овсянку.

– Не помню, – пробурчала миссис Киркби, – и вообще не стоит ворошить прошлое, Вайолет. Многие дети остались без матери. А еще больше – и без матери, и без отца. Ты должна понимать, что тебе повезло, и принимать все как есть.

– Конечно, миссис Киркби, – сказала Вайолет, быстро прикидывая план дальнейших действий. – Кстати, об отцах. Вам что-нибудь известно о планах моего на сегодня?

– Он уехал рано утром в Ланкастер, – ответила миссис Киркби, – встречать вашего молодого кузена с поезда.

Превосходные новости. Но ей нужно поспешить, чтобы не упустить свой шанс.

Вайолет оделась быстро. Она нисколько не сомневалась, что миссис Киркби лгала, что не помнит фамилию ее матери. Гораздо менее ясно было то, как эта фамилия – Вейворд – оказалась на стене в спальне Вайолет.

Она прокралась по главной лестнице на второй этаж. За окном был сияющий день, и разноцветный свет, льющийся через витражное стекло, придавал Ортону сказочный вид.

Свернув в коридор, она наткнулась на Грэма, который с несчастным видом держал учебник по алгебре. Она вспомнила про его подарок.

– Эм… спасибо за подарок, – тихо сказала она. Ей пришло в голову, что ему было не так-то просто уговорить стрекозу залезть в банку, учитывая его страх перед насекомыми. Перед ее мысленным взором замелькали пчелы.

– Да не за что, – ответил Грэм. – Сегодня тебе лучше? Ты выглядишь чуть более… нормально. Ну… нормально для тебя, по крайней мере.

Он скорчил рожицу, и она рассмеялась.

– Да, спасибо.

– Это хорошо, – сказал он. – Что ж, тогда займусь этим.

Он кивнул на учебник и вздохнул.

– Грэм, подожди, – попросила Вайолет. – Ты же не станешь упираться и сделаешь мне одолжение?

Она видела, что он колеблется. В последний раз она просила его об одолжении очень давно.

– Конечно, – сказал он.

– Отец уехал в Ланкастер встречать кузена кактамего, – начала Вайолет.

– А, – сказал Грэм, закатывая глаза. – Многоуважаемый Фредерик.

– Пусть так, а мне нужно кое-что найти в кабинете Отца, – продолжила Вайолет, надеясь, что Грэму можно довериться. – Ты мог бы мне сообщить, если он вернется?

Рыжие брови Грэма взлетели.

– В кабинете Отца? Зачем, скажи на милость, тебе туда понадобилось? Он с тебя живьем шкуру спустит, если узнает, – сказал Грэм.

– Знаю, – ответила Вайолет. – Поэтому и прошу тебя покараулить. Если согласишься, буду целую неделю отдавать тебе свой пудинг.

Наблюдая за колебаниями Грэма, Вайолет надеялась, что соблазн дополнительной порции заварного крема окажется достаточно сильным и Грэм не устоит.

– Отлично, – сказал Грэм. – В случае чего, я трижды постучу в дверь. Но если обманешь насчет пудинга, я все расскажу Отцу.

– Договорились, – сказала Вайолет и продолжила путь к отцовскому кабинету.

– Так ты скажешь мне, что собираешься искать?

– Чем меньше людей будет знать, – Вайолет понизила голос, – тем лучше.

Не отстающий от нее Грэм снова закатил глаза.

Подойдя к кабинету, Вайолет занервничала. Обычно у порога лежал Сесил и рычал, будто Цербер, охраняющий вход в подземный мир. Слава богу, Отец взял его с собой в Ланкастер.

Она толкнула тяжелую дверь. Обычно Вайолет избегала кабинета – не только из-за Сесила. Именно здесь Отец наказал ее после случая с пчелами.

Хотя она стала старше, эта комната вызывала не меньшую тревогу. Она выглядела так, будто принадлежала другой эпохе. И даже другому времени года – Отец задернул шторы, и воздух был прохладным и затхлым. Вайолет включила свет и вздрогнула, встретившись глазами с картиной, которая висела за столом. Это был еще один портрет Отца, причем такой реалистичный – вплоть до блестящей лысины, что на миг ей показалось, что он все это время находился здесь, подстерегая ее.

С колотящимся сердцем она прокралась внутрь, вдыхая аромат табака. Здесь точно должно храниться что-то, связанное с мамой. Не мог же человек жить и умереть в доме, оставив после себя лишь ожерелье и нацарапанные буквы? Как будто бы Отец просто стер ее с лица земли.

Она осмотрела полки с древними корешками, подписанными выцветшими чернилами. Бухгалтерские книги. Несколько десятков. Она вытащила датированную 1925 годом и пролистала. Вдруг нашлось бы что-нибудь о том Празднике мая, где познакомились ее родители? Но нет – страница за страницей были заполнены рядами чисел, написанных убористым ровным почерком Отца (Вайолет подумала, что это надо суметь: сделать так, чтобы даже твой почерк казался сердитым). Она с досадой захлопнула том.

Она оглядела комнату. Под портретом Отца возвышался письменный стол из красного дерева. На нем в беспорядке лежали странные предметы. Некоторые интересные – вроде потускневшего глобуса, на котором страны Британской империи были окрашены в нежно-розовый, но другие вызывали дрожь. Особенно пожелтевший слоновий бивень, вмонтированный в латунную подставку и простиравшийся почти во всю длину стола. Перед мысленным взором встали образы окровавленных, лишенных бивней Бабара и Селесты, героев ее любимых детских книжек (которые, как и все остальные детские книги, сперва были куплены Грэму).

Этот бивень огорчал ее и по другой причине. В детстве она думала, что отцовские «диковинки» (как он их называл) говорили о том, что он разделяет ее любовь к природе. Но когда Отец рассказал им с Грэмом историю о том, как стал обладателем этого бивня – во время той же охоты в Южной Родезии, где он приобрел Сесила, который тогда был тощим и трусливым щенком, – она поняла, как ошибалась. Отца вовсе не волновало, что слоны образуют сплоченные матриархальные группы; что они так же, как люди, оплакивают своих умерших. Ему не приходило в голову, что тот слон, которого он убил – просто для того, чтобы украсить стол, – в момент смерти содрогался от боли и страха.

Для Отца этот бивень – как и все подобное в Ортоне – был просто трофеем. И этих благородных существ нужно было не изучать, не уважать, а подчинять.

Они с Отцом никогда не поймут друг друга.

Однако не время задумываться обо всем этом, напомнила она сама себе. Сейчас нужно сделать то, зачем она пришла сюда.

Вайолет была уверена, что ящик стола окажется запертым, но, к ее радости, он легко открылся.

Она быстро перебрала содержимое. Отцовский кожаный портфель с гербом Эйрсов (тисненая золотом скопа); старые карманные часы с разбитым циферблатом; письма из банка; трубка… она уже начала думать, что Отец не запирает ящик, потому что в нем нет ничего важного, когда увидела перо.

Вайолет подумалось, что перо достаточно большое и могло принадлежать вороне. Или, может быть, галке?

Она осторожно достала его из ящика. Черное, как обсидиан, на свету перо переливалось синим. Оно было испещрено белыми пятнышками или, скорее, причудливым отсутствием цвета – как на незаконченной картине. Перо торчало из какой-то тряпочки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это тонкий льняной платочек, изъеденный молью. В уголке темно-зелеными шелковыми нитками была вышита монограмма Э. В.

Сердце Вайолет подпрыгнуло. Э. В.

В – это Вейворд?

Смахнув пыль, Вайолет уловила слабый запах, исходящий от платочка, – запах чего-то легкого и цветочного. Лаванда. Едва уловимый, призрачный аромат, но его оказалось достаточно. Воспоминания мгновенно хлынули в мозг, как будто она прикоснулась к скрытому источнику. Ощущение, как ее обнимают теплые руки, как густая душистая завеса волос щекочет лицо. Тихая мелодия колыбельной, звук сердца, бьющегося над ухом.

Эти перо и платок…

Они принадлежали ее маме.

И Отец хранил их в своем столе как что-то важное. Особенное.

Перед ней возникла давняя фантазия о свадьбе родителей. Еще красивый Отец в светло-сером свадебном фраке. Мама – здесь Вайолет представляла девушку с круглыми щечками и острым подбородком, с черными струящимися волосами – улыбается и берет его за руку. Их лица светятся в лучах солнца, над головами кружатся лепестки.

Порой Вайолет гадала, способен ли Отец любить что-нибудь – кроме охоты и Империи, – но она знала, что Отец женился на ее матери вопреки воле умерших родителей и наперекор традициям. И все эти годы он хранил эти вещи, напоминавшие о ней. Она представила, как он сидит за столом, прижимая к носу этот платочек, прямо как Вайолет сейчас.

Может быть, в тот вечер она неправильно поняла его? Возможно, там они смогут что – то сделать, чтобы ты не стала такой же, как она. Казалось, эти слова сочатся ненавистью.

Возможно ли, что она ошиблась, что она заблуждается? При этой мысли сердце подпрыгнуло. Возможно, он любил ее мать очень сильно. А потом она умерла.

Вайолет почти пожалела его.

Она не знала, сколько времени простояла с этим кусочком ткани в руке, но в какой-то момент она осознала нечто странное.

Она могла слышать. Теперь – по-настоящему. Как будто тяжелые шторы, толстое оконное стекло и древние каменные стены исчезли. Она могла слышать, как трепещет крыльями воробей, взлетая с платана. Гортанный призыв канюка, зовущего подругу, кружащую высоко в небе. Полевую мышку, шуршащую в поисках пищи в кустах под окном.

Вайолет задумчиво посмотрела на вещи в своих руках. И тут трижды постучались в дверь: условный сигнал от Грэма. Неужели Отец уже вернулся? Вайолет посмотрела на свои часы. Едва минуло десять утра. Наверное, он уехал раньше, чем она полагала.

Ей очень хотелось взять перо и платочек с собой, но что, если Отец заметит пропажу? Тогда он догадается, что она побывала в его кабинете. Возможно – при мысли о том, что она собиралась сделать, сердце забилось сильнее, – он не заметит пропажу пера. Она просто возьмет его ненадолго, а затем вернет на место. В конце концов, оно долгие годы было в полном распоряжении Отца…

– Вайолет, – зашипел Грэм за дверью. – Ты там? Он вернулся! Быстрее!

Кровь у Вайолет бурлила от волнения; она положила платочек обратно в ящик, а перо сунула себе в карман. Она аккуратно закрыла за собой дверь отцовского кабинета и крадучись поднялась в свою комнату.

В качестве проверки она уселась на пол и вытянула из-под кровати шляпную коробку.

Внутри висела сотканная паутина, Золотце был жив-здоров, и судя по мертвым мухам и муравьям, которые усеивали его логово, аппетит у него был отменный. Он поднялся на лапки, моргнул ей всеми восемью глазками-бусинками и золотистой вспышкой взлетел в воздух. Приземлившись на плечо Вайолет, он прижался к ней, и она улыбнулась. В груди разлилось тепло и побежало дальше по венам.

Она чувствовала, будто ей сняли повязку с глаз. Она и не подозревала, насколько была оторвана от мира, – сейчас ее нервы будто звенели от пробегающего по ним электричества. Цвета будто стали ярче – мир за ее окном словно вспыхивал от солнечного света, – и пощелкивание хелицер Золотца было чудеснейшей музыкой для ее ушей.

Она снова стала собой.

Прежде чем спуститься вниз, Вайолет пригладила волосы и расправила одежду, посмотрев в зеркало, чтобы убедиться, что выглядит достаточно прилично. Она вспомнила, что сказал на днях ей Отец после ужина. Что он ожидает, что она будет жизнерадостна и любезна со своим кузеном Фредериком. Бр-р-р.

Спускаясь, она слышала громкий голос Отца в прихожей. Грубый смех разнесся по всему дому. Этот хохот был настолько громким, что Вайолет услышала, как испуганно щебечет живущее на крыше семейство синиц. Кузен Фредерик уже ей не нравился.

Войдя в прихожую, она увидела и самого владельца этого грубого смеха; это был молодой человек с военной выправкой и в форме песочного цвета. Увидев ее, он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Из-под офицерской фуражки на нее смотрели зеленые глаза. Ее любимый цвет. Отец, только что закончивший рассказывать какую-то скучную историю, хлопнул его по спине. Грэм неуклюже стоял сбоку, казалось, не зная, куда деть руки.

– Фредерик, – сказал Отец, – я хотел бы представить тебе мою дочь, твою кузину. Мисс Вайолет Элизабет Эйрс.

– Добрый день, – сказал Фредерик, протягивая ей руку. – Приятно познакомиться.

– Добрый день, – ответила Вайолет. Рука у него была теплая, с грубоватой кожей. Вблизи от него пахло каким-то пряным одеколоном. Почему-то у нее закружилась голова. Ей стало интересно, неужели такой и должна быть естественная реакция на молодого мужчину? Она таких не знала, за исключением Грэма и второго помощника садовника, Нила, – бледного парня с выступающими передними зубами, который погиб в битве при Булони.

– Вайолет, – сказал Отец, – ты забыла про вежливость?

– Простите, – опомнилась Вайолет. – Приятно познакомиться.

Фредерик широко улыбнулся в ответ.

Отец колокольчиком вызвал Пенни, которая, увидев Фредерика, покраснела и едва не забыла сделать реверанс. Отец попросил ее показать Фредерику его комнату. И сообщил, что ужин подадут в восемь.

– Не опаздывайте, – сказал Отец, глядя на Вайолет.

К ужину Вайолет надела свое любимое платье – тонкое шерстяное, зеленого цвета, с юбкой-солнцем и воротником «питер пэн». Карманов в нем не было, поэтому для надежности она спрятала перо среди пожелтевших страниц «Братьев Гримм». Она села напротив Фредерика и украдкой поглядывала на него. Она смотрела на четкую линию скул, на загорелые кисти рук с густыми черными волосками на фалангах – и голова у нее шла кругом. Он был так не похож на Отца, чьи руки напоминали сосиски, что его можно было отнести к другому виду. В кузене было что-то притягивающее и отталкивающее одновременно.

Она пыталась точно определить оттенок его глаз – решив, что они того же цвета, что паслен, который рос за буком, – когда он посмотрел на нее. Вайолет вздрогнула.

– Как поживают твои родители, Фредерик? – спросил Отец. Видимо, отцом Фредерика был младший брат Отца, Чарльз, которого они с Грэмом ни разу не видели. Судя по тому, как свободно разговаривали друг с другом Отец с Фредериком, они долгие годы вели оживленную переписку. Осознав это, Вайолет почувствовала себя не очень уютно. Почему до сегодняшнего дня Отец не захотел познакомить ее с единственным кузеном? Она снова подумала о том, что никто не приезжал к ним, о том, что ей было запрещено покидать поместье.

– Думаю, хорошо, насколько это возможно, – ответил Фредерик. – Нервы матери все еще прилично расшатаны после «Блица»[6]. Я все время говорю им уезжать из Лондона – там слишком много напоминаний, но они и слышать об этом не хотят. Я навещу их перед тем, как вернуться на фронт. Но сперва мне хотелось подышать деревенским воздухом.

– Ты вырос в Лондоне? – спросила Вайолет, обретя голос. Такая перспектива приводила ее в ужас. Все, что она знала о Лондоне, было почерпнуто из Диккенса и газет. В ее представлении это был задымленный город, в котором не было солнца и животных, за исключением рыскающих повсюду лисиц. – Какой он?

– Вообще, большую часть года я проводил в школе, – ответил Фредерик. – В Итоне, конечно. – Грэм напрягся и уставился в тарелку. – Но Лондон – чудесный город. Красочный и живой. Ну, или он был таким до войны.

– Но… разве там есть деревья? – спросила Вайолет. – Я бы не смогла жить без деревьев.

Фредерик рассмеялся и отхлебнул вина. Ярко-зеленый всполох его взгляда снова упал на нее, словно солнечный луч в лесу.

– Разумеется, – ответил он. – Более того, мои родители живут в Ричмонде, рядом с парком. Вы слышали о нем?

– Нет, – сказала Вайолет.

– Он прекрасен. Больше двух тысяч акров леса на окраине Лондона. Иногда там даже можно встретить оленя.

– Фредерик, ты уже думал, чем займешься после войны? – вмешался в диалог Отец.

– Ну, я планировал вернуться в Лондон, какое-то время снимать квартиру в Кенсингтоне – ну, если он вообще уцелел… моего содержания хватит на это. Я собирался написать книгу о войне, но сейчас…

– Точно! У тебя же и название уже имеется! Мучения в Тобруке? Ты писал об этом в последнем письме. Звучало многообещающе. Ты передумал?

– Ну, я еще не уверен, – начал Фредерик. – Я подумал, не поступить ли мне в высшую медицинскую школу. На войне всякого насмотришься… так много смерти. – Не отрывая взгляда от Вайолет, он продолжил: – Но и чудес тоже. Парни возвращаются чуть ли не с того света. В полевом госпитале доктора подобны… Богу.

Повисла неловкая пауза. Отец прочистил горло.

– Мне кажется, я просто пытаюсь сказать, – быстро добавил Фредерик, – что когда все это закончится, мне хотелось бы делать что-нибудь для того, чтобы жизнь людей становилась лучше.

– Благородное стремление, – Отец одобрительно кивнул.

– И ты сможешь заглянуть внутрь тела? – спросила Вайолет. – Узнать, как оно работает? Ну, если поступишь в медицинскую школу.

– Вайолет, – Отец нахмурился. – Подобный разговор за столом вряд ли подобает юной леди.

Фредерик рассмеялся.

– Я не возражаю, дядя, – сказал он. – Тем более юная леди права. Чтобы стать врачом, сперва я должен узнать, как устроено человеческое тело. Познакомиться с ним как можно ближе.

Он все еще смотрел на нее.

12

Кейт

Набирая номер, Кейт задерживает дыхание.

Лучи заходящего солнца проникают в спальню, выхватывая пылинки. За окном виднеются далекие фиолетовые горы, окаймляющие долину.

Гудки все еще идут. Канада – пытается она сообразить – отстает на пять часов, так что там еще разгар дня. Мама наверняка занята на работе в больничной регистратуре. Скорее всего, она не ответит. Кейт даже хочет этого.

Не бери трубку.

– Алло?

Ее сердце замирает.

– Привет, мам, это я.

– Кейт? Слава богу, – мама говорит отрывисто, торопливо. Кейт слышит трели офисных телефонов на заднем фоне, обрывки разговоров. – Подожди секундочку.

Открывается, затем закрывается дверь.

– Извини, просто надо было найти место потише. Откуда ты звонишь? Что происходит?

– У меня новый телефон.

– Боже, Кейт, я чуть с ума не сошла. Около часа назад мне позвонил Саймон. Сказал, что ты исчезла, оставив свой телефон.

Чувство вины сдавливает грудь.

– Прости, нужно было позвонить раньше. Но, послушай, я в порядке. Мне просто… нужно было уехать.

Она замолкает. В ушах шумит от волнения. Какая-то часть Кейт хочет рассказать матери правду. О Саймоне, о ребенке. Но у нее не получается произнести нужные слова, протолкнуть их сквозь губы. Сломать стеклянную перегородку.

Он бил меня.

Она и так причинила матери столько горя. Даже теперь звук ее голоса уносит Кейт в прошлое – в те бесконечно тянувшиеся дни после аварии, когда мама практически не выходила из их с отцом спальни. Однажды, придя домой из школы, Кейт застала ее в рыданиях, с посеревшим лицом; кровать была завалена папиной одеждой.

– Она все еще пахнет им, – сказала мама и снова погрузилась в свое горе. В тот момент Кейт пожалела, что вообще родилась.

Спустя годы, выйдя замуж за врача из Канады, мама попыталась уговорить Кейт поехать с ними в Торонто. Говорила, что они смогут начать новую жизнь. Вместе.

Кейт отказалась, объяснив отказ тем, что хочет получить высшее образование в Англии. Но на самом деле ей не хотелось разрушить второй мамин шанс на счастье. Их нечастые разговоры – сперва еженедельные, потом ежемесячные – выходили какими-то натянутыми и неловкими. Кейт уговаривала сама себя, что это к лучшему. Маме будет лучше без нее.

– Уехать из-за чего? – спрашивает мама. – Пожалуйста, Кейт, я же твоя мама. Просто расскажи мне, что происходит.

Он бил меня.

– Это… слишком сложно. Просто… все не ладилось. Так что я предпочла ненадолго уехать.

– Хорошо. Ладно, дорогая. – Кейт чувствует, что она отступила. – И куда ты уехала? Ты остановилась у подруги?

– Нет… ты помнишь папину тетю Вайолет? Которая жила в Камбрии, недалеко от Ортон-холла?

– О, да, но смутно. Всегда считала ее несколько эксцентричной… Не знала, что вы общаетесь.

– Нет, – говорит Кейт. – В смысле, мы не общались. Вообще-то она умерла. Умерла еще в прошлом году и оставила мне свой дом. Как я поняла, у нее больше никого не было из родных.

– Ты не говорила мне этого, – в голосе матери слышится боль. – Я должна была поддерживать с ней связь, твоему папе это понравилось бы.

У Кейт внутри все сжимается от чувства вины. Вот почему им лучше не разговаривать. Она снова причинила маме боль, как и всегда.

– Прости, мам… Наверное, я должна была рассказать.

– Ничего страшного. Лучше скажи, ты надолго там? Ты же знаешь, что всегда можешь приехать сюда, к нам. Или, может, мне лучше приехать к тебе?

– Мам, тебе не нужно приезжать, – быстро говорит Кейт. – Все в порядке. Я в порядке. И еще раз прости за тетю Вайолет. Мне пора, мам. Я позвоню тебе через несколько дней, хорошо?

– Хорошо, дорогая.

– Мам? Постой…

– Да?

– Не говори ему. Саймону. Не говори ему, где я. Пожалуйста.

Кейт быстро кладет трубку, обрывая мамины вопросы.

Слезы застилают глаза. Она пытается нашарить пачку салфеток на прикроватной тумбочке – коробка примостилась сверху шаткой башни из журналов «Нью Сайнтист» – и нечаянно смахивает ее. Все летит на пол.

– Черт, – она наклоняется подобрать то, что упало. Ей нужно взять себя в руки.

Среди прочего на полу оказалось кое-что еще – покрытая эмалью шкатулка с узором из бабочек. Ее содержимое рассыпалось по половицам и поблескивает на солнце. Непарные серьги, два ржавых кольца, пыльное ожерелье с видавшим виды кулоном. Она суетливо собирает все обратно в шкатулку, наводит порядок на тумбочке.

За стопкой журналов обнаруживается фотография ее дедушки Грэма. На ней он совсем молодой, она его таким не видела: рыжие волосы еще не потеряли цвет, их развевает ветерок. Он умер, когда ей было шесть, и у нее остались только смутные обрывки воспоминаний. Он читал ей вслух – в основном «Сказки братьев Гримм», и роскошный тембр его голоса переносил ее в другой мир.

Но сейчас, когда она смотрит на эту фотографию, на краю сознания мелькает и другое воспоминание. Его похороны, здесь, в Кроус-Бек.

Вот она держит маму за руку и смотрит на небо, на тучи, висящие прямо над их головами. Она думает, что вот-вот пойдет дождь. Кладбище – сплошной мох, камни и деревья, повсюду птицы и насекомые; и Кейт вспоминает, как там было шумно. Так шумно, что она едва могла расслышать викария.

После церемонии они с родителями вернулись сюда, в коттедж Вейворд, выпить чаю. Тогда она в первый и последний до этого приезда раз побывала в этом доме. Тогда она в первый и последний раз встретилась с тетей Вайолет.

Кейт смутно помнит, что было много зеленого цвета. Зеленая дверь, зеленые обои, тетя Вайолет в странном, словно струящемся одеянии. Она помнит запах ее духов – лаванда, этот аромат до сих пор витает в спальне. Кейт пытается вспомнить больше, но у нее не выходит: воспоминания слишком туманны, будто размыты по краям.

По правде говоря, Кейт вовсе не помнила, что у нее была двоюродная бабушка, пока не позвонил поверенный.

Не единожды она задавалась вопросом, почему Вайолет оставила коттедж внучатой племяннице, которую не видела больше двадцати лет.

– Вы ее единственная живая родственница, – ответил поверенный с режущим слух северным акцентом, когда она задала ему этот вопрос. Но ответ только породил новые вопросы. Например, почему ее двоюродная бабушка ни разу не связалась с ней, пока была жива?

Некоторое время спустя Кейт решает осмотреть сад, пока не совсем стемнело.

Сад зарос; здесь сильно пахнет незнакомыми растениями. По туфлям скользят зеленые мохнатые листья, оставляя влажный серебристый след. На ветру шелестят папоротники.

Дойдя до древнего платана, Кейт колеблется, вспоминая вчерашних ворон. Она смотрит на небо, на алые в лучах заката ветви, стремящиеся вверх. Дереву, должно быть, сотни лет. Она представляет, как платан поколениями стоял на страже, укрывая маленький коттедж своей тенью. Протянув руку, она кладет ладонь на ствол.

Кора теплая. Живая.

В воздухе что-то меняется. Внезапно ей хочется вернуться в дом. Ей кажется, будто здесь, в саду, что-то давит на нее, стискивает. Словно между внешним миром и ее нервами больше нет никакого барьера.

Она напоминает сама себе, что здесь она в безопасности. Что ей не нужно возвращаться в дом. По крайней мере сейчас.

Кейт идет в глубь сада, слушая гудение насекомых, журчание бегущей по гальке воды. Внизу мелькает ручей. Она спускается к нему, держась за извивающиеся корни платана, чтобы не упасть. Вода такая чистая, что Кейт может разглядеть крошечных рыбок, чьи тельца переливаются на свету. Неподалеку в воздухе парит насекомое. Название это вида вылетело у нее из головы: это стрекоза, но меньше обычной, с изящными перламутровыми крылышками. Она словно скользит по поверхности ручья. Кейт довольно долго стоит, слушая ручей, птиц, насекомых. Она закрывает глаза – и открывает снова, почувствовав прикосновение к руке. Та самая стрекоза с переливающимися крылышками. Из глубин мозга всплывает: стрекоза-красотка, равнокрылые.

Неожиданно на глаза наворачиваются слезы.

В детстве ее восхищали насекомые. Она помнит, как умоляла мать пощадить моль, вылетавшую из шкафов с одеждой, тонкую паутину на потолках. Она собирала иллюстрированные книги о насекомых. И о птицах тоже. Прячась под одеялом, она рассматривала их в тишине дома еще до рассвета, пока родители спали в соседней комнате. Сейчас ей больно вспоминать ту маленькую девочку и ее невинное любопытство: с фонариком в руках она перелистывала глянцевые страницы, дивясь чудесным созданиям дикой природы. Бабочкам с глазами на крыльях, попугаям с их разноцветным оперением.

После смерти отца Кейт собрала все эти книги в одну большую разноцветную стопку и вынесла их на тротуар перед домом. Она проснулась ночью – сердце колотилось от сожаления – и выскочила на улицу, чтобы забрать их обратно. Но их уже не было.

Кейт восприняла это как знак, подтверждение того, о чем думала. Ей опасно находиться в окружении любимых ею насекомых, птиц и животных. Она уже и так виновата в смерти папы. Что, если она как-то навредит и маме?

Она оставила себе другие книги: «Сказки братьев Гримм», «Таинственный сад» – истории, ставшие спасением в те долгие ночи, когда единственным признаком жизни из маминой спальни было неоновое свечение телевизора из-под двери. Художественная литература одновременно стала ей и другом, и тихой гаванью, неким коконом, защищавшим ее от опасностей внешнего мира. Она могла читать о синице, что ворует пшеницу, но при этом должна была любой ценой избегать синичек, щебетавших у садовой ограды.

И у нее осталась брошь; она была вместе с Кейт, надежно спрятанная в кармане, во время обязательных матчей по нетболу, во время экзаменов и даже первого поцелуя. Как будто брошь была талисманом на удачу, а вовсе не напоминанием о том, что она сделала, кто она такая. Чудовище.

Сейчас брошь потеряла свой вид: золото потускнело и почернело от времени.

Когда-то она была красивой – Кейт помнит, как играла с ней, когда была совсем маленькой: камешки сверкали на солнце так, что казалось, будто крылья трепещут. Кейт не помнит, когда у нее появилась эта брошь. Наверное, те кошмарные мгновения, когда она крепко сжимала ее в кулаке, пока тело отца уносили прочь, засветили все остальные воспоминания, будто яркий свет фотопленку.

Кейт вздрагивает. Становится холоднее, тепло уходит прочь вместе с солнцем. Она встает и оглядывается. И кое-что замечает.

Меж корней платана приютился старый деревянный крест, поросший лишайником.

На нем нет ни имени, ни даты. Но, наклонившись, она видит еле заметные очертания неровных букв. RIP[7].

Солнце скрылось за тучами, и на Кейт падают первые капли дождя.

Пока она стоит перед крестом, в саду словно становится все больше и больше звуков. Ей кажется, будто ее кожа стала сверхчувствительной, будто у новорожденного животного. В животе и в венах нарастает ощущение, будто что-то хочет войти в нее. Или хочет выйти.

И она бежит; за нее цепляются незнакомые растения, оставляя на одежде красные и зеленые следы. Она захлопывает за собой дверь, задергивает шторы на окнах, чтобы не видеть сад и особенно платан. Крест. Деревянный, позеленевший от времени, обхваченный корнями платана.

Не может же это быть могилой человека? Хотя… коттедж такой древний. Она вспоминает слова продавщицы. Берет начало в глубине веков. Может, это кто-то из Вейвордов?

Она надеялась найти хоть что-то среди бумаг тети Вайолет. Но в папке, которую она обнаружила под кроватью, не было ничего раньше 1942 года, ничего о самом коттедже или о том, кто здесь жил до тети Вайолет.

И тут Кейт вспоминает, что в доме есть чердак. Кажется, она видела люк? В коридоре. Возможно, что-то найдется там.

Когда Кейт наступает на верхнюю ступеньку лестницы, та скрипит. Бог знает, сколько лет этой лестнице: она нашла ее на заднем дворе, ржавеющую, наполовину заросшую ползучим плющом. Не обращая внимания на протестующую ступень, она толкает крышку люка.

Чердак огромен – высоты почти достаточно, чтобы встать в полный рост. Она включает фонарик на телефоне, и темные очертания обретают форму.

Вдоль стен тянутся полки, на которых посверкивают законсервированные образцы насекомых. Чуть поодаль возвышается громоздкое бюро. Даже при свете фонарика оно выглядит исцарапанным и очень старым, возможно, даже старше остальной мебели в доме. В нем два ящика.

Она открывает первый. Он пуст. Затем она пытается открыть второй, но он заперт.

Тогда она снова открывает первый, тщательно шарит в глубине на случай, если что-то упустила, какую-то подсказку. Она резко выдыхает, когда ее пальцы касаются чего-то. Вытащив этот предмет наружу, она видит, что это тряпичный сверток. Кейт решает, что не будет разворачивать его здесь, в темноте. Что-то скрежещет по крыше, и у Кейт едва не выпрыгивает сердце из груди.

Она опускается в прямоугольник желтого света, крепко сжимая в руке сверток; его пыль въедается ей в кожу.

Она разожжет камин, заварит чашку чая, включит как можно больше лампочек. А потом посмотрит, что там, в этом свертке. Странно, что второй ящик оказался заперт. Как будто тетя Вайолет что-то прятала в нем.

13

Альта

Я смотрела, как Грейс клянется на Библии говорить только правду и ничего, кроме правды. Обвинитель встал и медленно направился к ней. Я видела, что Грейс смотрит на меня.

Мне хотелось отвернуться, спрятать лицо в ладонях и свернуться калачиком, но я не могла. На меня смотрело слишком много людей. Я была главным зрелищем в Ланкастере. Мужчины в зале показывали меня женам; матери шикали на своих неряшливых детей. Отовсюду непрерывно доносились шепотки. Ведьма. Повесить ведьму.

Обвинитель приступил к делу.

– Назовите для суда свое полное имя, пожалуйста, – сказал он.

– Грейс Шарлотта Милберн, – едва слышно ответила она. Ее слова прозвучали настолько тихо, что он был вынужден попросить ее назвать себя еще раз.

– И где вы проживаете, госпожа Милберн?

– На ферме Милберн, вблизи Кроус-Бек.

– И с кем вы жили там раньше?

– С моим мужем. Джоном Милберном.

– У вас были дети?

Она помедлила. Рука непроизвольно легла на живот – на ней была зеленая шерстяная юбка, достаточно свободная, чтобы скрыть фигуру. Мысленно я просила ее не смотреть на меня.

– Нет.

– Будьте любезны, скажите суду, что выращивают на ферме Милберн: животных или растения?

– Животных, – ответила Грейс.

– Каких именно?

– Коров, – прошептала она. – Молочных коров.

– А как ваш муж стал владельцем этой фермы?

– Он получил ее в наследство, сэр. От отца.

– Получается, он жил на этой ферме с самого рождения.

– Да.

Один из судей прочистил горло. Обвинитель посмотрел на него.

– Прошу прощения, ваша честь, эти вопросы имеют прямое отношение к выдвигаемым против подсудимой обвинениям.

Судья кивнул.

– Продолжайте.

Обвинитель снова повернулся к Грейс.

– Госпожа Милберн. Можете ли вы сказать, хорошо ли ваш муж разбирался в коровах? Знал ли он их повадки и привычки?

Она помешкала.

– Да, конечно, сэр. Он знал, как обращаться с молочными коровами, это было у него в крови.

– И все коровы на вашей ферме были ему знакомы?

– Он каждый день водил их из хлева на пастбище и обратно, сэр.

– Понятно. Спасибо, госпожа Милберн. А теперь, госпожа, можете ли вы описать суду события первого дня этого, 1619 от Рождества Христова года?

– Да, сэр. Я проснулась на рассвете, как обычно, сэр, чтобы покормить кур и поставить вариться похлебку. Джон тоже уже встал, чтобы подоить коров и вывести их из хлева.

– Всем этим Джон занимался в одиночку или у него был помощник?

– Ему помогали, сэр. Сын Киркби приходит помогать… приходил помогать… Джону по вторникам и четвергам.

– И это был четверг?

– Да.

– Что было дальше?

– Я собиралась набрать воды из колодца, чтобы постирать одежду, сэр. Я взяла тазик и выглянула в окно. Я хотела посмотреть, много ли выпало снега, сэр, чтобы понять, нужны ли мне перчатки.

– И что вы увидели, госпожа Милберн, когда выглянули в окно?

– Я увидела, что коровы выходят из хлева, сэр, а с ними Джон и паренек Киркби.

– И как, по-вашему, выглядели коровы? Быть может, они показались вам беспокойными? Или в какой-то степени агрессивными?

– Нет, сэр, – ответила она.

Я знала, что последует дальше. У меня закружилась голова от страха, казалось, что я сейчас упаду в обморок. Я была благодарна, что никто не видит мои закованные в кандалы руки, вспотевшие и блестящие от пота. Я вытерла их о платье.

– Пожалуйста, продолжайте, госпожа Милберн.

– И вот, я смотрела в окно и выронила тазик, сэр. Он зазвенел настолько громко, что я подумала, сам Господь мог услышать этот кошмарный звук. Я наклонилась, чтобы поднять его. И в это самое время, когда я наклонилась к полу, снаружи раздался звук, похожий на гром. Я подумала, что, наверное, приближается гроза. И тогда я услышала, как кричит паренек Киркби.

– Кричит? И что же он кричал?

– Поначалу что-то, что я не могла разобрать. Просто какие-то звуки. Но потом он стал повторять имя моего мужа, снова, и снова, и снова.

– И что вы сделали тогда?

Стук сердца барабанной дробью отдавался в моих ушах. Зрение затуманилось по краям. Хотелось глотнуть воды. Хотелось, чтобы ничего этого никогда не было. Чтобы я оказалась в детстве, в безопасности, лазая с Грейс по деревьям. Чтобы я показывала ей зябликов и блестящих жучков и чтобы в моих ушах звучал ее чудесный смех.

– Я вышла наружу, сэр.

– И что вы увидели?

– Коровы разбрелись по всему полю. У некоторых тяжело вздымались бока, а глаза были налиты кровью, как будто они бежали. Молодой Киркби все еще кричал, склонившись над чем-то, что лежало на земле. Поначалу я не увидела Джона. Но затем я увидела, что он… мой Джон… это он был тем, что лежало на земле.

В голосе Грейс послышались слезы. Взяв носовой платок, она вытерла глаза. По рядам зрителей пробежал сочувственный ропот. Я почувствовала на себе их взгляды, снова раздались шепотки. Ведьма. Шлюха.

– И можете описать суду состояние вашего мужа в тот момент, госпожа Милберн?

– Он был… его было не узнать, сэр, – Грейс замолчала, облизнув губы, чтобы успокоиться.

– В каком смысле?

– Его руки и ноги были вывернуты, сэр. И его лицо. Оно… его больше не было.

Воспоминание подступило словно тошнота к горлу. Это лицо, все в синяках и ошметках плоти, будто в малиновом варенье. Без зубов. Одна глазница пустая, из нее что-то сочится.

– Мой Джон был мертв, сэр. Его больше не было с нами.

На последнем слове ее голос сломался. Она тихонько заплакала, склонив голову в белом чепце, ссутулив плечи от горя.

Зал суда был потрясен. Мужчины утешали плачущих от сопереживания жен. Присяжные видели перед собой картину истинного горя. Даже судьи глядели сочувственно.

Обвинитель, несомненно, понимая это, мягко продолжил:

– Госпожа Милберн, расскажите, пожалуйста, что произошло дальше.

– И в этот момент я увидела, что она бежит ко мне со стороны деревьев.

– Кто? – спросил обвинитель.

– Альта, – тихо сказала Грейс.

– Госпожа Милберн, пожалуйста, укажите на нее залу суда.

Она посмотрела на меня и медленно подняла руку. Даже со своего места я видела, как дрожат ее тонкие пальцы. Она показала на меня.

Зал разразился криками.

Один из судей призвал к порядку. Постепенно крики затихли.

Обвинитель продолжил.

– Вы удивились, увидев Альту Вейворд? – спросил он.

– Все было как в тумане, сэр. Я не могу вспомнить, что я почувствовала, увидев ее. Я была… не в себе.

– Но разве не было необычно увидеть обвиняемую на краю вашего поля, когда едва рассвело?

– Не так уж и необычно, сэр. Все знают, что она любит гулять очень рано.

– Значит, вы видели ее раньше? Как она гуляет утром, вблизи вашей фермы?

– Да, сэр.

– Регулярно?

– Я бы так не сказала, сэр, – я увидела, как Грейс снова облизала губы. – Но я видела ее раз или два, сэр.

Обвинитель нахмурился.

– Продолжайте, пожалуйста, госпожа Милберн. Что случилось после того, как вы увидели обвиняемую на краю вашего поля?

– Она бросилась ко мне, сэр. Она спросила, что случилось. Я не помню, что я ей ответила, сэр. Я была так… потрясена, понимаете? Но я помню, что она сняла свой плащ и накрыла его тело, и затем велела пареньку Киркби привести лекаря, доктора Смитсона. И она отвела меня внутрь, чтобы я ждала его там.

– И как скоро прибыли доктор и сын Киркби?

– Довольно скоро, сэр.

– Доктор что-нибудь сказал вам?

– Только то, что я и так уже знала, сэр. Что Джона больше нет с нами. Что его уже не вернуть.

Маленькая голова снова склонилась. Плечи задрожали.

– Спасибо, госпожа Милберн. Я вижу, как вам тяжело от того, что приходится заново переживать эту трагедию. Благодарю вас за мужество и помощь в этом деле. Мне необходимо задать вам еще несколько вопросов, прежде чем я отпущу вас.

Он прошелся взад-вперед перед возвышением, а затем заговорил снова.

– Госпожа Милберн, как давно вы знаете обвиняемую, Альту Вейворд?

– Всю свою жизнь, сэр. Как и почти все остальные в деревне.

– И каков был характер ваших отношений?

– Мы были… дружны, сэр. В детстве.

– Только в детстве?

– Да, сэр. Пока нам не исполнилось тринадцать.

– И что же случилось, когда вам исполнилось тринадцать, что ваша дружба миновала?

– Дружба что, сэр?

– Закончилась. По какой причине закончилась ваша дружба, госпожа Милберн?

Грейс посмотрела на свои руки.

– Моя мать заболела, сэр. Скарлатиной.

– И какое отношение это имеет к обвиняемой?

– Они с матерью…

– С Дженнет Вейворд?

– Да, они с Дженнет пришли лечить мою маму.

– Не могли бы вы рассказать суду, чем же закончилось лечение?

Грейс посмотрела на меня, а потом ответила, так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать.

– Моя мать умерла, сэр.

14

Вайолет

Вайолет раздумывала, что надеть.

Отец сказал, что после завтрака они пойдут стрелять по тарелкам с Фредериком. Вайолет не любила стрельбу. Она точно никогда не стала бы стрелять в то, что летает по-настоящему (даже Отец понимал, что лучше не просить ее об этом), но в любом случае, выстрелы пугали птиц на деревьях. Кроме того, она постоянно переживала, что выстрел, предназначенный для тарелки, попадет, например, в вяхиря. Вайолет любила вяхирей с их красивым оперением и нежным воркованием. Она и сейчас слышала, как они радуются новому дню.

Ей было интересно, нравятся ли птицы и животные Фредерику так же, как ей. При мысли о Фредерике с его обжигающим взглядом у нее защекотало в животе. Она одновременно боялась и жаждала встречи. В прошлом году в одном из учебников Грэма она вычитала о магнитных полях, и теперь ей казалось, будто у Фредерика есть собственное магнитное поле и оно притягивает ее, как прилив.

Можно было бы поговорить с ним сегодня. За завтраком или пока они будут стрелять. Но захочется ли ему с ней разговаривать? Да, ей было шестнадцать, но она до сих пор ощущала себя ребенком, и – хуже того – она и выглядела как ребенок. При виде своего отражения в зеркале Вайолет нахмурилась. Она надела шершавые твидовые юбку и пиджак и жесткие броги. Юбка с пиджаком были слегка великоваты (няня Меткалф заказывала все на размер больше, обещая, что Вайолет «дорастет»), и оттого она сама казалась еще меньше.

Ее волосы рассыпались по плечам блестящими темными волнами. Ей хотелось бы знать, как собрать их в элегантный шиньон или даже закрутить с помощью бигудей – как у современно выглядящих женщин, которые улыбались с рекламных фото в отцовских газетах, но лучшее, что у нее получалось, – неуклюже сплести косу. В таком виде она выглядела на двенадцать.

Сдавшись, Вайолет собралась спускаться, но прежде убедилась, что мамино ожерелье надежно укрыто под блузой. Отец даже не подозревал, что это ожерелье все еще у нее. Когда Вайолет было шесть, он как-то приказал няне Меткалф забрать его у нее (к счастью, няня сжалилась над рыдающей подопечной и вернула его). Сейчас Вайолет задавалась вопросом, было ли отцу больно видеть это ожерелье?

Она чуть было не положила в карман перо, но передумала. Вдруг Отец увидит? Это было слишком рискованно. Поэтому она просто ненадолго прижала перо к носу, вдыхая густой маслянистый запах со сладким привкусом лаванды, а затем спрятала его обратно в тайник – в книгу братьев Гримм.

Вайолет до сих пор не могла взять в толк, зачем было выцарапывать на стене это слово – Вейворд. Почти до часа ночи она искала по всей комнате еще какие-нибудь зацепки, но, кроме пыли и мышиного помета, ничего не обнаружила. Если Вейворд – это девичья фамилия мамы и если именно она выцарапала ее, Вайолет не могла понять, зачем ей это понадобилось. Неужели когда-то это была мамина комната? Вайолет полагала, что мама должна была делить комнату с Отцом… хотя сама мысль о том, что в этом промозглом, драпированном тартаном пространстве могла находиться женщина, казалась какой-то неправильной, как малиновка, выводящая трели не в то время года.

Когда мама была жива, Вайолет спала в детской; она была слишком маленькой, и сейчас, конечно, не помнит, как использовали тогда ее нынешнюю комнату. Зато она до сих пор помнит, как ей было тоскливо, когда ее перевели сюда из детской после случая с пчелами. Помнит, как скучала по большим створчатым окнам, по тихому ритмичному посапыванию Грэма по ночам. Ее новая комната была самой маленькой во всем Ортон-холле, а стены были выкрашены в густой желтый, напоминающий ей цвет жареной селедки.

Однако со временем эта комната стала для нее такой же привычной, как собственное тело, – наклонный потолок, умывальник со сколотой эмалью и обтрепанные шторы (тоже желтые). Она считала, что знает каждый сантиметр своей комнаты. Она даже предположить не могла, что все эти годы комната хранила от нее какие-то секреты. Вайолет чувствовала, что комната будто предала ее.

Может быть, расспросить об этой комнате слуг? Но ей вспомнилось, как миссис Киркби уклонилась от ответа на вопрос про фамилию матери. Слуги явно что-то скрывали от нее.

Вайолет была в этом уверена.

На завтрак миссис Киркби превзошла саму себя: сервировочный столик был уставлен почти довоенным количеством еды – серебряными блюдами с печеными бобами, яичницей, почками и даже беконом. (Вайолет посетило ужасное подозрение, что последний был получен из одной из свиноматок – мясистой и умной, которую она научила откликаться на кличку Джемайма.)

По сложенной на стуле Отца «Таймс» Вайолет заключила, что он уже позавтракал. Грэма тоже не было видно: она никогда не видела, чтобы он вставал раньше девяти утра (к большому огорчению Отца).

Фредерик сидел за столом. Сегодня на нем не было формы, вместо нее он надел брюки и светлую рубашку, которая подчеркивала его темные волосы и зеленые глаза. Три верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, и Вайолет покраснела, увидев на его груди крошечные завитки волос. Она положила себе бобы и яйца – не тронув почки и бекон – и села напротив него.

– Доброе утро, – сказала она, глядя в свою тарелку.

– Доброе утро, Вайолет, – ответил он. Она услышала веселье в его голосе и подняла глаза, застенчиво улыбнувшись ему. – Ты хорошо спала?

– Мм… Очень хорошо, спасибо, – ответила она. На самом деле она практически не спала; лежала, уставившись в потолок, слушая, как шуршат летучие мыши на чердаке, и думая о матери.

Некоторое время они ели молча; Вайолет старалась есть как можно аккуратнее. В конце концов, Фредерик отложил вилку и нож.

– Твой отец сказал, что сегодня ты пойдешь с нами стрелять по тарелкам, – сказал он. – Думаю, как девушка, выросшая в деревне, ты отлично владеешь ружьем.

Прежде чем ответить, Вайолет быстро вытерла соус со своих губ.

– О, вообще-то не совсем, – сказала она. – Мне совсем не нравится идея убивать.

Она осознала, что сказала, и ее щеки вспыхнули.

– Прости, – сказала она. – Я не имела в виду, что ты…

– Что я убиваю? – он откинулся на спинку стула. – Что ж, это в самом деле часть моей работы. То, на что я подписался.

Вайолет посмотрела на размазанные по тарелке бобы и яйца. На белом «Веджвуде» (в честь гостя Пенни расставила лучший фарфоровый сервиз для завтрака) эти цвета казались особенно яркими. Вайолет расхотелось доедать свой завтрак. Подняв взгляд, она обнаружила, что Фредерик смотрит на нее и ждет ответа.

– Да, я понимаю, – торопливо проговорила она, – ты защищаешь свою страну. – Она открыла было рот, чтобы продолжить, но тут же закрыла, закусив губу.

– Продолжай, – сказал он. – Если хочешь что-то спросить – спрашивай. Я не кусаюсь.

– Ну, наверное, мне просто интересно, ты когда-нибудь… убивал ли ты когда-нибудь?

Он рассмеялся.

– Знаешь, кажется, будто тебе вовсе не шестнадцать, что ты гораздо младше, – сказал он. – Но мой ответ на твой вопрос – да, я убивал. И не раз. – Он помолчал. А когда продолжил, в его взгляде появилось что-то новое, темное.

– Ты не представляешь, что это такое. Ливийская жара – она липнет к тебе, изо дня в день. Многие мили ничего, кроме песка и скал. Ни клочка зелени. День напролет ты ползешь в пыли, сам стреляешь, в тебя стреляют. Кругом гибнут люди. Когда ты видишь, как кто-то рядом умирает, ты осознаешь, что в человеке нет ничего особенного. Мы просто плоть, кровь и органы, мы не отличаемся от свиньи, благодаря которой у нас есть этот бекон.

Так вот, целый день пыль, смерть – повсюду. Каждую ночь, когда я засыпал, на зубах скрипел песок, а в носу стоял запах крови. Даже здесь я до сих пор обнаруживаю на себе этот песок. Под ногтями, в волосах, в подошвах ботинок. И до сих пор чувствую запах крови. И все это, чтобы некая юная англичанка, беспечно растущая в поместье своего отца, могла спросить меня, убивал ли я когда-нибудь.

Он замолчал. Солнечные лучи падали сквозь окна на затылок Вайолет. Было горячо и щекотно. Какая же она глупая! Кто заставлял ее задавать ему такие вопросы? Неудивительно, что он расстроился. Она не решалась посмотреть на него и не сводила глаз со своих рук, лежащих на коленях. Затем, борясь с подступающими слезами, она перевела взгляд на потолок.

Она услышала вздох, а затем клацанье фарфора, когда Фредерик сперва взял чашку чая, а потом поставил ее обратно.

– Эй, послушай. Я был груб. Прости, Вайолет. Должно быть, я еще не пришел в себя после путешествия.

Она открыла рот, чтобы что-нибудь ответить, но в столовую вошел Отец, одетый в твидовый костюм и кепку; при нем была его охотничья сумка, а за спиной рычал Сесил.

– Доброе утро, – поприветствовал их Отец. – Чудесно, что вы двое так хорошо поладили.

Был прекрасный день, и Вайолет надеялась, что, любуясь долиной, Фредерик оттает. Пока они с Отцом учили Грэма, как бросать тарелки по высокой дуге, она сидела на лужайке и смотрела на нежную зелень холмов. Неподалеку жужжала пчела, перелетая с одуванчика на одуванчик. Она подумала о том, как бедному Фредерику приходится в Ливии, где нет ни островка зелени и вообще ничего приятного взгляду. О том, что он видит все те ужасные вещи. О том, что он должен делать все те ужасные вещи.

Она попыталась представить, как убивает другого человека. Она не представляла, что в действительности происходит на поле сражения: видит ли человек, в кого стреляет? Приходится ли ему… смотреть, как те умирают?

Вайолет видела, как умирают животные. Ласка, которую она держала в качестве питомца, когда была маленькой; снегирь с красной грудкой, серьезно потрепанный Сесилом. Она наблюдала, как свет уходит из их глаз, как замирают их тельца. Она чувствовала, как они боятся того, что будет потом: черной неизвестности, зияющей впереди. Вайолет не могла себе представить, что смогла бы обречь на подобную участь другое человеческое существо.

Но бедному Фредерику не дали выбора.

Они уже были готовы начать стрельбу; Отец был первым. Вайолет встала подальше и наблюдала за уже вспотевшим и запыхавшимся Грэмом, который подбрасывал тарелки высоко в воздух. От первого выстрела с деревьев снялись дрозды. Отец промахнулся.

– Кидай выше, парень, – закричал он Грэму.

Фредерик выступил вперед, чтобы сделать свой выстрел. Он вскинул ружье так легко, словно то было просто продолжением его тела. Тарелка разлетелась вдребезги, осколки посыпались на землю, словно снег. Отец похлопал Фредерика по спине. Затем они о чем-то заговорили – Вайолет не было слышно, о чем, – а потом Фредерик подошел к ней.

– Твой отец хочет, чтобы ты тоже попробовала, – сказал он. – Пойдем, я покажу тебе, как это делается, – это гораздо легче, чем кажется.

Вайолет ничего не сказала. Она никогда раньше не стреляла из ружья – обычно Отец разрешал ей просто сидеть на траве и смотреть.

Фредерик дал ей ружье в руки, а сам встал у нее за спиной.

– Приложи его к плечу, – сказал он.

Ружье оказалось невероятно тяжелым; поднимая его, руки Вайолет дрожали от усилия. Металл холодил ладони и был слегка влажным от пота Фредерика. Краем глаза она увидела, что Грэм наблюдает за ними.

– Я помогу тебе, – услышала она позади себя; Фредерик наклонился так близко, что его дыхание щекотало ей ухо.

– Вот, – сказал он, – вот так.

Он положил свои руки ей на талию. Когда раздался выстрел, отдача бросила ее в его объятия.

15

Кейт

Прежде чем открыть сверток, Кейт делает большой глоток чая. Разворачивая ткань с белыми следами плесени, она ощущает слегка приторный сладковатый запах. Внутри пачка писем. Чернила выцвели до бледно-коричневого, пожелтевшая бумага помялась. Первое письмо датировано 20 июля 1925 года.

Моя милая Лиззи,

На минувшей неделе я никак не мог уснуть – из – за мыслей о тебе.

За окном лето в самом разгаре – яркое и зеленое, и даже юный Рейнхем ходит чуть ли не вприпрыжку. Но мне сложно вынести эти длинные дни. По правде говоря, я ненавижу их. Ненавижу каждый отдельный день, который отделяет «сейчас» от того момента, когда я снова увижу тебя.

Я ни в чем не могу найти успокоения, даже охота не позволяет мне забыться. Все, что я могу, – только хандрить и томиться ожиданием.

Я страстно хочу, чтобы ты оказалась со мною здесь, в Ортоне. Милая моя, я искренне верю, что ты будешь счастлива здесь – гораздо счастливее, чем в вашем промозглом домишке. Я пишу эти строки и смотрю из окна моего кабинета на сад. На цветущие розы, чья нежная красота не имеет равных в этом мире, если не считать твоего лица.

Ты можешь доверять моему суждению, потому что я действительно повидал мир. И я видел самых разных женщин, какие только бывают. Я видел восточных девушек с угольно – черными волосами и обсидиановыми глазами. Африканских принцесс, чьи лебединые шеи были сплошь обвиты золотом. Я видел столько лиц, достойных восхищения.

Но ни одно не сравнится с твоим.

О, твое лицо! Каждую ночь я представляю его. Кожу цвета слоновой кости. Губы, красные, как свежепролитая кровь. Темные дикие глаза. Каждую ночь я все глубже увязаю в этих мечтах, словно тону.

Ты должна быть моей.

Милая моя. Я поговорил с викарием, он сможет провести церемонию через две недели. Но до церемонии мы должны убедиться, что все в порядке, как мы договаривались. Мои родители и брат возвращаются из Карлайла в четверг. Полагаю, они доберутся к закату.

Теперь мы близки как никогда. Будь храброй и не подведи, ради нашего союза. Ради нашего будущего. Как сказал Макбет:

«Кто стерпел бы, в чьем сердце есть любовь и есть отвага явить ее?»[8]

Прилагаю подарок – как символ того, что нами обещано. Это платочек. Я посылал за ним в Ланкастер, потребовав работу только лучшего качества для своей возлюбленной. Для своей невесты.

Я считаю дни до того, как ты станешь моей.

Твой навсегда,

Руперт.

Руперт и Элизабет – кто они? Может быть, предыдущие обитатели коттеджа. Но нет – Руперт упомянул Ортон. Имел ли он в виду Ортон-холл – старинное поместье ее семьи?

Мог ли он быть ее родственником?

Она просматривает остальные письма в поисках еще каких-нибудь деталей. Вот Руперт пишет о том, как впервые увидел Элизабет, – на Празднике мая в деревне. По его словам, он был «заворожен ее кожей цвета слоновой кости и волосами цвета воронова крыла».

В некоторых письмах Руперт предлагает встретиться – всегда на рассвете или в сумерках, там, где любовников никто не увидит. Между строчек чувствуется какой-то мрачный подтекст, будто пару преследует какая-то опасность или звезды сговорились против них. Для чего Элизабет нужна была вся ее смелость?

Кейт не может понять этого из писем. Как не может установить личности участников переписки. Руперт ни разу не подписался фамилией, и Ортон больше не упоминался.

На душе у Кейт становится тоскливо. Что-то в интонациях Руперта напоминает ей ранние сообщения от Саймона.

«Я все время думаю о тебе, – писал он после их третьего свидания. – Как будто мне снова шестнадцать».

Он повел ее в небольшой суши-ресторан в Шордиче. Кейт чувствовала себя не в своей тарелке среди других посетительниц с их идеальными прическами и дорогими украшениями. Она мучительно раздумывала, что надеть, отправляя университетским подругам различные варианты нарядов. Ей хотелось надеть что-нибудь простое, например, прямое темно-синее платье, которое выручало ее уже несколько лет, но одна из подруг, Бекки, уговорила одолжить у нее облегающий красный топ. Вырез был настолько откровенным, что открывал родинку между ее грудями – темно-розовое пятно, которое она ненавидела с самого детства.

Войдя в ресторан и обводя взглядом столики в поисках Саймона, она чувствовала себя ужасно неловко. Когда он заметил ее, он встал и улыбнулся, ослепительно сверкнув идеальными зубами. Потом она убедила себя, что все дело было в ее воображении, но в тот момент ей показалось, что в зале воцарилась тишина и все посетители смотрели то на нее, то на Саймона и думали: Она? В самом деле?

Но Саймон налил ей бокал вина и снова улыбнулся, так медленно и чувственно, как он умел. И постепенно нервозность отступила, сменившись бабочками возбуждения. Они говорили обо всем на свете, беседа текла так же легко, как и вино, которое Саймон то и дело подливал в бокалы, так что довольно скоро они выпили бутылку, а за ней и вторую.

Они рассказали о своих семьях – Саймон был единственным ребенком, как и она. Он признался, что практически не общается с родителями – вроде как он поссорился с ними несколько лет назад. Уже потом она поняла, что он не общался практически ни с кем из своего детства или студенчества. У него был талант начинать жизнь сначала, отбрасывая старые связи, как змея сбрасывает кожу.

Но тем вечером Кейт ничего этого не знала; она глядела в его глаза – такие голубые – и раскрывалась ему так, как никому раньше. Стеклянная стена, которую она выстроила вокруг себя, рушилась, и ей казалось, она практически видит, как это происходит: осколки перемигивались на свету, будто крошечные зеркала.

В действительности стеклянная стена просто сменилась на другую клетку. Ту, что сплел Саймон: Кейт попалась в невесомую паутину из его очарования и лести.

Теперь она задается вопросом: что, если она уже тогда знала об этом? Может быть, ее притянуло к Саймону отчасти потому, что после стольких изнурительных лет, когда ей приходилось запирать саму себя, нашелся кто-то, кто мог бы делать это за нее.

У них была абсолютно разная работа – он с большим наслаждением рассказывал об управлении инвестициями, о том, какие острейшие ощущения испытывает, когда покупает тонущую компанию. Он сравнивал свою работу с охотой, только вместо того, чтобы стрелять в лис или оленей, он захватывал активы и финансовую отчетность, избавляя компанию от мертвого груза, как тушу от плоти.

Его мир – с целым набором приводящих в замешательство правил и собственным жаргоном – был абсолютно чужд ей. И все же он внимательно слушал, как она рассказывала о своей работе в детском издательстве. О захватывающем чтении рукописей, о том, как она погружается в истории, которые еще никто не читал. Она рассказала ему даже о том, что после смерти отца чтение стало для нее убежищем, на самом деле – спасательной шлюпкой.

– Мне нравится твой энтузиазм, – сказал он, накрывая ее руку своей: волоски на его руке зазолотились при свете свечей. А затем с нежностью, от которой у нее выступили слезы, добавил: – Твой отец гордился бы тобой.

Ее преследуют и другие образы того вечера. Вот Саймон помогает ей сесть в такси, приглашает ее к себе пропустить стаканчик на сон грядущий. Вот она опускается на мягкий кожаный диван, мозг затуманен количеством выпитого вина…

– Ты гораздо красивее, когда улыбаешься, – сказал он, когда она рассмеялась над очередной его шуткой. А затем наклонился, убрал волосы с ее лица и поцеловал в первый раз. Первые прикосновения были осторожными, как к дикому животному, которое он боится спугнуть. Затем поцелуй стал глубже, и его пальцы крепко стиснули ее челюсть.

Ты должна быть моей.

На следующее утро она сказала самой себе, что это было очень романтично – то, как он расстегнул ее брюки, стянул с нее нижнее белье, вошел в нее. Сила его желания.

В первые дни их отношений она снова и снова возвращалась к этому воспоминанию, сглаживая все шероховатости ложью, в которую сама почти поверила. Прошло несколько лет, прежде чем она вспомнила слово, которое прошептала, – разум и тело плохо повиновались ей после выпитого, – когда Саймон навис над ней.

Подожди.

Неожиданно вид писем становится ей противен. Она складывает их в стопку и отодвигает в сторону.

Крепко сжимает чашку с чаем, согревая ладони. Снаружи дождик зарядил уже основательно, окна украсились разводами. Теперь ей не виден сад, но ей кажется, что она слышит, как ветки платана скребут по крыше, склоняемые ветром.

Желудок сжимается от тошноты. Это пока единственный признак беременности, кроме того, что грудь стала чуть тяжелее. Интересно, нормально ли чувствовать, что кишки подступают к горлу, и не является ли это ощущение признаком не слишком раннего срока? Прошло почти два месяца с последних месячных, со знакомой скручивающей боли в матке, с мазка крови на нижнем белье. В первый день это всегда был цвет ила или почвы, будто этот след оставила земля, а не ее собственное тело.

Саймон терпеть не мог кровь, если только не он был причиной ее появления. Он коллекционировал расцветавшие на ее коже синяки, словно трофеи, с гордостью прикасаясь к ним. Но менструальная кровь вытекала из ее тела, повинуясь собственному ритму, а не его прихоти, и потому он терпеть ее не мог. Он ненавидел ее – слизистую и волокнистую. Запах. Пахнет животным, сказал он. Или тухлятиной. Поэтому раз в месяц у Кейт была целая неделя, когда ее тело принадлежало ей самой.

А теперь она делится им.

Кейт представляет комок клеток, прицепившийся к ее внутренностям. Даже сейчас они делятся, преобразуются, растут. В их ребенка.

Интересно, будет ли это мальчик, который вырастет и станет таким же, как Саймон? Или девочка, которая станет такой же, как она?

Она не уверена, что из этого было бы хуже.

16

Альта

Было так странно снова видеть Грейс. Странно думать, что начиналось все с того, что мы росли вместе, бок о бок, а закончилось тем, что между нами зиял зал суда. Она – в аккуратном платье, и я – в кандалах. Обвиняемая.

В темнице было тихо, лишь вдалеке завывал ветер, а может, души тех, кого осудили на смерть. Я искала паука, заглядывая под солому, и мое сердце болело от мысли, что он убежал, бросив меня на произвол судьбы. Но в тот момент, когда, оставив всякую надежду, я свернулась калачиком на земляном полу, он коснулся мочки моего уха. Мне так хотелось увидеть его – блестящие глазки и хелицеры, но ночь была слишком темна: за решетку не проникал даже серебряный свет луны. Было так темно, что мне казалось, я уже в могиле.

Если у меня вообще будет могила. Я не знала, что случалось с ведьмами после того, как они попадали на виселицу. Интересно, кто-нибудь их хоронит? Похоронят ли меня?

Мне бы хотелось, чтобы меня похоронили. Я думала, что, если уж мне суждено расстаться с этой жизнью, пусть я буду жить в земле: пусть я буду кормить червей, питать корни деревьев, как моя мама, а до мамы – ее мама.

На самом деле я боялась не смерти. Я боялась умирания. Самого процесса, боли. Смерть всегда представлялась чем-то умиротворенным, когда о ней говорили в церкви: возвращение агнцев в лоно, обретение царствия небесного… Но я слишком много раз видела смерть, чтобы верить в это. Я видела, как печать смерти касается старика, женщины, ребенка. Как лицо искажается гримасой, как руки отчаянно хватают воздух. Ни в одной смерти я не видела умиротворения. И, похоже, не найду умиротворения в своей.

Я заснула и во сне увидела себя с затянутой на шее петлей. Увидела, как дыхание вылетает из меня облачками белого пара. Увидела, как извивается на ветру мое тело.

Казалось, они закончили с Грейс. Но я увидела ее среди зрителей, когда на следующее утро меня вели к скамье подсудимых. Конечно, этого следовало ожидать. Какая женщина не захочет узнать, что ждет обвиняемую в убийстве ее мужа?

Когда в зал суда вошли судьи, мы встали. Я видела, что один из судей, прищурившись, смотрел на меня, как на гниль в сердцевине яблока, как на язву, которую нужно вырезать.

Обвинитель вызвал для дачи показаний лекаря – доктора Смитсона. Я знала, что так и будет.

Его приводили ко мне в деревенскую тюрьму. До того, как меня забрали в Ланкастер. Хотя я с ума сходила от голода и усталости, я все отрицала. Меня спрашивали, посещала ли я ведьминские шабаши, питались ли от меня фамильяры и ложилась ли я с животными. Отдавалась ли я Сатане как его невеста.

Убила ли я Джона Милберна.

Нет, прохрипела я, хотя горло осипло от жажды, а желудок свело от желания поесть. Нет. Все мои оставшиеся силы ушли на то, чтобы исторгнуть это слово. Чтобы заявить о своей невиновности.

В тот момент я все еще держалась за надежду, как за камень в руке.

Но когда в тюрьму привели доктора Смитсона, я испугалась, что все кончено.

Теперь я наблюдала, как он клянется на Библии. Он был стар; на его щеках красной сеточкой проступали вены. Будь моя мать здесь, она бы непременно сказала, что все дело в выпивке. Он баловался ей так же часто, как прописывал. Впрочем, это был наименее опасный из всех его способов лечения. Я смотрела на него и вспоминала маму Грейс, Анну Меткалф: ее молочно-белое лицо, из которого пиявки высосали весь цвет.

Обвинитель начал задавать вопросы.

– Доктор Смитсон, помните ли вы события первого дня этого, 1619 года от Рождества Христова?

– Да.

– Можете ли вы рассказать о них суду?

Лекарь говорил уверенно. В конце концов, он был мужчиной. У него не было причин думать, что ему не поверят.

– Я проснулся как обычно, на рассвете. Накануне я допоздна задержался у пациента, так что его семья дала мне несколько яиц. Я помню, тем утром мы с женой завтракали этими яйцами. Мы едва успели закончить трапезу, как раздался стук в дверь.

– Кто был за дверью?

– Это был Дэниел Киркби.

– И чего хотел Дэниел Киркби?

– Помню, я подумал, что он чересчур бледен. Так что первой мыслью было, что он, должно быть, заболел, но затем он сказал мне, что произошел какой-то несчастный случай на ферме Милбернов. С Джоном Милберном. По лицу Киркби я понял, что дело плохо. Я надел пальто, взял сумку и отправился вместе с мальчиком на ферму.

– И что вы обнаружили, когда прибыли на место?

– Милберн лежал на земле. Его травмы были очень серьезными. Я сразу понял, что он мертв.

– Будьте любезны, доктор, опишите суду эти травмы.

– Была раздроблена большая часть черепа. Поврежден один глаз. Сломана шея, переломаны кости рук и ног.

– И что, по вашему мнению, могло послужить причиной таких травм, доктор?

– Его затоптали животные. Дэниел Киркби сказал мне, что господина Милберна затоптали собственные коровы.

– Спасибо. Как лекарь, встречали ли вы ранее в своей практике подобные травмы?

– Встречал. Меня регулярно вызывают оказать помощь на фермы, где произошел несчастный случай; в здешних краях такие случаи нередки.

Обвинитель нахмурился, как будто бы доктор дал не тот ответ, который он хотел услышать.

– Можете ли вы рассказать суду, что произошло дальше, после того, как вы осмотрели тело мистера Милберна?

– Я зашел в дом, поговорить с вдовой.

– И она была одна?

– Нет. С ней была обвиняемая, Альта Вейворд.

– Можете ли вы описать суду, в каком состоянии застали вдову, Грейс Милберн, и обвиняемую, Альту Вейворд?

– Как и следовало ожидать, госпожа Милберн была очень бледная, ее трясло.

Обвинитель кивнул; последовала пауза.

– Можете ли вы сообщить суду, – продолжил он, – ваше мнение об Альте Вейворд?

– Мое мнение? В каком отношении?

– Скажем по-другому. Вы знали ее много лет, можете ли вы описать суду, как вы к ней относились?

– Я сказал бы, что она – как ее мать до нее – раздражала меня.

– Раздражала?

– Несколько раз до меня доходили сведения, что она посещала пациентов, которые уже находились под моим наблюдением.

– Не могли бы вы привести пример, сэр?

Лекарь помедлил.

– Не далее двух месяцев назад я лечил пациентку от лихорадки. Дочь пекаря, десяти лет. У нее был дисбаланс гуморов: слишком много крови. Это привело к избытку тепла в ее организме, поэтому возникла лихорадка. По этой причине ей нужно было сделать кровопускание.

– Продолжайте.

– Я назначил лечение. Посоветовал поставить пиявки на одну ночь и один день. Вернувшись на следующий день, я обнаружил, что родители сняли пиявок раньше времени.

– Они объяснили причину?

– Поздно вечером их навестила Альта Вейворд. Она посоветовала вместо пиявок отпоить девочку бульоном.

– И как себя чувствовал ребенок?

– Девочка выжила. К счастью, пиявки простояли достаточно долго для того, чтобы большая часть избыточного гумора была выведена.

– Подобное уже случалось прежде?

– Несколько раз. Похожий случай был, когда обвиняемая была еще ребенком. Они с матерью лечили мою пациентку, болевшую скарлатиной. Покойную тещу Джона Милберна, если быть точным. Анну Меткалф. К несчастью, миссис Меткалф скончалась.

– Что, по вашему мнению, послужило причиной смерти?

– Мать подсудимой. По злому умыслу или нет – не берусь сказать.

– И на ваш взгляд, – сказал обвинитель, – какую роль подсудимая сыграла в смерти миссис Меткалф?

– Не берусь сказать наверняка, – ответил лекарь. – В то время она была ребенком.

Я снова услышала шепотки. Я посмотрела на Грейс, сидевшую в конце зала. Она была слишком далеко от меня, чтобы я могла рассмотреть выражение ее лица.

– Доктор Смитсон, – продолжил обвинитель, – знакомы ли вы с характеристиками ведьм, изложенными его королевским величеством в его «Демонологии»?

– Конечно, сэр. Я знаком с этой работой.

– Вы что-нибудь знаете о том, имелись ли у Альты и Дженнет Вейворд животные-фамильяры? Фамильяры, – обвинитель повернулся лицом к суду, – это свидетельство договора ведьмы с дьяволом. Ведьмы позволяют этим чудовищным бесам – которые носят личину созданий Божьих – сосать их грудь. Так они кормят своим молоком самого Сатану.

Когда прозвучал этот вопрос, мое сердце забилось так громко, что я подумала: неужели обвинитель не слышит? Доктор Смитсон никогда не бывал в нашем коттедже.

Но у нас побывало столько других людей. Столько людей могли видеть черную лоснящуюся ворону, сидевшую у мамы на плече, или пчел и стрекоз, которых я носила в волосах, когда была маленькой.

Не рассказал ли ему кто-нибудь?

В зале суда стало тихо, все глаза устремились на доктора Смитсона в ожидании его ответа. Лекарь слегка поменял положение, вытер лоб белым платком.

– Нет, сэр, – наконец ответил он. – Никогда не видел ничего подобного.

Облегчение разлилось по моим венам, сладкое и пьянящее. Но уже в следующий момент на место вернулся холодный страх. Потому что я знала, каким будет следующий вопрос.

Обвинитель помолчал.

– Очень хорошо, – продолжил он затем. – А была ли у вас возможность за время знакомства с обвиняемой обследовать ее на предмет ведьминских меток? Неестественного соска, из которого мог сосать дьявол и его слуги?

– Да, сэр. Я провел обследование в тюрьме Кроус-Бек, в присутствии ваших людей. На ее грудной клетке есть метка, чуть ниже сердца.

– Почтенные господа судьи, – сказал обвинитель. – Я хотел бы попросить разрешения суда осмотреть тело обвиняемой, чтобы продемонстрировать, что на ней есть ведьминская метка.

Толстый судья проговорил:

– Просьба удовлетворяется.

Один из стражников направился ко мне. Меня, как была, в кандалах, потащили на помост перед присяжными. Меня замутило от страха, а затем я почувствовала, как грубые пальцы развязывают шнуровку на моем платье и стягивают его с меня через голову.

Я осталась в одной только грязной сорочке, дрожа от стыда, что все и каждый видит меня вот так. А затем пальцы вернулись и сорочки не стало. Моей кожи коснулся сырой воздух. В зале суда поднялся гвалт, и я закрыла глаза. Обвинитель обошел вокруг моего тела, рассматривая мою обнаженную плоть, как фермер свою скотину.

Я бы помолилась, если бы верила в Бога.

– Доктор, – продолжил обвинитель, – можете ли вы указать нам на метку?

– Я больше не вижу ее, – ответил доктор Смитсон, слегка нахмурившись. – Увы, то, что в сумраке тюрьмы я принял за ведьминскую метку, оказалось простой болячкой. Возможно, блоха укусила. Или это был прыщ.

Обвинитель на мгновение замер, его холодные глаза пылали от ярости. Гнев придал его и без того красным щекам багровый оттенок.

– Очень хорошо, – сказал он, придя в себя. – Можете одеть ее.

17

Вайолет

Вайолет казалось, что теперь ее волосы пахнут одеколоном Фредерика – после того, как она упала в его объятья.

Отец посмотрел на них с таким выражением, будто обнаружил, что Фредерик взял у него что-то без разрешения. Затем это выражение растворилось, будто облако под солнцем, и он только кивнул им. После этого стрельба закончилась довольно скоро, потому что Фредерик заявил, что у него болит плечо («спасибо фрицам»), и предложил после обеда вздремнуть, а затем прогуляться по парку.

Вайолет решила, что она погуляет с Фредериком. Она покажет ему любимые места в парке и, конечно, бук. Возможно, он захочет забраться на него вместе с ней? Тут Вайолет одернула себя. Какая она глупая! Ей следует вести себя как леди. Если бы она залезла на дерево в присутствии гостя, Отец впал бы в ярость. И вообще, она не хотела, чтобы Фредерик считал ее… ну, ребенком.

Послеобеденное солнце уже отбрасывало длинные тени на долину, когда Вайолет спустилась вниз, чтобы встретиться с остальными. Отца с Грэмом еще не было, но Фредерик уже ждал в холле. Когда она спускалась, он поднял глаза, и от прикосновения его взгляда к ее телу у нее слегка закружилась голова. Жар волной окатил шею. Когда она шагнула на последнюю ступеньку, он подал ей руку, как в любовных романах, будто помогая ей выйти из кареты.

– Миледи, – сказал он, целуя ей руку. Прикосновение его губ было сродни удару тока. Она не могла решить, понравилось ей оно или нет.

– Ага, – раздался голос Отца сверху лестницы. Вайолет подняла голову: за Отцом по пятам неохотно плелся Грэм. – Рветесь в бой, как видно?

Долина была залита лучами вечернего солнца. В наполненном сладковатыми ароматами воздухе мерцали мошки.

– Фу, – сказал Фредерик, проведя ладонью по лицу. – Должен сказать, я не слишком жалую мошек. Не вижу никакого смысла в существовании этих проклятых тварей.

– О, но как же! – воскликнула Вайолет. – Конечно, смысл в их существовании есть. На самом деле мошки – крайне важный источник пищи для жаб и ласточек. Можно сказать, что летом от них зависит целая долина. И, мне кажется, они довольно красивые и немного похожи на волшебную пыль, особенно в таком освещении, тебе так не кажется?

Волшебная пыль? Она отругала себя. Ведь собиралась же выглядеть взрослой в его глазах. Начало вышло не очень удачным.

– Хм… Не уверен, что сумел бы вообразить такое, – ответил он, нахмурив брови. – Хотя они гораздо лучше ливийских москитов, надо сказать. И если мне суждено погибнуть от укуса насекомых, я предпочел бы, чтобы это были английские сукины дети.

Услышав подобное ругательство, Вайолет покраснела. Отец не слышал: они с Грэмом шли впереди, сопровождаемые Сесилом. Изредка обрывки их беседы долетали до Вайолет с Фредериком – было похоже, что Грэму читают нотацию за его стрельбу.

– Ужасно извиняюсь, – сказал Фредерик. – Я отвык от приличной компании.

– В Ливии нет девушек?

– Таких, как ты, – нет, – ответил Фредерик, и Вайолет снова покраснела. Некоторое время они шли молча. Теперь они приблизились к ее буку. Солнце искрилось на зеленых листьях и окрашивало ветви золотым, и Вайолет подумала, что бук выглядит очень величественно. Она ожидала, что Фредерик что-нибудь скажет про это, но он молчал. Они пошли дальше.

– Интересно, – начала Вайолет, – как так получилось, что мы кузены, но никогда прежде не встречались?

– На самом деле встречались, – сказал Фредерик. – В детстве я приезжал сюда в гости с родителями. Но ты вряд ли это помнишь, ты тогда только-только научилась ходить.

– Но почему вы приехали только один раз? – спросила Вайолет. – Мне бы так хотелось, чтобы у меня был кузен, с которым мы росли бы вместе. А так есть только Грэм, и мы… уже не так близки, как раньше. А когда он уезжает в школу, я совсем одна.

– Если честно, это было так давно, – ответил Фредерик. – И я не хочу тебя обидеть, но кажется, дело было в твоей матери.

– В моей матери? Я практически не помню ее.

– Ты очень на нее похожа, – сказал Фредерик. – У нее были такие же черные волосы. И она была… своеобразной. Разговаривала будто служанка. Мама говорила, что она была просто деревенская девушка. И папе, мне кажется, не нравился этот факт. Он говорил, что будь их родители живы, они ни за что не допустили бы такого союза. Как-то так. Прости, сегодня я тебя уже обидел несколько раз и не хочу обижать еще больше.

– Нет… Пожалуйста, – сказала Вайолет, ухватившись за тему разговора. – Пожалуйста, расскажи мне о ней побольше. Отец никогда ничего не рассказывает. Ты сказал, что она была своеобразной? Что ты имел в виду?

– Ну, она… не знаю, была не совсем в порядке. Во-первых, у нее на плече вечно торчала эта плешивая птица. Что-то вроде ворона – или, может, это была ворона, я не помню, но птица явно болела: у нее на перьях были мерзкие белые прожилки. Ну так вот, твоя мать звала эту птицу… как же?.. О, точно: Морг. Очень странная кличка. Моя мама была в шоке.

Тут Фредерик сделал паузу, чтобы посмотреть на Вайолет. Она сохраняла нейтральное выражение лица, боясь, что если он увидит, какой эффект производят на нее его слова, то не станет рассказывать дальше.

Ворона с белыми прожилками. Могло ли то перо, которое она нашла, принадлежать Морг? Сердце Вайолет пело. Ее мама. Получается, она тоже любила животных, как и предполагала Вайолет.

– Она не могла нормально есть с нами, – продолжил Фредерик. – Она садилась с нами за стол, но в какой-то момент ни с того ни с сего начинала отпускать странные замечания… «Я расскажу им», – могла сказать она угрожающе. Никто из нас понятия не имел, что это значит, хотя, возможно, она и сама не понимала, бедняжка. Ну так вот, тогда твоему отцу приходилось отводить ее в ее комнату. И тогда она принималась бушевать, кричать… часто ему не оставалось выбора, как только запереть ее.

– Запереть ее? – спросила Вайолет.

– Понимаешь, это было для ее собственной безопасности, – пояснил Фредерик. – Она сидела взаперти, пока не приходил доктор. Она была… опасна для самой себя. И для малыша.

Вайолет вздрогнула.

Она никогда не видела сумасшедших. В ее воображении возник образ бестелесной фигуры в белом, несущей тарабарщину, как Офелия в «Гамлете».

Возможно поэтому Отец никогда не говорил про маму? Потому что не хотел, чтобы Вайолет знала, что она была сумасшедшей? Возможно, он пытался защитить память о ней. Вайолет нахмурилась, затем снова повернулась к Фредерику.

– Ясно… Можешь рассказать о ней еще что-нибудь? Например… была ли она доброй?

Фредерик фыркнул.

– Уж точно не ко мне. Она почему-то невзлюбила меня – это было очевидно. Я часто замечал, что она смотрит на меня и что-то бормочет. И – что же – наш визит прервался довольно неожиданно.

– Что случилось?

– Однажды ночью в моей постели оказалась жаба. Живая. Я до сих пор помню, как она прикоснулась к моей ноге. Холодная и склизкая. Кошмар, – его передернуло от этого воспоминания. – Мой крик, наверное, был слышен в Лондоне. Ну так вот, потом прибежала моя мама и увидела жабу… и она вбила себе в голову, что это твоя мать положила ее туда. У нее случилась истерика. Твой отец пытался ее успокоить, говорил, что это сделал кто-то из слуг, что твоя мать весь вечер не выходила из комнаты, потому что дверь была заперта, но мои родители в самом деле завелись. Они погрузили наши вещи в машину – тогда у нас был маленький зеленый «Бентли», помнится мне, новинка того года, – и мы уехали посреди ночи.

– Ох, – сказала Вайолет.

– По дороге домой мама твердила, что у твоего отца после Великой войны не все в порядке с головой… а потом еще наши дедушка с бабушкой и дядя Эдвард погибли в этой ужасной аварии… И тогда мой отец сказал…

Фредерик отвлекся, чтобы согнать мошку с плеча.

– Что же сказал твой отец? – затаив дыхание, спросила Вайолет.

– Что дядю Руперта околдовали.

Вайолет не знала, верить или нет тому, что рассказал Фредерик. Она не могла вообразить, зачем бы ему было лгать. И все же… было нелегко поверить во все эти ужасы, которые он сказал о ее матери. Ей было не по себе от мысли, что мама могла быть буйной, что ее приходилось запирать, и самое ужасное, что ей не нравился Фредерик. Может быть, она вовсе не хотела напугать его жабой? Вайолет не отказалась бы обнаружить жабу у себя в постели. По правде сказать, они ей очень нравились.

Но затем ей вспомнились слова Отца.

Возможно, там они смогут что – то сделать, чтобы ты не стала такой же, как она.

Может быть, поэтому у нее какое-то нехорошее чувство в животе?

Холодало. Вайолет слышала, как перекликаются между собой сверчки. Она посмотрела на идущего рядом Фредерика. В сумраке смуглые черты его лица и длинные шаги наводили на мысли о пантере.

Несколько минут они шли молча. Вайолет гадала, считает ли Фредерик и ее такой же «своеобразной», как ее мать. Ей придется быть более внимательной, чтобы он не заметил, что она то и дело смотрит на него. Она хотела, чтобы он сказал что-нибудь. Над долиной медленно садилось солнце, окрашивая небо в такие разнообразные цвета, что Вайолет не смогла бы назвать большинство из них, но Фредерик не сказал об этой красоте ни слова.

– Ты слышишь это? – спросила она. – Такой чудесный звук.

– Что это?

– Сверчки.

– О. Ну, наверное, этот звук чудесен, – она услышала его низкий бархатистый смех.

– Что в этом такого смешного? – спросила она.

– Ты необычная девушка. Сначала мошки, теперь сверчки… Никогда не встречал девушку, да и парня тоже, которая бы так увлекалась насекомыми.

– Просто они кажутся мне очень интересными, – сказала она. – И красивыми. Но жизнь у них очень коротка, и это так грустно. Например, ты знал, что поденки живут всего один день?

Однажды на берегу ручья она видела целый рой поденок. Огромное сверкающее облако, пульсирующее над поверхностью воды. Вайолет показалось, что они танцуют, и она сильно смутилась, когда узнала от садовника Динсдейла, что на самом деле они спаривались. Ей представилась эта картина, и тут же ее щеки вспыхнули. Что бы сказал Фредерик, узнав, что ее посещают столь неподобающие мысли? Хорошо, что она не заговорила об этом.

– Представь себе, – продолжила она, поспешно меняя тему, – что всему на земле осталось жить один день. Я даже не знаю, как бы я выбирала между тем, чтобы сесть на поезд до Лондона и увидеть Музей естественной истории, или… просто весь день проваляться у ручья. Провести последний день с птицами, насекомыми и цветами…

– Я знаю, что бы сделал я, – сказал Фредерик. Они как раз проходили мимо куста шиповника. Вайолет осознала, что она не знает, куда делись Отец с Грэмом: возможно, они уже вернулись домой. Поучающий Грэма голос Отца («Сын, ты должен как следует навести ружье»), уже давно пропал.

– И что бы ты сделал, Фредерик? – спросила она, вспыхнув от того, что ее губы произнесли его имя. Внутри нее заклокотало странное трепетное чувство.

Он засмеялся и придвинулся ближе, его рука коснулась ее руки, и ее сердце пропустило удар.

– Я покажу тебе, но только если ты закроешь глаза.

Вайолет так и сделала. Неожиданно на ее талии оказалась его рука, большая и грубая даже сквозь ткань юбки. Приоткрыв глаза, она увидела, что розовые сполохи заката заслонило лицо Фредерика. Она почувствовала, как его дыхание щекочет ей нос. Оно было горячим и пахло кофе и чем-то еще, чем-то кислым, и Вайолет вдруг подумалось – как ни странно, совсем не по сезону – о рождественском пудинге. Вайолет попыталась вспомнить, как миссис Киркби называла то, чем она пропитывала пудинг перед тем, как поджечь, но…

Он целовал ее. Точнее, Вайолет полагала, что он делал именно это. Она знала, что люди целуются, из книжек («прикосновенье грубых пальцев я сглажу нежным поцелуем» – кажется, так было у Шекспира?), и еще потому, что однажды она увидела, как Пенни целуется с Нилом, злополучным помощником садовника. Они вжались в стену конюшни, цепляясь друг за друга, будто утопающие. Выглядело это довольно неприятно.

Вайолет удивилась, что она думает обо всем этом, в то время как ее губы полностью захвачены его – довольно влажными – губами. Она обнаружила, что не может нормально дышать. Ей было не совсем понятно, как вообще можно дышать, когда ее рот закрыт его (вкус его рта был очень взрослым, как будто он многое повидал и побывал в местах, которые она даже не может представить… ей снова вспомнился рождественский пудинг, но почему?).

Тогда она стала вдыхать и выдыхать через нос, гадая, дышит ли она так же шумно, как корова, и насколько это слышно Фредерику… Ее мозг словно превратился в водоворот. Она снова подумала об утопающих. Он целовал ее все яростнее, оттесняя к шиповнику; она почувствовала, как ветки тычутся ей в спину и в волосы – нужно будет убрать все из волос, чтобы Отец не увидел… И тут Фредерик сделал нечто, от чего все мысли вылетели у нее из головы. Он сунул ей в рот что-то влажное и скользкое – у нее мелькнула мысль о жабе, – и она догадалась, что это его язык. Она закашлялась, и он отстранился. Вайолет сделала глубокий вдох, вбирая в себя чистый вечерний воздух.

– Прости, – сказал Фредерик, – я немного увлекся. – Он протянул руку и легонько провел пальцем по ее ожерелью.

Вайолет вздрогнула. Это было почти приятнее поцелуя.

– Пора нам возвращаться, чтобы успеть к ужину, – сказал он. – Но нужно повторить это, например, завтра вечером в это же время?

Она просто кивнула – на время лишившись дара речи. Он развернулся и пошел к Ортон-холлу. Высокие башенки, окна, отражающие закатное солнце: сейчас Ортон выглядел будто картинка из книги – этакий корабль в бушующем море. Она немного постояла, выравнивая дыхание и выбирая веточки из волос. По пути домой (пару раз она споткнулась, все еще ощущая его губы на своих) Вайолет гадала, выглядит ли она по-прежнему или что-то изменилось, может ли кто-то понять, что случилось, просто посмотрев на нее. Она определенно чувствовала себя иначе. Сердце в груди билось так сильно, будто она долго бежала.

И только когда она оказалась за закрытой дверью у себя в комнате и ее разум успокоился, в голове снова всплыли слова, сказанные Фредериком до того, как он так неожиданно поцеловал ее.

Она была опасна для самой себя. И для малыша.

Вайолет была уверена, что ее мама умерла при родах.

Но по словам Фредерика выходило, будто Грэм уже родился.

18

Кейт

Кейт живет в коттедже уже три недели. Сейчас поздняя весна, год входит в пору расцвета. Ночью шел дождь – настолько сильный, что она боялась, что рухнет крыша, – но сегодня небо ясно-голубое, воздух горячий. Горячий и густой – такой же, как ее кровь, которая, кажется, в последние недели течет по венам гораздо медленнее, чем раньше.

Этим утром по дороге в деревню ей попадается очередная связка кротов, привязанная за хвосты к ржавым воротам. Над ней вьются мухи, курсируя между влажной шерсткой и растущими вдоль дороги кустами фиалок. Кейт узнала, что это местная традиция: продавщица в овощной лавке недоуменно посмотрела на Кейт, когда та робко спросила об этом, но объяснила, что таким образом ловец кротов доказывает свое мастерство. Но эти высохшие тельца все равно кажутся Кейт неким предупреждением об опасности.

К тому времени, как она добирается до медицинского центра, рубашка уже влажная от волнения и нагрузки. Ей было сказано прийти с полным мочевым пузырем, поэтому низ живота напряжен и болит; пояс от юбки давит на живот. Кейт смотрит на часы: десять минут десятого. Она пришла на пять минут раньше.

Может быть, она и не войдет. Может быть, развернется и отправится обратно в коттедж, даже не постучавшись в эту дверь: точно так же она неоднократно набирала номер центра и бросала трубку, не дожидаясь ответа. Только с шестой попытки она взяла себя в руки и сумела поговорить с администратором и назначить этот прием.

Кейт оглядывается вокруг. Еще рано, на площади пусто и тихо, только корова мычит где-то вдалеке. Никто не увидит, как она войдет. Она смотрит под ноги, наблюдая за снующими по булыжникам муравьями.

Глубоко вдохнув, Кейт открывает дверь, и ее обдает запахом дезинфицирующих средств. В выбеленной приемной прохладно; пластиковые стулья и старая доска для информации резко контрастируют с тюдоровским экстерьером здания. Значительную часть помещения занимает большой стол, за которым женщина что-то печатает на компьютере. Из-за массивной двери доносятся приглушенные звуки разговора: согласно блестящей латунной табличке там консультационный кабинет.

– Имя? – спрашивает администратор, худая женщина с лисьим лицом.

– Кейт, – отвечает она. – Кейт Эйрс.

Администратор наконец поднимает взгляд, ее брови ползут вверх.

– Племянница, – говорит она. Это не вопрос.

– Ммм… Да. Вы знали мою двоюродную бабушку? Вайолет?

Но женщина уже снова смотрит на экран компьютера.

– Будьте добры, присядьте, пожалуйста. Доктор примет вас через минуту.

Кейт тяжело опускается на один из пластиковых стульев. Она жалеет, что не взяла с собой воды: в животе у нее бурлит и во рту какой-то странный привкус. Металлический, будто от крови или от комка земли. Она уже не первый день просыпается с этим привкусом. Он что-то напоминает ей, что-то из детства, но она не может ухватить это воспоминание.

Дверь кабинета для консультаций открывается.

– Мисс Эйрс?

Доктор – мужчина; ему, наверное, ближе к семидесяти: морщинистые щеки подернуты седой щетиной. На шее висит стетоскоп. Кейт охватывает паника.

Она же просила доктора-женщину, разве нет? Точно, она совершенно уверена в этом. Администратор – похоже, та же самая женщина, что теперь внимательно смотрит на нее, – заверила, что ее примет женщина-доктор. «Доктор Коллинз принимает только по вторникам и четвергам, – сказала она по телефону. – Поэтому, если вы хотите попасть к доктору-женщине, вам нужно выбрать один из этих дней, иначе это будет доктор Рэдклифф».

– О, простите, – говорит Кейт и встает со стула, морщась, когда ее бедра противно отлепляются от пластика. – Мне казалось, я записалась на прием к доктору Коллинз?

– Сегодня она не смогла прийти, – говорит доктор-мужчина, жестом приглашая ее пройти за ним в кабинет. – Ребенок заболел. Боюсь, с этим ребенком всегда так.

Кейт медлит. Какая-то часть ее хочет уйти, попросив перенести прием на другой день, когда ее сможет принять доктор-женщина. Но Кейт уже здесь. И она не уверена, что решится прийти сюда снова.

Она идет в кабинет вслед за доктором.

Гель холодит кожу. Доктор Рэдклифф уже взял у нее кучу крови, исколов и истыкав ее, как какой-то опытный образец.

– Просто расслабьтесь, – говорит он, водя аппаратом по ее животу. Он придвигается ближе, и она чувствует его дыхание, несвежее от кофе. – Ваш муж не смог приехать?

Она представляет лицо Саймона над собой, как он движется внутри нее, положив руку ей на горло. Представляет, как его клетки пробираются вверх внутри ее тела, готовые привязать ее к нему навсегда.

– Я не замужем, – говорит она, отгоняя воспоминания.

– Ну, ваш парень. Он не захотел прийти?

В комнате раздается странный свистящий звук, больше всего похожий на биение крыльев.

– Нет, у меня… что это за шум?

Доктор улыбается и плотнее прижимает аппарат к ее животу.

– Это, – говорит он, – бьется сердце. Сердце вашего малыша.

Она будто летит в пустоту.

– Сердцебиение? Но я думала… еще слишком рано.

– Хм, я бы сказал, у вас сейчас от десяти до двенадцати недель. Вот, посмотрите.

Он показывает на моргающий монитор, на расплывчатое серо-белое изображение ее матки. Сперва она не может ничего разобрать, будто на мониторе просто белый шум. Но затем она видит его: жемчужное мерцание, почти как куколка. Плод.

Во рту так пересохло, что ей с трудом удается выдавить:

– Вы можете сказать, какого оно… какого пола ребенок?

Доктор усмехается.

– Боюсь, для этого слишком рано. Вам нужно прийти снова через несколько недель.

Она хотела – планировала – спросить кое-что еще. Но сейчас, когда покрытые пигментными пятнами руки доктора лежат на ее животе, а по всей комнате разносится биение маленького сердца, задать такой вопрос… невозможно.

Слова застывают внутри нее.

Доктор странно смотрит на нее, будто читая мысли.

– Готово, – резко говорит он, протягивая ей бумажное полотенце. – Можете привести себя в порядок.

Он молча вбивает информацию в компьютер и аккуратно наклеивает этикетки на рубиново-красные пробирки с ее кровью.

– Вы очень похожи на нее, – говорит он спустя некоторое время. – То есть на вашу двоюродную бабушку. Вайолет. Те же глаза, только волосы другие. В молодости у нее были темные волосы.

– Я покрасилась.

– Вам больше не следует красить волосы. Это вредно для ребенка.

Доктор возвращается к маркировке пробирок.

– Вы ее лечили? Тетю Вайолет.

Доктор замирает, теребя стетоскоп.

– Раз или два, когда доктор Коллинз не могла, вообще она была ее пациенткой. Правда, только в последние годы. До этого, мне кажется, она ездила в поликлинику в другом городе, а сюда начала приходить только после того, как умер мой отец. Первый доктор Рэдклифф. Он основал практику.

Закончив с маркировкой, доктор встает и провожает ее к выходу из кабинета.

– Перед уходом подойдите, пожалуйста, к миссис Динсдейл, чтобы записаться на следующий прием. Мы ждем вас снова через восемь недель.

Вернувшись в приемную, Кейт просматривает доску информации, буклеты, разложенные на столе администратора. Но информации, которую она ищет, нигде нет.

– Вы хотели бы сегодня записаться на следующий прием? – спрашивает администратор.

– Гм. На самом деле я хотела спросить, – оглянувшись на пожилую женщину, ожидающую приема, Кейт понижает голос, – где я могу найти информацию о… прерывании…

Нахмурившись, администратор протягивает ей буклет через стойку.

– Спасибо, – говорит Кейт. Она колеблется. Ей хочется уйти, скрыться от холодного взгляда этой женщины, но мочевой пузырь болезненно тянет, и она спрашивает: – Могу я воспользоваться туалетом?

Кивок в сторону коридора слева.

Кейт моет руки, скривившись от запаха химии, исходящего от мыла. Она набирает воду из-под крана и пьет – до нее доносятся обрывки разговора из приемной.

– Она спросила то, о чем я думаю? – голос незнаком – это та пожилая пациентка.

Кейт замирает. Ей совершенно не хочется этого слышать. Ее щеки вспыхивают.

– Не могу сказать, что удивлена, – говорит администратор. – Учитывая, из какой она семьи.

– И кто она?

– Внучатая племянница Вайолет.

– Правда? – говорит пожилая женщина. – Не знала, что у Вайолет были родственники, кроме его сиятельства в поместье. Хотя я не уверена, что его можно принимать в расчет.

– Интересно, с ней то же самое?

– Ну, с ними со всеми, так ведь? Все эти Вейворд. Начиная с самой первой.

А затем администратор добавляет кое-что – и это слово настолько неожиданное, что Кейт уверена, что ослышалась.

Ведьма.

На улице Кейт делает глубокий вдох. В голове у нее все перепуталось, как в тумане.

Она все еще слышит их: монотонные звуки – это бьется сердце ее ребенка. То, как они заполнили комнату. Даже не верилось, что они исходят из ее собственного тела. Казалось, что они исходят с неба – как от взлетающей птицы. Или вовсе не из мира сего.

Уже два часа ночи, но Кейт еще не спит, наблюдая, как за окном в бледном свете месяца мелькают силуэты летучих мышей.

Она чувствует, как мечущиеся в панике мысли ускользают от нее, будто у них тоже есть крылья. Она кладет руку на живот, ощущая гладкую теплую кожу. Даже сейчас невозможно представить, что внутри нее плавает личинка существа, которую она видела на мониторе. И она растет, превращаясь в ребенка.

Женщины в приемной говорили о Вейвордах с такой интонацией, будто у Кейт имеется какой-то дефектный ген, закодированная ошибка, таящаяся в ее клетках, и Кейт обречена. Так же, как ворона, которую она нашла в камине; странные белые пятна на блестящих перьях были, как она прочитала, признаком лейкизма, генетической особенностью, передающейся из поколения в поколение.

Она вспоминает, что сказала продавщица в овощной лавке про виконта. Что у него не все дома.

Может быть, они имели в виду какие-нибудь психические отклонения, передающиеся по наследству? Она бы не удивилась. Все эти панические атаки, годами преследующие ее, – как будто что-то сдавливает горло и скребет когтями грудь.

Как будто что-то пытается выбраться наружу.

Еще час проходит в попытках уснуть, но все без толку; сдавшись, она откидывает одеяло.

Включив свет, она вытаскивает из-под кровати шляпные коробки. Должно быть что-то, что она пропустила в первый раз.

Она снова перебирает содержимое папки с выцветшей пыльной обложкой. Но здесь нет ничего – ничего, что она не видела раньше. Ни единого упоминания о Вейвордах.

Разочарованно вздохнув, она достает старый паспорт Вайолет и открывает его на странице с фотографией, всматриваясь в темные глаза, которые так напоминают ее собственные. В Ваойлет на снимке чувствуется решимость, которую Кейт не заметила раньше: твердо сжатый рот, упрямый подбородок. Как будто бы Вайолет сражалась за что-то и победила. Она никогда бы не стала такой, как Кейт: мягкой и послушной, так что Саймон легко лепил из нее, будто из глины, все, что хотел.

Неожиданно ей хочется, чтобы ее двоюродная бабушка была жива, чтобы Кейт могла поговорить с ней. Чтобы она могла поговорить с кем-нибудь. С кем угодно.

Она уже собирается положить паспорт обратно, как из него выпадает листок пожелтевшей бумаги.

Это свидетельство о рождении. Свидетельство о рождении Вайолет.

Имя: Вайолет Элизабет Эйрс.

Дата рождения: 5 февраля 1926 года

Место рождения: Ортон – холл, вблизи Кроус – Бек, Камбрия, Англия

Род занятий отца: Пэр

Имя отца: Руперт Уильям Эйрс, девятый виконт Кендалл

Имя матери: Элизабет Эйрс, урожденная Вейворд

Кейт вспоминает письма. Руперт и Элизабет – это родители Вайолет, прадедушка и прабабушка Кейт. И это значит, что Кейт… Кейт тоже Вейворд.

Когда Кейт засыпает, ей снится тот самый кошмар, который преследовал ее все детство: ее маленькая рука в большой отцовской, тень вороны среди деревьев. Крылья, бьющие по воздуху; визг шин по асфальту. Влажный звук, с которым тело отца падает на землю.

Только теперь, в коттедже, сон продолжается: хлопанье крыльев превращается в скачущее сердцебиение ее малыша. Она видит плод: он растет и растет, словно восходящая луна. И вырастает в ребенка. И это не мальчик, не голубоглазый блондин, как Саймон. Это девочка, темноволосая и черноглазая. Она похожа на тетю Вайолет. Она похожа на Кейт.

Девочка Вейворд.

Утром она берет с прикроватного столика скомканную брошюру и разворачивает ее. Но она не набирает номер. Она не может заставить себя сделать это. Каждый раз, когда она берет телефон, ей вспоминается, как билось сердце ребенка, как он выглядел внутри нее: мерцая, словно жемчужина. Ей вспоминается ребенок из ее сна: волосы и глаза – черные и блестящие, как агат, как чернозем.

На мгновение она замирает, думая, что бы сделал Саймон, узнав, что она беременна. Как бы он обращался с их ребенком.

На этот раз все будет по-другому. Она будет другой. Она будет сильной.

Кейт вспоминает, как она выглядела в зеркале, когда примерила накидку тети Вайолет. Тот темный блеск в своих глазах. На мгновение она почувствовала себя почти сильной.

Она сохранит свою малышку, свою девочку Вейворд. Откуда-то Кейт знает, что носит девочку.

Она защитит ее от опасностей.

19

Альта

Даже когда мне позволили одеться, я чувствовала на своем теле сотни взглядов, как будто я все еще стояла голая. Мужчины смотрели на меня голодными глазами, словно я была лакомым кусочком, который они жаждали заглотить. Все, кроме того самого, что в первый день смотрел на меня с жалостью, – он отвел взгляд.

У меня уже не было сил смотреть на них: ни на публику в зале суда, ни на судей, ни на обвинителя, ни на доктора. Ни на Грейс в ее белом чепце. Я хотела принести паука из темницы, чтобы среди врагов у меня был друг. Но я понимала, что это небезопасно, что это только сделает тучу подозрений, нависшую надо мной, еще более грозной. Но вдруг мой глаз уловил, как что-то блеснуло, и я увидела, что мой паучок последовал за мной и плетет паутину в уголке скамьи подсудимых. Когда я увидела, как его ножки перебирают мерцающие шелковые нити, у меня на глазах выступили слезы. Мне так захотелось стать такой же маленькой и убежать отсюда подальше.

Я родилась с родинкой. Той самой, которую выцарапала в свою первую ночь в замке. Мне следовало подумать об этом раньше, еще до того, как они привели доктора Смитсона в тюрьму в Кроус-Бек. Но из-за недостатка еды и света, из-за того, что приходилось отбиваться от вопросов обвинителей, я не могла ясно мыслить. В любом случае это была авантюра: ранка затянулась, но припухла и сочится. Доктор Смитсон мог бы догадаться, что было на этом месте.

Ведьминская метка, так они говорят. Или еще: дьявольская метка. Она служит немедленным доказательством вины.

У моей мамы тоже была родинка, почти на том же месте.

– Два сапога пара, – обычно говорила она. – Как и подобает матери и дочери.

У нас было еще много общего, кроме родинок. Все говорили, что мы с ней похожи как две капли воды: овальным лицом, жгуче-черными волосами.

Раньше я гордилась этим, особенно в первое время после того, как она умерла. Я вглядывалась в свое отражение в ручье, отчаянно пытаясь обнаружить ее присутствие в чертах своего лица. Но рябь ручья размывала отражение, и я видела лишь бледную луну. Я представляла, что это мама смотрит на меня сквозь завесу, отделяющую этот мир от иного.

Интересно, что бы она сказала на это. Ее единственную дочь раздели догола в зале суда, выставив напоказ перед мужчинами, искавшими доказательства, что она продала свою душу дьяволу.

Что они могли знать о душе, эти мужчины в парадных одеждах, целыми днями сидящие на скамье и считающие себя вправе обрекать женщин на смерть?

Сама я тоже не очень-то разбираюсь в душах. Я необразованная женщина и знаю только то, что сумела передать мне моя мама, как и ее мама передала ей. Но я знаю добро, зло, свет и тьму.

И знаю дьявола.

Я видела его. Видела его метку. Настоящую метку.

Я видела все эти вещи. И Грейс тоже.

Иногда он снился мне в темнице. Дьявол. В той форме, какую он принимает, когда показывается людям.

И еще мне снилась Грейс.

Но чаще всего мне снилась мама, в ту последнюю ночь. Ее последнюю ночь в этом мире. Снилась ее иссохшая ладонь на моей. Ее прерывистое дыхание, кожа – такая бледная, что сине-зеленые вены просвечивали сквозь нее, будто сеть рек. Ее прощальные слова.

– Помни о своем обещании, – сказала она. Мама ушла уже три года назад, но последние дни перед ее смертью так живы в моей памяти, будто я потеряла ее только вчера.

Кажется, что суд изменил течение времени. Прежде мои дни были раздроблены простыми ритуалами и вехами: с утра подоить козу, днем собрать ягоды, вечером приготовить микстуры для больных; а теперь остались только зал суда и темница. Страх и сон.

На следующий день после допроса доктора Смитсона обвинитель вызвал сына Киркби. Дэниела.

Мы с мамой присутствовали при его рождении. Мне было около шести, и я видела, только как рождаются животные. Ягнята в голубых пузырях. Котята со слепыми глазами. Птенцы, вылупляющиеся розовыми и тощими. Я чувствовала, как страшно им выходить в этот мир, полный неизвестностей. И опасностей.

Я не знала, что люди тоже рожают детей. Я полагала свое существование само собой разумеющимся, и только наблюдая, как мать Дэниела выталкивает его из своего тела, я узнала, что моя мама сотворила меня с мужчиной и вырвала из своего тела, как корень из земли. Я так и не узнала, кто был тот мужчина. Она отказалась рассказать мне. «У нас своя дорога», – сказала она. Позднее она рассказала, что тоже не знала, кто ее отец.

Новорожденный Дэниел Киркби орал так громко, что я затыкала уши. Но на суде он говорил довольно тихо. Он приносил присягу торжественно, с широко раскрытыми глазами. Я видела, как он бросал взгляды в мою сторону и вздрагивал, будто лошадь от удара хлыста. Он боялся меня. Моей маме было бы грустно узнать об этом, ведь она помогла ему успешно появиться на свет.

– Как долго ты работал на ферме Милбернов, Дэниел?

– С прошлой зимы, сэр.

– И каков был характер твоей работы?

– Я просто помогал, вроде того. Везде, где требовалось хозяину. Доил коров, когда госпожа Милберн не могла.

Когда он произнес ее имя, на его щеках появился румянец. Взгляд заметался по залу суда. Наверное, он пытался отыскать ее среди зрителей.

– И ты работал в первый день этого, 1619 года от Рождества Христова?

– Да, сэр.

– Пожалуйста, не мог бы ты рассказать суду о том, что произошло в тот день, как можно более подробно?

– Я встал рано, сэр, еще затемно. От нас до фермы Милбернов идти далёко, и я отправился так, чтобы успеть вовремя, как и всегда.

– И когда ты туда пришел?

– Все было как обычно, сэр. Как всегда. Я встретил Джона – господина Милберна – на заднем дворе, возле хлева.

– И как он тебе показался?

– На вид он был здоров, сэр. Джон всегда был сильным. Я вообще не видел его больным или чтобы плохо себя чувствовал – ни разу, пока я там работал.

– И что случилось после того, как ты добрался до фермы?

– Мы подоили коров, потом выпустили их из хлева, чтобы они пошли пастись в поле.

– И как тебе показались коровы? Они были мирными и послушными? Или агрессивными?

– Они не так охотно выходили наружу, как обычно, сэр. Утро было очень холодным. Но они были спокойны.

– За то время, пока ты работал у Милберна, видел ли ты когда-нибудь этих коров агрессивными?

– Нет, сэр.

– Понимаю. Итак, вы с господином Милберном вышли в поле, вместе с коровами, которых только что выпустили из хлева. Можешь ли ты описать суду, что произошло дальше?

– Я как раз смотрел на хлев, сэр, думал, что надо бы дойти закрыть ворота. И тут я услышал, что коровы… я таких звуков раньше не слышал от животных. Они будто визжали. А с неба на них нападала птица, по-моему, это была ворона. Они испугались ее, сэр. У них закатились глаза, а изо рта пошла пена. Джон пытался их успокоить. Он их любил, понимаете, своих коров. Он не хотел, чтобы они боялись.

На этом моменте голос мальчика оборвался. Я видела, как он сглатывает слезы: его адамово яблоко ходило ходуном. Ему было пятнадцать, мужчина. Он не должен плакать, не в суде, не тогда, когда одет в лучший шерстяной костюм, который когда-либо носил, и пришел добиться справедливости для своего хозяина.

Смелый паренек. Я видела, что для него было важно добиться справедливости. Я и сама знала, как это важно.

Мне было интересно, знал ли он что-нибудь, пока работал там. Наверное, Грейс кормила его по утрам. Кормила их обоих, наливала им в миски дымящуюся похлебку, когда они возвращались, разобравшись с коровами. Все втроем они сидели за столом, Грейс глядела в свою миску, а Джон – на Дэниела, думая о том, будет ли когда-нибудь у него свой сын, который будет помогать ему выводить коров пастись.

Я видела, как Дэниел стиснул зубы, чтобы собраться с силами и продолжить рассказ.

– Но коровы никак не могли успокоиться, сэр, как бы ни старался Джон. Они рыли копытами землю, вращали глазами, как будто вот-вот бросятся. Как быки. И они бросились. Бросились прямо на Джона.

Дэниел сделал паузу. Воздух в зале суда звенел от напряжения.

– Было очень громко, копыта грохотали, а Джон кричал… Он упал, мне стало его не видно. Он уже не кричал, а вопил, так ему было больно.

Я посмотрела на Грейс. Она все еще сидела с опущенной головой. Я видела, что некоторые зрители смотрели на нее, пока Дэниел Киркби продолжал давать показания.

– Потом Джон замолчал. Коровы расступились. Как будто ничего не произошло. Как будто… как будто…

Он поднял голову и посмотрел на меня. Я видела по выражению его лица, что он не хотел смотреть на меня, но заставил сам себя. И он не отвел от меня взгляда, когда выговорил:

– Как если бы с них сняли заклинание.

Раздались вздохи и вскрики. Я не смотрела на зал суда. Я смотрела на паучка, все еще плетущего паутину.

Мне не нужно было смотреть на обвинителя, чтобы узнать, какое выражение у него на лице. Я отчетливо слышала удовольствие в его голосе.

– Спасибо, господин Киркби. Вы были очень храбры. Ваш король и наш Отец небесный благодарны вам за вашу службу. Надеюсь, что не отниму у вас слишком много времени. Пожалуйста, расскажите суду, что вы увидели потом?

– Я увидел раны хозяина, сэр. Они были… Я и сейчас их вижу, сэр, когда закрываю глаза. И молюсь, чтобы никогда больше не увидеть ничего подобного. Потом из дома выбежала госпожа Милберн. Она все спрашивала, снова и снова, что случилось. А потом я увидел, что еще кто-то бежит к нам. Это была обвиняемая, Альта Вейворд. Она выкрикивала имя госпожи. Она набросила свой плащ на тело хозяина – она сказала, ради приличия – и велела мне привести из деревни доктора Смитсона. Я побежал и сделал, как она сказала, сэр.

– Спасибо, сынок. Это был первый раз, когда ты в тот день увидел обвиняемую? Ты не видел ее или кого-нибудь еще рядом с фермой, перед тем как произошел этот несчастный случай? Ты видел, как она бормотала заклинания, побуждая коров напасть на своего хозяина?

– Нет, сэр. В тот день я ее не видел до того. Но я почувствовал что-то странное, когда мы выводили коров пастись перед тем, как все случилось.

– И что же ты почувствовал?

– Чей-то взгляд. Мне казалось, что кто-то наблюдает за нами из-за деревьев.

Часть вторая

20

Вайолет

Переодеваясь к ужину, Вайолет изучала свое отражение. Она пыталась понять, стала ли выглядеть по-другому после поцелуя. Но она по-прежнему была все той же Вайолет – разве что кожа вокруг рта немного покраснела. Вайолет приложила к лицу ладонь. Покрасневшее место было болезненно чувствительно, как будто кожу потерли наждачной бумагой. Интересно, будет ли это заметно со стороны?

Она выдернула из волос застрявшую веточку и расчесалась. Темные пряди мерцали в тусклом свете, навевая мысли о матери.

У нее были такие же черные волосы.

Вайолет вспомнила подслушанный в детстве разговор между слугами. Что сказала няня Меткалф про ее маму? Со странностями.

Что, скажите на милость, это значило? У Вайолет заурчало в животе, когда она представила себе этот кошмар: ее мама, запертая в комнате, бледная и безумная. Сумасшедшая.

Возможно, именно поэтому все лгали о том, что с ней случилось. Хотя, если подумать, Вайолет и не помнила, чтобы кто-нибудь когда-либо говорил ей, что ее мать умерла при родах. На самом деле няня Меткалф и миссис Киркби говорили что-то вроде: «твой брат выжил, слава Богу» или «доктор сделал все, что мог».

Пальцы Вайолет нащупали кулон на шее, проведя по изящной букве «В», как она часто так делала, когда волновалась. У нее начала болеть голова: лоб словно стиснули, в висках застучало. После поцелуя на нее накатила слабость и еще ее мучила жажда (как так получилось, что нечто настолько влажное породило такую сухость?).

Ей казалось, будто она что-то очень пристально разглядывает, но никак не может различить очертаний. В голове все крутились слова Фредерика:

Твоему отцу приходилось отводить ее в ее комнату … запирать ее.

Звон гонга, призывающего к ужину, разнесся по дому, будто сигнал к бою. Вайолет в последний раз посмотрелась в зеркало, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в черепе. На ней было то же зеленое платье, что и вчера. Вдруг она заметила, насколько оно короткое: колени едва прикрыты. Вайолет сама не знала, на кого она больше похожа в таком виде: на ребенка или на потаскушку («потаскушка» – этим словом миссис Киркби назвала Пенни после того, как та поцеловалась с помощником садовника).

Вайолет попыталась взглянуть на их столовую глазами Фредерика. Это была довольно величественная комната; при свечах легкая запущенность, поселившаяся здесь с началом войны, была едва заметна. Значительную часть пространства занимал огромный обеденный стол из красного дерева, который Отец, неизвестно почему, называл «королевой Анной» (Вайолет все гадала, сидела ли за ним королева Анна). Давно почившие Эйрсы тоскливо смотрели из позолоченных рам, будто сожалея о том, что не могут отведать подававшиеся блюда. На серванте георгианского стиля сидело чучело павлина (Вайолет втайне прозвала его Перси), некогда великолепные перья хвоста свисали на пол.

Сегодня миссис Киркби подала на ужин жареного фазана, которого на днях подстрелил Отец. Вайолет могла видеть дырку там, где пуля пробила фазану шею – темное пятно на золотистой плоти. Желудок снова неприятно заныл. Отрезая кусочек от своей порции, Вайолет с ужасом осознала, что бедный Перси наблюдает за ней с другого конца комнаты. Когда она вырастет и станет биологом (или ботаником, или энтомологом), она будет есть только овощи.

Вайолет заметила, с каким удовольствием Фредерик уплетает жареного фазана; что ж, вероятность того, что он поддержит ее диетические пристрастия, была мала. Глядя на то, как он рассматривает гостиную: королеву Анну, потускневшие старые портреты, ее саму, Вайолет подумала, что у него голодный взгляд. И взгляд остался голодным, даже когда он съел большую часть своей порции.

Отец с Фредериком вели долгий разговор о войне. Вайолет отвлеклась, погрузившись в воспоминания о том, что Фредерик сказал о ее маме, пока Грэм не пнул ее под столом. Она растянула губы в вежливой улыбке и попыталась вникнуть в то, о чем говорил Отец.

– Не могу сказать, что я большой поклонник генерала Эйзенхауэра, – сказал он. – Неужели нам действительно так необходима помощь янки?

Последнее слово он выплюнул с такой злостью, будто до сих пор не принял независимость Америки.

– Нам нужна любая помощь, дядя, – ответил Фредерик. – Если вы не хотите, чтобы какой-нибудь гунн сидел здесь и ел фазана с вашей дочерью. Думаю, он быстро расправился бы с обоими.

Снова волна жара. Вайолет не совсем поняла, что имел в виду Фредерик, но безотчетно подумала о пульсирующем рое поденок, о грубом натиске губ Фредерика. Грэм рядом с ней наблюдал за Отцом, выжидающе подняв брови.

Но Отец не услышал: миссис Киркби как раз зашла спросить, подавать ли пудинг. Краем глаза Вайолет заметила золотистый отблеск. Похоже, Фредерик подмешал что-то в свой бокал. Как всегда, за ужином они пили кларет. Он был разбавлен водой, чтобы Грэм и Вайолет могли «приноровиться к его вкусу». Вайолет снова почувствовала запах Рождества. И тут она вспомнила, как называлась жидкость, которую миссис Киркби использовала для того, чтобы рождественский пудинг вспыхивал синим пламенем. Бренди. Вот что это было. Красивый стеклянный графин с бренди всегда стоял на отцовском барном столике. Вайолет ни разу не видела, чтобы его кто-то пил. После ужина Отец предпочитал портвейн.

Она пригляделась к Фредерику. Его глаза были какими-то стеклянными, а когда он потянулся за кларетом, пальцы заметно дрожали.

Он был пьян? Точно так же, как она прочитала о поцелуях задолго до того, как ее на самом деле кто-то поцеловал, сведения о пьянстве тоже были взяты из литературы: Фальстаф в начале «Виндзорских насмешниц» был «пьян до потери чувств». Она прочитала практически всего Шекспира (не то чтобы Отец знал об этом, конечно; он не заметил, что два года назад его полное собрание сочинений пропало со своего законного места в библиотеке).

Теперь Фредерик расправлялся с пудингом (это был довольно бледный «Пятнистый Дик», щедро разложенный по тарелкам миссис Киркби), так что как минимум одно из его чувств, несомненно, осталось при нем. Вайолет посмотрела на свою тарелку. Пудинг блестел от жира. Она объела заварной крем. Головная боль все набирала силу, как летняя гроза.

– Боже правый, – сказал Отец. – Нутряной жир! Должно быть, миссис Киркби припасла немного.

Вайолет не помнила, чтобы Отец комментировал стряпню миссис Киркби до войны. Она подозревала, что для отца война (против нехватки любимого портвейна, партия которого была разбомблена, когда пересекала Атлантику) была чем-то совсем другим, чем для Фредерика.

Вайолет подумала, не думает ли Фредерик о том же самом, – судя по тому, как сильно он стиснул свой кубок (часть сервиза, подаренного первому виконту Елизаветой I, по утверждению Отца).

– Восхитительно, – сказал он, снова налегая на пудинг. – Кажется, с 1939 года я ел пудинг только из консервных банок. Мои комплименты миссис Киркби.

Беседа снова вернулась к войне. Фредерик рассказывал Отцу о том, какое оружие применял его полк («гаубицы для танков и “кольты” для ближнего боя»), и Вайолет снова отпустила свои мысли в свободное плавание; миссис Киркби пришла забрать тарелки со стола. Вайолет до сих пор слышала, как за окнами стрекочут сверчки. Вообще-то, больше было похоже, что это один сверчок, – Вайолет тут же стало его жаль. Может быть, что-то случилось с его подругой. Или, быть может, у него вовсе никогда не было подруги.

Интересно, каково это – проводить день за днем в одиночестве, когда нет никого, кого можно любить, и нет никого, кто может любить тебя. Она вновь подумала о королеве-девственнице, той самой дарительнице кубков. Конечно, она никогда не была замужем. Возможно, никто никогда не женится и на Вайолет. Отец был бы весьма огорчен этим. Мисс Пул тоже – Вайолет вообразила, как та сокрушается, что такая прекрасная сорочка пропадает зря.

Вайолет никогда не нравилась идея замужества. Она была бы вполне счастлива осуществлять свои чаяния в одиночку, как Елизавета I, хотя чаяния Вайолет были куда прозаичнее победы над испанцами и обращения нации в англиканство.

С чувством сильнейшей тоски она вспомнила о гигантских мотыльках и скорпионах из отцовских атласов. Представила, как наклоняется погладить блестящую голову скорпиона, как жар пустыни опаляет ее кожу… возможно, она откроет новый вид, первая расшифрует тайны его клеток…

Возможно ли иметь и то, и другое? И любовь, и насекомых? Может быть, Фредерик влюбится в нее, а потом однажды они поженятся, и он не будет возражать, если она станет биологом и будет путешествовать по всему миру. И хотя от таких мыслей внутри нее стало тепло и светло, тут же, подобно черной туче, набежали сомнения.

Она вспомнила, как у нее в груди колотилось сердце, когда Фредерик ее целовал. Снова возникло чувство, будто ее затягивает в пучину. Легкие сжались. Она не ожидала, что любовь – если то, что она чувствовала, было любовью, – будет настолько похожей на страх.

По правде говоря, она не была уверена, что в ее жизни был хоть кто-то, кто любил бы ее; разве что Грэм – своим, немного раздражающим ее, способом. Вайолет полагала, что мама ее любила, но это были всего лишь неясные воспоминания, навеянные находкой пера и платочка (и уже подпорченные рассказом Фредерика), так что было невозможно представить, какая она была – материнская любовь.

Трудно было сказать, любил ли ее Отец. Часто казалось, что его заботит только, можно или нет вылепить из нее что-нибудь красивое и приятное – подарок, который он отдаст какому-нибудь другому мужчине.

Не раз Вайолет задавалась вопросом, что стоит за его отцовскими чувствами: иногда ей казалось, что когда он смотрит на нее, она видит в его взгляде сожаление. Может быть, потому, что – во всяком случае, по мнению Фредерика, – она была очень похожа на свою мать.

Сейчас Отец разливал портвейн по трем бокалам, чтобы перейти с ними в гостиную. Грэм смотрел на третий бокал одновременно и с ужасом, и с гордостью.

Вайолет прочистила горло. Отец посмотрел на нее и нахмурился.

– Вайолет, – сказал он, глядя на нее, а затем на старинные напольные часы напротив двери. – Уже поздно. Тебе пора ложиться спать.

Было половина восьмого. Вайолет поднималась в свою комнату; розовые лучи расцвечивали лестницу. Минуя окно на втором этаже, Вайолет осознала, что больше не слышит стрекота одинокого сверчка. Наверное, он сдался.

21

Кейт

С наступлением теплых дней Кейт открывает окна и двери, и коттедж наполняется свежестью сада. Порой она часами сидит на диване тети Вайолет, читая и наслаждаясь ощущением солнца на своей коже. Свежий воздух помогает справиться со все еще накатывающей тошнотой; да и отдаленное журчание ручья действует успокаивающе. Загадочные растения в саду довольно красивы, шероховатые вьющиеся стебли тянутся к небу. Положив руку на живот, она думает о том, что внутри расцветает ее дочь.

Книжные полки Вайолет завалены научной литературой: по насекомым, по ботанике, даже по астрономии. Одна из книг – путеводитель по жизни местных насекомых «Секреты долины» – написана, похоже, самой Вайолет. Кейт с облегчением обнаруживает и художественную литературу, даже несколько томиков поэзии.

Авторы большей части романов – женщины: Дафна дю Морье, Анджела Картер, Вирджиния Вульф. За последний месяц она прочитала «Ребекку», «Кровавую комнату», «Орландо». Уже давно она не получала такого удовольствия от чтения, от историй, сотканных воображением других людей. В последние посещения библиотеки, перед тем как она ушла от Саймона, ей было не по себе, ее не покидала тревога: она вздрагивала от тиканья настенных часов, от каждой тени, упавшей на страницу. Она даже думала, что утратила магию чтения: способность погрузиться в другое время, в другое место. Для нее это было все равно что забыть, как дышать.

Но оказалось, что она переживала зря. Теперь миры, персонажи, даже отдельные предложения не исчезают, а горят в ее мозгу словно маячки. Напоминая ей, что она не одинока.

Кейт только что закончила читать небольшой роман под названием «Лолли Уиллоуз» Сильвии Таунсенд Уорнер о старой деве, которая переезжает в сельскую местность, чтобы заняться колдовством. На форзаце стоит штамп: «Книги и подарки Киркби, Кроус-Бек». Это книжный магазин рядом с церковью. Рядом со штампом написано от руки: «Напомнила о тебе! Эмили x».

Просматривая библиотеку Вайолет, Кейт находит такой же штамп на некоторых других книгах. Но среди них больше нет книг о ведьмах, хотя она обнаружила сборник стихов Сильвии Плат, с загнутым уголком на странице со стихотворением «Сожжение ведьмы».

Кейт вспоминает свистящий шепот администратора в медицинском центре. Она сказала, что одна из Вейвордов была ведьмой.

«Книги и подарки Киркби» – красное кирпичное здание, пристроенное к деревенской церкви Святой Марии. Небольшое и приземистое, оно жмется к церкви, будто пытаясь спрятаться за ней. Когда Кейт открывает дверь, звонит колокольчик, и тут же ее встречает уютный запах пыли и старых кожаных переплетов. Половицы практически полностью скрыты цветастыми турецкими коврами, на которых то тут, то там поблескивают волоски, похожие на кошачью шерсть.

– Добрый день! – раздается голос, обладательницу которого не видно за лабиринтом стеллажей. Кейт заглядывает за негусто населенную полку, помеченную как «История Святой Марии», и видит у стола, на котором громоздятся стопки новых изданий, женщину лет пятидесяти. От женщины исходит нежный древесный аромат – масло пачули. На руках у нее пристроился огромный рыжий кот, который трется об очки, свисающие с цепочки на ее шее.

– Брысь, – говорит она коту, и тот, мяукнув, прыгает на пол.

– Чем могу помочь? – говорит она, теперь уже обращаясь к Кейт.

Есть что-то знакомое в этих морщинках вокруг глаз, когда она улыбается. В седых каштановых кудрях. Кейт краснеет, понимая, что это та самая женщина, которую она видела в овощной лавке несколько недель назад.

Может, это и есть Эмили?

– С вами все в порядке, милая? – спрашивает женщина, когда Кейт не отвечает.

– Да, простите, – она вытирает потные ладони о штаны. – Меня зовут Кейт… Кейт Эйрс. Я ищу Эмили.

– О! – улыбка женщины становится шире. Кейт смущается от того, как засияли ее глаза. – Внучатая племянница Вайолет. Я должна была догадаться – у вас ее глаза. Эмили – это я, мы с вашей двоюродной бабушкой были подругами. Я очень сочувствую вашей потере. Она была чудесной женщиной.

– О, все в порядке, – Кейт бросает в краску. – То есть я почти не знала ее. Я даже не знала, что она умерла, пока мне не позвонил ее поверенный, потому что она оставила мне свой дом.

– Нам нужно как-нибудь встретиться, – подхватывает Эмили. – Мы с Майком, это мой муж, живем на ферме Окфилд. Приходите к нам в гости, мы будем очень рады! И я вам что-нибудь расскажу о ней.

– О, – неуверенно говорит Кейт, – так любезно с вашей стороны. Тогда я дам вам знать?

– Конечно.

Повисает пауза, и Кейт чувствует на себе взгляд Эмили. Внезапно ей хочется, чтобы она была одета во что-то другое: вырез у футболки слишком низкий, джинсы некомфортно обтягивают бедра. Даже прическа будто не ее. Она неловко трогает грубые обесцвеченные пряди.

– Как бы то ни было, может, я могу помочь чем-нибудь еще? – спрашивает Эмили. – Посоветовать книги, например?

– На самом деле, – отвечает Кейт, – я хотела спросить, есть ли у вас что-нибудь об истории Кроус-Бек? Или… – Она колеблется, нервы пульсируют в животе. – Вы могли бы рассказать мне о Вейвордах?

– А, – Эмили хмыкает, – до вас уже добрались слухи?

Кейт вспоминает администратора в приемной у доктора, то слово, которое она выплюнула, будто оно отдавало гнилью.

Ведьма.

– Да, что-то вроде того.

– Деревенские любят посплетничать. Ну… говорят, что какую-то Вейворд судили как ведьму в семнадцатом веке.

Кейт вспоминает крест под платаном. Кривые буквы. RIP.

– Правда? И что с ней случилось?

– Боюсь, я не знаю подробностей, милая. К сожалению, тогда такое случалось повсеместно. Женщин обвиняли направо и налево.

– А тетя Вайолет когда-нибудь рассказывала о них? О роде Вейворд?

Эмили молчит и хмурится. Она теребит цепочку, так что линзы мигают бликами от света.

– Она не любила рассказывать о своей семье. Мне казалось, ей больно говорить на эту тему. Из-за того, почему ей пришлось покинуть Ортон-холл.

Кейт вспоминаются позолоченные рассветом башенки, мимо которых она проехала по пути сюда.

– Как бы то ни было, – Эмили моргает и оглядывается на часы в форме кошачьей мордочки. Один ус – тот, что покороче, приближается к пяти. – Боюсь, мне скоро нужно закрываться, милая. Приходи в любое время, и дай мне знать, как у тебя дела. И предложение остается в силе.

Кейт чувствует, как щеки заливает жар, когда она прощается. Она хочет спросить еще кое-что, но никак не может собраться с духом. Остаток денег на ее банковском счету быстро уменьшается: вскоре у нее останутся только купюры, спрятанные за подкладкой в сумочке – она держит их на крайний случай. Когда она обнаружила надпись для тети Вайолет на экземпляре «Лолли Уиллоуз», ей в голову пришла глупая фантазия, что, возможно, она сможет работать в этом книжном магазине. Она почти убедила себя, что смогла бы заново примерить свою профессиональную личину, как старое пальто.

Но сейчас, когда она здесь, ее терзают сомнения. Она не работала несколько лет – с тех пор, как Саймон заставил ее уволиться после того, как она пыталась уйти от него в первый раз. Ее воспоминания о работе кажутся такими далекими, что все это вполне могло произойти с кем-то другим. Уже тогда она знала, что эта работа ненадолго. Что она не заслужила ее.

Это была глупая фантазия. Не более того.

Кейт не готова возвращаться в коттедж и поэтому пробует зайти в церковь. Но дверь заперта. Зато калитка небольшого кладбища открыта: болтается на петлях. Кейт оглядывается – не наблюдает ли кто за ней, и проскальзывает внутрь.

Кладбище окаймляют высокие каменные стены, поросшие мхом и лишайником. Вдоль стен растут вековые деревья, их ветви нависают над вершинами надгробий.

Кейт неожиданно понимает, что уже была здесь раньше. Конечно. На похоронах дедушки. Она вспоминает людей на похоронах, одетых в траур, и потому напоминавших черных ворон, гудение священника. И шум.

Что-то шуршит в ветвях. Она смотрит вверх – темная тень перелетает с одной ветки на другую, и сердце Кейт замирает. Она идет по кладбищу, поглаживая кончиками пальцев брошь в своем кармане: это придает ей уверенности.

Разношерстные надгробия принадлежат разным поколениям: некоторые совсем свежие – из еще сверкающего гранита, они окружены терракотовыми горшочками с яркими цветами. Другие так потрепаны временем и погодой, что на них едва можно прочесть надписи. Снова и снова ей попадаются одни и те же имена: Киркби, Меткалф, Динсдейл, Риджвей. Как будто бы каждое поколение жителей сыграл один и тот же актерский состав.

Она прокладывает путь, ряд за рядом, в поисках своей семьи. Сперва она направляется к мрачному мавзолею в центре кладбища. Он затейливо высечен из мрамора и увенчан крестом и парящей хищной птицей. Но мрамор позеленел от времени и наполовину скрыт каким-то ползучим растением. Маленькая дверца спереди мавзолея заперта на висячий замок – то ли чтобы никого не впустить, то ли чтобы не выпустить. У входа приютился несчастный увядший букетик лаванды. Увидев открыточку, прикрепленную к цветам заплесневелой лентой, Кейт наклоняется, чтобы рассмотреть ее, но надпись размыта, разобрать ее невозможно.

В конце концов, в самом дальнем углу кладбища она находит могилы своих родных; они надежно защищены от непогоды раскидистыми ветвями большого вяза. Грэм, ее дедушка, и его сестра Вайолет. Бок о бок, под узорчатым одеялом из полевых цветов. Кейт приседает рядом с надгробиями, чтобы прочитать надписи. Грэм – любящий муж и отец. Преданный брат. И еще цитата, Притчи 17:17: «Друг любит во всякое время, а брат рожден разделить беду».

Надгробие Вайолет более простое – необработанный кусок гранита. Только ее имя – Вайолет Элизабет Эйрс – и даты рождения и смерти. И кое-что еще. Она так тонко начертана, что ее можно вовсе не заметить, если не смотреть прямо на нее.

Буква В.

В – значит Вейворд? В начертании этой буквы есть что-то очень знакомое. По кладбищу проносится горячий ветерок, шелестя листьями деревьев.

Она смотрит на надгробие Вайолет еще некоторое время. По словам адвоката, тетя оставила совершенно четкие указания насчет того, как оно должно выглядеть. Интересно, кто присутствовал на ее похоронах: сама Кейт не могла приехать, не вызвав подозрений у Саймона. Она чувствует укол сожаления, что ее не было здесь в тот день. Она решает, что еще вернется сюда и принесет цветы. Вайолет это понравилось бы, Кейт уверена в этом.

Она поднимается на ноги и решает посмотреть, не найдутся ли другие могилы Вейвордов. Проходит кладбище из конца в конец несколько раз, но не находит ни одной, хотя на некоторых камнях надписи совершенно стерлись от времени. Наверное, женщину, обвиненную в колдовстве, не стали бы хоронить на церковном кладбище. Ведь здесь – как там говорят? – священная земля. Но если род уходит в глубь веков, то должны же были и другие Вейворды жить и умереть в Кроус-Бек? И если не на кладбище, то где же тогда они похоронены?

Она вспоминает об обветренном кресте под платаном, и ей становится не по себе. Может ли быть – но, конечно, нет – это могилой человека?

Она отвлекает себя от этих мыслей, возвращаясь домой живописным маршрутом – по тропинке вдоль ручья, который в послеполуденном свете приобрел цвет жженого сахара. Она разглядывает буйную растительность по берегам: папоротники, крапива, какое-то растение с россыпью крошечных белых цветочков, названия которого она не знает.

Что-то заставляет ее посмотреть вверх, на небо: темный силуэт на фоне розовых облаков. Ворона.

Позже Кейт открывает шкатулку тети Вайолет.

В сумраке комнаты она видит, что ожерелье запуталось. Она осторожно достает его. Сев на краешек кровати, она включает настольную лампу, чтобы получше рассмотреть ожерелье. Интересно, сколько ему лет? На вид – сто или больше: золото потемнело, стало тусклым. Оно приятно холодит ладонь.

Гравировка на овальном кулоне потемнела от грязи и пыли, но ошибиться невозможно: это та же самая буква В, что высечена на надгробии Вайолет.

22

Альта

Я боялась, что все они поверили Дэниелу Киркби. Мужчины и женщины в зале суда, но главное – судьи и присяжные, чье мнение было единственно важным.

Они поверили, что я была там, что наслала на Джона его собственное стадо, как будто я была каким-то кукловодом. Как будто бы я была самим Господом.

Я сидела на скамье подсудимых, глядя на своего паучка, возвращаясь мыслями в то утро, утро, когда умер Джон. Как всегда, я проснулась на рассвете. Выглянув в окно, увидела новорожденный день: небо было еще розовое. Помню, одеваясь и обуваясь, я думала о начинаниях. Затем я отправилась на прогулку. Я всегда гуляла в это время несколько последних недель перед новым годом. Это стало моей привычкой.

В тот день было очень холодно, ноги утопали в снегу, так что вскоре мои ботинки и подол платья промокли. Пар от моего дыхания словно превращался в кристаллы. Долина по утрам всегда была особенно прекрасна. Помню, я думала, что она будто была создана специально для того, чтобы напоминать нам, что мы должны не забывать жить.

Коровы в поле выглядели необыкновенно величественно: золотой рассвет окрасил их бока в янтарный цвет. Когда они бежали к Джону, в этих боках чувствовалась мощь, пульсация мышц. Как будто это были совсем другие животные и проводили дни, жуя траву, выжидая, когда придет этот миг – миг славы. Резкое карканье ворон над головой смешалось с криками мужчин. Я стояла под деревьями на краю поля и даже оттуда чувствовала, как трясется земля под копытами.

Все закончилось быстро. Коровы вернулись в обычное состояние, и только вздымающиеся бока и белки закатившихся глаз говорили о том, что случилось перед этим. И тело. Тело Джона.

Я увидела, что Грейс вышла из дома. Подобрав юбки, я побежала; холодный воздух резал легкие. На ходу я развязала плащ, чтобы накрыть им тело. Я не хотела, чтобы она его видела. Конечности, походившие на сломанные инструменты, разбитое лицо. Я знала, что буду видеть это лицо снова и снова, до последнего вдоха.

Дэниела Киркби уже отпускают. Его адамово яблоко перекатывается, когда он скованно идет по проходу, непривычный к новой одежде. Он защитил честь хозяина. По дороге домой – я вижу это как наяву – он будет перебирать каждую деталь суда, пока все они не станут отполированными и сверкающими, готовыми к тому, чтобы показать их родителям и остальным жителям деревни. Вопросы обвинителя. Древние камни ланкастерского замка; парящие стропила в зале суда. Грейс в белом чепце, такая красивая. И – на скамье подсудимых – Альта, ведьма.

Ведьма. Это слово выскальзывает изо рта подобно змее, стекает с языка, будто густая черная смола. Но мы с мамой никогда не считали себя ведьмами. Потому что это слово, придуманное мужчинами, слово, которое дает власть тому, кто его произносит, а не тем, кого оно называет. Слово, которое сооружает виселицы и костры, превращая живых женщин в трупы.

Нет. Мы никогда не употребляли это слово.

Долгое время я не знала, что мама думает о наших способностях. Но я знала, чего ожидали от меня, с самого детства. В конце концов, она назвала меня Альта. Не Элис, что значило «благородная», не Агнес – «агнец Божий». Альта. Целительница.

Она учила меня врачевать. И кое-чему еще.

– Говорят, что первая женщина была рождена от мужчины, Альта, – сказала она мне однажды, когда я еще была ребенком: в то воскресенье так сказал пастор в церкви. – Что она произошла от его ребра. Но ты должна запомнить, моя девочка, что это ложь.

Вскоре после этого мы присутствовали при родах Дэниела Киркби, и она сказала мне тогда:

– Теперь ты знаешь правду. Мужчина рождается от женщины. Не наоборот.

Я спросила, почему же преподобный Гуд лжет о подобных вещах.

– Так написано в Библии, – сказала она мне. – Поэтому наш пастор не первый, кто рассказывает эту ложь. И вот причина: я верю в то, что люди лгут, когда они боятся.

Мне было непонятно.

– Но чего боится преподобный Гуд?

Мама улыбнулась.

– Нас, – ответила она. – Женщин.

Но она ошиблась. Это мы должны были бояться.

Я чувствовала это до мозга костей, как бы она ни старалась оградить меня от этого. За несколько лет до ее смерти стало происходить что-то странное. Она пропадала на несколько дней, выпросив лошадь у какого-нибудь семейства, которое было в долгу перед нами за наши услуги. Она могла уехать под покровом ночи; ее ворон летел впереди, лунный свет серебрил его крылья. Она не говорила мне, куда едет, а на случай, если кто спросит, я должна была говорить, что она навещает родственников в Ланкашире.

Я знала, что это неправда. У нас не было других родственников. Были только мы с мамой.

Однажды ближе к ночи, в ту осень, когда умерла мама Грейс, к нам постучались двое. Надвигалась зима, и было прохладно; я помню, женщина держала у груди младенца, и хотя он был закутан в несколько слоев, крошечный кулачок был синим.

У мамы окаменело лицо, и я подумала, что она не хочет впускать их в дом. Но она не могла оставить их за порогом, в холоде и темноте, особенно с замерзшим младенцем на руках. Она велела мне поставить на огонь котелок, а сама стала тихо разговаривать с ними, но в нашем маленьком коттедже невозможно было не услышать их беседу.

Супруги добирались из места под названием Клитеро, на юге, и они шли много дней и ночей. Поэтому неудивительно, что у них были такие изможденные лица, что молоко у матери иссякло: когда ребенка развернули, стало понятно, что он недоедает. Они сказали, что направляются в Шотландию, а оттуда, через море, в Ирландию – туда, где их никто не знает.

Женщина тоже занималась целительством, но не совсем так, как моя мама. Она просто иногда делала припарки – и все. Но они боялись, что это не поможет: по их словам, недалеко от холма Пендл арестовали две семьи, обвинив их в колдовстве. Почти всех повесили.

Мама спросила, как их звали.

Девисы, ответили они. И Уиттлы. И много кто еще.

Мне эти имена были незнакомы, но когда их упомянули, мама побледнела.

С этого дня все изменилось.

В тот день обвинитель вызвал второго свидетеля.

Самого преподобного Гуда. Когда он шел к трибуне, его черная ряса развевалась за спиной. Это напомнило мне крылья летучей мыши, и я, не подумав, улыбнулась. Тут же я услышала пробежавший по залу суда ропот и вспомнила, что за мной непрерывно наблюдают. Я снова приняла отстраненный вид. Поискала глазами паука, но его не было. Осталась только тоненькая сверкающая паутина. Может быть, это было предзнаменование и паук как-то почувствовал, что произойдет?

Священник принес присягу. Это был худой мужчина, с бледным и осунувшимся за годы проповедей лицом.

– Преподобный, – сказал обвинитель, – можете ли вы рассказать суду, где именно проповедуете?

– Конечно, – ответил преподобный Гуд. – Я священник в церкви Святой Марии в Кроус-Бек.

– И как долго вы занимаете этот пост?

– В этом августе будет тридцать лет как.

– В течение этого времени были ли вы знакомы с семьей Вейвордов?

– Да, хотя я не уверен, что семья здесь подходящий термин.

– Что вы имеете в виду, преподобный?

– За время моей службы их было всего двое. Обвиняемая и ее мать. Теперь осталась только Альта, с тех пор как ее мать, Дженнет, ушла от нас несколько лет назад.

– Неужели в этом доме никогда не было мужчин?

– Ни одного, насколько мне известно. Похоже, девочка родилась вне брака.

– А посещали ли эти женщины службы?

Преподобный Гуд ответил после небольшой паузы:

– Да, – сказал он. – Они приходили каждое воскресенье, даже зимой.

– И обвиняемая продолжила посещать церковь после смерти матери?

– Да, – ответил преподобный Гуд. – По крайней мере в этом я не могу ее упрекнуть.

Я ненавидела, что в церкви мне приходилось пристраиваться на задние сиденья, чувствуя, как остальные прихожане шарахаются от меня, если я сажусь на ту же скамью. Но я знала, что должна ходить, так же, как мы всегда ходили с мамой, чтобы не попасть под церковный суд.

Услышав последние слова преподобного Гуда, обвинитель стал похож на кота, которому преподнесли блюдо со сливками.

– «По крайней мере», преподобный? А в чем же вы могли бы упрекнуть ее?

– В маленькой деревне можно услышать всякое, – ответил он. – Как и ее мать, Альта лечит больных. Иногда это дает положительные результаты. В свое время она выходила многих жителей деревни.

– «Иногда» это дает хорошие результаты? А что в других случаях?

– Иногда пациент умирает.

Я вспомнила последнюю смерть, которой была свидетельницей, до смерти Джона. Это был отец Бена Бейнбриджа, Джеремайя. Ему перевалило за девяносто, и последние два десятка лет он был самым старым жителем Кроус-Бек. Его разум давно угас, осталось только тело. Голубые глаза помутнели, и я помню, как смотрела в них, сидя у его смертного одра, и думала, видит ли он что-нибудь в мире за пределами этой жизни. На последнем вздохе он произнес имя своей жены, и его тело задрожало, как листья на ветру. Это была старость. И только. Здесь я ничего не могла сделать, только облегчить боль умирания.

Эту смерть нельзя было повесить на меня. Эту – нет.

Были и другие. Бывало, кожа пациента была настолько белой от приближающейся смерти, что я знала, что почти ничего не смогу сделать. Жена Мерривезера, умершая при родах: ее кровь липла к моим рукам, а младенец был лишь узелком неподвижной плоти. Им я уже не могла помочь.

Я ждала, что священник начнет перечислять эти смерти. Но он не стал этого делать. Ведь стоя у могил этих умерших, он говорил их семьям, что смерть их родных – часть Божественного замысла. Наверное, теперь, после того, как он поклялся на Библии, было бы не очень правильно говорить, что замысел Божий заключался в том, что их убила ведьма.

– Иногда они умирали, – продолжил он. – Хотя смерть ждет всех нас, как и воссоединение с нашим Отцом Небесным, если мы жили праведно.

Я почувствовала, что на зрительских местах стало неспокойно. Люди пришли не для проповеди. Кто-то кашлянул, кто-то хихикнул. Я увидела, как один судья наклонился к другому и что-то шепчет ему.

Священник поставил обвинителя в трудное положение. Но ему было необходимо, чтобы церковь поддержала его в вопросе колдовства.

Он прошелся взад-вперед.

– Благодарю вас, преподобный. И спасибо за великую услугу, которую вы оказали своей стране и королю, сообщив об этом преступлении. Ведь это вы, не так ли, написали мне о своих подозрениях по поводу ведьмы в Кроус-Бек? И что есть подозрения, что эта ведьма причастна к смерти Джона Милберна?

– Да, – медленно сказал священник. – Это был я.

– Преподобный, – сказал обвинитель. – Вы видели тело Джона Милберна?

– Да, видел. Его раны были в высшей степени тяжелые.

– И вы подводили обвиняемую к его телу, чтобы посмотреть, не пойдет ли кровь при ее прикосновении?

– Нет, сэр.

– Но, преподобный, разве это не было бы убедительным доказательством убийства? Почему же это не было сделано?

– Господин Милберн был уже похоронен к тому времени, как подозрение пало на обвиняемую, сэр. Его вдова пожелала, чтобы мы сделали это достаточно быстро, чтобы он поскорее воссоединился со своим Создателем.

– Спасибо за это объяснение. Могли бы вы рассказать суду, как так получилось, что подозрение пало на обвиняемую? Что послужило причиной вашего заявления?

– Кое-кто из прихожан рассказал мне о своих опасениях. Он был уверен, что в результате сговора с дьяволом невинный человек лишился жизни. Этому прихожанину хотелось исполнить свой долг перед своим Господом и Создателем.

– И кто же из прихожан к вам обратился?

Преподобный Гуд помолчал, прежде чем сказать суду, кто навел на меня подозрения. Кто приговорил меня к тому, что днем я сидела на холодной жесткой скамье подсудимых, а ночью мне снились сны о смерти.

– Это был тесть покойного, – наконец ответил он. – Уильям Меткалф.

В зале суда стало шумно, шепотки со стороны зрителей звучали, будто гул сотен насекомых.

Обвинитель закончил с преподобным Гудом. Священник медленно спустился с трибуны, и в его неуверенных движениях я увидела возраст. Внушительная фигура, которая запомнилась мне с детства, уменьшилась в размерах. Вскоре он тоже начнет свое путешествие из этого мира в мир иной. Интересно, что его ждет там?

Меня отвели обратно в темницу. Для меня ночь уже наступила.

23

Вайолет

На следующее утро Фредерик не спустился к завтраку.

Вайолет начала было переживать, но на обеде он появился, весь бледный и зеленый. Он едва прикоснулся к еде, съев только небольшой кусок оставленного миссис Киркби пирога с кроликом, после чего скрестил вилку и нож на тарелке.

– Вчера они прикончили целую бутылку портвейна, – зашептал ей на ухо Грэм, когда они выходили из столовой. Грубые нотки в его голосе подсказали Вайолет, что он ревнует. – На самом деле мне кажется, он выпил больше Отца.

– Не суди так быстро, – прошипела в ответ Вайолет. – Он сражается на войне. Представляю, как это изнуряет. По-моему, он заслужил бокал-другой.

Они задержались, наблюдая, как Отец с Фредериком идут впереди. Отец положил руку на плечо Фредерика («Отлично, а то бы он свалился», – сказал Грэм) и принялся показывать ему различные предметы обстановки в прихожей, словно какой-то торговец.

– Это, – сказал Отец, указывая на довольно громоздкий приставной столик, – оригинальный якобинский столик. Стоит по меньшей мере тысячу фунтов. Его заказал наш предок, третий виконт, в 1619 году. Тогда на троне был Яков I, хотя, учитывая твой интерес к истории, ты и так знаешь об этом.

Отец сиял. Грэм закатил глаза.

– Странным он был, король Яков, – сказал Фредерик. – Он считал себя охотником на ведьм. И написал книгу об этом, вы знали?

Отец помрачнел и, отодвинувшись от Фредерика, продолжил экскурсию, как будто не услышал вопроса.

– Эти часы, – сказал он, показывая на отделанные золотом каретные часы с резными херувимами, – были подарены моей матери ее тетей, герцогиней Кентской, на ее двадцать первый день рождения…

– А мне никогда ничего такого не рассказывал, – пробормотал Грэм. – Можно подумать, это он сын и наследник.

Позже они пошли играть в «шары» на лужайке перед домом, и Вайолет подумала, что Фредерик, видимо, забыл о своем предложении прогуляться вечером. Он едва ли взглянул на нее за прошедший день. Возможно, он забыл и о поцелуе. Или – еще хуже – сожалел о нем. Может быть, поцелуй вышел не таким хорошим; может быть, она делала что-то не так.

Игра у нее шла ужасно. Было довольно тепло, лоб и волосы у нее вспотели. Не только ей было жарко – на отцовской рубашке выступили темные пятна, а у Грэма раскраснелось лицо – как раз в тон волосам. Даже Сесил уморился: свернулся калачиком под рододендронами, высунув розовый язык. Он казался почти милым…

И только Фредерик, похоже, совсем не страдал от жары (видимо, привык к ней в Ливии) и заметно оживился после обеда. Его шар с громким «дзинь» врезался в джек, и он победно ухмыльнулся, блеснув белыми зубами на загорелом лице. Она бы подумала, что он выглядит совершенно расслабленно, если бы не заметила, что он постоянно тянется к карману на брюках и похлопывает что-то, что там спрятано, будто какой-то талисман.

– Я пойду попрошу у миссис Киркби лимонад, – сказала она.

– Да уж, лучше ты, чем я, – сказал Грэм, глядя, как его шар обходит джек по дуге, закатываясь в розовый куст. Грэм побаивался всех слуг, а миссис Киркби в особенности, потому что не так давно она застала его, когда он лишал жареную курицу ножек. Она горячо поклялась надрать ему уши, если он еще когда-нибудь переступит порог кухни.

– Я схожу с тобой, – сказал Фредерик. – Помогу принести стаканы.

У Вайолет екнуло в животе.

– Спасибо, – сказала она и, не дожидаясь его, направилась к дому. Ощущая на себе его взгляд, Вайолет двигалась так скованно, будто забыла, как нормально ходить.

Он догнал ее, когда они вошли в прохладу дома. Она удивилась тому, как тихо было в прихожей. Хотя двери были открыты – для летнего проветривания, она не слышала даже жужжания пчел. Фредерик подошел ближе. У нее в ушах зашумело.

– Я с нетерпением жду нашу прогулку, – сказал он тихо.

Значит, он помнил. Когда он подошел ближе, ее пульс участился. Отчего в ее венах возникает это ужасное биение? В подмышках выступил пот. Она сказала самой себе, что просто взволнована тем, что сможет больше разузнать о своей матери. Вот почему ее сердце так колотится. Вдруг она забеспокоилась, что он ее снова поцелует. Хотела ли она и должна ли хотеть – этого?

Наверху открылась и закрылась дверь, и Фредерик отпрянул от нее. Они подняли глаза и увидели наверху лестницы мисс Пул со стопкой учебников французского (Вайолет полагала, что в недалеком будущем ей выпадет удовольствие полистать их).

– Добрый день, – сказала мисс Пул, сделав реверанс, как будто Фредерик был королем Георгом, а не племянником ее работодателя.

– И вам хорошего дня, – ответил Фредерик.

– Мы как раз шли на кухню за лимонадом, – сказала Вайолет, но мисс Пул едва кивнула, не сводя глаз с Фредерика.

– Надеюсь, вам понравится у нас, – сказала она ему.

– Уверен, что да, – ответил он, глядя на Вайолет.

Лимонад был кислым и водянистым из-за недостатка сахара («Вообще-то, война идет», – прошипела миссис Киркби, как только Фредерик скрылся из вида).

Когда Отец смотрел в другую сторону (то, как Грэм бросал шар, требовало значительной доработки), Фредерик достал из кармана золотую фляжку. Он отвинтил пробку и, не спрашивая, щедро налил в ее стакан янтарную жидкость.

– Это?..

– Бренди. Никогда не пробовала? Какая ты невинная, – сказал он. Что-то в его улыбке снова напомнило ей тот голодный взгляд, которым он смотрел на убранство столовой прошлым вечером.

– Быстрее, пей, – сказал он. – Пока твой отец не заметил. Не хочу, чтобы он думал, что я дурно влияю на тебя.

Бренди, будто огонь, обжег ей горло. Она закашлялась, а Фредерик расхохотался. Отец оставил попытки объяснить Грэму, как закрутить шар, чтобы он прикатился к джеку, а не в розы Динсдейла, и подошел к ним.

– Что тебя так развеселило, Фредди? – спросил он. Эта короткая форма имени из уст Отца неприятно резанула слух Вайолет. Отец никогда не называл Вайолет и Грэма иначе как… хм, Вайолет и Грэм.

– Ваша дочь – весьма забавная девушка, – ответил Фредерик.

Вскоре после этого Отцу наскучило катать шары, так что он поручил миссис Киркби расставить на лужайке складные стулья, – и она, похоже, была весьма недовольна тем, что ее снова оторвали от приготовления ужина.

– Совсем обнаглели, – бормотала она себе под нос, уходя обратно в дом. – Они что, думают, что их еда появляется, уж не знаю… по взмаху волшебной палочки?

– Боюсь, в поместье не хватает персонала, – извиняющимся тоном сказал Отец Фредерику. – Мой дворецкий погиб вместе с линкором «Барэм».

– Бедный старый Рейнхем, – сказала Вайолет, которой всегда нравился дворецкий с его усами и склонностью к пестрым жилетам. Однажды она увидела, как он выносит в сад мышь, которой едва удалось избежать пасти Сесила: он нес ее очень осторожно, как хрупкую вещь. Было так странно думать, что Рейнхем никогда не вернется в Ортон-холл. Его пальто все еще висело на вешалке у входа для слуг, как будто он всего лишь вышел прогуляться по парку.

Вайолет увидела, как Фредерик осушил остаток лимонада и посмотрел в пустой стакан. Она заметила, как его рука касается кармана брюк, и пожалела, что Отец упомянул о войне.

Стул заскрипел, когда Вайолет откинулась на спинку. Она подумала, не почитать ли ей книгу, но от бренди мысли сделались тяжелыми и вялыми. Солнце на ее лице было теплым и ласковым, а зелено-золотой мир – таким приятным. Грэм и Отец заснули и храпели практически в унисон. Вайолет подумала, что тоже ненадолго закроет глаза. Она слышала, как Фредерик придвигает свой стул ближе к ее стулу. Повернув голову, она приоткрыла один глаз и увидела, что он рассматривает ее все тем же голодным взглядом. В животе возникло ощущение жара и влажности.

Она услышала слабое жужжание – кажется, это была муха или мошка.

– Ой, – Вайолет резко выпрямилась, щека неожиданно запульсировала от боли. Грэм забормотал во сне, но Отец продолжал храпеть, ничем не потревоженный. Она приложила ладонь к щеке: чувствовалось, что кожа становится горячей. Внутри нее зародилась тревога.

– Ты в порядке? – наклонившись к ней, спросил Фредерик.

– Спасибо, да. Что-то укусило меня. Мошка, наверное.

– Ох, проклятые твари. Но ты наверняка привыкла тут к такому.

– Вообще-то, меня еще ни разу не кусали.

Мгновение он изучающее смотрел на нее. Открыл рот, потом закрыл.

– Слушай, оно так покраснело, – сказал он. – Кажется, тебе нужно приложить что-нибудь холодное.

Она смотрела, как он приближается. Затем он приложил свой стакан из-под лимонада к ее щеке, и шок от холода заглушил боль.

– Вот так, – мягко сказал он. Она чувствовала его дыхание, шершавые кончики пальцев.

На мгновение они замерли, сердце Вайолет бешено стучало.

– Спасибо, – наконец сказала она, и он убрал стакан.

– Это тебе поможет, – сказал он, доставая из кармана фляжку и протягивая ей. Дрожащими пальцами она открутила крышку и поднесла флягу к губам. Бренди сильно жгло, как и в первый раз, но теперь она не закашлялась. Она представила, что в ее пищеводе пылает огненный шар. «Голландская смелость» – кажется, так это называлось в книгах? У нее возникло странное зловещее предчувствие, что храбрость ей еще понадобится.

– Лучше? – спросил он.

– Лучше.

– Знаешь, что, – сказал он. – По-моему, сейчас в самый раз прогуляться. Избавиться от шока. Что скажешь? Я буду защищать тебя от мошек.

– Ты прав, – сказала она. – В самый раз.

Она неуверенно поднялась – земля под ногами качалась, как палуба корабля. Фредерик предложил ей руку. Она посмотрела на Отца и на Грэма – они продолжали храпеть. Грэму было бы неприятно узнать, насколько он похож на Отца, когда спит.

– Позволим им насладиться сном, – сказал Фредерик, увлекая ее прочь.

24

Кейт

Кейт оказалась права.

У нее будет девочка. Терапевт-женщина, доктор Коллинз, подтвердила это сегодня, во время положенного на двадцатой неделе УЗИ. Она дала Кейт распечатку сонограммы: ее дочь, надежно укрытая в утробе матери, мерцающие пальчики сжаты в кулачки.

– Похоже, боевая будет девочка, – сказала доктор Коллинз.

Сейчас Кейт сидит на кровати тети Вайолет, поглаживая фотографию. В саду воркует вяхирь, ветерок доносит эти нежные нотки сквозь открытое окно. Пора кое-что сделать.

Мама отвечает на втором гудке.

– Кейт?

Ее голос приглушен, остатки сна развеиваются от беспокойства. Сколько там времени? Раннее утро. Ей следовало проверить. В последние дни она рассеянна – ставит чайник, сама ложится вздремнуть, а потом подскакивает от истошного свиста. От усталости ей кажется, будто из костей высосали весь костный мозг.

– Ты в порядке? Ты не отвечала на мои звонки.

– Знаю, – говорит Кейт. – Прости, было ни до чего. Пытаюсь обустроиться, вот.

Мама вздыхает в трубку.

– Я так переживала за тебя. Мне хочется знать, что происходит.

Во рту пересыхает.

– Мне нужно…

– Нужно что?

Бешеный ритм пульса отдается в ушах. Она не может этого сделать.

– Мне нужно кое о чем тебя спросить. О папиной семье.

– Что именно?

– Ты знаешь, кто сейчас живет в Ортон-холле? Кто-то в деревне упоминал какого-то виконта, но я не знаю, он нам родственник или нет?

– Хм… По-моему, твой папа говорил, что он какой-то дальний родственник. Кажется, он был замешан в скандале вокруг наследства, но я не помню подробности.

– Так ты не знаешь, из-за чего их лишили наследства? Что это был за скандал?

– Нет, любимая. Прости. Я даже не уверена, что папа знал.

– Все в порядке. И еще кое-что… – Кейт замолкает, облизывая губы. – Папа когда-нибудь говорил о том, что кого-то из его предков обвиняли в колдовстве?

– В колдовстве? Нет. Кто тебе такое сказал?

– Да просто подслушала разговор, – отвечает Кейт. – Похоже, у них тут были какие-то забавные представления насчет тети Вайолет.

– Ну, она была немного странной, – говорит ее мама, но Кейт слышит, что она улыбается.

Кейт оглядывается на вещи Вайолет. Книжные полки, многоножка в рамке, мерцающая на стене. Вспоминает накидку в шкафу, темные переливающиеся бусины. Вайолет бы не боялась, как сейчас Кейт.

Она сказала бы правду.

– На самом деле, мам, мне нужно тебе кое-что сказать, – она собирается с духом. Когда следующие слова вылетают изо рта, они звучат так, будто их произнес кто-то другой. – Я беременна.

– О, господи, – на миг повисает тишина. – Саймон знает?

– Нет.

– Отлично, это хорошо. А ты… уже решила, что будешь делать?

«Она знает про Саймона, – вдруг понимает Кейт. – Она всегда знала».

Боль, прозвучавшая в голосе матери, вызывает приступ тошноты. За окном ярко вспыхивает солнце, ослепляя ее.

Она знает.

На мгновение ей кажется, будто ее сейчас стошнит. У нее щиплет глаза. Но она не станет плакать. Не сегодня. Она опускает взгляд на сонограмму, которую крепко сжимает в руке.

– Я оставлю его. Ее. Сегодня мне сказали, что это девочка.

– Девочка! Кейт!

Она слышит, как мама плачет в трубку.

– Мам? Ты в порядке?

– Прости, – говорит мама. – Просто… я бы хотела, чтобы мы не уезжали, Кейт. Я должна была остаться. Тогда, может быть, ты не встретила бы его… Я должна была остаться с тобой.

– Мама, все в порядке. Это не твоя вина.

Но уже слишком поздно, слова срываются с губ матери, будто она может отменить годы молчания.

– Нет, я знала, что что-то не так. Ты ушла с работы, перестала общаться с подругами… как будто стала другим человеком. Но он всегда был в комнате, когда бы мы с тобой ни говорили по телефону… и еще я не знала, читает ли он твои сообщения, твою электронную почту… Я не знала, что делать.

Кейт невыносимо, что мать чувствует себя виноватой. Ей больно, будто кислота разъедает кожу. Она вспоминает тот вечер, когда встретила Саймона. Вспоминает, как ее потянуло к нему, словно мотылька к пламени.

Неужели мама не понимает? Никто не виноват, только сама Кейт.

– Ты бы ничего не смогла сделать, мама.

– Я твоя мать, – говорит она. – Я чувствовала это. Я должна была найти выход.

Пару мгновений они обе молчат. Только в трубках потрескивает от расстояния.

– Но я счастлива, – в конце концов мягко говорит мама. – Насчет ребенка. Если только ты хочешь стать мамой.

Кейт прикасается к фотографии, обводя яркую лампочку: силуэт своей дочери.

– Хочу.

После того как они прощаются, Кейт достает из сумочки кошелек. Она хочет убрать в него сонограмму для сохранности.

В кошельке лежит поляроидный снимок. Они с Саймоном на отдыхе в Венеции. Они стоят на мосту Риальто, с рожками мороженого. День был жаркий: она помнит едкую вонь канала, мозоли, натертые от многочасовой прогулки. На фото она выглядит счастливой – они оба выглядят счастливыми. На губе у него пятнышко мороженого.

На следующий день он накричал на нее прямо посреди площади Святого Марка. Она уже не помнит причины. Возможно, ему не понравилось что-то, что она сказала или как посмотрела на него. Позже, в отеле, во время секса он ударил ее так сильно, что на бедре образовались кровяные волдыри.

Кейт сминает снимок, а затем рвет его на мелкие кусочки. Они усеивают пол, будто снег.

На следующий день, выйдя на прогулку, Кейт хмурится. Приходится застегнуть дождевик: день душный, но пасмурный, над головой набухшие фиолетовые тучи. Начинает накрапывать.

На изгородях уже блестит вода; крошечные капельки дрожат на полевых цветах, будто кристаллы. Некоторые цветы она уже узнает: напоминающие белую пену зонтики земляного каштана, золотистые колокольчики марьянника. Она узнает названия местных растений из большого ботанического справочника тети Вайолет.

Чтобы добраться до Ортон-холла, ей нужно пересечь холмы. По мере того как она отдаляется от привычных уютных тропинок с живыми изгородями к открытым полям, дорога становится более крутой. Серое небо неожиданно кажется одновременно огромным и слишком близким.

Икры горят, кроссовки скользят по каменистой тропе. Сердце головокружительно бьется, во рту пересохло. Ей никогда не нравилась высота и открытые пространства. Для храбрости она дотрагивается до своей броши, а затем, повинуясь порыву, достает ее из кармана и прикрепляет к лацкану как амулет.

На гребне холма она останавливается, согнувшись, чтобы перевести дыхание. Впереди виднеется темный участок леса, рядом со старой железнодорожной веткой. Согласно расплывчатой карте на «Мотороле», Ортон-холл – сразу за деревьями.

Она испытывает облегчение, оказавшись у подножия холма. По обе стороны от Кейт вырастают стены; каменная кладка позеленела от возраста и мха. К моменту, когда Кейт входит в лес, дождик припустил уже вполне серьезно. Деревья стоят так плотно и тесно, что из-за ветвей практически не видно неба. Извилистая тропинка местами совсем заросла: зелень шуршит под ногами Кейт, и бледный кролик удирает прочь в подлесок.

Дождь становится еще сильнее, и вскоре листья и стволы деревьев блестят от влаги. Кейт натягивает капюшон. Смотрит в телефон: она должна быть уже на краю леса. Она ускоряет шаг. Что-то в этом лесу заставляет ее тревожиться: приторный запах сырой земли, треск веток. Краем глаза она замечает мелькнувший силуэт, темную тень, взмахи крыльев на фоне листьев.

Она оборачивается, всматриваясь в густой полог над головой. Ничего, только оранжево-коричневая бабочка трепещет на листе. Кейт делает глубокий вдох, выравнивая дыхание, и продолжает идти.

Лес настолько густой, что Кейт видит Ортон-холл, только когда уже почти вышла из него. Здание вырастает перед ней так неожиданно, что у нее перехватывает дыхание. Она представляла его по-другому. Может, Эмили ошиблась, утверждая, что здесь кто-то живет: поместье выглядит так, будто его покинули много лет назад. Стены потускнели и выцвели, во многих местах облупилась и отпала штукатурка. По башням карабкаются толстые канаты плюща. Какая-то живность двигается по крыше, и присмотревшись, она понимает, что водосточные трубы усеяны птичьими гнездами. Приближаясь к дому, она не может избавиться от ощущения, что за ней наблюдают, – но, возможно, это просто огромные темные окна уставились на нее, будто глаза.

Она проходит через заросший сорняками парк и видит перед собой внушительную дверь. Дверного звонка нет. Поэтому она стучит тяжелой железной ручкой и ждет.

Ничего. Кейт переступает с ноги на ногу. Камень покрыт старой слежавшейся листвой; балюстрады испещрены трещинами. Здесь все проникнуто запустением и унынием, и Кейт уже собирается уйти, когда слышит скрежет и щелчок отодвигаемого засова. Дверь медленно, со скрипом открывается, и вот уже она и хилого вида старик в клетчатом домашнем халате уставились друг на друга с одинаковым удивлением. Виконт. Должен быть он.

– Да? – говорит он тонким пронзительным голосом. – Что вам нужно?

Он щурит глаза за мутными линзами очков, и несколько первых мгновений Кейт не знает, что сказать.

– Привет, – начинает она. – Надеюсь, я вас не сильно побеспокоила… М-м-м… Меня зовут Кейт. Я недавно переехала в дом здесь неподалеку. Я пытаюсь восстановить историю своей семьи, и, кажется, здесь раньше жили некоторые мои родственники…

Она неловко замолкает. Мужчина моргает, и поначалу она сомневается, что он ее услышал: вдруг он глухой. Белки его зеленых глаз пожелтели, а веки розовые, без ресниц.

Он открывает дверь шире и, отвернувшись, исчезает в бездонной темноте дома. Кейт не сразу догадывается, что это означает, что она может войти.

Она идет за ним в сумрачную прихожую, наблюдая, как истрепанный подол халата бьет по его ногам. Единственный источник света – пыльная лампа на большом приставном столике. В ее желтом свете видно, что столик завален почтой: в глубине – старые, кажется, погрызенные конверты, наверху – цветные рекламные буклеты. Стопка почты шуршит, когда они проходят мимо, и Кейт замечает, что покореженные конверты покрыты странной мерцающей пленкой, будто крошечными осколками разбитого стекла.

Остальная мебель в комнате покрыта хлопьями пыли, как и большая картина на стене над глубоким камином. На каминной полке что-то блестит – это старинные каретные часы, затянутые паутиной. Стрелки остановились: застыли навсегда на шести часах.

Следуя за мужчиной по широкой лестнице, Кейт удивляется: неужели он что-то видит? Большие окна над лестницей почернели от грязи, и лишь местами пробивается лучик света. Чтобы разглядеть этого маленького человечка, поднимающегося впереди, Кейт прищуривается. В какой-то момент она спотыкается и хватается за перила, чувствуя под рукой что-то вроде песка. Осмотрев руку, она понимает, что это та же мерцающая субстанция, что и на почте. И это не пыль, с ужасом осознает она. На ладонь налипли кристаллические чешуйки крыльев. Крыльев насекомых.

Передернувшись, Кейт понимает, что потеряла хозяина из вида. Где-то слышен скрип открывающейся двери. Она поднимается до лестничного пролета и, следуя на звук, поворачивает налево, в коридор.

Впереди мелькает луч оранжевого света, и, присмотревшись, она различает фигуру старика: он стоит снаружи у слегка приоткрытой двери и ждет ее. Когда до двери остается несколько шагов, он входит внутрь, а она – за ним. То, что она видит, переступив порог, поражает ее гораздо больше всего, что она уже увидела: ей становится ужасно не по себе.

В этой комнате, которая когда-то наверняка была впечатляющей, крыльев нет. Здесь доминирует прекрасный письменный стол из красного дерева. Значительную часть стены за столом занимает окно – от пола до потолка, почти полностью занавешенное тяжелыми заплесневелыми шторами. Остальную часть стены скрывает мрачный портрет лысого мужчины с сердитым выражением лица.

Стол завален странными вещами: зеркальные шкатулки, старый компас. Глобус, у которого сгнила половина сферы. Больше всего поражает огромный бивень слона, который она поначалу приняла в сумраке за пожелтевшую человеческую кость.

Здесь стоит кислая вонь человеческой плоти, и Кейт быстро отводит взгляд от подобия гнезда в углу комнаты, сооруженного из одеял, тряпок и даже предметов одежды. В ноздри резко бьет и другой запах: химический, тошнотворно сладкий. Это репеллент. На полу горит керосиновая лампа – такие Кейт видела только в старых фильмах и антикварных магазинах; комната словно погружена в туманное сияние. Кейт вдруг понимает, что он живет в этой комнате. Только в этой комнате.

– Они не могут – не смогли бы – проникнуть внутрь, – говорит старичок, как будто читая ее мысли. – Я все сделал для этого.

Он показывает на дверь, и Кейт, обернувшись, видит, что над ней прибит рулон ткани, еще один натянут на петли. Повернувшись обратно, она неожиданно понимает, почему в комнате так темно: окна за изношенными заплесневелыми шторами заколочены.

Старичок садится за стол, медленно погружая себя в кресло с высокой спинкой; кожа на кресле покрыта плесенью.

– Присаживайтесь, – говорит он, показывая на небольшое кресло напротив стола. Кейт садится, поднимая вокруг облако пыли. Она подавляет кашель.

– Как, вы сказали, вас зовут? – спрашивает мужчина. Его четкий классический прононс неприятно контрастирует с потрепанным внешним видом и даже настораживает. Кейт замечает, что руки у него трясутся, а взгляд без конца обшаривает комнату. «Он выискивает их», – догадывается она. Насекомых. Волосы у нее на затылке встают дыбом.

– Кейт, – говорит она с нарастающим беспокойством. Ей хочется уйти отсюда, подальше от этого человечка с его пустым взглядом и животным запахом. – Кейт Эйрс.

Он подается вперед, тонкая кожа на лбу собирается в складки.

– Вы сказали Эйрс?

– Да, моего дедушку звали Грэм Эйрс, – объясняет она. – По-моему, он жил здесь, когда был ребенком. Со своей сестрой Вайолет. Вы… мы… родственники?

Кейт не уверена, на самом деле или ей только кажется, но при упоминании ее двоюродной бабушки его руки затряслись еще сильнее, костяшки пальцев побелели.

– Их было так много, – он облизывает бледные потрескавшиеся губы. Он говорит так тихо, что до нее не сразу доходят его слова. Сейчас он смотрит куда-то мимо нее, глаза будто остекленели. – А потом рой…

О чем он говорит?

– Рой?

– Самцы берут самок… а потом эти яйца, повсюду… слоями, на всех поверхностях…

Кейт охватывает сомнение. Этот человек – кем бы он ни был – явно болен. То, как он говорит, то, как он живет… ему нужна помощь, нельзя приставать к нему с вопросами. У него явно… расшатана психика.

Но как только она поднимается, собираясь уйти, его взгляд фиксируется на ней с удивительной ясностью.

– У вас есть ко мне вопросы?

Возможно, он не настолько лишился рассудка, как она подумала. Конечно, она понимает, что ей лучше уйти… но она приложила усилия, чтобы добраться сюда: через эти головокружительные холмы, через лес. От пары вопросов наверняка не будет такого уж вреда…

Она делает глубокий вдох, стараясь не думать о затхлости воздуха.

– На самом деле мне бы хотелось спросить – можете ли вы мне рассказать что-нибудь о дедушке и его сестре? Они оба умерли, и мне не кого расспросить о них. Мой папа тоже умер… и я… в общем, я надеялась, вы можете рассказать мне о них.

Мужчина энергично трясет головой, будто пытаясь вытряхнуть ее слова из ушей.

– Мне ужасно жаль, – говорит он. – Моя память уже не та, что была.

Кейт оглядывает комнату. На полках стоят старинные книги, их корешки потрескались и покрыты пылью.

– О, – говорит она, слыша в собственном голосе разочарование. – А что бумаги? Может быть, есть какие-нибудь записи, которые я могла бы посмотреть? Свидетельства о рождении, фамильное дерево, что-то в этом духе? Письма?

Мужчина снова трясет головой.

– Все это записи о ведении хозяйства, бухгалтерские книги, – говорит он, видя, что она смотрит на полки. – Боюсь, в них нет ничего, что могло бы вам помочь. Остальное… исчезло. Насекомые…

Он вздрагивает.

– О, всё в порядке, – некоторое время Кейт сидит молча. Она чувствует укол жалости к этому человеку, такому одинокому в этом огромном доме, где вся его компания – мертвые насекомые и старые бухгалтерские книги. – Что случилось? Я имею в виду насекомых. Должно быть, это было ужасно. Я сама не очень люблю насекомых. Вы вызывали дезинсектора?

Мужчина уставился в пустое пространство над ее головой, глаза превратились в два темных омута. Отвечает он совершенно изменившимся голосом: только что он звучал холодно и властно, а сейчас неуверенно дрожит.

– Я возношу хвалу небесам, – говорит виконт еле слышно. – Господь услышал мои молитвы. В прошлом августе они все начали умирать – это был самый сладкий звук на свете – когда их трупики падали на пол. Будто дождь на иссушенную землю. Тогда я понял… что она наконец освободила меня.

– Простите, что вы имеете в виду? Кто вас освободил?

В ожидании ответа она пытается вздохнуть поглубже – воздух слишком спертый. Как он это выносит? Она расстегивает молнию на дождевике, чтобы хоть немного избавиться от удушья.

Внезапно мужчина подскакивает на кресле. Она понимает, что теперь он смотрит прямо на нее.

– О господи, – говорит она, поспешно вставая. – Сэр? С вами все в порядке?

Он поднимает руку, показывая прямо на нее. Кейт видит, что пальцы у него снова дрожат. Ногти желтые и кривые, под них забилась грязь.

– Где, – говорит он, грудь ходит туда-сюда рваными толчками, – где вы это взяли?

Сперва Кейт думает, что он показывает на ожерелье тети Вайолет, она совсем забыла, что надела его. Но затем становится понятно, что он имеет в виду брошь, ее брошь в форме пчелы.

– Это? – говорит она, прикасаясь к брошке. – Простите, она выглядит почти как настоящая, правда? На самом деле это так глупо; я повсюду ношу ее с самого детства…

Мужчина встает с кресла, его фигурка трясется.

– Убирайтесь, – его глаза распахиваются, а губы оттопыриваются, обнажая бледные иссохшие десны.

– Хорошо, – говорит Кейт, застегивая дождевик. – Мне жаль, что я побеспокоила вас. Правда, жаль.

Кейт практически на ощупь проходит по коридору, спускается с лестницы, вздрагивая от хруста крыльев под ботинками. Закрыв за собой тяжелую дверь, она делает большой глоток свежего воздуха; он пахнет дождем. Это уже настоящий ливень, так что она переходит на бег, заставляя себя смотреть прямо вперед. Листья на деревьях будто шепчутся под дождем, и она жалеет, что у нее с собой нет наушников, чтобы заглушить этот жутковатый шум. Вода затекает ей в глаза, и долина превращается в размытое серо-зеленое пятно.

Когда она в конце концов добирается до коттеджа, на смену страху приходит раздражение. Она не узнала ничего нового о своей семье. Она не узнала ничего нового про то, почему Вайолет и Грэма лишили наследства и что – или кто – захоронено в саду Вайолет.

Закрывая входную дверь, Кейт вздыхает. Она включает душ, страстно желая смыть память и грязь этого дома, с его покрывалом из крошечных сломанных крыльев. Промозглую животную вонь кабинета. Пока нагревается вода, она отстегивает брошь и подносит ее к свету. Психика виконта, должно быть, травмирована очень серьезно, если он так отреагировал всего лишь на копию насекомого.

Она вспоминает, как бегали его глаза по комнате, как если бы он выискивал малейшее движение по углам. И у нее на языке до сих пор ощущается едкий вкус репеллента.

Если закрыть глаза, она может вообразить это.

Мерцание тысячи трепещущих крылышек в воздухе, гудение, проникающее сквозь стены, трясущийся в своем хилом гнездышке человечек в кабинете… а затем кратчайший миг неподвижности, тишины… и дождь из крошечных тел.

Она наконец освободила меня.

Когда ванная наполняется паром от горячего душа, Кейт начинает раздеваться. Расстегивая юбку, она вздрагивает, когда пальцы касаются прозрачного мерцающего крылышка.

Она вспоминает «Сожжение ведьмы».

Кто его освободил? И от чего?

25

Альта

Мне очень хотелось, чтобы в темнице у меня оказались пергамент и чернила. Понимаете, в моей голове уже тогда складывались эти слова, и мне хотелось записать их, пока я еще могла. Чтобы когда меня снимут с веревки, после меня осталось хоть что-то. Что-то кроме коттеджа, где будут храниться мои вещи (которые до того принадлежали моей маме, а до того – ее маме), пока кто-нибудь не выкинет их.

Но, конечно, тогда у меня не было ни пергамента, ни чернил, и даже если бы мне их дали, у меня все равно не было света, чтобы разглядеть свои записи. Мама научила меня читать и писать. Она считала, что это настолько же важно, как и разбираться, какие травы помогают при том или ином недуге. Она научила меня алфавиту так же, как научила применять алтей и наперстянку. Так же, как и другим вещам, о которых я пока не могу говорить.

Не имея возможности писать, находясь в темнице, я приводила в порядок мысли в своей голове. Можно сказать, я практиковалась на случай, если то, что преподобный Гуд говорил о следующей жизни, окажется правдой, и скоро я смогу увидеть маму.

Мама. Ее смерть до сих пор тяготила меня, ведь она была еще одной из моих неудач.

Вскоре после того, как у нас побывали муж и жена из Клитеро, мама начала меняться. Однажды, когда за окном вышла луна – помню, это был совсем молодой месяц, всего лишь бледный штрих на небе, – она велела мне надеть плащ. Затем взяла свою ворону, осторожно положила ее в закрытую корзину. Я спросила, что она делает, мы же вырастили ее из птенца, как и ее мать, и обе были отмечены. Она не ответила мне и только сказала идти за ней в темноту ночи. Она молчала, пока мы не пришли к дубам, растущим вдоль одной из ферм – фермы Милбернов, где потом поселится Грейс, но я тогда этого не знала. Той ночью я вспоминала о ней, о том, как мы вместе забирались на эти деревья и узловатые ветви принимали нас в свои объятия. Воспоминания ложились на сердце тяжелым грузом.

Мама села на колени перед самым большим дубом и выманила ворону из корзины. Ворона выпрыгнула на землю и сразу же взвилась в воздух; на перьях заиграли лунные блики. Она приземлилась на свое обычное место на мамином плече, но мама прижалась щекой к ее клюву и, закрыв глаза, принялась что-то тихо говорить – я не могла расслышать, что именно. Ворона издала крик, полный страдания, и взлетела с маминого плеча на верхние ветви дуба, где теснились такие же черные птицы.

Мы пошли обратно в коттедж. В темноте мне не было видно маминого лица, но по ее прерывистому судорожному дыханию я поняла, что она плачет.

С тех пор она велела мне сидеть дома; мы покидали коттедж, только чтобы сходить в церковь и прогуляться после наступления темноты. Я стала предпочитать зимние месяцы бесконечным летним дням, несмотря на то что зимой было голодно. У нас стало меньше денег, и мы могли бы остаться без мяса, если бы не доброта Бейнбриджей. Мама отказывалась браться за новую работу; она имела дело только с теми, кому доверяла.

– Это небезопасно, – говорила она, и ее большие испуганные глаза блестели на исхудавшем лице.

Проходили месяцы, превращаясь в годы, и она все меньше и меньше походила на мою маму. Она истончилась. Скрючилась, как растение, которому не хватает солнца. Щеки ввалились, кожа обтягивала кости. Но мы все равно выходили из коттеджа только на воскресные службы. Деревенские таращились на нас, когда мы пересекали неф: мама опиралась на меня, и мы ковыляли, будто какое-то чудовищное существо.

Иные говорили, что мы прокляты. За то, что сделали с Анной Меткалф.

– Нам нужно выйти на улицу, – сказала я, когда мама пролежала в постели пять дней. – Ты должна почувствовать свежий воздух, услышать, как ветер шелестит в деревьях. Послушать, как поют птицы.

Я начала подозревать, что природа для нас была настолько же необходимой жизненной силой, как и воздух, которым мы дышим. Я боялась, что мама умрет без нее.

Иногда, в самые мрачные минуты, я задавалась вопросом, знала ли об этом она сама: может, она решила, что лучше предстанет перед лицом великой зияющей неизвестности, чем продолжит наше существование в тени.

– Нет, – ответила она тогда, и глаза у нее были черные-пречерные, как никогда раньше. Она схватила меня за руку, впившись ногтями в плоть. – Это небезопасно.

В конце концов ее забрала потливая горячка. Три года спустя после моей первой крови. Она руководила лечением с тюфяка, говоря, какие корни измельчить, какие травы заварить, даже когда едва могла оторвать голову от подушки. Я делала все, как она говорила, но вскоре она стала все больше проваливаться в сон; постель под ней была совсем сырая, когда она пробормотала мое имя. Было страшно смотреть на нее, на ее желтое в свете свечи лицо.

– Помни о своем обещании, – сказала она, и ее тело выгнулось от боли. – Ты не можешь нарушить его.

Однажды утром, когда рассвет тронул небо, она перестала дышать. И я поняла, что ее больше нет. Я думала, как она назвала меня. Альта. Целительница. Я подвела ее.

Я много думала о Грейс после того, как мама ушла. Грейс была единственным дорогим мне человеком, кроме мамы. И я потеряла их обеих.

К тому времени Грейс вышла замуж. Уильям Меткалф сосватал свою дочь за другого йомена, такого же фермера, как и он сам. Грейс, несомненно, вполне была знакома с ролью жены фермера с тех пор, как умерла ее мать. Думаю, она считала, что готова к замужеству.

Джон Милберн был на хорошем счету в деревне. К тому же он был красив. На свадьбе они прекрасно смотрелись вместе: она – красивая и бледная – и Милберн, с темными волосами, отливавшими золотом.

Меня, конечно, не пригласили. Но я нашла место в тенистом переулке, откуда можно было видеть вход в церковь, оставаясь в тени. Было летнее утро. Когда молодые пересекали неф, деревенские осыпали их лепестками полевых цветов. В рыжие волосы Грейс были вплетены цветы боярышника. Мое горло запершило от боли, когда я вспомнила венки, что мы плели девчонками. Она любила воображать, что выходит замуж, и описывала лицо своего будущего мужа, как будто ее речь могла иметь силу заклинания. В такие моменты я молчала. Если я и надеялась на будущее с кем-то, то только с ней.

Она казалась счастливой, идя рука об руку со своим мужем. Возможно, так и было, тогда. Или, возможно, я стояла слишком далеко. Великое множество вещей выглядят иными на расстоянии. Истина подобна уродству: чтобы ее разглядеть, нужно быть рядом.

Той ночью в темнице я решила, что объясню все это маме, когда встречусь с ней в следующей жизни. Я расскажу ей об уродстве. Об истине.

На следующий день обвинитель вызвал Уильяма Меткалфа. Время не пощадило человека, который шел по проходу к месту свидетеля. Время и горе избороздили его лицо. Пряди волос падали на лоб. Я чувствовала, как он смотрел на меня, когда приносил присягу: он будто клеймил меня своей ненавистью.

Прежде чем приступить к допросу, обвинитель разгладил мантию. Был ли это последний свидетель? Последний шанс доказать мою вину.

– Господин Меткалф, – сказал обвинитель. – Можете ли вы рассказать суду, кто первый выдвинул обвинение в колдовстве против обвиняемой?

– Это сделал я.

– Почему?

– Потому что она убила моего зятя, сэр.

– Вы были свидетелем смерти вашего зятя, господин Меткалф?

– Нет.

– Тогда почему вы так уверены, что она виновна?

– Из-за того, что случилось раньше.

– Что случилось раньше?

– Она убила мою жену.

Я нашла среди зрителей Грейс. Мне хотелось, чтобы ее белый чепец повернулся, чтобы я могла увидеть ее лицо. Мне важно было увидеть хоть какой-то признак того, что она не верит своему отцу после всех этих лет. После всего.

– Господин Меткалф, не могли бы вы рассказать суду о смерти вашей жены и о причастности к этому обвиняемой?

Когда Меткалф снова заговорил, его голос изменился. Огонь исчез, в словах отдавалась застарелая боль.

– Моя жена, Анна, заболела скарлатиной. Это случилось восемь лет назад. Грейс было всего тринадцать. Пришел доктор Смитсон и приложил пиявок. Но моей Анне не стало лучше. Я хотел было послать за доктором снова, но однажды ночью Грейс ускользнула из дома. Она вернулась с обвиняемой и ее матерью. Тогда Грейс… дружила с обвиняемой.

Он остановился. Я не хотела смотреть на него. Я смотрела в зал суда в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы остановить взгляд. От паутины на скамье подсудимых ничего не осталось. Может быть, кто-то смахнул ее.

Над зрителями летала муха. И пока Уильям Меткалф говорил, я смотрела на нее.

– Мать Альты Дженнет, в то время была известна в Кроус-Бек своими способностями к целительству. И так как девочки были близки… можно понять, почему Грейс решила их позвать. Она просто пыталась спасти свою мать. Первое, что сделала Дженнет, когда они пришли, – сняла пиявок с моей Анны. И пообещала, что спасет ее. Но потом она что-то дала ей, какой-то ядовитый отвар, и моя Анна…

Вздрогнув, Меткалф замолчал. Его рука потянулась к горлу, и я вспомнила бусы, зажатые в его кулаке в ту ночь, когда умерла его жена. Только потом я догадалась, что это были четки: Меткалфы были папистами.

Я вспомнила страх в его глазах, когда мы застали его за молитвой. Возможно, он боялся, что мы его разоблачим. А может быть, я искала причину его ненависти к нам с матерью не там, а истина была проста: он считал нас убийцами.

– Мою Анну всю затрясло, – продолжил он. – Это было… это не описать словами. А затем она умерла. Дженнет убила ее.

– И где была обвиняемая все это время? Была ли она возле вашей жены, когда ее не стало?

– Нет. Она стояла рядом с моей дочерью. Но… Я знаю, что она помогла матери. А даже если нет, посмотрите на нее: она как две капли воды похожа на Дженнет. – Огонь вернулся в его голос, когда он продолжил, все громче и громче: – Как две капли воды. И внешностью, и поведением: это передается, вся эта гниль, словно зараза, от матери к дочери… Они не похожи на остальных женщин. Они живут без мужчины – это против природы. Держу пари, что мать взяла в любовники самого дьявола, чтобы понести дитя… и теперь это дитя исполняет его волю. Вы должны вырезать ее, как гниющую плоть! Вы должны повесить ее!

Потрясенные заявлениями Меткалфа, зрители молчали. Дитя, рожденное от дьявола. Я хотела отмыться дочиста, соскрести с кожи время и вернуться туда, где я не слышала этих слов обо мне и маме.

Меткалф перестал кричать. Он упал грудью на трибуну и безудержно зарыдал – я никогда не слышала, чтобы так рыдали мужчины.

Подошел стражник, чтобы увести его. В дверях Меткалф обернулся ко мне:

– Будь ты проклята! Желаю тебе гореть в аду, как и твоей матери-шлюхе!

Тяжелые двери закрылись, и он ушел.

Во время суда я старалась не поддаваться эмоциям, но слышать, что подобное говорят о моей маме, было слишком для меня. Глаза обожгло солеными слезами, они потекли по моему лицу. По залу суда побежали шепотки. Краем глаза я увидела, что многие показывают на меня и мои слезы.

Я спрятала лицо в ладонях и заплакала. И держала ладони у лица, пока говорил обвинитель. Он сказал, что из показаний Грейс Милберн, Дэниела Киркби и Уильяма Меткалфа совершенно ясно, что я распутничала с дьяволом и использовала свое дьявольское влияние, чтобы побудить невинных животных затоптать своего хозяина до смерти. Меня должно удалить из общества, будто раковую опухоль, вычистить с лица земли, будто гниль из дерева. Я лишила свою деревню хорошего честного человека. Я лишила женщину любящего мужа. Защитника.

На этих словах я подняла голову и смотрела на него, не мигая, пока в глазах не защипало. Я больше не прятала лицо в ладонях.

26

Вайолет

– Так что, – сказал Фредерик. – Куда ты меня ведешь? Надеюсь, куда-нибудь в тенек – я совершенно зажарился.

Они шли по лугу на холме у самого края парка. С вершины открывался вид на зеленую долину. Вайолет чувствовала странную легкость, как будто ее кости наполнились воздухом. Солнце жарило затылок. Надо было взять с собой шляпу. Ей попадет от няни Меткалф, если она обгорит.

– Можно пойти в тот лес внизу, у старой железнодорожной ветки, – ответила Вайолет, показывая на темную полосу деревьев, тянущуюся вдоль полей. Технически это была общественная земля, а не часть парка, и Вайолет подумала, что Отцу наверняка не понравилось бы, что она пошла туда. Но также она решила, что он вряд ли найдет что возразить, если она пойдет туда в сопровождении. Тем более в сопровождении Фредерика. Фредди.

Неожиданно показалось, что лимонад выпит давным-давно.

– Умираю от жажды, – пожаловалась она и закрыла глаза. Ее рука лежала на плечах Фредерика, и он уже практически нес Вайолет к лесу. Собственное тело казалось ей очень тяжелым, но Фредерик шел уверенно, как будто она ничего не весила. Она почувствовала холодный металл фляжки у своих губ и глотнула еще бренди, хотя на самом деле страстно желала воды. Если не считать жажды, она чувствовала себя очень даже приятно. Так вот что значит быть пьяной?

Вайолет почувствовала насыщенный влажный аромат древесины. Открыв глаза, она увидела блики солнца на плотной стене вековых деревьев. Фредерик наклонился и, сорвав цветок примулы, заложил его ей за ухо. Она не знала, как объяснить ему, что ей не нравится срывать цветы. С ветки взлетела бабочка с оранжевыми кругами на крыльях, напоминающими глаза.

– Чернушка-эфиопка, – пробормотала Вайолет.

– Что?

– Бабочка. Так она называется.

Все становилось более смутным. Вайолет открыла глаза и увидела, что они пришли на полянку, поросшую наперстянкой и пролесником. За деревьями Вайолет увидела голубые ирисы и подумала о мисс Пул. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как они ушли с лужайки перед домом? Возможно, кто-то придет за ними.

Фредерик уложил ее на землю. Она подумала, что, наверное, очень пьяна. Что она слишком тяжелая, и он устал нести ее, и собирается вернуться в Ортон за помощью. Отец будет в ярости. Может быть, они просто оставят ее здесь? Она не против. Здесь так красиво. Слышно, как поет птица – горихвостка.

Фредерик все еще был рядом. Интересно, почему он еще не на пути в Ортон? Он опустился на землю рядом с ней: может быть, он тоже не слишком хорошо себя чувствует? Она ощутила его запах – густой одеколон, смешанный с животным запахом пота. Слишком сильный запах. Укус на щеке больно жгло.

Он лег сверху. Она хотела спросить, что он делает, но язык был слишком неповоротливым, чтобы суметь что-то произнести, а потом он накрыл ее рот своим. Фредерик давил на нее своим весом, и ее легкие горели от нехватки воздуха. Она попыталась положить руки ему на плечи, чтобы оттолкнуть его, но не смогла поднять их.

Вайолет почувствовала его руку на своем бедре, под юбкой, а затем – что он сдирает с нее колготки. Она почувствовала, как они рвутся. Это были ее единственные шелковые колготки. Он раздвинул ей ноги, и на мгновение, пока он расстегивал ремень и брюки, она почувствовала, что может дышать свободно. Она набрала воздуха, попыталась заговорить, но он снова оказался сверху, зажав ей рот рукой, а затем между ног вспыхнула острая обжигающая боль. Он двигался, снова и снова: она чувствовала, как земля все сильнее впивается в спину. Боль не утихала, как будто он вскрывал рану внутри нее.

Она чувствовала вкус пота и грязи на его руке. На глаза навернулись слезы. Она подняла взгляд и попыталась сосчитать заслонявшие солнечный свет листья, но их оказалось слишком много, так что она сбилась со счета. Спустя некоторое время – ей показалось, что прошла целая жизнь, годы которой тянулись безжалостно долго, но много позже она поняла, что это заняло не более пяти минут, – он застонал и перестал двигаться. Это – чем бы ни был этот ужас – закончилось.

Фредерик, тяжело дыша, перевернулся на спину.

Вайолет почувствовала, что из нее что-то вытекает. Она просунула руку меж ног, а потом посмотрела на нее: она была липкой от крови и чего-то еще, чего-то белого, будто слизь улитки.

Горихвостка снова запела, будто ничего не случилось.

– Нам лучше вернуться, – сказал Фредерик. – Слушай, ты выглядишь немного растрепанно. Мы скажем твоему отцу, что ты упала, хорошо? Повезло, что рядом был кузен и помог тебе подняться.

Она полежала еще немного, приходя в себя, наблюдая, как он пробирается сквозь деревья. Затем она медленно натянула колготки (ей было невыносимо прикасаться к собственной коже) и с трудом встала. Что-то блеснуло в траве. Опустив глаза, она увидела, что ее кулон развалился и стал похож на два ржавых крыла. Именно это, а не что-то другое, вызвало первые горячие слезы на глазах.

Ожерелье ее мамы. Он сломал его.

Видимо, от кулона отломился небольшой кусочек и упал на землю. Подняв его, она обнаружила, что это крохотный ключ с зазубренными краями. Получается, на мамином ожерелье висел вовсе не кулон, а медальон, с таким маленьким замочком, что она не заметила его. Ключ сиял ярче поношенного медальона – похоже, его годами не извлекали на свет божий.

Пробираясь сквозь лес и прислушиваясь к будто бы чужому звуку собственного дыхания, Вайолет крепко сжимала ключик в ладони. Неужели мама была последней, кто касался его? Но даже эта мысль не принесла ей успокоения.

К тому времени, как они вернулись, Отца и Грэма уже не было на лужайке, и складные стулья тоже унесли. В прихожей вовсю пахло чем-то, что миссис Киркби готовила на ужин – каким-то жареным мясом. Желудок Вайолет сжался.

– Думаю, я поднимусь к себе и прилягу перед ужином, – сказала она. Ее мысли будто уплывали, и речь звучала невнятно и неповоротливо.

– Отличная идея, – сказал Фредерик. – Я и сам как разбитый. Ты меня изрядно умотала. Надеюсь, ты получила удовольствие.

Она направилась к лестнице, сглотнув подступившую к горлу желчь. Цветные витражи, подсвеченные сзади вечерним солнцем, невозможно ярко сверкали, отбрасывая на паркет кровавые отсветы. В голове загудело, и ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Лестница показалась ей длиннее и круче обычного, будто бы Ортон превратился в кошмарную изнанку самого себя.

Оказавшись в надежных стенах своей спальни, она попыталась смыть странную липкую субстанцию над старым эмалированным умывальником. Затем она переоделась в ночнушку. Скомкала испачканное нижнее белье и порванные колготки и засунула их между матрасом и рамой кровати. В голову пришла мысль, что шелковая сорочка, сшитая в качестве приданого на свадьбу, теперь бесполезна.

Прежде чем лечь в постель, Вайолет достала из тайника между страницами «Братьев Гримм» перо – она полагала, это было перо Морг. Она аккуратно положила перо на подушку, рядом с маминым ожерельем и ключиком. Она смотрела на них, а глаза застилали слезы, так что иссиня черный цвет пера сливался с золотым.

Когда раздался гонг, призывающий к ужину, она зажмурилась. Ей казалось, что комната кружится, будто карусель. Наверное, она уснула, потому что следующее, что она осознала, – няня Меткалф зовет ее, держа в руках поднос с чаем и тостом.

– Извини, – сказала Вайолет, сев на кровати, и быстренько спрятав свои сокровища под покрывало. – Я неважно себя чувствую.

– Это все жара, – сказала няня Меткалф. – Скорее всего, ты заработала солнечный удар. Нужно было надеть шляпу. Много воды, немножко еды, хорошенько выспаться – и утром будешь как новенькая.

Вайолет слабо кивнула.

– Фредерик спрашивал о тебе, – сказала няня Меткалф. – После ужина спустился в комнату для слуг. Хотел узнать, не загляну ли я к тебе. Милый парень, правда?

– Да, – сказала Вайолет, – очень милый. – Она все еще чувствовала на себе кислый запах его пота.

– Что это у тебя в волосах? – Няня Меткалф потянулась и достала что-то из-за уха Вайолет. Это была та самая примула, которую сорвал Фредерик.

– Очень красиво, – сказала няня Меткалф. – Но будь аккуратнее и не испорть простыни. Цветы оставляют пятна, знаешь ли.

Вайолет провалилась в сон без сновидений, а когда проснулась – с первыми птицами, ее тело было сковано болью.

Одевалась она медленно. В зеркале отразилось бледное землистое лицо, как у немощных из книг. Она чуть ли не пожелала стать немощной (наверняка есть способ такою стать), чтобы не выходить из комнаты всю оставшуюся жизнь. Тогда ей больше не придется видеть Фредерика.

В столовой пахло завтраком. Отца не было видно за «Таймс» (на первой полосе значилось «Танкер “Кентукки” потоплен у Мальты»), а Грэм забрасывал еду в рот за романом Диккенса. Омлет на их тарелках застыл, окрасившись в оранжевый. Тоненькие ломтики бекона на тарелке (последние остатки Джемаймы, мрачно подумала Вайолет) были похожи на обгоревшую кожу.

Фредерика не было. Постепенно стук ее сердца выровнялся.

Пошатываясь, она уселась за стол.

– Хорошо вчера погуляли с Фредди? – спросил Отец из-за газеты. Вайолет вздрогнула.

– Да, спасибо, – сказала она; а что еще она могла сказать? Даже если бы она знала слова, чтобы описать, что случилось, Отец ничего не должен узнать. Она точно знала, что он посчитал бы, что она сама виновата. Возможно, так и было? Надеюсь, ты получила удовольствие. Должно быть, он думал, что она хотела, чтобы он сделал это. Вайолет подумала, что ее сейчас стошнит. Как она сможет посмотреть ему в глаза?

– Кстати, он вернулся в Лондон, – сказал Отец. – Отправился утренним поездом. Я сам проводил его до станции. Он передавал тебе прощальный привет, Вайолет.

– О, – сказала она, не зная, что она должна чувствовать… облегчение? Огорчение? Ей вспомнился цветок примулы со смятыми лепестками.

– Прекрасный молодой человек, – сказал Отец. – Напоминает мне меня в молодости. Надеюсь, он выживет в этой войне.

Грэм закатил глаза. Она попыталась улыбнуться ему, но ее щеки были словно сделаны из каучука.

– Что с тобой случилось? – спросил Грэм.

На миг ей показалось, что он видит – и все видят – это позорное воспоминание, что свернулось клубком внутри нее и будто гниет.

– Ничего, – быстро ответила она.

– Я имею в виду, что случилось с твоим лицом? На нем огромное красное пятно.

– О, – она и забыла про укус, – кто-то меня укусил… Наверное, мошка.

Отец перевернул страницу, не проявив никакого интереса.

– Ха, – сказал Грэм, – но они же никогда тебя не жалят! Зато от меня эти чертовы твари не отстают. Может быть, я им надоел, и они решили попробовать что-то новенькое.

– Следи за языком, Грэм, – сказал Отец.

– Кто знает, – сказала Вайолет. – Может быть, так и есть.

27

Кейт

Двести фунтов.

Кейт пересчитала снова, просто чтобы убедиться. Банковский счет пуст, так что у нее есть только эта кучка банкнот, которую она до сих пор прятала за подкладкой в сумочке. Ей нужно продержаться, пока она не найдет работу. Несколько раз, гуляя по деревне, она проходила мимо «Книг и подарков Киркби». Но так и не решилась зайти.

Она должна что-то предпринять… ведь нужно покупать еду, оплачивать счета… в почтовом ящике тети Вайолет начали появляться толстые коричневые конверты; на последнем грозными красными буквами написано «СРОЧНО».

Некоторое время спустя ее взгляд падает на томик на одной из полок тети Вайолет: «Британский садовник».

Выглядывая в сад из кухонного окна, она чувствует глубокое сомнение. Сад сильно зарос, в нем полно неизвестных ей растений: огромные зеленые трубы тянутся в небо, борясь за место с какими-то волосатыми стеблями, на листьях которых кивают фиолетовые бутоны. Она не уверена, что справится. Но ребенку нужны питательные вещества, витамины. Из овощей и зелени, вроде той, что заполнила сад тети Вайолет.

Так что Кейт должна попытаться.

День жаркий, почти середина лета. Она снимает в спальне джинсы и топ – оба уже становятся тесными и неудобными – и надевает найденный в шкафу холщовый комбинезон. Она выбирает одну из шляп тети Вайолет: соломенное чудище с пушистым пером, заправленным под ленту. В шкафчике под раковиной лежат садовые перчатки, а к задней стене дома прислонена лопата.

Она делает глубокий вдох и выходит наружу, с «Британским садовником» под мышкой.

Она трогает гладкие формы броши в кармане, размышляя о том, что нарушает единственное правило, которое установила сама для себя. Но довольно тяжело чувствовать себя в опасности, когда солнце золотит растения и цветы, когда так чисто журчит ручей. Ей даже нравится слушать птиц – ей хотелось бы, как в детстве, различать их по голосам.

Гортанное, почти человеческое карканье пронзает ледяной иглой ее позвоночник.

Она смотрит вверх. Сердце начинает биться быстрее, когда она видит, что с самой верхней ветки платана за ней наблюдает ворона. На миг Кейт замирает в страхе, что одно резкое движение – и на нее обрушится водопад когтей и перьев. Но ворона просто перемещается по ветке, на ее крылья маслянистым блеском ложится солнце.

Отгоняя воспоминания, Кейт сопротивляется желанию снова потрогать брошь. Сосредоточиться. Ей нужно сосредоточиться на поставленной задаче.

Сверяясь с книжкой тети Вайолет по садоводству, она узнает, что зеленые трубки – это ревень, а растение с волосатыми стеблями – это дикая морковь. Она выкапывает их из земли, дивясь, что стебли ревеня такие нежные, а морковь – такая бледная и мохнатая. Теперь она сможет делать супы и салаты. Голод грызет ее: тяга к пище, рожденной в земле, так сильна, что Кейт почти трясет. Она смотрит вниз, на морковь в руке. Какая-то часть нее хочет съесть морковь прямо сейчас: обсосать землю и стиснуть челюсти до хруста, почувствовать, как свежесть врывается в рот. Она понимает, что ей это действительно необходимо. Это необходимо ее ребенку.

Она глубоко вдыхает, выдыхает и кладет морковь в корзину.

Она видит и травы: шалфей, розмарин, мяту. Она собирает и их. Часть растений она не может опознать по книге, поэтому оставляет нетронутыми: под платаном обнаруживается кустистое растение с длинными стеблями и желтыми соцветиями, напоминающими скопления крошечных звездочек.

Через некоторое время у нее возникает страстное желание снять перчатки, ощутить почву кожей. Она погружает пальцы глубоко в землю, наслаждаясь ее мягкостью. Ее запах пьянит Кейт; минеральный привкус напоминает ей тот самый вкус, который она до сих пор ощущает на языке по утрам, когда просыпается.

Она чувствует, как что-то касается ее шрама на предплечье. Повернув голову, она видит стрекозу-красотку: то самое насекомое, которое встретила в первый день у ручья. Пару мгновений стрекозка просто трепещет крылышками, а потом на глазах у Кейт планирует к ее животу.

Внутри нее поднимается волна – бурлящая теплота пробегает по внутренностям, сквозь вены. Поднимается по пищеводу.

У нее мелькает мысль, что это утренняя тошнота; она боится, что сейчас ее вырвет или она упадет в обморок. Тогда она встает на четвереньки, прямо на землю, и наклоняется, чтобы кровь прилила к голове.

Что-то щекочет ее руку – и это ощущение не похоже на шелковистое прикосновение почвы. Посмотрев вниз, она видит, как рядом с рукой мелькает розовым земляной червяк, и еще один, и еще… Она завороженно наблюдает, как из земли появляются другие насекомые, сверкая в лучах летнего солнца, как драгоценные камни. Вот жук с медным панцирем. Вот бледные сегментированные тельца личинок. В ушах Кейт гудит: то ли это отдается пульс, то ли это пчелы, которые внезапно начали виться около нее.

Насекомые подбираются все ближе. Как будто бы что-то – как будто бы Кейт – притягивает их. Жук взбирается на ее запястье, червяк трется о голое колено, пчела садится на мочку уха. Кейт ловит ртом воздух, ее переполняет жар, расцветает у нее в груди и подступает к горлу. Ее зрение тает, будто снег, и наступает темнота.

Когда она приходит в себя, солнце уже спряталось за облаками, стало прохладнее. Во рту у нее привкус земли, а распростертое тело кажется тяжелым и изможденным. Она отстраненно наблюдает, как с платана взлетает ворона, заслонив крыльями солнце. Травинки щекочут кожу, и Кейт вздрагивает, вспомнив о насекомых. Она вскакивает на ноги, смахивая грязь с одежды, пытаясь нащупать тварей, которые явно ползают по ее шее и волосам.

Но их там нет.

Посмотрев вниз, она видит, что в земле ничего не шевелится: просто бархатный, взрыхленный ее пальцами пятачок почвы. Ни червяков, ни жуков, ни личинок. Даже пчел не слышно.

Ей все это привиделось? У нее была галлюцинация?

Но тут она замечает кое-что краем глаза: блеск крылышек. Это та самая стрекозка, которую она видела до того, как погрузиться в темноту. Кейт смотрит, как стрекозка летит к платану, танцует возле шишковатого ствола, маленького деревянного креста, а потом исчезает из вида.

В этот момент Кейт точно знает. Ей не привиделось. Это было по-настоящему.

В памяти всплывает воспоминание, расплывчатое и неясное, как когда видишь что-то издалека. Раннее детство. Солнце на лице, прикосновение крыльев к ладони, то самое чувство в груди… Она крепко сжимает веки, пытаясь увидеть это воспоминание поближе, но никак не может сфокусироваться на нем. Отчего-то ее не покидает странное чувство, что это уже случалось раньше.

В сознании возникают подслушанные деревенские сплетни. И одно слово выделяется сильнее прочих.

Ведьма.

Она должна узнать правду.

О Вейвордах. О себе.

На следующий день Кейт отправляется в Ланкастер. Она за рулем, и это напоминает ей ту ночь, когда она сбежала из Лондона. Дорога змеится среди холмов, ей нет ни конца ни края. Она чувствует знакомый росток страха в районе желудка, когда вливается в поток мчащихся машин. Кровь ощутимо пульсирует в венах. Ее кровь, и кровь малышки тоже – кровь Вейвордов, – и от этой мысли Кейт чувствует прилив сил и крепче сжимает руль. Она справится.

Она не бывала в Ланкастере. Это красивый, своеобычный город, с аккуратными белыми зданиями и мощеными улицами. Но что-то в скоплении народа – ее почти заглотила толпа туристов – настораживает ее. Во рту появляется резкий кислый привкус – верный признак приближающейся панической атаки. Но тут краем глаза она замечает поблескивающие вдалеке воды реки Лун и туманные горы за ней, и сама удивляется, насколько ей стало легче от этого вида.

Кейт достаточно легко находит офис местного самоуправления: большое внушительное здание, возвышающееся на главной улице города.

Внутри прохладно и свежо, и Кейт, собравшись с силами, встает в извилистую очередь к человеку за столом. Ей назначено на два часа. Она думала, что найдет какую-нибудь информацию в Архивах графства Камбрия, но женщина, с которой она разговаривала по телефону, сухо объяснила, что записи о местных процессах над ведьмами хранятся в Архивах Ланкашира, потому что суды проходили в Ланкастере.

В конце концов ее отводят в еще одну приемную, а затем приглашают в кабинет, где она садится напротив худощавого мужчины средних лет, плечи которого усеяны перхотью.

На столе перед ним лежит папка для хранения документов. При мысли о том, что может быть внутри этой папки, по нервам Кейт словно пробегает разряд. На миг она закрывает глаза, вспоминая, сколько она потратила на бензин, чтобы добраться до сюда… Пожалуйста, пусть это стоило того. Пусть он что – то нашел.

Мужчина коротко здоровается, а затем приступает к изложению результатов. Он облизывает губы, прежде чем приступить к рассказу, и Кейт приходит на ум лягушка, которая ловит мух.

– Мне удалось найти только четыре упоминания фамилии Вейворд, – сообщает мужчина. – Три из них мне пришлось извлечь из Архивов Камбрии. Давайте начнем с них.

Он открывает папку и достает два документа.

– Эти документы касаются Элизабет Эйрс, урожденной Вейворд.

Кейт кивает:

– Да, думаю, это моя прабабушка.

– У нас есть запись о ее браке с Рупертом Эйрсом в августе 1925 года.

Кейт снова кивает. Это ей уже известно.

– И свидетельство о смерти. Сентябрь 1927 года.

Кейт подается вперед, сердце гулко стучит.

– Что в нем сказано? Как она умерла?

– Причина смерти указана довольно расплывчато: «шок и потеря крови». Может быть, при родах? В то время такое часто случалось, хотя довольно необычно, что на это нет прямого указания. Свидетельство выдано доктором Рэдклиффом, место смерти обозначено как Ортон-холл, вблизи Кроус-Бек.

– Кажется, в том году родился мой дедушка. Может быть, она умерла при его родах?

Что-то еще из сказанного цепляется за ее мозг.

Доктор Рэдклифф.

Вздрогнув, она вспоминает о докторе в деревне, который делал ей первое УЗИ. Его покрытые печеночными пятнами руки, холодные прикосновения к ее коже. Он упомянул, что практика досталась ему в наследство от отца, не так ли?

Странно представить, что его отец мог присутствовать при смерти Элизабет. И при рождении дедушки Кейт. Хотя, наверное, это естественно для маленьких деревень, для сельской жизни. Она вспоминает старые надгробия на кладбище. Одни и те же фамилии, снова и снова. И ни одной «Вейворд». Если бы не этот коттедж, легко было бы представить, что их вовсе не существовало, что женщины Вейворд – лишь одна из местных легенд.

Она снова сосредотачивается на мужчине напротив. Почему было найдено лишь четыре записи? Неужели это все?

– Далее, имеется свидетельство о смерти Элинор Вейворд. Умерла в возрасте шестидесяти трех лет, в 1938 году. Рак печени. Похороны для бедняков.

– Похороны для бедняков? Что это значит?

Мужчина хмурится.

– Это значит, что некому было оплатить расходы на похороны. Так что ее похоронили в безымянной могиле.

Кейт чувствует боль за эту женщину – свою родственницу, за то, что ею так пренебрегли после смерти. Ведь всего в паре миль, в Ортон-холле, жили ее родственники.

Мужчина достает из папки последний лист бумаги. Она замечает, что руки у него влажные, с перламутровой паутинкой между пальцами. Она снова думает о лягушках.

– Последний документ намного старше, – сообщает он. – Фамилия Вейворд упоминается в записях ассиз Северного округа от 1619 года. Альту Вейворд, двадцати одного года, обвинили в колдовстве и судили в Ланкастерском замке.

Сердце Кейт сбивается с ритма. По коже бегут мурашки, словно лапки фантомных насекомых.

Значит, слухи правдивы.

– И ее признали виновной? – спрашивает она с пересохшим горлом. – И казнили?

Мужчина хмурится.

– Боюсь, у нас нет этой информации, – говорит он. – У нас имеется только запись о предъявлении обвинения, но не результаты судебного процесса. Простите, здесь я ничем не могу помочь.

– А вы знаете, – начинает Кейт, вспоминая крест под платаном, – где бы ее похоронили? Если… я хочу сказать, если бы ее казнили.

– И снова… Мы этого не знаем. Таких записей нет. По крайней мере, больше нет.

– И… неужели действительно больше ничего? Никаких упоминаний Вейвордов между 1619 и 1925 годом? Целых триста лет?

Мужчина качает головой:

– Это все, что мне удалось найти. Но официальная регистрация рождений, смертей и браков ведется только с 1837 года. И большая часть приходских записей не сохранилась. Так что было довольно легко не попасть в систему, особенно если семья была бедная.

Кейт благодарит его, стараясь прогнать от себя горечь разочарования. На самом деле она сама не знает, чего ожидала. Что так же легко извлечет историю семьи из мрака прошлого, как извлекла насекомых из земли? Что эти знания помогут ей понять саму себя?

Но по крайней мере она уходит не с пустыми руками.

По пути к выходу она снова и снова прокручивает в голове этот фрагмент беседы, как будто рассматривая ценную реликвию.

Альта Вейворд. 21 год. 1619 год. Судили за колдовство.

Альта. Странное имя. Мягкое и в то же время сильное. Как заклинание.

Она едет домой; вечернее солнце окрашивает холмы в розовый. Века проходят, а пейзаж все тот же: раздольные луга, скалистые утесы. Озера сланцевого цвета. Альта Вейворд – кем бы она ни была – тоже когда-то смотрела на эти холмы.

Кейт воображает молодую женщину с бледным лицом, которую на рассвете тащат на костер или виселицу… Вздрогнув, Кейт выбрасывает этот образ из головы.

Двадцать один. Почти на десять лет моложе, чем сейчас Кейт. Она вспоминает себя в этом возрасте: напряженная и настороженная, детский задор давно угас. Но она была свободна, в самом деле свободна, особенно по сравнению с женщинами, которые были ее предками. Она вспоминает Элизабет, свою прабабушку, умершую при родах, и автоматически тянется к своему животу. Двадцать первый век обеспечил ей определенную защиту. Но не защитил ее от Саймона. Она вспоминает его лицо; то, как непредсказуемо менялись его выражения. Иногда он смотрел на нее с той же нежностью, как на заре их отношений, когда она верила в их любовь. Когда легчайшего прикосновения его руки к ее было достаточно, чтобы ее сердце забилось чаще. Но потом она делала что-нибудь (или говорила что-нибудь), что ему не нравилось, и тогда в его взгляде проступало отвращение. Шрам на руке Кейт пульсирует.

Все эти годы. Пойманная в ловушку жестокого танца, движения которого никогда не могла предугадать.

Возможно, все не так уж сильно изменилось.

«Было довольно легко не попасть в систему», – сказал мужчина из архивов. Но, возможно, предки Кейт – Вейворды – просто хотели затаиться, учитывая, что случилось с Альтой? В конце концов, официальное упоминание появилось благодаря тому, что Элизабет вышла замуж за Руперта. Благодаря отношениям с мужчиной.

Ты должна быть моей.

Кейт лучше, чем кто-либо, знает, насколько опасны могут быть мужчины.

Эта мысль приводит ее в ярость. Она и сама не знает, то ли это новое чувство, то ли оно всегда было рядом, но заглушалось страхом. Но теперь оно бурлит в ее крови. Ярость. За себя. И за женщин, что были до нее.

У ее дочери все будет по-другому. Она позаботится об этом.

И поэтому Кейт должна быть храброй.

Сейчас три пополудни. До закрытия «Книг и подарков Киркби» осталось не так много времени.

Она стоит в промозглой ванной комнате тети Вайолет, рассматривая себя в зеркале. За окном вьется плющ, солнечные лучи проникают сквозь, так что Кейт словно купается в зеленом свете.

Уже давно она не рассматривала себя как следует. Последние годы она не переносила вида своего обнаженного тела. Все эти вечера, когда ей приходилось облачать свою плоть в то нижнее белье, которое желал видеть на ней Саймон. Когда ей приходилось лежать, а он распоряжался ее конечностями как хотел. Она превратилась в сосуд. И только.

Возможно, поэтому ей была ненавистна сама мысль о беременности, когда она жила с ним. Она чувствовала себя лишь средством для достижения цели.

Но. Она не знала, что все будет вот так.

Сейчас Кейт оценивающе глядит на себя в зеркало. На сильные линии рук и ног, на то, как раздались бедра. Как начал округляться живот. Грудь поражает ее: соски потемнели, ярко-голубые вены проступают сквозь кожу. Родинка между грудями тоже потемнела – от рубинового до багрового.

Даже ее кожа изменилась: стала более гладкой и плотной. Кейт будто в броне.

В броне, готовая защитить свою дочь.

Сила этого чувства – любви, бурлящей в ее венах, – потрясает ее. Как и обжигающая ясность того, что она сделает все что угодно, лишь бы ее ребенок был в безопасности.

В голове непрошено вспыхивает воспоминание о той аварии. Рука отца на ее плече, грубо и отчаянно выталкивающая ее из-под колес машины. Чувствовал ли и он что-то подобное?

Она отмахивается от этого воспоминания, снова фокусируя взгляд на женщине в зеркале. Женщине, в которой едва может признать саму себя.

Она выглядит – и чувствует себя – сильной.

Лишь одно ей хочется изменить.

Хозяйственные ножницы тети Вайолет лежат рядом с раковиной. Она подносит их к голове и начинает стричь, с улыбкой наблюдая, как обесцвеченные металлические пряди волос падают на пол. Когда она заканчивает, оставшиеся волосы образуют лишь темный ореол вокруг головы.

Прежде чем выйти из дома, она одевается.

Не в свою старую одежду, которую выбирал Саймон. Эти вещи остались в прошлом.

Взамен она надевает льняные брюки Вайолет и свободную тунику из зеленого шелка, расшитую изящным узором из листьев. В завершение – соломенная шляпа с пером. На пути в деревню все тихо и мирно, и Кейт проверяет свои растущие знания местной фауны: вот у обочины дороги вьются зеленые веточки жгучей крапивы; вот из живой изгороди выглядывают кремовые фонтанчики белоголовника. Серебряные вспышки среди зелени: шелковые нити ломоноса. Она глубоко вдыхает его аромат.

Когда она проходит под дубами, на нее падает черная тень, и тут же она слышит гортанный крик. Но на этот раз ледяных игл нет. Зато ей чудится отголосок того ощущения, что возникло в саду, когда насекомые спешили прикоснуться к ней. Движение в груди, как будто внутри расправляются крылья.

«Давай, – говорит она себе. – Ты справишься».

Она продолжает путь.

Эмили облокотилась на уставленный стопками книг прилавок. Ее седые кудри покачиваются, когда она делает записи в учетную книгу. Шумит потолочный вентилятор, переворачивая страницы книг.

– Добрый день, – Эмили поднимает взгляд на звук колокольчика. – Чем могу…

На миг она бледнеет, но затем приходит в себя и улыбается.

– Кейт! Простите, – говорит она. – Просто… я раньше не замечала, как сильно вы похожи на нее. На Вайолет. Как у вас дела?

– Спасибо, хорошо. На самом деле я хотела спросить, – говорит Кейт, удивляясь твердости своего голоса, – не нужна ли вам помощница?

28

Альта

Эта ночь в темнице была самой длинной в моей жизни. На следующий день, я знала, присяжные решат мою судьбу. Я знала, что меня повесят – тем же вечером или на следующий день. Меня отведут на пустошь. Так сказал один из стражников. Я тешила себя тем, что по крайней мере увижу небо, услышу птиц. В последний раз. Мне было интересно, придет ли кто-нибудь на это посмотреть – соберется ли у эшафота толпа, жаждущая увидеть, как мое тело извивается на веревке. Как невеста Сатаны отправляется обратно в ад.

Возможно, будет справедливо повесить меня.

Я подумала об обещании, данном матери. Я нарушила его. Я не оправдала того имени, что она дала мне. Я не смогла спасти ее. Эта вина и нарушенное обещание тяжелым якорем лежали на моем сердце.

Но быть повешенной за смерть Джона Милберна… это было другое дело.

Я не уверена, что вообще спала той ночью. Образы, один за другим, вставали передо мной, вырисовываясь в полумраке камеры. Мертвое раздувшееся лицо мамы. Ворона, рассекающая небо черными крыльями. Анна Меткалф, корчащаяся на смертном одре. И Джон Милберн, вернее, то, что от него осталось. Его раздавленное лицо, влажное и почерневшее, как гнилой фрукт.

Когда на следующий день за мной пришли, я чувствовала, что уже начала переход из этого мира в иной. Мне казалось, я вижу все как в тумане.

На краю зрения мелькали какие-то тени. Я подумала, что это приподнимается завеса. Завеса между тем миром и этим. Скоро я буду с мамой. Я надеялась, она поймет, что я сделала и почему.

Казалось, в зале суда еще больше народа, чем раньше: когда меня вели на скамью подсудимых, зал огласился криками и свистом. Я смотрела на лица судей, прорезанные глубокими морщинами от раздумий. На присяжных в темных одеждах с пустыми глазами. Только один из них, тот, что с квадратной челюстью, посмотрел мне в глаза. На этот раз я не была гордой: я вглядывалась в его лицо, жаждая узнать, что меня ждет. Потом он отвел взгляд, и внутри меня пробежал холодок. Возможно, он не хотел смотреть на осужденную женщину.

Я отыскала в толпе Грейс. Ее чепец сиял белизной и чистотой. Она сидела рядом с отцом, склонив голову. Мне хотелось, чтобы она подняла голову, чтобы я увидела ее лицо – лицо, которое преследовало меня в моих снах, – в последний раз. Но она этого не сделала.

Один из судей заговорил:

– Подсудимая Альта Вейворд обвиняется в убийстве Джона Милберна посредством колдовства. Предполагаемое преступление имело место первого января 1619 года от Рождества Христова.

Колдовство – тяжкое бедствие для этой земли, и наш король, Его Королевское Величество Яков I, поручил нам бороться с этим коварным злом. Мы должны остерегаться его во всех сторонах нашей жизни. У дьявола длинные руки и громкий голос, и он обращается к нам со сладкими посулами.

Как известно, особенно подвержены дьявольскому искушению наши женщины, потому что они слабы духом и разумом. Мы должны защищать их от влияния зла, а там, где оно уже проросло, вырвать его вместе с корнями с лица земли.

Мы слышали свидетельства против обвиняемой. Установлено, что господин Милберн был до смерти затоптан своими коровами. Ни один из свидетелей смерти Джона Милберна не дал показаний, позволяющих заключить, что обвиняемая произносила какие-либо заклинания, чтобы заставить животных вести себя подобным образом.

Вместо этого Дэниел Киркби описал, что животных истязала ворона и тем самым привела их в бешенство. Мы знаем, что вороны распространены в этих краях и что они могут нападать на других животных и даже на людей.

Обвиняемой не дали прикоснуться к телу, поэтому мы не знаем, пошла ли бы кровь или нет. Суд, при содействии достопочтенного доктора Смитсона, проверил тело обвиняемой на наличие ведьминских меток.

Меток не обнаружено.

Выслушав эти показания, я прошу присяжных вынести свой вердикт, помня о долге перед Господом нашим и своей совестью.

Когда встал главный присяжный, в суде воцарилась тишина. У меня перехватило дыхание. Неважно, что сказал судья. Я уже видела виселицу. Уже чувствовала петлю на своей шее. Я подумала о всех тех женщинах, которых предали смерти до меня, о судьбе, от которой мама пыталась меня уберечь. О женщинах Норт-Берика. И холма Пендл. Скоро я присоединюсь к ним. Я была уверена в этом.

– По обвинению в убийстве с помощью колдовства, – сказал он, – мы признаем подсудимую… невиновной.

Я будто парила. Будто спала. Я слышала недовольный ропот зрителей, но он доносился будто бы издалека. Мое тело было невесомым, словно я находилась в воде. Я нашла глазами Грейс. Рядом с ней Уильям Меткалф уронил голову на руки. Поэтому он не увидел этого. Не увидел, как Грейс посмотрела на меня. Не увидел выражения ее лица.

29

Вайолет

После отъезда Фредерика Вайолет дни напролет проводила в своей комнате.

– Влюбилась, – однажды утром сказала няня Меткалф Грэму, который пришел к Вайолет спросить, не видела ли она его учебник по биологии.

– В кого бы? – зашипел Грэм. А затем громко добавил, чтобы Вайолет наверняка услышала: – Сто тысяч чертей, Вайолет, только не ты.

Позже в тот же день он просунул под ее дверь записку, которая гласила: «Забудь этого старого козла. Ты не лучше Отца, оба скучаете по этому подлизе».

Вайолет ничего не написала в ответ.

Она решила, что будет легче забыть все, что произошло в лесу, если она никогда никому об этом не расскажет. Но оказалось, что нет. По ночам ей снился Фредерик, он проникал в нее, а деревья шумели над ее головой, вращаясь по кругу. Как будто он оставил в ее мозгу спору самого себя, и теперь она размножалась и распространялась по ее нейронам. Она чувствовала себя инфицированной. Она вспомнила, как вытекала из нее липкая субстанция, оставленная Фредериком.

Именно о ней она хотела забыть больше всего. Но всякий раз при мысли об этой субстанции что-то царапало ее мозг, пытаясь сформировать связь. Это липкое вещество напомнило ей слово, которое она вычитала в учебнике Грэма по биологии. Сперматофор. Такая субстанция, с помощью которой самцы насекомых оплодотворяли яйца самок. Вайолет не хотела развивать эту мысль. Она не смогла заставить себя найти раздел учебника, в котором это излагалось: поэтому она спрятала учебник под матрас вместе с испачканным нижним бельем и колготками.

Большую часть времени Вайолет лежала, завернувшись в одеяла, и ей было довольно холодно, хотя уже миновал день летнего солнцестояния. Она чувствовала себя не в своей тарелке – комната продолжала кружиться, даже когда ей не снились кошмары, а руки и ноги, казалось, были налиты свинцом. Ей постоянно хотелось принять ванну, чтобы содрать с себя испорченную кожу в надежде найти под ней новый, чистый слой.

Она не перестала слышать по-настоящему: скворцов по утрам, стрекот сверчков по вечерам. Но в окружавших ее звуках звучала новая грань – боль, которой она раньше не замечала: совенок, потерявший маму, летучая мышь, оплакивающая сломанное крыло, пчела в предсмертной агонии.

Иногда все это казалось невыносимым: страдание, разлитое в воздухе, давило на нее, словно гравитация. Ей казалось, будто искра ушла из жизни, как будто сгнило раздавленное яблоко.

Поначалу Вайолет удавалось черпать утешение в маминых вещах. Пестрые шелковые пряди пера Морг, медальон с изящной буквой «В», крошечный ключик, который годами прятался в нем. Но что отпирал этот ключ? В Ортоне больше не было запертых комнат. Вайолет начала размышлять, не солгал ли Фредерик насчет ее мамы – насчет отчаявшейся женщины с бледным лицом, которую требовалось запирать. Она бы почти поверила в то, что он солгал, если бы не слово, выцарапанное на стене. Вейворд.

Однажды ночью, когда Ортон затих и только мыши шуршали в стенах, она присела рядом с надписью, размышляя, не этим ли ключом мама ее выцарапала? Ей было невыносимо горько представлять маму такой. И она отчаянно попыталась вызвать в памяти воспоминания, навеянные платочком: запах лаванды, водопад темных волос, уютные объятия… иногда Вайолет казалось, что она вспоминает Морг, оценивающую ее блестящей бусинкой глáза…

Она даже не знала, где похоронена ее мать. Когда Вайолет была младше, она вечерами бродила по парку рядом со старой часовней, которой больше не пользовались, внимательно изучая покосившиеся надгробия. Стоя на коленях на холодной земле, она аккуратно счищала зеленые нити лишайника, но безрезультатно. Все могилы принадлежали давно почившим Эйрсам: даже самые последние провели в земле уже больше века.

Наверное, ее похоронили на деревенском кладбище. Ведь она была оттуда родом? Вайолет думала сбежать, добраться до Кроус-Бек и поискать могилу мамы там. Но чем это поможет? Она все равно не оживет.

А Вайолет все равно останется одна. Один на один с тем, что случилось тогда в лесу.

Был только один способ избавиться от скверны Фредерика в ее душе, ее теле. Во всем ее существе.

Вайолет сама не знала, верила ли она в рай или ад (но она сомневалась, что ее бы пустили в первый после того, как Фредерик так запятнал ее). Кроме того, она любила науку. Она знала, что когда умрет, ее тело будет разлагаться – станет пищей для червяков и насекомых, а потом обеспечит питательными веществами растения над землей, поддерживающие всю жизнь. Она подумала о своем буке. Ей бы хотелось, чтобы ее похоронили под ним, и она послужила бы для него источником пищи. И пока дерево питалось бы от нее, она бы чувствовала… ничего она бы не чувствовала. Забвение. Она представила небытие – тяжелое и темное, как одеяло или как ночное небо. Ее тело и разум перестанут существовать, а с ними и оставленные в них споры Фредерика. Она будет свободна.

Вайолет потратила на планирование несколько длинных дней. Она выбрала сумерки, свое любимое время дня, когда поют сверчки и небо окрашивается в оттенки фиолетового – цвет ее имени. Она уйдет вместе со светом.

Здесь, в северных широтах, летом темнеет поздно, почти в полночь, поэтому к выбранному ею времени все спали. Она надела свое любимое зеленое платье и причесала волосы, глядясь в зеркало в последний раз. Укус на щеке побледнел и превратился в серебристо-розовый полукруг, напоминающий месяц.

Предзакатное солнце окрасило комнату в янтарный и золотой. Вайолет открыла окна и выглянула наружу, наслаждаясь последним взглядом на свою долину. Отсюда ей было видно лес – темный шрам среди нежно-зеленых холмов. Она посмотрела вниз. Было довольно высоко – около десяти метров, подумала она. Интересно, кто обнаружит ее утром? Она представила свое тело, смятое, как лепестки у примулы. На подоконнике Вайолет оставила записку, в которой просила похоронить ее под буком.

Она вскарабкалась на подоконник и встала в оконный проем; холодный вечерний воздух подул ей в лицо. Она глубоко вдохнула его в последний раз. И в тот момент, когда она уже была готова броситься вперед, к пустому горизонту, она почувствовала, как что-то коснулось ее руки. Это была стрекоза-красотка; в лучах заката ее прозрачные крылья сияли золотом. Такая же стрекозка, как та, которую подарил ей Грэм несколько недель назад.

Раздался стук в дверь, и в комнату ворвался Грэм – а Вайолет думала, что он уже спит.

– Ну правда, Вайолет, хватит брать мои вещи без разрешения… Господи, какого дьявола ты там делаешь? Одно неверное движение, и тебя придется соскребать по всему саду.

– Прости, – сказала Вайолет, сползая с подоконника и пряча записку в карман. – Я просто… любовалась окрестностями. Отсюда видно железную дорогу, ты знал?

Грэм любил поезда.

– Нет, Вайолет, проведя всю свою жизнь в этом доме, я, конечно же, не знал, что из окон второго этажа открывается вид на ветку Карлайл-Ланкастер. Ну правда, что на тебя нашло в последнее время? Я уже думал, мне придется для тебя посадить в банку еще одно чертово насекомое.

Его передернуло. Она посмотрела на руку, но красотка уже исчезла.

– Я в порядке. Просто… немного устала.

– Пожалуйста, скажи мне, что твое сердце не разбито этим проклятым кузеном Фредериком. Или, может, он для тебя уже Фредди, а? Дорогой Фредди. О чем вы говорили, когда гуляли вдвоем? Поди опять о том, какой он доблестный охотник? Должен сказать, я не ожидал, что ты влюбишься в такого отъявленного зануду.

– Это не имеет отношения к Фредерику, – поспешно сказала Вайолет.

Грэм скептичеки посмотрел на нее, подняв одну бледно-рыжую бровь.

– Ладно, если так. Лично я рад, что дорогой Фредди уехал. Он напомнил мне одного парня, который учился в Харроу классом старше. Такой же надменный тип. Его исключили прошлой осенью, потому что от него забеременела девушка. Одна из преподавательских дочек. Ей, бедняжке, пришлось рожать ребенка в монастыре.

– Да уж, – сказала Вайолет, притворяясь, что ей неинтересно. Внутри снова прозвучало слово «сперматофор». – Так ужасно для нее.

– Именно, – сказал Грэм. – Вообще, следует быть осторожнее, общаясь с такими парнями. Надеюсь, он ничего не пытался сделать с тобой? В тот день, когда мы играли в шары, мы с Отцом заснули, а когда проснулись, вас не было. Мне показалось, Отец был этим весьма доволен.

– Ничего не было, – ответила Вайолет. – Мы просто гуляли. Я показала ему лес.

– Хм. Надеюсь, это все, что ты ему показала. Слушай, на самом деле уже поздно. Я ждал, пока няня Меткалф уйдет к себе, чтобы я мог прийти к тебе и забрать свой учебник по биологии. Он ведь у тебя, не так ли? Мне бы разобраться к концу лета с подтипами антроподов. Времени в обрез.

– Имеешь в виду артроподов? Те, что с экзоскелетами.

– Угу. С ними. Так что – могу я забрать учебник?

Вайолет представила учебник, сунутый под матрас рядом с окровавленным нижним бельем.

– Я потеряла его. Прости.

– Потеряла? Как, черт побери, можно потерять учебник?

– Я уронила его в ручей.

– Ты можешь себе представить выражение лица преподавателя естественных наук, когда я ему скажу это? Простите, сэр, у меня нет учебника, потому что моя нерадивая сестра уронила его в ручей. Что ж, великолепнее некуда, Вайолет, спасибо. Теперь нужно посылать за другим. И, скорее всего, мне доставят его, когда я уже вернусь в чертов Харроу. Огромное спасибо.

Грэм вышел, хлопнув дверью.

Как только шаги Грэма затихли, Вайолет стала думать, что делать с запиской. Просто сжечь ее было нельзя. Няня Меткалф непременно учуяла бы запах дыма – нюх у нее был как у ищейки, – и тогда могли возникнуть вопросы. И, кроме того, она еще не решила: может, записка еще пригодится. Но тут она вспомнила про стрекозку, и желудок болезненно сжался от чувства вины перед Грэмом. Неужели она могла оставить его одного – с их Отцом?

Она достала из-под кровати книгу со сказками братьев Гримм и открыла ее, чтобы спрятать записку. Прежде чем заснуть, она подумала о маме. Если Вайолет умрет, то никогда не узнает правды. Она аккуратно положила перо Морг на подушку, рядом со своим лицом, надеясь, что ей приснится мама. Но вместо этого ей приснился Фредерик и то, что случилось в лесу. Во сне она смотрела на свое бледное тело и видела, как плоть внизу живота темнеет и проваливается под нажимом пальцев. Вокруг нее, сверкая крыльями, роились поденки, извиваясь в своем бесконечном жестоком танце.

Утром она проснулась от сильного запаха жареной селедки на ждущем ее подносе в руках няни Меткалф.

– Положено все съесть, – сказала она, – няня приказывает.

Рыба была желтая и сморщенная, как оболочка медяницы, мумифицировавшейся от летнего зноя.

Вайолет с трудом села на кровати и взяла поднос. В животе у нее заурчало, и она вздрогнула, вспомнив свой сон.

– Вайолет, ты в порядке? – спросила няня.

– Да, спасибо, – ответила Вайолет, поднося вилку ко рту. Она жевала медленно, но даже после того, как проглотила кусок, на языке и небе осталось ощущение желеобразности.

Ей удалось положить в рот еще кусок. В этот момент в животе забурлило сильнее, и комната опять закружилась. Она почувствовала, что внутри что-то копится, проталкивается наверх через желудок по пищеводу; во рту стало кисло-сладко.

Ее вырвало. И еще, и еще.

После того как няня Меткалф убрала губкой рвотные массы вокруг рта и помогла ей сменить ночную рубашку на чистую, они некоторое время сидели молча. Снаружи кричала ворона. Вайолет могла видеть ее в окно – черную запятую в синем небе.

В конце концов няня Меткалф заговорила.

– Думаю, нам лучше вызвать врача, – сказала она.

30

Кейт

Теперь, когда дни Кейт заполнены работой в книжном магазине, время идет быстрее.

Работа ее успокаивает: она перебирает книги из коробок с пожертвованиями, наклеивает на них этикетки с помощью специального аппарата. По большей части магазину достается продавать романы издательства «Миллс и Бун»[9] («дареному коню в зубы не смотрят», говорит Эмили), но иногда попадаются первые издания Остин или Олкотт. Тогда их выставляют на витрину, и золотое тиснение на их обложках сверкает на солнце.

У них установился комфортный распорядок дня; Эмили приносит ей чай и печенье, непринужденно рассказывает о своем муже Майке, о своем детстве в Кроус-Бек. Кейт подружилась с ее рыжим котом, и Эмили впечатлена: она клянется, что Тоффи презирает всех людей (даже ее собственные руки частенько исцарапаны – такой у кота своенравный характер).

Кейт должна родить в декабре. Она надеется, что к этому времени выпадет снег. Когда она остается одна, в своем коттедже, то часто вслух перебирает имена, пробуя их на язык. Холли, возможно – в честь времени рождения[10]. Или, может быть, Робин. Хотя пока ни одно из имен не кажется ей подходящим.

Ранней осенью она чувствует первый толчок. Она в саду, выдирает кусты пижмы из-под платана (как она узнала, они достаточно ядовиты, несмотря на ярко-желтые цветы) и слушает, как шелестят на ветру деревья. От неожиданного трепещущего движения внутри утробы у нее перехватывает дыхание; ощущение, будто что-то перекатилось – ей приходят на ум шарики ртути или плещущиеся в ручье гольяны.

Ее дочь.

К ноябрю кожа на ее животе натягивается, как на барабане. Старая одежда больше не подходит, и Кейт рыщет в гардеробе тети Вайолет в поисках свободных платьев и туник; кутается в кашемировые палантины и потрепанный макинтош. По мере того как отрастают волосы, они становятся все более непослушными; за время дорогостоящих процедур в последние годы она и забыла, что они вьются. Теперь на затылке у нее что-то вроде маллета, но ее это не волнует. Кейт даже не расчесывает их, и они падают ей на уши, как им заблагорассудится.

Саймон не узнал бы ее.

– Вы общаетесь? – спрашивает Эмили. – С отцом ребенка?

Кейт пригласила ее на Ночь Гая Фокса; они развели небольшой костер в центре сада и сидят возле него на походных стульях, обхватив кружки с горячим шоколадом. Кейт делает глубокий вдох, наслаждаясь ароматом древесного дыма. Небо над ними усеяно звездами.

– Нет, – отвечает она. – Я с ним уже несколько месяцев не разговаривала. Так… будет лучше. Для ребенка. Он… не слишком хороший человек.

Эмили кивает. Затем наклоняется и сжимает руку Кейт.

– Ты знаешь, я рядом, – говорит она, убирая руку. – Если когда-нибудь захочешь о чем-то поговорить, только скажи.

– Спасибо.

Горло Кейт сжимается. Она смотрит на огонь, наблюдая, как пляшут золотые искорки в ночи. Некоторое время обе женщины молчат. Слышно только, как потрескивает пламя и где-то ухает сова.

Интересно, догадалась ли Эмили о правде? Она полагает, что это довольно просто – стоит только увидеть, как Кейт вздрагивает каждый раз, когда звонит телефон, и отказывается рассказывать о своей жизни в Лондоне. И о том, почему уехала.

Но она не может заставить себя произнести эти слова. Пока не может. Она не хочет рисковать этими хрупкими нитями дружбы. Кейт так давно не проводила время в компании с женщинами. Она не общалась с университетскими подругами уже много лет.

В последний раз – на свадьбе в Оксфордшире, куда их пригласили с Саймоном. Пять лет назад – она ушла с работы незадолго перед этим. Замуж выходила ее подруга Бекки. Кейт помнит платье, подобранное для нее Саймоном: розовое, цвета разодранной плоти, цвета шрама на ее руке. Золотые шпильки, на которых она не могла ходить. На приеме она сидела напротив Саймона и слишком громко хохотала над малосмешными шутками своего соседа. Выпивка была в свободном доступе, Саймон напился. Но он следил за ней. Всегда следил. Одна из ее подруг видела, как он заталкивал ее в такси (еще до поздравительных речей), явно привычным образом сжав рукой ее затылок. После этого он запретил Кейт отвечать на их звонки. В конце концов подруги перестали пытаться дозвониться.

– Я бы хотела, чтобы Вайолет еще была здесь, – в конце концов говорит Эмили. – Она бы огорчилась, что упустила это. Упустила тебя.

– Какой она была?

– Прости, – Эмили пододвигает стул ближе к огню. – Из-за того, что ты так сильно на нее похожа, я все время забываю, что ты ее почти не знала. Она была… странной. В самом лучшем смысле этого слова. Я всегда думала, что ей неведом страх – она такое вытворяла по молодости! Она рассказывала, что однажды поднялась в базовый лагерь Эвереста. Чтобы изучить гималайского паука-скакуна. Сумасшедшая женщина. – Эмили, смеясь, качает головой. – У тебя ее дух.

– Хотелось бы, – криво улыбается Кейт.

– Точно. Для того чтобы начать все сначала, нужна сила. Ей тоже пришлось начать все сначала.

Они погружаются в молчание.

– Она никогда не рассказывала, что случилось? Мама сказала, что ее лишили наследства после какого-то скандала.

– Нет. Как я уже говорила… Мне кажется, ей было слишком больно об этом вспоминать. А твоя мама совсем ничего не знает? Из-за чего вышел скандал?

– Нет. Может быть, знал папа, но он умер, когда я была еще ребенком.

– О, мне так жаль.

– Все в порядке.

В последнее время Кейт все чаще вспоминает о том несчастном случае: теперь, когда она носит собственного ребенка, ее восприятие случившегося постепенно меняется. Она была бы готова на все, чтобы защитить свою дочь. Даже если для этого пришлось бы пожертвовать собственной жизнью, как это сделал папа.

В последнее время, иногда, она почти готова поверить, что, может быть, – просто может быть – в его смерти не было ее вины. Что она не чудовище. Но затем она вспоминает глянцевое пятно крови на дороге. Навсегда потускневшую брошь-пчелку в своей руке.

– Знаешь, когда-то у меня был ребенок, – тихо говорит Эмили, словно эхом отзываясь на ее мысли. Кейт поднимает взгляд и видит, что в глазах Эмили блестят слезы. – Она родилась мертвой. Если бы она была жива, ей было бы столько же, сколько сейчас тебе.

– О, мне так жаль.

– Все в порядке. Каждый из нас несет свой крест.

После ухода Эмили Кейт еще некоторое время сидит, глядя на огонь.

И пока она смотрит на прыгающие лепестки пламени, в ней крепнет решимость. Она не повторит ошибок прошлого. На этот раз все будет по-другому. Она стала другой. И она никогда к нему не вернется.

Кейт забирает из спальни свою дорожную сумку, слегка пошатываясь от ее тяжести.

В саду она расстегивает молнию и достает одежду – ту самую, которую носила для Саймона. Обтягивающие джинсы, облегающие топы. Даже нижнее белье, которое было на ней в тот день, когда она уехала: красное кружево, кристаллическое сердечко трепещет между чашечками бюстгальтера. Она бросает вещи в костер бесформенной грудой, наблюдая, как разгорается пламя. Чучело прошлого тает на глазах. Лоскутки кружева взлетают в воздух, как лепестки.

Некоторое время она стоит, наблюдая. Одна рука покоится на животе, где внутри в безопасности плавает ее дочь.

Декабрь.

Первые дни сверкают белизной снега – на крыше, на ветках платана, где поселилась малиновка. Кейт сразу же вспоминает малиновку Робина из «Таинственного сада» – так много лет эта книга была для нее единственным безопасным порталом в мир живой природы. Только теперь она по-настоящему понимает свой любимый отрывок, выученный в детстве:

«Все создано из волшебства: листья и деревья, цветы и птицы, барсуки и лисы, белки и люди. Значит, волшебство повсюду вокруг нас».

Часто, перед тем как уйти на работу, Кейт останавливается в саду и смотрит, как искрится солнце на покрытых инеем растениях, ищет красную грудку малиновки. Яркую точку среди сурового утра. Иногда, наблюдая, как она порхает с ветки на ветку, Кейт чувствует, как внутри ее живота что-то дергается, как будто ее дочь отвечает на пение малиновки и ей не терпится разорвать мембрану между материнским телом и внешним миром.

У малиновки есть компания. По снегу скачут скворцы, в лучах зимнего солнца их шеи блестят, будто покрытые лаком. В живых изгородях перед коттеджем щебечут рябинники – их отличает рыжеватое оперение. И, конечно, вороны. Их так много, что они образуют целый темный навес на платане, с которого они, нахохлившись, наблюдают за происходящим. У одной из них пятнышки на перьях – такие же были у вороны, которую Кейт обнаружила в дымоходе в свой первый день здесь. Кейт становится все храбрее – каждый день она все ближе и ближе подходит к дереву. Этим утром она прижала ладонь к его покрытой ледяной коркой коре, и в груди разлилось тепло.

Сидя в книжном магазине, Кейт вспоминает об этом и улыбается. Она потягивает кофе из кружки Эмили с леопардовым узором. Сейчас чуть больше десяти, и до обеда Кейт планирует разобрать пять коробок.

С тех пор как она уехала от Саймона, прошло семь месяцев. Порой ей кажется, что она всю жизнь прожила в коттедже Вейворд, что у нее всегда был этот распорядок дня: вставать вместе с солнцем, проводить время в саду или неспешно идти в деревню на работу в книжный магазин. Ей кажется, что даже некоторые местные жители начали принимать ее за свою. По словам Эмили, они приняли ее, но относятся с некоторой долей недоумения, как относились к тете Вайолет.

Но иногда прошлое накатывает снова.

Вчера в два часа ночи зазвонил телефон, и при виде голубого экрана все внутри у нее перевернулось. Незнакомый номер. Она понимала, что это не может быть он. Это невозможно: он не знает про «Моторолу», он не знает ее новый номер. Но это не мешает ей прокручивать в голове различные сценарии, и, пока она разбирает коробки, внутри нее растет беспокойство.

Слава богу, он не знает про ребенка.

– О, Кейт? – в подсобку входит Эмили, и Кейт рада, что ее отвлекли. Эмили приседает рядом с потрепанными коробками у окна. – Смотри, что доставили вчера… думаю, тебе это будет интересно, – крякнув, она снимает коробку с вершины стопки и плюхает ее перед Кейт.

– Что это?

– Взгляни-ка, – широко улыбаясь, говорит Эмили. – Все, что внутри, ты можешь забрать себе, конечно. На самом деле оно твое по праву.

Поначалу Кейт думает, что неверно прочитала торопливо нацарапанную ручкой надпись на наклейке сверху коробки. Поэтому она перечитывает ее, но ошибки нет.

Ортон – холл.

31

Альта

За пределами замка сиял яркий день. Свет резал мои глаза так, что улицы и здания Ланкастера казались мне белыми, словно из жемчуга. На миг я подумала, что, может быть, на самом деле меня повесили, и это рай. Или ад.

Пошатываясь, я направилась к дороге, ведущей из города, пригнув голову, чтобы меня никто не узнал. Повсюду мне приходилось протискиваться сквозь толпы народа, прижимаясь к жарким телам, и от всего этого меня бросало в пот и панику.

– Вы слышали новости? – спросила одна женщина у другой. – Королева Анна мертва!

Какой-то мужчина закричал; еще одна женщина пробормотала молитву за упокой души королевы. Гул голосов нарастал, люди толкались и пихались. Мои мысли поплыли. В какой-то момент мне даже пришла дикая мысль, что произошла какая-то величайшая ошибка, что это я должна была умереть и мне сохранили жизнь взамен жизни королевы.

Чья-то жесткая ладонь легла мне на плечо, и сердце мое замерло. Я повернулась, в страхе, что это кто-то из зрителей решил исправить несправедливое решение суда и вернуть меня на путь к смерти. Но это оказался один из присяжных. Тот самый, с квадратной челюстью и жалостью во взгляде.

В первый раз за все время я заметила, что он одет богато: и его плащ, и дублет были расшиты серебряной нитью. Стоя рядом с ним в своем грубом платье, я ощущала себя совершенно нищей.

Некоторое время мы молчали; толпа обтекала нас.

– Моя жена, – наконец, сказал он медленно, как будто каждое слово давалось ему с трудом, – едва не умерла при родах, когда рожала нашего сына. Одна мудрая женщина из нашей деревни спасла обоих. Беатрис, так ее звали. Когда ее обвинили, я промолчал. Ее повесили.

Он достал из кармана бархатный мешочек и, вложив его в мои руки, растворился в толпе.

Я заглянула в мешочек и увидела золотые монеты. И я поняла, что за свою жизнь должна благодарить этого мужчину – или ту женщину, что спасла его семью.

На дороге я нашла торговца с осликом и телегой. Он сказал, что довезет меня до моей деревни всего лишь за один золотой. Мне следовало опасаться его, этого незнакомого мужчину в темноте, но я рассудила, что если даже он убьет меня, это будет быстрая смерть по сравнению с долгим умиранием, с которым я столкнусь на этой дороге без пищи и крова.

Торговец дал мне немного эля и сладостей. Затем усадил меня на телегу среди своих товаров – мягких шалей и одеял. Устроившись среди них, я почувствовала, будто я тоже какой-то экзотический товар из далекой страны, сотканный из чужеземной материи. Я пыталась не заснуть, но одеяла были теплыми и уютными, а телега двигалась мягко и покачивалась, как будто плыла по океану – как я его себе представляла.

Когда я проснулась, мы были в полумиле от Кроус-Бек.

Увидев болтающиеся на петлях ворота, я поняла, что в моем доме побывали деревенские. Те, кто преломлял хлеб с Уильямом Меткалфом, кто оплакивал Джона Милберна.

Ставни сорвали с окна и превратили в груду щепок.

На входной двери вмятина, замок сломан. Внутри на полу, будто звезды, сверкали осколки стекла, так что приходилось ступать осторожно. В воздухе стоял запах гниющих трав и фруктов, и я поняла, что они разбили мои драгоценные баночки с мазями и настойками.

Я легла на свой тюфяк – его разрезали, так что торчали пучки соломы. И заснула. Проснувшись на рассвете, я обнаружила себя посреди моря сломанных вещей.

Мне понадобилось целых два дня, чтобы привести коттедж в порядок. К счастью, моя дорогая козочка осталась невредимой, хотя после моего долгого отсутствия ее ребра заметно выпирали из шкуры, а когда я положила на нее свою руку, она испуганно заблеяла.

– Все будет хорошо, – пробормотала я, отводя ее в дом, хотя совсем не была в этом уверена.

Одна из куриц умерла, но другая выжила. Так что у меня могли быть яйца на завтрак и козье молоко. Я сварила суп из крапивы и чай из одуванчиков – они росли в саду. Огород тоже не тронули, поэтому я вытащила из земли свеклу и морковь и съела и засолила их. Раньше времени вытащенные из почвы, они были мелкие, неправильной формы, твердые от мороза.

Я сломала один из стульев, чтобы растопить камин. В коттедже было очень холодно, потому что ставней на окнах больше не было, и я разорвала одно из старых маминых платьев, чтобы заделать окна и прекратить сквозняк.

Когда я сделала все это, я была готова.

Из тайника на чердаке я достала пергамент, перо и чернильницу – спасибо, что их не обнаружили.

Потом я села за стол и начала писать.

Я пишу уже три дня и три ночи, прерываясь только на то, чтобы поддержать огонь и поесть, а также проведать животных. Я не лягу спать, пока не закончу.

Понимаете, они могут вернуться. Деревенские. Протащить меня по деревенской площади и повесить меня сами, невзирая на вердикт. Или найти другое преступление, в котором меня можно было бы обвинить.

Поэтому я должна описать все, что случилось, пока еще дышу. Возможно, когда я закончу, я уйду подальше отсюда. Пока не знаю. Мысль о путешествии по открытым дорогам пугает меня. И мне совсем не хочется оставлять коттедж. Если бы только я была улиткой, а коттедж моей раковиной, которую я носила бы повсюду за собой. Тогда я была бы в безопасности.

Мне тяжело писать следующую часть истории. Настолько тяжело, что, хотя все это произошло до того, как меня арестовали, судили и оправдали, – в итоге я пишу ее в последнюю очередь. До сих пор я всем сердцем старалась избежать тех воспоминаний.

Но я обещала записать все так, как произошло, и так я и сделаю. Само это действие приносит мне утешение. Возможно, если кто-то прочитает эти записи, произнесет мое имя после того, как мое тело сгниет в земле, я буду продолжать жить.

Я пытаюсь понять, когда все началось. Но кто решает, где конец, а где начало? Я не знаю, как движется время – по прямой или по кругу. Ведь годы не просто проходят, но скорее ходят по кругу: зима сменяется весной, сменяется летом, сменяется осенью и снова сменяется зимой. Иногда я думаю, что все это происходит именно в это мгновение. Поэтому можно сказать, что эта история начинается сейчас, когда я сижу и пишу эти строки, а можно сказать, что она началась, когда родилась первая женщина Вейворд, очень-очень много лун назад.

Или можно сказать, что она началась сегодня двенадцать месяцев назад.

Прошлая зима выдалась холодной и затянулась: весна все никак не наступала. Поздним вечером этого же числа 1618 года разразилась гроза, поэтому, услышав стук, я подумала, что это просто ветер бьется в дверь. Но коза, которую в зимние месяцы я держала в доме, подняла глаза, и в них плескался страх.

Тонкий женский голос произнес мое имя.

Если вы выросли вместе с кем-то, кто был вам как сестра, ее голос знаком вам лучше, чем свой. Даже если вы семь лет не слышали, как этот голос произносит ваше имя.

Поэтому еще до того, как я открыла дверь и увидела ее, увидела тени, залегшие вокруг ее глаз, я уже знала, что это Грейс.

32

Вайолет

Руки доктора холодили живот Вайолет.

– Хм-м-м, – сказал он. Вайолет могла видеть белые крупинки перхоти, прилипшие к его напомаженным волосам. Он повернулся к няне Меткалф, которая крутилась возле Вайолет, как встревоженный мотылек, докрасна стискивая руки.

– Все ли у нее в порядке с регулами? – спросил он.

Регулы? Что это еще такое? Может быть, доктор имел в виду, в порядке ли у нее с regula, на латинском это «правило, норма». Ну, с этим у нее точно не в порядке. Далеко от нормы.

Ее сердце трепыхалось, как птица в клетке, хотя она понимала, что лежит в своей кровати, а не в лесу, что здесь удобно и безопасно, и ее касается доктор, а не Фредерик. Но запах бренди и смятой травы вернулся, и она еле подавила рвотный позыв. Ей отчаянно хотелось, чтобы доктор поскорее убрал свои руки и перестал тыкать и мять ей живот. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не закричать.

– О, да, – вспыхнув от смущения, ответила няня Меткалф. – Всегда пятнадцатого, как по часам.

Вайолет вспомнила о слизи и сгустках крови, выходивших из нее каждый месяц, сопровождаясь несколькими днями судорожной боли. Так вот что он имел в виду. Вайолет в первый раз слышала медицинский термин для этого: няня Меткалф всегда называла это ее проклятьем. Вайолет даже в голову не приходило, что такое случается и с другими девушками. В прошлом месяце, впервые за несколько лет, оно не потревожило Вайолет. И она ничуть не скучала об этом.

Няня Меткалф посмотрела на нее, нахмурившись.

– Кстати, в прошлом месяце она не просила у меня тряпочек, – сказала она доктору. Вайолет захотелось, чтобы они перестали говорить о ней так, будто ее самой здесь не было. У нее начали гореть щеки от того, что они говорили на такие личные темы с совершенно чужим человеком.

– Хм-м-м, – повторил доктор. Затем он еще помял ей живот, а потом задал настолько дикий вопрос, что Вайолет подумала, что ослышалась.

– Она цела?

Вайолет вспомнила фотографии из отцовских газет: раненые на войне солдаты, руки, заканчивающиеся у локтя, и ноги – у колена.

– Насколько мне известно, доктор, – ответила няня Меткалф. Ее голос слегка подрагивал, как будто она чего-то боялась.

Затем, без всякого предупреждения, доктор проник пальцами между ее ног, прямо в то место, которое после случившегося в лесу ощущалось как сплошной синяк. Вайолет вздрогнула от боли и шока.

– Нет, – сказал он, глядя на нее с легким отвращением. Няня Меткалф судорожно вдохнула, прижав руки ко рту. Вайолет почувствовала, как ее охватывает леденящий стыд. Каким-то образом он точно знал, что произошло между ней и Фредериком, как будто бы заглянул к ней в мозг.

Доктор заставил ее помочиться в унизительно прозрачную пробирку, затем поднес жидкость к свету, коротко проинспектировал и убрал в карман своего жакета. Вайолет отвернула лицо.

– Я позвоню через несколько дней, когда будут готовы результаты, – сказал он.

Няня Меткалф кивнула, едва найдя в себе силы сказать «хорошего дня, доктор», когда он спускался по лестнице. Они молча сидели рядом, прислушиваясь, как открывается дверь отцовского кабинета, как негромко рокочет беседа, а затем тяжело хлопает входная дверь и фыркает мотор автомобиля доктора.

На миг в воздухе повисла тишина, как дождевая капля, что вот-вот упадет с листа. Затем раздался жуткий треск и звон бьющегося стекла. Тонко взвыл Сесил. Потом няня Меткалф расскажет Вайолет, что Отец был так зол, что одним движением смахнул все, что стояло на якобинском приставном столике в прихожей.

– Что ты наделала? – сказала няня Меткалф, которая все еще не объяснила Вайолет, что происходит. Но на самом деле в этом уже не было необходимости. Вайолет вспомнила слово, неделями сидевшее на краю сознания, несмотря на то что она всеми силами старалась о нем не думать. Сперматофор.

Вайолет почти не спала, боясь, что ей снова приснится лес. И Фредерик. Дни между визитом доктора и его телефонным звонком прошли как в тумане, между сном и бодрствованием. Она изо всех сил пыталась не поддаваться смыкающимся векам и тяжелеющим конечностям, но все равно оказывалась в кошмарном калейдоскопе сновидений: Фредерик сверху, под небом, исчерченным деревьями, вздутый темный живот, гниющий изнутри. Пульсирующие вокруг поденки.

Даже перо Морг не приносило ей никакого покоя.

Грэму и слугам сказали, что она снова заболела, что у нее то же самое «нервное расстройство», из-за которого она уже лежала в постели раньше. Правду знали только Отец и няня Меткалф.

Пять дней спустя после визита доктора зазвонил телефон; Вайолет лежала под одеялом и ждала, что к ней поднимется няня Меткалф и расскажет новости. Но шаги по лестнице, а затем по коридору были слишком тяжелы для няни Меткалф.

Отец открыл дверь. Вайолет села в кровати, гадая, не шокирует ли Отца ее вид. В последний раз он видел ее несколько недель назад, и с тех пор она сильно похудела от постоянной рвоты. Скулы на лице заострились, под глазами появились темные круги от недосыпания. Может, он спросит, как она себя чувствует.

Мгновение он смотрел на нее с таким выражением отвращения, будто ему на тарелку попал гнилой кусок мяса.

– Я говорил с доктором Рэдклиффом, – сказал он звенящим от ярости голосом. – Он поставил меня в известность, что ты носишь ребенка, причем уже несколько недель.

Пульс Вайолет замерцал. Она подумала, что сейчас упадет в обморок.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание? – спросил он, подходя ближе. От гнева его лицо покраснело и распухло еще больше обычного, так что голубые глаза практически исчезли. Кровеносный сосуд на щеке набух и стал фиолетовым, как толстый слизняк. Вайолет подумала, что он вполне может лопнуть.

– Ничего, – сказала она тихо.

– Ничего? Ничего? Ты что, возомнила себя чертовой Девой Марией?

Вайолет никогда не слышала, чтобы он позволял себе так говорить.

– Нет, – сказала она.

– Кто отец? – спросил он, хотя, конечно, он уже давно должен был догадаться. Кто бы еще это мог быть? Она вспомнила, что рассказал Грэм о том, когда они с Отцом проснулись, не обнаружив рядом Вайолет и Фредерика. Мне показалось, Отец был весьма доволен.

– Кузен Фредерик, – ответила Вайолет.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью; в воздух взлетели пылинки. На мгновение они повисли в луче солнца, напомнив Вайолет мошек, которых они видели с Фредериком в тот день, когда он ее поцеловал. Тогда ей казалось, что они похожи на волшебную пыль.

Каким же она была ребенком!

В тот день няня Меткалф пришла в ее комнату с огромным потрепанным чемоданом, который Вайолет никогда раньше не видела. Она нигде не бывала, поэтому ей никогда не нужен был чемодан. Не глядя на Вайолет, няня Меткалф начала складывать в него вещи.

– Я куда-то еду? – спросила Вайолет, хотя ей было практически все равно. После визита доктора все стало каким-то бесцветным и приглушенным. Она знала, что неумолимо движется к чему-то, чему-то ужасному, и сопротивляться этому бессмысленно. Она вспомнила о своих снах, о почерневшем животе, поддающемся под ее пальцами. Гниющем.

– Тебе все объяснит отец, – сказала няня Меткалф. – Остальные будут думать, что ты лечишь нервы в санатории в Уиндермире. Говори им то же самое.

Вайолет добавила в чемодан только перо Морг, бережно завернув его в старый шарф. Все остальное – свои книги, зеленое платье, набор для скетчинга – она оставила. Она даже Золотце не взяла – няня Меткалф согласилась незаметно от Отца выпустить паучка в сад.

Остальные слуги и Грэм выстроились в прихожей, чтобы попрощаться. Няня Меткалф одела на нее старый отцовский плащ и шляпу с широкими полями, чтобы скрыть ото всех ее худобу и осунувшееся лицо. Вайолет чувствовала себя пугалом; она увидела, как побелел Грэм, когда она появилась на лестнице.

Мисс Пул и миссис Киркби попрощались и сказали, чтобы она скорее поправлялась. Грэм ничего не сказал, в тихом шоке наблюдая, как Отец взял ее под локоть и вывел через входную дверь, где уже стоял его «Даймлер». Вайолет еще ни разу не ездила в отцовском автомобиле. Хромированный зеленый корпус напомнил ей блестящую оболочку куколки. Возможно, она выйдет из нее бабочкой и улетит прочь, далеко-далеко, туда, где она будет в безопасности, где она будет свободна. Почему бы не помечтать.

В машине стоял запах одеколона. Вайолет пришло в голову, что последним, кто занимал пассажирское сиденье, то самое, где сейчас сидела она сама, был Фредерик. От этой мысли ей захотелось немедленно распахнуть дверь и выскочить на дорогу. Но вместо этого она просто смотрела в окно на исчезающий Ортон-холл.

– Куда мы едем? – спросила Вайолет. Отец не ответил. По крыше машины начали барабанить крупные тяжелые капли дождя. Отец повернул включатель, и развернулись механические руки, вытирая дождевые капли на лобовом стекле. Некоторое время в машине не было слышно ничего, кроме их ритмичного скрипа.

Они проехали сквозь ворота, возвышавшиеся по обеим сторонам машины, будто предвестники чего-то дурного. Вайолет было интересно, почувствует ли она что-нибудь, покидая поместье, в стенах которого провела всю жизнь, но она не почувствовала ничего. Отец прочистил горло.

– Я написал Фредерику, – сказал он, не отрывая взгляда от дороги. – Я рассказал ему о твоем положении и попросил жениться на тебе.

Вайолет наблюдала, как поднимается и падает на ветру птица. Слова Отца доносились до нее будто издалека. Может быть, они послышались ей; что, если вообще все, что случилось, начиная с того дня, как они катали шары на лужайке, ей просто привиделось? Может быть, она все еще спит на раскладном стуле, и солнышко греет лицо, а бренди – желудок. «Проснись», – подумала она.

– Жениться на мне? – сказала Вайолет. – Зачем?

Интересно, при чем тут замужество? Она думала, что люди женятся, потому что любят друг друга. Но тем вечером в лесу не было ничего похожего на любовь.

– Так будет прилично, – сказал он. – Для ребенка. И для семьи.

Ребенок. Спора, которая растет в ее животе и питается ею, как паразит. Она не думала об этом как о ребенке.

– Но я не хочу за него замуж, – сказала она тихо. Отец не обратил на нее внимания, продолжая глядеть вперед на дорогу.

– Я не выйду за него замуж, – сказала она, на этот раз громче. Но он все равно никак не отреагировал.

Небо снаружи потемнело и затянулось тучами. Приближалась гроза, Вайолет чувствовала ее кожей. Она увидела внезапную вспышку молнии. Дождь усилился, из-за потеков на окне ей почти ничего не было видно. Затем машина замедлила ход и, покачиваясь, остановилась. Она попыталась понять, как долго они ехали. Ей показалось, что меньше десяти минут – этого времени наверняка не хватило бы, чтобы доехать до Уиндермира? Отец открыл свою дверь, и Вайолет вдохнула душистый запах влажной земли. Он забрал из багажника ее чемодан, а затем открыл дверь с ее стороны, чтобы она могла выйти. Защищаясь от дождя, она завернулась в плащ и надвинула шляпу на лоб. Прищурившись, она разглядела впереди мокрые потускневшие стены – низкий, приземистый коттедж, заросший зеленью. Темные окна, затянутые паутиной.

Отец пытался нащупать ключи в своем пальто. Теперь, когда они подошли ближе, Вайолет увидела, что в камне над дверью высечены буквы. Вейворд.

Она протерла глаза, на случай, если ей мерещится. Но буквы никуда не делись. Похоже, слово было высечено очень давно: палочку у буквы «В» было еле видно, а остальные буквы поросли лишайником.

– Отец? Где мы?

Он не отреагировал.

Вайолет охватил внезапный страх: что, если Фредерик сейчас в коттедже, ждет ее?.. Но когда Отец открыл тяжелую железную дверь и она увидела сумрак коридора, стало ясно, что там никого нет.

Отец зажег спичку, прорезав черноту.

Внутри комнаты казались осевшими, будто им хотелось исчезнуть, раствориться в земле. Потолки были настолько низкими, что даже Отцу, не отличавшемуся высоким ростом, приходилось наклонять голову.

Комнат было всего две: большая – в задней части коттеджа – со старинной печью и огромным камином. И другая – с двумя односпальными кроватями и старым потертым бюро. На крыше что-то скреблось: наверное, мыши. По крайней мере, она не будет здесь в полном одиночестве.

– Ты останешься тут, пока Фредерик не получит отпуск, чтобы приехать на бракосочетание, – сказал Отец. – Я буду время от времени привозить еду. Пока что на кухне найдется какое-то количество консервов и десяток-другой яиц. Возможно, одиночество поможет тебе подумать о своих грехах.

Он замолчал, а потом посмотрел на нее, и его черты исказились от отвращения.

– Фредерик сказал, что собирался просить твоей руки, что хотел подождать до свадьбы, но ты… ничего не хотела слушать.

Вайолет вспомнила, что случилось в лесу, и ее щеки вспыхнули.

Отец продолжал говорить.

– Я был глуп, – сказал он. – Я должен был понимать. Ведь все-таки ты дочь своей матери.

Он отвернулся, словно больше не мог выносить ее вида.

– Моей матери? Пожалуйста, скажи мне, где мы? Что это за место? – спрашивала Вайолет, пока Отец шел к двери. Он остановился на пороге, взявшись за дверную ручку, и Вайолет подумала, что сейчас он просто уйдет, так ничего и не ответив.

– Вообще-то, этот дом принадлежал ей, – сказал он. – Твоей матери.

Он с такой силой захлопнул за собой дверь, что маленький домик задрожал.

Часть третья

33

Кейт

Кейт долго смотрит на эту надпись на коробке.

Ортон – холл.

На картонных стенках следы плесени, края разбухли. Похоже, одну из стенок кто-то погрыз. Она вспоминает блестящие останки насекомых в поместье и вздрагивает. Она не уверена, что вообще может заставить себя прикоснуться к этой коробке, но видит, с каким предвкушением в глазах смотрит на нее Эмили.

Кейт делает глубокий вдох. И открывает коробку.

В воздух поднимается облачко пыли, попадая ей в горло. Кашляя, Кейт заглядывает внутрь.

Все книги очень старые, одни в хорошем состоянии, другие похуже. Она достает «Энциклопедию садоводства». Зеленая обложка выцвела и покрылась плесенью. Кейт встряхивает ее, и из книги выпадают сломанные крылья насекомых, блестящие на свету, будто жемчужины.

– Фу, – отшатывается Эмили. – Видимо, это та самая зараза, о которой говорил Майк. Он недавно был в Ортоне, помогал наводить порядок. Он подумал, что я была бы рада забрать книги. Виконта поместили в дом престарелых, в Бексайде. Судя по всему, он был в очень тяжелом состоянии. Бедняжка. Подожди, я принесу совок.

Эмили суетливо выходит из подсобки, а Кейт достает следующую книгу.

Это довольно увесистое «Введение в биологию». Одна из страниц загнута, и Кейт передергивает от тревожаще реалистичных схем размножения насекомых.

В коробке есть и художественная литература: экземпляр «Приключений Шерлока Холмса» с загнутыми уголками, полное собрание сочинений Шекспира. Кому они принадлежали? Может быть, Вайолет или Грэму?

Вот и последняя книга. Кейт извлекает ее из коробки. Это очень красивое издание и выглядит ценнее всего остального. Она понимает, что нужно показать книгу Эмили и спросить, сколько они могут выручить за нее. Но по какой-то причине Кейт не хочется, чтобы эту книгу увидел кто-то еще. Она хочет оставить ее себе.

Кейт проводит пальцами по обложке. Она сделана из мягкой красной кожи, название вытиснено позолотой:

Детские и семейные сказки Братья Гримм

Братья Гримм. Она вспоминает, что в детстве у нее была такая книга, но более новое издание, и оно называлось «Сказки братьев Гримм». Некоторые истории в ней были весьма пугающими: персонажей ждал скверный конец, независимо от того, насколько они были чисты и невинны. Гензеля и Гретель съела ведьма. Наверное, отличная подготовка к реальной жизни.

Может это оказаться первым изданием? Открыв книгу, она ищет на первой странице дату публикации.

Ей на колени падает смятый листок пожелтевшей бумаги. Развернув его, она видит, что это написанное от руки письмо, но не успевает прочитать его, потому что в подсобку возвращается Эмили, с веником и совком в руке.

Кейт засовывает письмо в карман пиджака, пока Эмили его не увидела.

В подсобку проникает Тоффи и взгромождается на Кейт, впиваясь когтями ей в ноги. Устроившись у нее на коленях, он начинает мурчать. Ребенок пинается в ответ.

– Мне кажется, ты ей нравишься, – говорит она коту.

– А он явно неравнодушен к вам обеим, – смеется Эмили. Она наклоняется подмести пол, и перья в сережках подрагивают. – У меня он мурлычет, только когда я выхожу из комнаты. Что там у тебя?

– Сказки, – тихо говорит Кейт.

– Интересно, была ли это книга Вайолет? – говорит Эмили. – Странно, не правда ли, что она не забрала свои вещи, когда переезжала из большого особняка.

– Да, – говорит Кейт, силясь увязать то, что она знает про тетю Вайолет: любовь к зеленым платьям, к рисункам насекомых, странную коллекцию артефактов под кроватью – с мрачным ужасным Ортон-холлом. Она не может представить ее живущей в подобном месте. – Может быть, она покидала его в спешке?

Эмили приносит Кейт тарелку с шоколадными печеньями и возвращается к прилавку обслужить покупателя. Но Кейт не рискует достать письмо из кармана, хотя ей отчаянно хочется это сделать. Вдруг Эмили вернется и увидит, а Кейт этого не хочет. От него исходит ощущение чего-то личного. Какой-то тайны.

В половине четвертого, после закрытия магазина, Эмили предлагает подвезти Кейт до дома.

– Знаешь ли, тебе сейчас нельзя носить тяжести, – говорит она. – В твоем положении.

Кейт опускает взгляд на свой живот, укутанный в несколько слоев шерсти. Затем влезает в пальто тети Вайолет, натягивает зеленый вельветовый берет.

– Со мной все будет в порядке, – говорит она. – Мне все равно хочется полюбоваться на снег.

Теперь ей смешно вспоминать первые прогулки в деревню, когда она только приехала в Кроус-Бек. Как она вздрагивала от шелеста листьев, пугалась воробья. Теперь она с нетерпением ждет каждую прогулку домой, предвкушая удовольствие. Ей нравится подмечать изменения в пейзаже, приходящие по мере того, как одно время года сменяется другим; сейчас зима, и обнаженные изящные деревья тянутся к небу, а живые изгороди украшены красными ягодками рябины.

Опирая коробку на бедро, Кейт открывает дверь, покидая затхлую теплоту книжного магазина. Выйдя на улицу, она вдыхает зимний воздух, наслаждаясь его свежестью. Мороз щиплет щеки, а Кейт широко улыбается тому, как выглядит деревня: здания наполовину скрыты под толстым слоем снега, окна светятся оранжевым. Кто-то развесил на уличных фонарях рождественские гирлянды, и когда небо становится розовым от заката, они оживают.

Впервые за последние годы она с нетерпением ждет Рождества – ее дочь должна родиться незадолго до него. Осталось всего несколько недель, и она чувствует, как ее тело готовится к родам: грудь набухла, и изнутри бюстгальтера Кейт временами замечает прожилки золотистой жидкости. Доктор Коллинз говорит, что это молозиво.

Кажется, что даже ее чувства обострились: иногда она думает, что может слышать самые невероятные звуки – как усики жука щелкают о землю, как трепещут крылья мотылька. Как птица зажимает в клюв червяка. Странно, что она может воспринимать и такие далекие звуки, и в то же время слышать, как гулко бьется сердце ее ребенка.

Но сейчас, по дороге домой, сельский пейзаж тих и неподвижен, все приглушил снег. Он настолько неподвижен, что это тревожит ее: у нее возникает чувство, что земля и всякие создания в ней чего-то ждут. Она продолжает путь и слышит только скрип собственных шагов по снегу и шелест письма в кармане. Письмо. С ним что-то не так. Предчувствие расползается по телу, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Когда Кейт приходит домой, она уже боится посмотреть, что в нем. Она неспешно разжигает огонь, кипятит воду, заваривает чай, нарезает овощи для рагу, которое приготовит позже.

Наконец все дела сделаны. Дальше откладывать нельзя.

Она садится за кухонный стол и разворачивает листок.

Записка сильно пожелтела, местами стала почти прозрачной. Листочек в линеечку, похоже, его вырвали из школьной тетради. Даты нет.

Дорогие Отец, Грэм, няня Меткалф, миссис Киркби и мисс Пул,

Я очень прошу простить меня за то, что я сделала, особенно тех, кто меня нашел.

Отец, я знаю, что ты думаешь, что уйти из жизни по собственной воле – это смертный грех, и что ты будешь поражен тем, что я сделала, или, возможно, будешь стыдиться. Но, пожалуйста, пойми, что я правда чувствовала, что у меня нет выбора после того, что случилось.

Я знаю, что все вы – Отец особенно – очень высокого мнения о моем кузене Фредерике Эйрсе. Но, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что он совсем не такой, какой вы думаете. Я знаю, он кажется очаровательным и галантным – как рыцарь из сказки, этот брюнет с зелеными глазами. Но кое – что случилось – кое – что ужасное и неправильное. У меня нет слов, чтобы это описать; просто воспоминания об этом отравляют меня днем и ночью. Возможно, это моя вина, возможно, мне нужно было сделать что – то, чтобы предотвратить это, но я не знаю, что. В любом случае, я не вижу, как я могу продолжать жить таким образом.

Грэм, прости, я была не лучшей сестрой тебе. Няня Меткалф, прости, если тебе было нелегко со мной. Миссис Киркби, простите меня за тот раз, когда я сказала, что ваш ростбиф напоминает подошву. Мисс Пул, простите за то, что смеялась над вашим голосом, когда вы пели.

Желаю вам всем всего наилучшего и еще раз приношу глубочайшие извинения,

Вайолет.

PS. Если вас это не слишком обременит, мне бы хотелось, чтобы меня похоронили в саду под буком. Возможно, вы могли бы попросить Динсдейла посадить цветы на моей могиле. Что – нибудь яркое и цветное, что будет привлекать пчел и других насекомых. Подойдут любые цветы, только пусть это будут не примулы.

Кейт перечитывает письмо.

Воспоминания об этом отравляют меня.

Закрыв глаза, Кейт касается своей руки в том месте, где кожа гладкая и розовая. Иногда Кейт просыпалась посреди ночи от настойчивых губ Саймона на шее, от ощущения, что он входит в нее. Как будто бы в тот день, когда они встретились, она потеряла права на собственное тело.

Ей кажется, она понимает, что случилось с тетей Вайолет.

Очевидно, самоубийство в итоге не состоялось, и Вайолет каким-то образом сумела покинуть дом и впоследствии нашла в себе силы жить полной приключений жизнью ученой. Нашла силы освободиться от прошлого.

Рассказала ли Вайолет кому-нибудь в конце концов? Кейт знает, каково это, когда ты хочешь рассказать, чтобы больше не быть один на один со своей ужасной тайной, которая отравляет твои клетки, будто зараза. Когда хочешь говорить, но не можешь вымолвить ни слова от удушливого стыда.

Пока Кейт перечитывает записку, ее внимание привлекает еще кое-что.

С зелеными глазами.

Она мысленно возвращается в Ортон-холл, к своей встрече со старым виконтом. У него тоже были зеленые глаза. Ей вспоминается нечистоплотная животная вонь, крючковатые желтые ногти – и ее позвоночник покалывает от отвращения.

Дрожащими пальцами она снимает телефон с блокировки и набирает в Гугле «Фредерик Эйрс».

Самый первый результат поиска – ссылка на статью пятилетней давности в местной газете.

НАШЕСТВИЕ МОШЕК НЕ ДАЕТ ПОКОЯ ВИКОНТУ

Местным дезинфекторам не удается вывести тысячи поденок из Ортон – холла, резиденции виконта Кендалла.

По словам жителей близлежащей деревни Кроус – Бек, нашествие насекомых изводит Ортон десятилетиями, а в последние годы ситуация ухудшилась.

– Все компании по борьбе с вредителями в нашей долине пытались справиться с насекомыми, – сообщает источник. – Перепробовали все, что только можно: инсектициды, световые ловушки … Но без толку.

В большом количестве поденок можно встретить преимущественно летом, когда одна самка может отложить до трех тысяч яиц. Естественная среда обитания этих насекомых-вблизи воды, они редко оккупируют помещения.

Лорд Фредерик Эйрс, десятый виконт Кендалл, живет в Ортон – холле с тех пор, как в 1940- х унаследовал титул от своего дяди. Во время Второй мировой войны он служил офицером Восьмой армии и принимал участие в боевых действиях в Северной Африке.

Виконт Кендалл уже несколько лет не появляется в обществе, и связаться с ним для получения комментариев не удалось.

У Кейт сводит живот.

К статье прилагается фотография. Молодой человек в военной форме, красивые черты лица размыты от времени. Но, хотя и с трудом, она узнает его – по линии челюсти, по глубоко посаженным глазам. Это тот самый сгорбленный тщедушный мужчина, которого она встретила в Ортоне.

Фредерик – это виконт.

Каким должен быть отец, чтобы лишить наследства своих детей в пользу человека, который изнасиловал его дочь? Видимо, он не знал. Буквально на мгновение Кейт допускает мысль о худшем варианте: Вайолет рассказала отцу об изнасиловании, а он просто… не поверил ей.

За окном заунывно ухает сова. На Кейт накатывает волна грусти по двоюродной бабушке, по этой женщине, которую она едва помнит. Оказывается, у них гораздо больше общего, чем она думала.

Она идет к раковине за стаканом воды и большими глотками выпивает ее, будто вода может смыть воспоминания. Затем просто стоит там, глядя на заснеженный сад, пылающий в лучах заката. Сад Вайолет.

Ее двоюродная бабушка сумела построить свою собственную жизнь, несмотря на все, что с ней случилось. Да, она не вышла замуж, и у нее не было своей семьи, но у нее был свой дом, свой сад. Своя карьера.

Теперь и Кейт строит собственную жизнь.

И она никому не позволит забрать ее у себя.

34

Альта

Мы с Грейс долго стояли и смотрели друг на друга, прежде чем она заговорила. В первый раз за семь лет она смотрела мне в глаза. С наших тринадцати лет я всегда видела ее только издалека: в церкви или на рынке. Она всегда смотрела мимо меня, как будто меня не было.

– Не пригласишь меня войти? – спросила она.

– Будь добра, подожди, – ответила я, закрыв перед ней дверь. Я спешно прогнала козу в огород: предупреждение матери звенело в моих ушах.

Только после этого я открыла дверь и отошла в сторону, пропуская Грейс. Я заметила, что она идет осторожно, как ходят старухи. Она тяжело села у стола. Она не стала снимать плащ, хотя он насквозь промок от дождя.

– Хочешь что-нибудь поесть? – спросила я.

Она кивнула, и я отрезала ей ломоть хлеба и кусочек сыра и села напротив. Пока она ела, чепец немного сдвинулся, и я увидела на ее щеке что-то темное. Я подумала, что, может быть, так легла тень от свечи на столе. Она ничего не говорила, пока не закончила есть.

– Я слышала о твоей матери, – сказала она. – Теперь мы обе сироты.

– У тебя есть отец, – возразила я.

– Мой отец, – сказала она, – не смотрел на меня как следует с моих тринадцати лет, хотя я вела все хозяйство и воспитывала братьев и сестер, пока не покинула дом.

– Что ж, у тебя есть муж.

Она рассмеялась. Это был скрипучий смех, будто треск поленьев в камине. Я подумала, что она не смеялась так раньше, когда мы были детьми. Тогда у нее был мелодичный смех, мелодичнее, чем гимны, которые мы пели в церкви, даже мелодичнее, чем пение птиц.

– Ты должна мне рассказать как-нибудь, каково это. Быть женой, – сказала я.

– Я пришла не для пустых разговоров, – резко сказала она. – Я здесь по делу. Мне нужно купить у тебя кое-что.

Маленькая белая ручка опустилась в карман платья, и я услышала звон монет.

– О, – сказала я, покраснев; в горле встал комок. Я сглупила, подумав, что она хочет, чтобы у нас все стало как прежде, после стольких лет. После всего, что случилось.

– Я ношу ребенка, – сообщила она, отвернувшись. Ее голос был едва слышен: лицо закрывал чепец.

– Какая радостная новость, – сказала я. Я вспомнила, как часто она говорила, когда мы были детьми, что хочет вырасти и завести собственного малыша. Когда я была еще совсем ребенком, я с ужасом рассказала ей о том, как рождался Дэниел Киркби. Его мать кряхтела и была вся мокрая от пота, а ребенок выскользнул из нее весь в слизи и крови. Грейс, которая видела, как рождаются ее братья и сестры, рассмеялась над моим невежеством. «Просто это так устроено, – сказала она. – Однажды сама узнаешь».

Через несколько месяцев после свадьбы по деревне прошли слухи о ее беременности, и когда я увидела ее в церкви, я заметила, что она слегка раздалась под платьем, а лицо округлилось. Но ребенок так и не появился. Я не знала, потеряла она малыша или его никогда не было. Я подумала, что, в любом случае, сейчас она должна быть очень счастлива, раз ей выпало такое благословение.

Несколько мгновений она ничего не говорила. А когда заговорила снова, я была уверена, что ослышалась.

– Мне нужно что-нибудь, – медленно сказала она, выдавливая из себя каждое слово, – что поможет мне избавиться от этого.

– Избавиться от этого? Ты имеешь в виду от утренней тошноты? Я знаю средство. Я могу сделать тоник с бальзамом, чтобы успокоить желудок…

– Ты не поняла меня, – сказала она. – Я имею в виду ребенка. Мне нужно… Мне нужно что-то, чтобы избавиться от ребенка.

Ее слова повисли в воздухе. Некоторое время мы обе молчали. Я слушала, как трещит огонь, как дождь барабанит по крыше. Эти звуки заполнили мои уши, как будто они могли вытеснить сказанное Грейс.

– Ребенок уже толкается? – спросила я.

– Да.

– Грейс, – сказала я. – Ты хорошо подумала? То, о чем ты меня просишь… это грех. И преступление. Если кто-нибудь узнает об этом…

– Он все равно умрет, – она сказала об этом так спокойно, будто обсуждала урожай или погоду. – Ты сделаешь доброе дело.

– Грейс, – сказала я. – Даже если бы я знала…

– Ты должна знать, – перебила она. – Твоя мать знала. Посмотри ее записи. Наверняка были деревенские девушки, которые обращались к ней за помощью после какого-нибудь неосмотрительного поступка. Кроме того… – Грейс помедлила. – Она умела забирать жизни, не так ли?

Воспоминания о той ужасной ночи пронеслись перед моими глазами. Анна, неподвижная и безжизненная, рыдающая Грейс.

– Грейс, твоя мама умерла бы в любом случае, даже если мы не пришли бы. Она была слишком больна… а лихорадка настолько сильна. И пиявки…

Она резко вскинула голову. Ее глаза сверкали, и я не знала – от слез или от ярости.

– Я не желаю об этом говорить, – сказала она. – Просто скажи, можешь ты мне помочь или нет. Если ты когда-нибудь любила меня, как свою подругу… просто сделай это ради меня. И больше не задавай мне вопросов.

Во рту у меня все пересохло. Голова закружилась, я почувствовала, что комната кренится и тянет меня за собой.

– Я попробую, – тихо сказала я. – Но не могу обещать, что это сработает.

– Хорошо. Я приду снова через неделю. Тебе хватит этого времени?

– Да.

Она встала из-за стола.

– Я должна идти. Джон спал, когда я уходила. Обычно он не просыпается до рассвета от такого количества эля. Но я не могу рисковать тем, что он проснется и обнаружит, что меня нет.

Сама я почти не спала в ту ночь. Я долго думала, правильно ли я сделала, что согласилась. Я пошла на это из-за привязанности к той, которая до сих пор винила меня в смерти матери. До сих пор ненавидела меня.

Как же она меня ранила – эта ненависть в ее голосе. Мысленно я снова пробежалась по нашему разговору, вспоминая, как холодно она говорила, и слезы обожгли мне глаза. Мы знали друг дружку еще до того, как научились говорить. Я наизусть знала, что значит ее поднятая бровь, поджатый рот, я могла читать ее как книгу. Теперь Грейс была незнакомой.

Следующее утро выдалось спокойным и солнечным, и, слушая пение малиновки, я гадала, не приснился ли мне визит Грейс. Но на столе в другой комнате я увидела вторую кружку и вторую тарелку и поняла, что все это было на самом деле. Грейс приходила на самом деле. И на самом деле попросила сделать для нее кое-что ужасное. Она хотела, чтобы я искупила один грех, совершив другой.

Я решила, что могу просмотреть мамины бумаги, как предложила Грейс. Если в них не окажется рецепта для средства, которое хотела получить Грейс, тогда скажу ей, что не смогу ничего сделать, потому что не знаю, как.

Я открыла бабушкино бюро, на ручке которого была выгравирована буква «В»: оно было гораздо изящнее, чем все остальные наши вещи. Его подарил ей первый виконт Кендалл за то, что она выходила его новорожденного сына. В этом бюро мы с мамой держали наши записи и рецепты, наши лекарства и различные средства для облегчения болезней и страданий. Мама всегда держала ящики запертыми и носила ключ на шее. Перед смертью она отдала ключ мне, велев мне делать так же.

– Чтобы вещи не попали в плохие руки, – сказала она.

Я перелистала рукописные рецепты всевозможных мазей и настоек: бузина от лихорадки, белладонна от подагры, агримония от боли в спине и головной боли. А затем я увидела надпись маминой рукой.

Для вызова регул

Растолочь три горсти цветков пижмы

Перед применением настаивать в воде пять дней

Все внутри меня опустилось. Теперь у меня не было оправдания.

Я не могла быть уверена, что средство подействует, если ребенок уже толкается. Возможно, стоит увеличить дозу пижмы. Совсем немного, чтобы это не было опасно для Грейс.

Я остановила себя. Точно ли я хотела, чтобы средство сработало? Почему Грейс надумала лишить жизни невинное дитя, даже не дав ему шанса на жизнь?

Я вспомнила ее глаза, сверкающие и потемневшие от ярости и боли. «Ты сделаешь доброе дело», – сказала она.

Возможно, я сужу слишком поспешно. Я никогда не чувствовала, как растет в моей утробе ребенок, только чтобы затем потерять его при родах. Я вспомнила жену Мерривезера, у которой я принимала роды, и маленький мертвый комок плоти, над появлением которого она билась столько часов. Ради которого она отдала свою жизнь.

Что, если Грейс выносит ребенка, а потом роды убьют ее? Что, если Грейс умрет ради ребенка, который никогда не откроет глаза и не сделает свой первый вдох?

Я не могла потерять ее. Она все еще ненавидела меня, винила меня. Но это не меняло того, что я любила свою лучшую подругу тогда и буду любить всегда. Я должна была уберечь ее.

Я дождалась ночи, чтобы пойти в сад и собрать тугие желтые цветки пижмы. В то время деревенские еще приходили ко мне днем достаточно часто, с разными жалобами, чтобы я вылечила их. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, чем я занимаюсь.

Мне нравилось в моем саду. Здесь я особенно сильно чувствовала присутствие мамы: в бархатных листьях растений, за которыми она ухаживала, в сильном высоком платане, который она так любила, в созданиях, шуршавших в подлеске. Я чувствовала, будто она еще здесь, присматривает за мной. Что бы сказала моя мама, узнав о визите Грейс?

Я знала, что мама сильно корила себя за смерть Анны Меткалф. Она не любила говорить об этом. Но я видела, что конец нашей с Грейс дружбы причинял ей боль. Мне кажется, она боялась оставить меня в этом мире одну, без подруг. Сейчас, когда я пишу эти строки и думаю обо всем, что случилось, я знаю, что она была права, что боялась.

Собрав достаточно пижмы, я вернулась в дом и растолкла ее пестиком в нашей старой ступе. Я добавила воды и, накрыв чашу, оставила настаиваться. И отнесла ее на чердак, на случай, если в ближайшие пять дней ко мне придут посетители.

Запах настоя был настолько сильным – пахло гниющей мятой, что я все еще чувствовала его, когда опустила голову на тюфяк и уснула.

35

Вайолет

Мама. Этот дом принадлежал ее маме. Вайолет прикоснулась к ожерелью, проведя по выгравированной букве «В».

Вейворды. Это мамина семья, теперь Вайолет знает это наверняка.

Вайолет оглядела тусклую комнату в поисках чего-нибудь, что осталось от них. Но было довольно трудно представить, что здесь вообще когда-то кто-то жил. Она села за скрипнувший кухонный стол, покрытый толстым слоем пыли. Она стерла немного пыли пальцем и закашлялась. Деревянная поверхность стола была исцарапана и изрезана, как будто кто-то поработал ножом. Крыша протекала, и дальняя стена кухни блестела от дождя. Вайолет замерзла, и еще здесь было темно. В доме не было часов, а маленький квадратик фиолетового неба, проглядывавшего сквозь мутное окно, не давал никакого представления о времени.

Она посмотрела на еду, которую оставил ей Отец. Консервированный горошек, хэш из солонины, сардины. На одном яйце все еще висело мягкое перышко. Яйца напомнили ей о сперматофоре, и, почувствовав тошноту, она отодвинула их в сторону. Она съела несколько холодных горошин из консервной банки. Затем с помощью оставленных Отцом спичек с трудом зажгла старинную свечу, вздрогнув, когда появилось маленькое синее пламя. Она долго сидела, глядя на то, как пузырится и тает воск.

Было странно представлять, что когда-то ее мама жила здесь. Это же просто лачуга. Как домик из сказки без счастливого конца. Она подошла к небольшой двери, которая вела в сад, и открыла ее, загородив пламя свечи от ветра. Сад – если это можно было так назвать – был дикий и заросший: незнакомые растения подрагивали от капель дождя. Над домом возвышался раскидистый платан, и на его верхних ветвях Вайолет различила гнезда и мелькание черных перьев. Вороны. Она почувствовала, что они смотрят на нее. Оценивают.

Она закрыла дверь, снова оставшись в темноте. Взяв с собой свечу, Вайолет перешла во вторую комнату и села на кровать. Сетка под ней протестующе заскрипела. Воздух в спальне был вязким от пыли и заливался в легкие, будто патока. Вайолет легла на кровать и стала смотреть, как свеча отбрасывает тени на стену. На глаза навернулись слезы. Здесь, в этом доме, принадлежавшем ее маме, она была ближе к ней, чем когда-либо, но все же никогда в своей жизни она еще не чувствовала себя такой одинокой. Вайолет закрыла глаза и ждала, когда придет сон. И когда он пришел, она провалилась в пустоту без сновидений.

Вайолет проснулась от подкатившей тошноты. Ее вырвало в тазик, который она обнаружила возле кровати. Голова раскалывалась, а во рту было сухо и кисло. Ее мучила жажда. Свеча давно погасла, и в комнате было очень темно. Вайолет отодвинула ветхие занавески, чтобы впустить свет. Но оконное стекло настолько заросло многолетней грязью, что мир за окном представлялся коричневой мутью. Она попыталась открыть окно, но задвижка проржавела.

Вслепую пробравшись в соседнюю комнату, она нащупала на кухонном столе спички. При этом она смахнула одну из консервных банок, и та укатилась по полу к противоположной стене. Вайолет зажгла свечу и, оставив ее на столе, вышла наружу.

Рассвет окрасил сад розовым, перекликались дрозды и вяхири. Листья платана перешептывались на ветру, и среди всего этого Вайолет уловила еще один звук – неподалеку журчал ручей. Она могла видеть, как он сверкает на солнце, с того места, где стояла; сад спускался прямо до него. Это был тот самый ручей, который, извиваясь, бежал по долине, огибая холмы, к Ортон-холлу. Он всегда связывал ее с этим местом – с ее мамой, – хотя Вайолет этого и не знала.

В доме крана не было, но во дворе Вайолет увидела водяной насос, как в огороде Ортона. Она видела, как Динсдейл набирал воду, однако сама с трудом сумела справиться с ручкой, потому что насос был зеленый и тугой от старости. Первые капли были коричневые от ржавчины, но в конце концов вода потекла прозрачной струей, и, подставив руки, Вайолет сполоснула лицо. Затем принесла из дома ведро и наполнила его до краев. Ведро оказалось очень тяжелым, и она наполовину волокла его обратно в дом, повсюду разбрызгивая воду.

Затем она постояла, вспоминая о ведрах с кипятком, которые Пенни таскала вверх по лестнице с красным от пота лицом. Ей нужно нагреть воду. Она зажгла плиту спичкой и сняла с крючка пыльную глубокую сковороду. Она вымоется сама, а потом вымоет окна, чтобы в доме стало светлее.

Вайолет обнаружила, что мыла Отец не оставил. Наверное, он думал, что будет правильно, если она будет сидеть здесь в грязи. «Подумай о своих грехах», – сказал он. Она не хотела думать ни о своих грехах, ни о лесе, ни о Фредерике, ни о сперматофоре. Она хотела отмыть дом и свое тело, чтобы они блестели как новенькие.

Возможно, ей удастся найти где-нибудь здесь кусок мыла. В большой комнате храниться ему было негде, из мебели тут были только плита, стол и стул. Она вспомнила про бюро в другой комнате.

Поднеся к нему свечу, Вайолет увидела, что когда-то это была прекрасная вещь, но время и грязь взяли свое. Большую часть бюро покрывала копоть, но там, где проступало дерево, она видела, что оно благородное, а покрытые грязью ручки были латунными. Бюро было намного красивее старого кухонного стола, как будто эти вещи принадлежали разным домам. Она попыталась открыть один из ящиков, но он был заперт. И другой тоже. Она нахмурилась. Ключа нигде не было видно. Вайолет вспомнила, что ключ от входной двери Отец забрал с собой. Она слышала, как ключ поворачивается в замке.

На кухне она разделась, стараясь не смотреть на свое тело, на те места, которых касались Фредерик и доктор, и оттерла себя влажным носовым платком, насколько смогла хорошо. Затем она оделась и принялась протирать стол и окна. Вскоре ее платок – подарок мисс Пул, вспомнила Вайолет, чувствуя укол вины, – стал коричневым и грубым от грязи.

После того как она вымыла окна, в комнатах стало немного светлее. Но как бы она ни старалась, ей не удалось открыть окно в спальне, зато она широко распахнула кухонное, впустив в дом запахи и звуки сада. Она открыла банку с фасолью и отъела немного, чувствуя теплое солнце на лице. В саду было довольно шумно: гудели пчелы, щебетали ласточки, а с платана время от времени доносилось карканье вороны. Вайолет показалось, что в этом карканье она слышит нотку одобрения. И она почувствовала себя не такой одинокой.

Она подумала, что может что-то сделать с садом. Было видно, что когда-то он был ухожен и распланирован: угадывались участочки с фиалками и мятой. Сейчас все по пояс заросло дремликом, пунцовые головки которого кивали на ветру.

В этом саду сидела ее мама, возможно, прямо на том месте, где сидит сейчас сама Вайолет. Очевидно, ее мама была очень бедной, особенно по сравнению с Отцом. Может быть, поэтому он ничего о ней не рассказывал? Потому что стыдился? Вайолет вспомнила, что сказал Фредерик. Что ее мама околдовала ее отца.

Околдовала. Все, что Вайолет знала о ведьмах, она почерпнула из книг, и о ведьмах в них не говорилось ничего хорошего. Одна из них съела Гензеля и Гретель. Еще были три ведьмы из «Макбета», которые вздымали ветер и моря. Но как же ведьма из «Жениха-разбойника»? Она помогла героине сбежать. В любом случае, все это чепуха. Ведьм не существует. Ее мама точно не была злой старухой, летавшей на метле и варившей в котле зелья.

И все-таки, должно же было в этом доме остаться что-то от ее мамы. Зайдя в спальню, Вайолет еще раз осмотрела бюро. Она не заметила этого в первый раз, но на каждой ручке была выгравирована «В». Она вытащила из-под платья ожерелье и поднесла его к бюро, чтобы сравнить. Точно, ей не показалось… та же самая «В» выгравирована и на мамином медальоне. Затаив дыхание, она открыла медальон и вставила ключик в замок. Ключик заклинило, и Вайолет подумала, что замок заело. Она осторожно попробовала повернуть ключ еще раз и почувствовала, что механизм поддается с тихим щелчком. Она открыла первый ящик, но он оказался пуст. Второй ящик был полон бумаг, настолько старых, что листы практически истончились, а чернила выцвели настолько, что Вайолет ничего не могла разобрать. Клочок газеты, на котором наспех нацарапано что-то вроде списка покупок. Надпись гласила: мука, почки, расторопша.

Приглашение на благотворительную ярмарку в церкви Святой Марии, датированное сентябрем 1920-го. Скомканное письмо из бексайдского отделения Женского института[11], с просьбой добровольцам вязать носки и чулки для «наших мальчиков за границей». Вайолет посмотрела на дату: 1916 год.

Что-то знакомое, сверху стопки, царапнуло глаз.

Среди прочих клочков и разрозненных страниц выделялась толстая пачка плотной кремовой бумаги. Герб Эйрсов: позолоченная скопа, парящая в полете. Писчая бумага Отца.

Это были письма: от Отца к женщине, которую звали Элизабет Вейворд. Э. В. Он называл ее Лиззи.

Мама Вайолет. Это точно она. Руки Вайолет задрожали.

«На минувшей неделе я никак не мог уснуть – из-за мыслей о тебе» – гласило одно из писем. В нем Лиззи умоляли «быть храброй ради нашего союза». Письмо выглядело так, будто его много раз сворачивали и разворачивали, читали и перечитывали.

На фоне остальных писем одно выделялось. Оно было написано не изящным итонским почерком Отца, а торопливо и неряшливо – в одном месте строки едва не сползли с листа.

Ма,

Прости, что так долго не писала, но у меня не было возможности отправить тебе весточку. Мне нечем было писать, но сегодня Руперт уехал на охоту, и дворецкий Рейнхэм, который жалеет меня, принес мне бумагу и чернила. Он сказал, что передаст тебе эту записку, когда поедет в Ланкастер за новой одеждой для Руперта.

Прошло слишком много времени, прежде чем я поняла, что ты была права. Мне не следовало уезжать из дома. Уже некоторое время Руперт не позволяет мне выходить на улицу, а теперь меня запирают в своей комнате.

Как я ненавижу эту комнату! Она маленькая, будто клетка, а стены выкрашены желтым, будто цветки пижмы. Я все время вспоминаю тот настой из пижмы, что мы готовили для деревенских женщин, и мне больно думать, что Вайолет не узнает о наших лекарственных средствах – о нашем пути, которому мы следовали на протяжении сотен лет. Я закрываю глаза, но все равно вижу только этот ярко – желтый цвет, напоминающий мне, от чего я отреклась. От своего прошлого и от будущего для своей дочери.

Ма, я так скучаю по ней. Они приносят ко мне малыша, чтобы он мог поесть, но Вайолет мне видеть не позволяют. Я слышу ее плач даже сквозь эти желтые стены.

Единственным утешением была Морг, но я сказала ей оставить меня, Ма, потому что для птицы это не жизнь. Все, что у меня теперь осталось, – одно ее перо. Но мне не нравится смотреть на него.

Оно напоминает мне о том, что я сделала. Что заставил меня сделать Руперт.

Я должна была тебя послушать в тот день, когда мы спорили у ручья. «Он относится к тебе как к собачке, которую можно приручить», – сказала ты.

Я думала, он меня любит, какая я есть. Но ты была права. Для него я всего лишь животное, из тех, на кого он охотится, а потом выставляет напоказ.

Тогда ты сказала мне кое – что еще. Что если мужчина увидит мой дар, поймет, что это такое, он будет использовать его в собственных целях. Я сказала себе, что делаю это для нее, для Вайолет. Как ты наверняка догадалась, она тогда уже зашевелилась в моем животе. Она стала сниться мне – уже выросшая темноволосая красавица, но одинокая и истекающая кровью в нашем коттедже. Я не поняла, или от болезни, или от раны, но было ясно: моя дочь не выдержит той нищенской жизни, которую я могла ей дать. В ужасе я рассказала этот сон Руперту и спросила, что будет с нашим ребенком. Он сказал, что его родители никогда ее не признают. Если он женится на мне, будучи вторым сыном, без титула, который помог бы ему пробиться в жизни, ему конец. Но хуже всего – его родители уже знали. Он сказал, что они знают о ребенке, которого мы сделали той ночью в лесу, когда только луна видела мой страх и слышала мои крики. Он сказал, что они планируют изгнать нас – последних женщин Вейворд – из Кроус – Бек. Из нашего дома, где веками жили наши предки.

Потом он сказал, что у меня есть сила, которая может дать нам шанс на счастье. Он получит титул, а моя дочь – жизнь в безопасности и достатке. Принятие.

Мне понравилась эта идея. Я никогда не была такой сильной, как ты, Ма. То, что говорили про нас деревенские, как они смотрели на нас … это было невыносимо. Мне так хотелось жить без этих косых взглядов и шепотков за спиной.

И я сделала ту ужасную вещь, о которой он попросил.

Когда опустились сумерки, я затаилась, укрывшись в зарослях утесника и вереска. Морг впилась мне в плечо. Я услышала их раньше, чем увидела, – храп лошадей, стук копыт. Я дождалась, когда они подъедут к самой вершине холма, там, где был крутой обрыв. Когда Морг взлетела, я закрыла глаза, и открыла только тогда, когда прекратились крики, а внизу на камнях лежала искореженная карета, одно колесо которой все еще вращалось. На земле возле моих ног что – то блеснуло – карманные часы, семейная реликвия, о которой Руперт отзывался с завистью. Циферблат треснул и разбился, и когда я подняла часы, я до крови порезала палец.

Некоторое время я стояла там и смотрела. Не обращая внимания на терзания сердца.

Я думала, что поступила как Альта, наша бесстрашная прародительница, что наши поступки связали нас во времени. Я думала, что я добрая и храбрая, сильная, потому что во мне течет ее кровь.

Но я ошибалась.

В тот день мы забрали три жизни, Морг и я. Я сказала себе, что родители Руперта заслужили это, и его старший брат тоже. Что они были жестоки к мужчине, которого я любила, что они собирались причинить вред тебе и моему ребенку, не испытывая никаких угрызений совести. Но, сказать по правде, Ма, я ведь не знала их самих, как и того, что они собирались сделать. Руперт лгал мне так много. Сейчас я подозреваю, что они могли вовсе не знать о нашем ребенке и вовсе не планировали выселять нас из нашего дома.

Если бы только я понимала это раньше – что в его словах столько же правды, сколько в сказке. Что он никогда не любил меня.

Порой я думаю, что он мог планировать это с самого начала. Он сам признался, что наблюдал за мной еще до нашего танца на Празднике мая. Что он видел, какая я особенная, и хотел, чтобы я стала его женой. Я верила ему, потому что он так смотрел на меня. В его глазах горел огонь, который я приняла за любовь.

Но теперь я лучше знаю этот взгляд. Тем же самым взглядом он смотрит на охотничью собаку или на ружье – как на инструмент для исполнения своих желаний.

Я не прошу и не жду прощения. Я пишу это, потому что хочу, чтобы ты знала правду. И у меня почти не осталось времени. Завтра приезжает доктор: Руперт говорит, что меня ждет новое лечение. Я не уверена, что переживу его. Запертая в этой комнате, без Морг, которая поддерживала меня, я слабею с каждым днем.

Мне по – странному спокойно от этой мысли, я даже почти желаю того, что случится. Теперь я словно ружье без патронов – и бесполезна для него. Я больше никому не причиню вреда ради него.

Ма, прошу тебя, пожалуйста, будь рядом с малышом и с Вайолет. Сохрани наше наследие для нее.

Надеюсь, она будет такой же сильной, как ты.

Люблю тебя,

Лиззи.

С замиранием сердца Вайолет перебрала остаток пачки, выискивая почерк матери. Но остальные письма были от Отца, к женщине с незнакомым именем.

1 сентября 1927 года

Дорогая Элинор,

Благодарю за ваше письмо к Лиззи, но, боюсь, она не получила его, по причине того, что ее здоровье значительно ухудшилось в последние недели.

Я поговорил с доктором Рэдклиффом относительно вашей просьбы навестить дочь. Доктор считает, что, учитывая заметное ухудшение физического и психического состояния Лиззи, посещение в настоящее время кажется нецелесообразным.

Элинор, ваша дочь превратилась в истеричку – здесь вряд ли подойдет другое слово. Она протащила в дом эту жуткую ворону, зовет ее Морг – глупое имя, и разговаривает с этой птицей, как будто с человеком. Полагаю, это как раз то поведение, которое вы в ней поощряли. Вайолет, возможно, уже не спасти. Она уже начала копировать мать, дружить с мухами и пауками, черт побери. Но я не позволю заразить этим безумием моего сына. Моего наследника.

И это плохо для Лиззи, Элинор. Плохо для Лиззи, что она носится по дому в таком состоянии, предаваясь подобным фантазиям. На прошлой неделе она заявила, что может предсказывать погоду – вернее, Морг, эта тупая птица, может. Я живу, стыдно сказать, опасаясь вашей дочери.

Боюсь – и доктор Рэдклифф разделяет мои опасения, – что, растеряв последние остатки связи с реальностью, она станет еще более опасной для себя. И для детей.

Более того, я содрогаюсь, просто описывая этот случай вам, – экономка застала ее за попыткой вылезти в окно, которое забыла запереть нерадивая горничная. И самое ужасное – она это делала с малышом на руках. Она подвергла опасности жизнь моего сына – моего наследника, Элинор.

К счастью, доктор Рэдклифф смог тотчас же приехать. Он предложил новое лечение, которое, как он полагает, может помочь: гистерэктомию – удаление матки. Это может показаться чересчур серьезным шагом, но доктор считает, что в таких редких случаях, когда половые органы начинают влиять на сознание, это вполне оправданный риск.

Я всей душой надеюсь, что эта операция, которую предложил доктор Рэдклифф, вернет Лиззи рассудок. Я буду держать вас в курсе дел.

Искренне ваш,

Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

10 сентября 1927 года

Элинор,

Ваш вчерашний визит – без предупреждения – был в высшей степени неожиданным.

Сожалею, что Рейнхэм не впустил вас, но я был занят срочной корреспонденцией, касающейся дел поместья.

Как, полагаю, Рейнхэм объяснил вам, Лиззи готовят к операции. Вам не нужно беспокоиться о ее самочувствии: доктор Рэдклифф с небольшой командой высококвалифицированного персонала уже разместились в Ортоне и готовы оперировать.

Доктор Рэдклифф абсолютно уверен, что этот способ лечения сработает. Давайте позволим хорошему доктору спокойно делать свое дело.

Пока я прошу вас воздержаться от дальнейшей переписки. Когда появятся новости, я сообщу вам.

Ваш

Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

25 сентября 1927 года

Дорогая Элинор,

С искренним сожалением сообщаю вам о смерти Элизабет.

Она покинула земную юдоль сегодня рано утром. Доктор Рэдклифф полагает, что виной тому было слабое сердце, вдобавок за последнее время истощенное бредовыми идеями.

Я уверен, что доктор Рэдклифф приложил все усилия для ее спасения, но, насколько я понимаю, к тому времени, когда стало ясно, что что – то идет не так, было слишком поздно.

Я устроил все для того, чтобы в следующий вторник ее похоронили в семейном склепе Эйрсов в церкви Святой Марии.

Надеюсь, у вас нет возражений.

Ваш

Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

30 сентября 1927 года

Элинор,

Учитывая ваше поведение во вторник, полагаю, будет лучше всего, если ваше общение с детьми прекратится. Сейчас для меня главное, чтобы они как можно скорее оправились от этого прискорбного эпизода. В связи с этим я считаю, что лучше всего, если при них не будет никаких разговоров про Элизабет; по мнению доктора Рэдклиффа, упоминания матери принесут больше вреда, чем пользы.

Что касается вашей абсурдной просьбы забрать останки Элизабет в ваши трущобы, чтобы похоронить ее там, – мне трудно даже представить, как вы могли подумать, что я могу согласиться на подобное. Элизабет была моей женой, и потому уместнее всего ей быть погребенной на фамильном участке Эйрсов.

Однако я выполню вашу просьбу и передам Вайолет ожерелье, о котором вы так беспокоитесь, – я отдам распоряжения Рейнхэму, чтобы он забрал его на следующей неделе. Но если вы попытаетесь связаться со мной снова, мне может понадобиться пересмотреть это решение.

Ваш

Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

По щекам Вайолет катились слезы.

Теперь она знала правду. Ее мать вовсе не умерла при родах Грэма, как она думала. Она умерла, потому что доктор – тот самый доктор, который просунул свои холодные пальцы внутрь Вайолет, – изувечил ее. Убил ее.

Она перечитала письмо Лиззи, изучая изгибы материнского почерка. Сперва она не поняла того места, где было сказано про карету, но потом она вспомнила. Ее бабушка с дедушкой и дядя погибли незадолго до того, как поженились ее родители.

Несчастный случай с каретой. Так внезапно.

Внизу на камнях лежала искореженная карета.

Была ли ее мама ответственна за случившееся? В письме не упоминалось ничего, что могло бы вызвать аварию, – Вайолет вообразила спрятанную в утеснике ловушку, что-то, что могло бы напугать лошадей. Но Лиззи писала только о Морг.

В любом случае во всем был виноват Отец. Он хотел (при этой мысли у нее свело живот), чтобы его собственные родители и брат умерли. Она вспомнила сломанные карманные часы, которые нашла в столе у Отца. Наверное, их носил Эдвард – она вспомнила, что так звали ее убитого дядю. Он был старшим из трех сыновей. Должно быть, поэтому Отец хотел убрать его с дороги. Со смертью родителей и старшего брата он наследовал титул и Ортон-холл.

Его величайшее завоевание.

Никто, кроме мамы, не знал о его вине. Поэтому он запер ее, заявив, что она сумасшедшая, – чтобы скрыть то, что он сделал.

И он даже не позволил ей увидеться с собственной матерью – бабушкой Вайолет. Что сталось с Элинор? Вайолет предположила, что она умерла, иначе как бы отец оказался владельцем коттеджа? Но где тогда их вещи – вещи Элинор и Лиззи? Если бы не содержимое бюро, можно было бы подумать, что их вовсе не существовало.

В памяти всплыло последнее предложение маминого письма:

Сохрани наше наследие.

Что она имела в виду под «наследием»?

Смахивая слезы, она перебрала оставшуюся кипу бумаг во втором ящике, поднимая клубы пыли. На самом дне лежала толстая книга, топорно переплетенная в потертую от времени телячью кожу. Сердце заколотилось. Пергамент был изношен, буквы едва читались. Пришлось прищуриться, чтобы прочитать написанное: почерк был тесный и кривой, чернила поблекли. Вайолет поднесла свечу ближе, чтобы лучше видеть. Она различила имя… Альта: та прародительница, которую упомянула в своем письме мама.

Вайолет провела пальцами по первой строке.

Десять дней они держали меня там. Десять дней, и лишь вонь собственного тела составляла мне компанию…

36

Кейт

Когда зазвонил телефон, Кейт сидела в спальне на полу.

Она делала мобиль для малышки с помощью богатства, собранного во время прогулок по окрестностям. Дубовый лист янтарного цвета, блестящая спиралька раковины, которую покинула улитка. То самое черное в белую крапинку воронье перо, которое она нашла в кружке на подоконнике в тот день, когда приехала сюда. Все эти вещи она нанизывает на рыболовную леску, прикрепленную к рамке из связанных зеленой лентой веток.

Телефон лежит на кухне, а она сидела так долго, что ноги затекли. Она ковыляет по коридору. Добравшись до телефона, она видит пропущенный вызов, но тут же раздается новый звонок, телефон громко вибрирует на деревянной поверхности.

– Привет, мам, – берет трубку Кейт.

– Дорогая. Как ты?

– Хорошо – как раз заканчиваю мобиль, помнишь, рассказывала тебе в прошлый раз.

– Это прекрасно! Как процесс, движется? У тебя есть все необходимое?

В коттедже, куда ни кинь, всюду вещи для новорожденных: кухонный стол не видно под грудой детских распашонок и мягких, как паутинка, муслиновых пеленок. Эмили подарила ей колыбель и автокресло: ее племянница отдала эти вещи для Кейт.

– Думаю, да. Кроме коляски.

Кейт вздыхает. Она прошерстила весь интернет, но даже самые простые модели стоили за сотню фунтов. И подержанную она тоже не смогла найти поблизости: даже племянница Эмили не смогла помочь – она продала свою несколько лет назад.

Возможно, придется купить слинг и подвешивать малышку спереди. Может быть, Кейт даже сошьет его. По крайней мере, тогда она хотя бы сможет брать малышку с собой на прогулки. Показать ей ручей, который сейчас покрылся блестящей коркой льда. Укутанные снегом деревья.

– Знаешь, я тут подумала, – говорит мама. – Может быть, я могла бы тебе ее купить. В качестве раннего рождественского подарка.

– Мам. Ты не должна этого делать. Ты и так столько потратила на перелеты…

Мама приедет к ней через две недели, чтобы быть рядом во время родов. Они увидятся впервые за много лет.

– Но я хочу. Пожалуйста, не отговаривай.

– Я не хочу доставлять тебе столько хлопот.

– Ну, может быть, я просто переведу тебе деньги? А ты сама выберешь?

– Ты уверена?

– Определенно.

– Спасибо, мам.

– Я люблю тебя, Кейт.

Кейт смаргивает набежавшие слезы. Когда они говорили это друг другу в последний раз? Наверное, когда Кейт была еще подростком. И это была вина Кейт: она ни разу не ответила матери. Ей было невыносимо слышать эту фразу – слова о любви, которую она не заслужила. Но сейчас эти слова тут как тут, и губы сами собой произносят:

– Я тоже люблю тебя, мам.

Она останавливается на зеленой коляске с сегментированным капюшоном, напоминающим гусеницу. Она улыбается, представляя свою дочь внутри такой коляски. Часть Кейт хочет, чтобы малышка осталась в ее животе подольше – в тепле и безопасности. Так у них все общее, даже бегущая по венам кровь. Но все же Кейт уже ждет не дождется, когда сможет взять ее на руки, вдохнуть ее запах, погладить крошечные пальчики.

Положив руку на живот, она заказывает коляску. Вводит адрес, номер своей новой дебетовой карты. Электронный адрес для получения квитанции.

Покупка завершена, и Кейт улыбается. Свистит чайник, и она медленно идет снимать его с плиты, сгибаясь под тяжестью живота.

Потягивая чай, она смотрит в окно, наблюдая за воронами на платане. За их темными плавными движениями на фоне белого снега.

Кружка выскальзывает у нее из рук и разбивается об пол.

Электронный адрес.

Она вбила старый электронный адрес. Тот, что привязан к «Айфону».

Ее «Айфон» остался у Саймона. Он увидит квитанцию.

Она тычет в экран «Моторолы», кровь пульсирует в венах. Трясущимися пальцами она открывает новый браузер, затем почту.

Пожалуйста, Господи, нет.

Страница не загружается. Она снова и снова перезагружает ее.

Наконец она загружается. На адрес уже пришло подтверждение покупки, и там ее адрес, ее новый номер, все. Даже изображение улыбающегося малыша.

Она удаляет его. Замирает на мгновение, по спине бежит холодок.

Если он видел его… тогда он знает о ребенке.

И он знает, где она.

Наклонившись над раковиной, она ополаскивает лицо водой. Шок от ледяной воды приводит ее в чувство.

Как долго это письмо пролежало во входящих – три минуты? Сейчас вторник, два часа. Разгар рабочего дня. Он вряд ли увидел письмо. Она спохватилась вовремя.

Все в порядке. Он не знает, где она.

Кейт смотрит вниз.

– Не переживай, – говорит она своему животу. – Я не подпущу его к тебе.

Снаружи все то же тревожащее затишье, что и вчера вечером. Кейт не нравятся темные, слишком низкие тучи. В них есть что-то зловещее.

Пока Кейт, закутанная в несколько слоев одежды, втискивается в машину, она успевает вспотеть. Сиденье отодвинуто в самое дальнее положение, и она еле дотягивается до руля.

Сердце бешено стучит, когда она сворачивает на шоссе А66, проезжая мимо заснеженных полей. Вдали сверкают серебряные вершины гор.

Она глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Она в безопасности. Ребенок в безопасности.

Прямо сейчас ей нужно сосредоточиться на дороге.

Она едет в дом престарелых в Бексайде – навестить Фредерика. На самом деле она сама не знает, чего ждет от этой встречи: когда она в последний раз видела его несколько месяцев назад в Ортон-холле, он уже был практически не в себе. При воспоминании об этом ее гложет чувство вины. Ей следовало рассказать об этом кому-нибудь: о мертвых насекомых повсюду, о животном запахе в комнате, в которой он жил… и о самом Фредерике. Она вздрагивает, вспоминая его глаза. Пустоту в них. Но все же. Она не может заставить себя пожалеть его.

Снова всплывают слова Вайолет.

Воспоминания об этом отравляют меня.

Кейт представляет, как он забаррикадировался в этом плесневеющем кабинете, а снаружи все кишит насекомыми, они носятся по коридорам поместья, как одна огромная сверкающая змея.

И та непонятная фраза, которую он произнес перед тем, как она ушла.

Она наконец освободила меня.

В газетной статье говорилось о тысячах и тысячах насекомых. Естественная среда обитания этих насекомых-вблизи воды, они редко оккупируют помещения. Так что это нашествие не было естественным явлением.

Ты отравил мою жизнь, я отравлю твою.

Кейт догадывается, что случилось. Но ей нужно знать наверняка.

Дом престарелых «Плющ у ворот» не совсем соответствует своему названию. Внушительные железные ворота лишены всякой зелени. И здания, даже издалека, выглядят казенно: серый камень, узкие окна.

– «Плющ у ворот», – неприветливо доносится из домофона на входе.

– Здравствуйте, – говорит Кейт. – Я… я приехала навестить родственника, Фредерика Эйрса.

– Тогда вам лучше поторопиться, – говорит голос с ноткой раздражения. – Часы посещений подходят к концу.

Ее направили в общую комнату, или, согласно табличке на двери, «комнату Скафелл»[12]. Комната оформлена в невзрачных персиковых тонах, и только пейзажи гор на стенах хоть как-то оправдывают название. Желудок Кейт сводит от комбинации запахов прогорклого масла и хлорки, к которым примешивается слабый запах мочи. Фредерик сидит в углу, в инвалидном кресле, вдали от остальных обитателей. Подойдя к нему, она понимает, что он спит: голова запрокинулась, под полупрозрачными веками подрагивают глазные яблоки.

Мелькает мысль, что, может, ей лучше просто уйти и вернуться в другой раз. Но она понимает, что другого раза может и не случиться: ребенок будет здесь уже скоро – он на пути в этот мир, тогда как Фредерик уходит из него.

Возможно, это последний шанс получить хоть какой-то ответ.

Она опускается на стул рядом с его креслом и наклоняется к нему.

– Здравствуйте, – говорит она негромко. – Фредерик?

Он медленно открывает глаза. Сперва взгляд затуманен, расфокусирован, но затем его глаза наполняются ужасом. Она трогает лацкан своего жакета, тут же вспоминая, как он отреагировал на ее брошь в прошлый раз, – но сейчас пчелка лежит в кармане. И тут до Кейт доходит. Он смотрит на ее ожерелье. На ожерелье тети Вайолет.

Фредерик отшатывается от ее стула и кричит так, что сердце Кейт замирает.

– Убирайся! – визжит он, брызгая слюной. – Тебя не должно здесь быть!

К ним бежит санитар – молодой, с яркой россыпью прыщей на щеках, персиковая униформа болтается на его тощей фигуре.

– Ну же, ну же, Фредди, старина, – говорит он. – Давай-ка вернемся к тебе в комнату.

Он вывозит инвалидное кресло в коридор, на ходу оглядываясь на Кейт.

– Что вы сделали, что он так расстроился? – бросает он ей через плечо.

– Я… ничего, – отвечает она, до сих пор ошеломленная вспышкой Фредерика.

– Постойте-ка, вы та женщина, о которой он все время говорит? Валери или что-то похожее?

– Вайолет?

– Да, точно. Послушайте, я не знаю, что между вами произошло, но с тех пор, как он здесь, он все время говорит о вас. Вы что, его внучка?

– Нет, я…

– Так вы даже не родственница. Честно говоря, мисс, думаю, вам лучше уйти. Сегодня суббота. Часы приема все равно заканчиваются в четыре.

Санитар увозит коляску, и Кейт слышит, как он успокаивает Фредерика.

– Все в порядке, старина. Ты просто немного испугался.

– Но это была она, – Кейт слышит его глубокий судорожный вздох. – Это она послала их. Она послала насекомых.

Когда Кейт выезжает из «Плюща у ворот», начинается снегопад.

Она так рассеянна, что у нее дважды глохнет мотор. К счастью, в долине почти нет машин. Оба раза, прежде чем ей удается снова завести двигатель, ее пробирает паника, и по мере того, как она поднимается от живота, через сердце к горлу, она все нарастает.

Он думает, что нашествие насекомых вызвала Вайолет.

Она вспоминает кое-что еще из того, что он сказал, когда она была в Ортон-холле. Что насекомые умерли в августе.

Как и Вайолет.

Снегопад становится сильнее: он уже такой плотный, что дорогу едва видно. Радио прерывается от помех, и Кейт прибавляет звук, чтобы услышать прогноз погоды. «Сильный снегопад… – говорит диктор. – Движение нарушено…» Сигнал пропадает.

Внутри бурлит паника. Ей не следовало выезжать из дома. Вдруг она подвергает ребенка опасности?

Она проезжает мимо леса, деревья припорошены инеем. Лес. Тот, где ей было настолько не по себе, перед этим жутким визитом в Ортон-холл. В груди бурлит страх, руль внезапно стал скользким. Она вспоминает чувство клаустрофобии от плотной стены деревьев, за которой почти не было видно света.

Кейт заставляет себя смотреть прямо вперед, на отражающую свет фар линию дороги, которая изгибается прочь от леса, исчезая в белесой дымке. Ветер ревет. Нужно включить противотуманные фары, но она с ужасом понимает, что забыла как. Пальцы скользят по рулю, затем по приборной панели, и она ненадолго отрывает взгляд от дороги. Вот. Кнопка нашлась. Она поднимает глаза обратно; яркие лучи выхватывают останки животного, разбросанные по дороге – матовый окровавленный мех, бледные конечности. Невероятно яркая кровь на фоне снега.

Кейт кричит. Теряет управление. Машина несется вперед, деревья скребут крышу, бьют лобовое стекло – шум оглушителен.

Все становится белым.

Сердце колотится в груди. Не сразу Кейт понимает, что съехала с дороги в лес, что переднее сиденье усыпано льдом вперемешку с осколками лобового стекла.

Ветер воет в зазубринах, оставшихся от лобового стекла. Кейт всю трясет. Ей так холодно.

О боже. Ребенок.

Она кладет руки на живот, мысленно умоляя свое дитя подать хоть какие-то признаки жизни.

Пожалуйста. Пошевелись. Дай знать, что ты в порядке.

Но ребенок не двигается.

Ей нужна помощь. Морщась от резкой боли в плече, она изворачивается, чтобы достать телефон с пассажирского сиденья. Пожалуйста, Господи, только бы он не сломался.

Когда она видит, что экран цел, ее охватывает облегчение. Облегчение сменяется ужасом, когда, разблокировав экран, она видит единственную полоску связи, которая мерцает пару секунд, а затем исчезает.

Вот дерьмо.

По дороге до коттеджа, должно быть, не меньше пяти миль: шоссе петляет между холмов длинными ленивыми петлями, прилично добавляя расстояние. Напрямую, через холмы, намного короче. Должно быть, не больше двух миль.

В эти часы, когда свет постепенно уходит с неба, лес кажется таким темным и густым, будто машину проглотило какое-то чудовище и теперь она застряла у него где-то между ребер. Она представляет темный позвоночник деревьев, тянущийся по земле.

Можно подождать на обочине – вдруг кто-нибудь проедет мимо. Но она вспоминает, как пусто на этой дороге: за весь обратный путь из «Плюща у ворот» ей не встретилось ни одной другой машины. И вряд ли кто-то отправится куда-то в такую метель. Она может прождать до утра. Со сломанным лобовым в машине уже ужасно холодно. Кажется, бывает, что в таких ситуациях люди замерзают насмерть?

У нее нет выбора. Если она хочет попасть домой до наступления ночи, придется идти пешком.

Она толкает дверь, задевая ветки, и задыхается от охватившего ее холода.

Она идет обратно к дороге, спотыкаясь об обледеневшие корни и застывшую грязь, на лицо сыплются снежинки. Асфальт запорошен белым. Вот и сплющенный труп того животного – теперь она видит, что это заяц. Если она не хочет рискнуть повторить его судьбу, ей придется пойти другим путем.

Кейт снова поворачивается к лесу, к шелестящим на ветру листьям.

Есть только один путь домой.

37

Альта

Прошло пять дней, и я забрала настой с чердака и процедила его. Когда я перелила настой в стеклянный сосуд, оказалось, что он чистого янтарного цвета, как воды моего ручья.

Грейс пришла еще два дня спустя, как и говорила. Я помню, что это была ясная ночь, в небе ярко светила луна. На этот раз Грейс плотно обмотала платком шею и подбородок, и только глаза сверкали из-под чепца.

Она не стала входить.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я, потому что она выглядела очень странно с наполовину закрытым, как у разбойника, лицом.

– Да, – ее голос заглушался платком. – Ты сделала средство?

– Будет больно, – сказала я, отдавая ей склянку. – Будут спазмы, пойдет кровь. А с кровью выйдет зародыш. Ты скажешь Джону, что это выкидыш?

– Я сожгу останки. Джон не должен узнать, – сказала она. – Как быстро это действует?

– Думаю, в течение нескольких часов, – сказала я. – Но я не уверена.

– Спасибо. Я приму его завтра вечером, когда он будет в пивной. Сегодня он спит беспокойно, мне нужно поскорее вернуться.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Ты… Ты дашь мне знать, что с тобой все в порядке? – спросила я. – Что это сработало?

– Я попытаюсь прийти через пару ночей, чтобы сообщить тебе.

Она быстро ушла, аккуратно открыв калитку, чтобы она не скрипнула, хотя никого не было на несколько миль вокруг.

Следующие дни и ночи я провела в полной растерянности. По вечерам я вздрагивала от малейших звуков, а потом лежала без сна, пока ночное небо не сменялось рассветом.

В среду пришла жена пекаря, Мэри Динсдейл: она порезала руку.

– Ты слышала последние новости? – спросила она, пока я смазывала ее рану медом.

У меня дрогнуло сердце. Я думала, что она расскажет мне, что Грейс умерла, но дело было просто в том, что овдовевший Мерривезер помолвлен и собирается жениться.

Следующей ночью ко мне постучались.

Это была Грейс. На этот раз ее лицо было открыто – она даже не надела чепец, и когда я подняла свечу, я вздрогнула. Кожа вокруг правого глаза опухла и воспалилась, нижняя губа была разбита. На подбородке осталось пятно крови, на воротнике – яркие брызги. На шее виднелись желтые пятна.

Я пропустила ее в дом, и она медленно опустилась за стол. Я поставила котелок с водой на огонь и принесла чистые тряпочки, чтобы промыть рану на губе и снять отек с глаза. Когда вода согрелась, я добавила в котелок молотую гвоздику и шалфей, чтобы сделать припарку. Когда все было готово, я опустилась рядом с Грейс на колени и как можно осторожнее приложила примочки к ранам.

– Грейс. Что случилось? – спросила я тихо.

– Я выпила средство вчера вечером, – сказала она, глядя в пол. – Сразу после того, как он отправился в пивную. Когда он уходит пить, он иногда возвращается рано и засыпает на кухне у огня. А иногда он остается в трактире сильно дольше, и когда приходит домой, он… не контролирует себя.

Было бы лучше, если бы он пришел домой пораньше и проспал бы до утра. Я бы была в спальне, а когда все закончилось, просто сожгла бы сорочку. У меня есть еще две, так что он может и не заметил бы. Главное было не испачкать кровью простыни.

Но он не возвращался. Совсем допоздна. Боль пришла почти сразу, и было гораздо больнее, чем я представляла. Ты должна была меня предупредить. Мне казалось, что ребенок цепляется внутри меня, словно борется с действием питья… столько боли из-за такого маленького комочка. Когда он вышел, там не было ничего похожего на ребенка или вообще на что-нибудь живое. Это был просто комок плоти, похожий на то, что продается в мясной лавке. – Грейс заплакала. – Я как раз собиралась бросить его в огонь, когда он вернулся. Я надеялась, что он слишком пьян, чтобы понять, на что он смотрит. Но нет. Я сказала ему, что потеряла ребенка – склянку я спрятала, – и он разозлился. Как я и думала. Он ударил меня, как видишь. Хотя, если сравнивать с предыдущими разами, он был почти милосерден.

Она снова рассмеялась сухим, каркающим смехом, хотя ее глаза были полны слез.

– Грейс, – сказала я. – Ты хочешь сказать, что он… он поступал с тобой еще грубее, чем сейчас?

– О, да, – сказала она. – После того, как я рожала – дважды, – но это были синие трупы вместо хорошенького резвого сыночка.

Я не могла вымолвить ни слова. Она подняла взгляд и увидела шок на моем лице.

– Когда я была беременна второй раз, я постаралась, чтобы никто этого не заметил, – сказала она. – Я потуже затягивала корсет, а когда живот вырос, старалась, чтобы меня не видел никто посторонний. На случай, если я снова рожу мертвого ребенка. Затем – после – доктор Смитсон поклялся, что никому не расскажет. Джон не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что у его жены ядовитое чрево.

– Мне так жаль, Грейс. Как бы я хотела, чтобы ты пришла ко мне. Возможно, я смогла бы помочь.

Она снова засмеялась.

– Здесь ничем не поможешь, – сказала она. – Доктор Смитсон сказал, что не может найти причину. Но как по мне, Господь не допустит, чтобы живой ребенок появился на свет в результате такого отвратительного дела.

Она отвернулась к огню.

– Поэтому я пришла к тебе, – сказала она. – Я подумала, что если это случится снова, что если и этот ребенок родится мертвым, он может убить меня.

Я не знала, что сказать. Пока она смотрела на огонь, я смотрела на нее. Теперь, когда на ней не было чепца, я заметила, что ее огненные, как маки, волосы – какими они были в нашем детстве – потемнели до каштанового.

– Мне жаль ребенка, – тихо сказала Грейс. – Он был невинен. Я старалась не допустить укрепления семени. Всякий раз, после того, как он… после того, как он был во мне, я ждала, пока он уснет, а потом вымывала его семя прочь. Но этого оказалось недостаточно.

– Это не твоя вина, – сказала я. Я знала, что эти слова ничего не значат. Но я не знала, как ее утешить. Я никогда не была с мужчиной. Священник в нашей церкви сказал, что физический союз между мужем и женой – дело праведное и святое. Но в том, что описала Грейс, не было ничего святого.

– Я больше не хочу об этом говорить, – сказала она. – Я устала. Можно мне поспать у тебя?

– Конечно, – сказала я и взяла ее руку в свою. От моего прикосновения она вздрогнула, но, словно сдавшись, слабо сжала мою руку в ответ.

Мы свернулись на моем тюфяке клубочком, как котята. Мои черные волосы и ее рыжие пряди перемешались на подушке. По ритму ее дыхания я могла судить, что она засыпает. Я впитывала ее запах – сала и молока, – как будто бы могла удержать его с собой навсегда.

Я вспомнила солнечный день из далекого детства. Мы тогда были совсем маленькими, настолько, что нам еще не разрешали далеко отходить от дома одним. Моя мама присматривала за нами, но едва она повернулась спиной, мы выскользнули из сада и пошли вдоль ручья до зеленой лужайки, пестреющей полевыми цветами. Наигравшись, мы свернулись калачиками рядышком, на мягкой траве. И там, под ласковое гудение пчел, вдыхая сладкий аромат пыльцы, мы уснули в объятиях друг дружки.

Я вспомнила синяки на коже моей подруги и по моим щекам покатились слезы.

– Грейс, – прошептала я. – Может быть и другой путь.

Я не знаю, слышала ли она, что я сказала потом, но в темноте я ощутила, как ее рука нашла мою.

Когда я проснулась, ее уже не было.

38

Вайолет

Вайолет проснулась от звука шагов. До рассвета она читала рукопись Альты Вейворд. Свеча догорела до конца, оставив на полу лужицу воска. Она чувствовала, что внутри нее что-то изменилось. Как будто ей рассказали что-то о ней самой, что она всегда знала. Воспоминания одно за другим вставали на свои места, обретая истинную форму. Тот день с пчелами. Пощелкивание хелицер Золотца у ее уха. Ощущения после первого прикосновения к перу Морг.

Ее наследие.

На кухне был Отец – с непроницаемым выражением лица и провизией. Вайолет почувствовала, что впервые в жизни она видит его ясно.

Сокровенная картина свадьбы родителей – их сияющие любовью лица, яркие лепестки цветов в воздухе – развеялась.

Он никогда не любил ее маму. Не по-настоящему.

В глубине души Вайолет всегда это знала. Но позволила себе обмануться тем, что после ее смерти он хранил мамины вещи – перо и платочек.

Но она ошиблась. Это не были нежно хранимые безутешным мужем напоминания о любимой жене. Это были трофеи. Как бивень слона, как голова горного козла… даже как чучело павлина Перси.

Ее мама была немногим лучше лисицы, которую выбросили после охоты, израненную и окровавленную.

Она вспомнила выражение отцовского лица после того случая с пчелами, когда он рассек тростью ее ладонь. Тогда она подумала, что это ярость. Но теперь она поняла. Это был страх. Он уже знал, что она дочь своей матери, и знал, на что она способна. Вот почему он спрятал ее, запретил, чтобы при ней упоминали Элизабет или Элинор. О том, кем она была на самом деле.

А кем был на самом деле он сам?

Он был убийцей.

Вайолет наблюдала, как он расставляет новые консервные банки. Было жарко, и на лбу у него выступили капельки пота. Кровяной сосуд на щеке лопнул, превратившись в красную паутинку. Он заговорил, и Вайолет увидела, как дрогнули его щеки.

– Фредерик прислал телеграмму, – сказал он. – Он согласен жениться на тебе. Ему дали неделю отпуска в сентябре. Мы устроим свадебный завтрак в Ортоне. Потом ты сможешь на какое-то время остаться. О помолвке будет объявлено в «Таймс» на следующей неделе.

Вайолет промолчала. Ее тошнило от одного его вида. Он был ее единственным живым родителем, но она была бы счастлива больше никогда не видеть его до конца своей жизни.

К счастью, сообщив новости, Отец не стал задерживаться. Он ушел, не попрощавшись. Она закрыла глаза, с облегчением услышав, как поворачивается ключ в замке.

Теперь можно подумать.

Она представила жизнь с Фредериком. Тут же вернулись воспоминания о том, что случилось в лесу, – сорванный цветок примулы, жуткая боль.

Надеюсь, ты получила удовольствие.

Она не выйдет – не может выйти – за него замуж. Возможно, ей и не придется, подумала она с отчаянием. Возможно, он погибнет на войне. Но у Вайолет было ужасное предчувствие, что он точно выживет, как таракан, прижавшийся к подножию скалы. А между тем его споры продолжат расти в ней. Мысль о том, что его плоть переплетается с ее, вызывала у нее тошноту. А затем, когда это – ребенок, хотя она отказывалась думать об этом в таких терминах, – выберется из нее в мир, Фредерик придет и заберет их обоих.

Что тогда с ней будет? Она подумала о своей матери, которая вышла замуж за человека, восхвалявшего ее черные глаза и ярко-алые губы. И оказалась в одиночестве в запертой комнате, где выцарапала свое имя на стене, чтобы осталось хоть какое-то свидетельство того, что она существовала, а потом умерла жуткой, мучительной смертью.

Вайолет не могла допустить, чтобы с ней случилось то же самое.

Конечно, единственная причина, по которой Фредерик женится на ней, – ребенок. Это его обязательство и интерес, веревка, связывающая их друг с другом. Петля, стреножившая ее изнутри.

Теперь Вайолет все было ясно. Она должна разрезать веревку.

Рукопись. Вызов регул. Регулы. То самое странное слово, которое использовал доктор Рэдклифф для ее ежемесячного кровотечения.

Сад от жары словно мерцал. Она пробиралась сквозь заросли дремлика, цветы которого оставляли пунцовые пятна на ее платье. Воздух гудел от насекомых, солнце сверкнуло на крыльях стрекозки-красотки. Вайолет улыбнулась, вспомнив слова из маминого письма.

Стены выкрашены желтым, как цветки пижмы.

Она словно взяла Вайолет за руку, из могилы, чтобы указать ей путь.

Вайолет нашла нужное растение под платаном: оно пестрело желтыми цветочками – соцветия крошечных почек, собранных вместе, как кладка яиц у жуков.

Средство сработало для Грейс. Значит, сработает и для нее.

39

Кейт

Кейт накидывает капюшон на голову и заходит в лес. Здесь ветер тише: деревья обступают стеной, защищая от стихии.

Но она все еще дрожит, видит белые облачка своего учащенного страхом дыхания.

Тишина нервирует ее. Она слышит только метель. Внезапно ей страстно хочется увидеть сову или малиновку – да хотя бы трепыханье мотылька. Что-нибудь кроме этого белого замершего мира.

Вокруг вьются снежинки, плюхаясь ледяными кляксами на незащищенную кожу. Кейт жалеет, что у нее нет перчаток. Чтобы защитить руки, она натягивает на них рукава джемпера, а нос и рот оборачивает шарфом. Глаза слезятся от холода.

Подошва одного из ее ботинок треснута – это старые ботинки тети Вайолет, она все собиралась их починить, а теперь снег забивается внутрь, и нога промокает.

Она пробирается по лесу, стараясь не думать о ребенке, о том, что внутри живота – тишина. Ей нужно добраться до деревни. Ей нужна помощь.

Спустя некоторое время все деревья становятся похожими друг на друга, ветки дрожат, будто губы, подведенные снегом. Она уже не уверена, что идет в нужном направлении. Лесенка розовой плесени на том стволе выглядит ужасно знакомой, и ее охватывает страх, что она здесь уже проходила.

Неужели она ходит по кругу? Ужасные образы пролетают у нее перед глазами: ее скорчившееся на земле тело, едва различимое под снежным покрывалом. Застывший внутри нее ребенок, крошечные косточки, затвердевшие в ее утробе. Она спотыкается о корень и вскрикивает, ее голос поглощает ветер.

Что-то отзывается на крик.

Поначалу ей кажется, что она спит наяву, как путник в пустыне, который обманывается миражом.

Но затем звук повторяется. Ей откликается птица.

На самом деле.

Она поднимает взгляд и, тяжело дыша, всматривается в кроны деревьев. Что-то блестит. Влажный глаз. Иссиня-черные перья в белую крапинку.

Ворона.

Мелькнувшая было паника тут же сходит на нет.

Потому что по ту сторону страха есть кое-что еще, и оно ближе, чем когда-либо. То самое странное тепло, которое она почувствовала в саду тети Вайолет, когда из земли к ней поползли насекомые. Оно пробивается сквозь панику как сквозь стену, чтобы найти этот свет, эту искру внутри себя.

Оно разливается по ее венам, гудит в крови. Ее нервы – в ушных каналах, в подушечках пальцев, даже на поверхности языка – пульсируют и сияют.

Знание приходит из самых глубин, где давным-давно она его спрятала от самой себя и похоронила.

Если она хочет выжить, нужно держаться вороны.

Через некоторое время она видит впереди серую пелену и чувствует ветер в лицо. Лес похож на туннель, думает она. Туннель из деревьев. И она подходит к его концу.

Впереди мелькает просвет. А за ним она видит очертание холма, похожего на припорошенный снегом меховой загривок огромного животного. Оно припало к земле и выжидает.

У нее получилось. Она нашла выход из леса.

На холме Кейт настолько открыта стихиям, что сейчас предпочла бы душащую тесноту леса. Оглушающий ветер хлещет ее по лицу. Губы и нос горят от холода.

Ворона все еще там. Выписывает над ней иссиня-черные петли. За ревом ветра в ушах Кейт едва слышит ее карканье.

На гребне холма она видит, как внизу мерцает оранжевым деревня. Идти под горку легче: теперь склон укрывает ее от ветра. Руки и лицо у нее саднят, на пятке пульсирует мозоль. Но снег мягко ложится на лицо. И она почти дошла до коттеджа. Она почти дома.

Она смотрит вверх. Тучи разошлись, обнажив вечернее небо в россыпи ярких звезд. Она провожает взглядом ворону и больше не чувствует страха – вместо этого она поражена красотой ее полета, серебристым отблеском на ее крыльях.

Она боялась ворон с того дня, как погиб отец. С тех пор, как увидела взмахи черных бархатных крыльев в летнем небе.

С того дня, как она стала чудовищем.

Но она не чудовище и никогда им не была. Она была всего лишь девятилетним ребенком, и в ее сердце не было ничего, кроме любви и любопытства. К стаям птиц в небе, к розовым кольцам дождевых червей на земле, к пчелам, гудящим целое лето. Она тянется к карману, нащупывая пчелку, и у нее сдавливает горло. Она вынимает брошь, поднимает ее к ночному небу, и та светится, будто еще одна звездочка. Почти как до аварии.

Она вспоминает силу, с которой Отец вытолкнул ее из-под колес. Его последнее прикосновение. Он умер за нее, точно так же, как и она готова умереть ради своего ребенка. Жгучие слезы льются из глаз. Она сама не знает, по ком плачет – то ли по той маленькой девочке, у которой на глазах умер папа, то ли по той женщине, что двадцать лет винила себя в его смерти.

– Он умер не из-за меня, – говорит она вслух, впервые признавая эту истину. – Это был несчастный случай.

Сделав последний круг, ворона исчезает вдалеке; до Кейт доносится прощальное «кар».

– Малышка в порядке, – говорит доктор Коллинз и искренне, от души улыбается. Она приложила стетоскоп к животу Кейт и внимательно слушает.

– Вы уверены? – спрашивает Кейт. За все это время – с момента аварии и до того, как Кейт, шатаясь и дрожа от холода, вошла в кабинет врача – она не почувствовала шевелений. Ужасная картина снова встает перед глазами – ее замерзшая в утробе девочка, крошечные пальчики, сжатые в кулачки.

– Вот, послушайте, – говорит доктор, передавая ей стетоскоп.

И она слышит, как бьется сердце ее малышки. Ее охватывает облегчение, слезы щиплют глаза.

– Как я и говорила, – улыбается доктор Коллинз, – боевая девочка.

– Ты уверена, что справишься до приезда мамы? – Эмили уже собралась уходить, но медлит. Ее муж, Майк, уже сигналит из машины.

Сегодня ослепительный день; заснеженные изгороди сверкают на солнце. Кейт наблюдает, как свиристель выискивает ягодки рябины, как дрожит ее хохолок. К ней присоединяется ее пара, и они принимаются выводить трели. В небе выписывают пируэты скворцы.

– Так точно. Спасибо вам огромное за все.

Эмили забила холодильник всякой всячиной, которая только может понадобиться – полуфабрикатами, хлебом и молоком. Она привезла подгузники и надувной матрас для мамы Кейт. Они с мужем даже организовали буксировку ее машины в мастерскую в Бексайде. Кейт не знает, как их благодарить.

– Ну, ладно, просто дай мне знать сразу, как будут новости! Почувствуешь даже намек на схватки – я хочу знать об этом немедленно!

Эмили садится в машину, машет рукой на прощание; в этот момент Кейт больно за свою подругу – она вспоминает, что сказала ей Эмили у костра в Ночь Гая Фокса.

Когда – то у меня был ребенок.

Кейт до сих пор не верится, что для нее – для них – все обошлось без последствий. С самого дня аварии она ждет тревожных признаков: боли в животе, пятен крови на нижнем белье. Но все прекрасно: малышка снова шевелится, крутится и пинается. Вечерами Кейт, не переставая удивляться, наблюдает, как то тут, то там у нее из живота выпирает крошечная ручка или ножка.

Скоро Кейт возьмет своего ребенка на руки – она воспринимает этот факт не иначе как чудо. Интересно, какой у нее будет цвет глаз, когда сменится голубой, как у всех новорожденных? Как она будет пахнуть?

Мама прилетает завтра. В Лондоне она сядет в поезд, а потом арендует машину, чтобы можно было добраться до больницы, когда придет время.

Это последний день, когда она сама по себе. Она бродит по коттеджу, бесцельно прикасаясь к поверхностям, перекладывая вещи с места на место, гадая, что скажет обо всем этом мама. О картинках насекомых, о сколопендре за стеклом. О том, как она обустроила в спальне уголок для малышки: подержанная кроватка, старые шали Вайолет вместо покрывал. Мобиль, сделанный своими руками из листьев и перьев, с блестящей брошью-пчелкой в качестве центрального элемента.

И о самой Кейт – с остриженными волосами, в странных нарядах, которые она подбирает из тетиного гардероба. Сегодня она накинула на плечи ту самую, расшитую бисером тунику: бусины переливаются, напоминая о встрече с тетей Вайолет. Туника помогает ей почувствовать готовность к появлению дочери. Готовность защитить ее любой ценой. Она будет сильной, такой же, как была тетя Вайолет.

«Ты так сильно на нее похожа, – сказала Эмили. – У тебя ее дух».

Кейт трогает букву «В» на свисающем с шеи медальоне. Она думает о насекомых, которые потянулись к ней в саду тети Вайолет. О птицах, слетающихся к коттеджу со времени ее приезда, будто бы поприветствовать ее. Даже сейчас со стороны платана доносится хриплое карканье – вороны сгрудились на заснеженных ветвях, черной массой на белом. Кейт вспоминает, как пробиралась по лесу. Как гудела ее кровь, как ворона привела ее домой.

И еще вспоминает о том, что слышала про Вайолет: про ее бесстрашие, про любовь к насекомым и другим существам. Про нашествие насекомых на Ортон-холл.

И про Альту Вейворд, которую судили за колдовство. Кейт так и не знает о том, что с ней сталось – казнили ли ее, где она похоронена. Но она оставляет у креста под платаном веточки омелы и плюща. На всякий случай.

Вечером, как раз когда Кейт разогревает оставленный Эмили домашний томатный суп, звонит телефон. Она спешит снять трубку – это может быть мама или Эмили. Или звонит кто-то из врачей, справиться о ее самочувствии.

– Алло?

Пару мгновений в трубке молчат, и Кейт слышит только стук собственного сердца. А затем она слышит голос. Тот, что хотела бы забыть навсегда.

– Я нашел тебя.

Саймон.

40

Альта

Грейс больше не приходила ко мне. Я видела ее издалека – в церкви, где рядом с ней сидел муж; когда они выходили, он так крепко держал ее за руку, как будто вел на привязи. Ее лицо, полускрытое чепцом, ничего не выражало, и если она и чувствовала мой взгляд, то не поднимала глаз. Но, по крайней мере, я знала, что она жива.

Зима незаметно сменилась весной, и я считала дни до кануна Праздника мая – я думала, что на празднике у меня будет возможность поговорить с Грейс.

Когда мама была жива, мы отмечали канун Праздника мая по-своему и не ходили на деревенский костер. Последние дни апреля мы проводили, собирая мох с берегов ручья, и делали из него мягкую зеленую подстилку у порога, чтобы на ней танцевали феи. Потом мы разводили свой небольшой костер и сжигали на этом жертвенном огне хлеб и сыр – ради благословения полей.

Как-то в детстве я спросила маму, почему мы не празднуем вместе с деревенскими, ведь на празднике были музыка, танцы и пиршество вокруг огромного костра на деревенской лужайке.

– Канун Праздника мая – языческий праздник, – ответила мама. – Не христианский.

– Но ведь все в деревне празднуют, – возразила я. – И все они христиане, разве нет?

– Им не нужно быть такими осторожными, как нам, – сказала она.

– А почему нам надо быть осторожными? – спросила я.

– Мы не похожи на них.

После того как мама умерла, я продолжила соблюдать наши маленькие традиции. Но это был первый большой праздник в деревне с самой зимы, и я гадала, будет ли на нем Грейс. Мне нужно было знать, все ли у нее хорошо.

Уже от самого дома я чувствовала запах костра. Оранжевое зарево тоже было видно издалека. Когда я пришла на лужайку, деревенские водили хороводы вокруг костра; при каждом подношении из огня вздымался столп искр. Вовсю гудели дрова, звучали песни – ночь была шумной.

В воздухе висел одуряющий запах эля, и многие выглядели пьяными; их глаза скользили по мне, когда я подходила к костру. Я искала Грейс, но не могла найти ни ее, ни ее мужа. Адам Бейнбридж, сын мясника, схватил меня за руку и втянул в пляску. Мы кружились и кружились, пока все не слилось в сплошное оранжево-черное пятно. Я начала растворяться в танце, наслаждаться теснотой и жаром тел вокруг, чувствовать себя частью чего-то большего.

И тут я увидела ее. Одиноко стоящую девушку, с танцующими отблесками огня на ее теле. Она была одета только в сорочку, а бедра были черны от крови. В темноте не было видно ни лица, ни даже цвета волос, но это была Грейс – я точно это знала.

Я протолкнулась сквозь кольцо тел.

– Грейс? – позвала я ее.

Но я опоздала. Ее уже не было.

Я обернулась на танцующих. И поняла, что ее никто не видел.

Я почувствовала, что мои глаза увлажнились – то ли от дыма, то ли от набежавших слез. Я захотела вернуться домой. Направившись в сторону коттеджа, я услышала шаги позади себя. Я повернулась и обнаружила Адама Бейнбриджа, вместе с которым плясала вокруг костра.

– Куда же ты? – спросил он.

– Домой, – ответила я. – Я не слишком люблю праздники. Спокойной ночи.

– Не все в это верят, Альта, – мягко сказал он. – Тебе не обязательно прятаться ото всех.

– Верят во что? – спросила я.

– В то, что говорят о тебе и твоей матери.

Не в силах ничего ответить от стыда, я поспешила прочь. Прочь и от света костра – в темноте, скрывшей меня от глаз деревенских, мне сразу стало легче. Я шла, вслушиваясь в звучание ночи – уханье совы, шуршание мыши и полевок, – и мое дыхание постепенно успокаивалось. Было достаточно светло – путь освещала полная луна, как той ночью, когда ко мне пришла Грейс.

Грейс. Я знала, что на самом деле ее не было там, у костра.

– Зрение – чудная вещь, – говорила мама. – Иногда оно показывает нам то, на что смотрят глаза. Но иногда оно показывает нам то, что уже случилось, или то, что еще только предстоит.

Ночью я почти не спала, и как только небо немного посветлело, я встала и оделась. Я направилась прямо к ферме Милбернов, и к тому времени, как я добралась до нее, над долиной разгорался рассвет, окрасив холм розовым светом.

Чтобы меня никто не заметил, я остановилась у дубов, за которыми начиналась ферма – в том же месте, где мама несколько лет назад отпустила свою ворону. Оттуда мне было видно фермерский домик, но не очень хорошо: небольшой холм частично скрывал его. Мне нужно было забраться повыше.

Я заткнула юбки за пояс и принялась карабкаться на самый высокий дуб – огромное дерево с перекрученным стволом устремлялось прямо в небо, как будто желая дотянуться до Бога. В последний раз я лазила по деревьям в детстве – вместе с Грейс, но руки и ноги помнили, как нащупывать узлы на ветках и опору в изгибах ствола. Я взобралась настолько высоко, что четко видела гладкие силуэты ворон на ветках; тогда я остановилась. Интересно, была ли среди них и мамина ворона? Я поискала взглядом белые отметины среди черного оперения, но не нашла их.

С этой высоты было прекрасно видно и хозяйский дом, и хлев около него. Я видела, как Джон вышел из дома и открыл хлев, как коровы двинулись к полю. Я насчитала двадцать – гораздо больше, чем на соседних фермах, насколько я знала. Думаю, часть из них принадлежала Меткалфам и присоединилась как приданое Грейс. Интересно, стал бы бить Джон хоть одну из своих коров так же, как свою жену?

Немного погодя показалась Грейс – она вынесла из дома кадку с водой и белье. Я почувствовала, как меня охватывает облегчение. Она была жива. Я смотрела, как она присела на корточки и стала стирать белье, а потом развесила его на веревке, натянутой между домом и хлевом. Белое исподнее светилось золотом под только что вставшим солнцем. Может быть, она отстирывала кровь?

Я видела, как Джон пересек поле и подошел к Грейс. Она обернулась к нему и сразу же отвела взгляд, и что-то в том, как было напряжено ее тело, заставило меня вспомнить собаку, которая ждет, что хозяин ее сейчас ударит. Я видела, как он что-то сказал ей, и они вместе пошли в дом, она – с опущенной головой.

Я посидела на дереве, наблюдая за домом еще немного, но никто из них так и не вышел. Становилось все светлее и жарче. Я спустилась с дерева, ведь кто-то из деревенских мог пройти мимо, посмотреть наверх и увидеть меня.

Придя домой, я попыталась понять, что значило то видение у костра. В нем было так много крови, чернотой разверзшейся между бедрами Грейс. Может быть, у Грейс снова был выкидыш? Или она все еще беременна? Я вспомнила, что она сказала мне: «Если и этот ребенок родится мертвым, он может убить меня».

За маем пришел июнь, дни стали длиннее. Солнце сияло в небе почти круглые сутки, так что я засыпала и просыпалась при дневном свете. Но и днем, за ежедневными хлопотами, и ночью, устраиваясь спать, я думала о Грейс. Они с Джоном приходили на службу, но после, пока Джон беседовал с другими жителями, Грейс стояла с опущенными глазами. Я гадала, о чем она думает, все ли у нее в порядке.

Я не могла послать ей записку – Грейс не смогла бы прочитать ее, она не знала букв. Я думала снова сходить до фермы Милбернов, хотя и не знала, зачем именно, – но я слишком опасалась, что меня заметят: ночи были такие короткие. Я не могла даже поинтересоваться, как дела у жены Джона Милберна, у деревенских, приходивших ко мне за средствами против сенной лихорадки и укусов мошек. Все в Кроус-Бек прекрасно знали, что мы давно перестали общаться. Если бы я сейчас спросила о ней, это вызвало бы множество ненужных вопросов. Кто-то мог догадаться, что она обращалась ко мне за помощью. А я не желала давать ее мужу еще одной причины побить ее.

Ее муж. Я не знала, что можно так сильно ненавидеть человека. Мама учила меня, что каждый человек заслуживает любви, но я не буду отрицать, что уже тогда была бы счастлива видеть Грейс вдовой.

Я со стыдом вспоминала свои мысли на свадьбе Грейс и Джона – о том, как хорошо они смотрятся вместе. Как мало я тогда понимала.

Я думала, что хорошо разбираюсь в людях только потому, что знала, как забинтовать раны и сбить лихорадку. Но я ничего не знала о том, что происходит между мужем и женой, о том, что заставляет женщину забеременеть. Я знала о мужчинах только то, что рассказывала мне мама. Ребенком я всегда удивлялась, когда какой-нибудь мужчина приходил к матери лечиться. Удивлялась большому росту, низкому голосу, мясистым рукам. Исходившему от него запаху. Пота и силы.

Листья потемнели и начали опадать. Воздух снова стал бодрящим. Однажды, отправившись на рынок за мясом и хлебом, я увидела у прилавка со свиными потрохами женщину, из-под чепца которой выбивались рыжие завитки. Грейс.

Я не могла подойти к ней посреди площади, у всех на глазах. Я отошла подальше, пока Адам Бейнбридж завернул ей два свиных сердца и положил их в домотканую сумку, свисавшую с ее плеча. Я купила хлеб, краем глаза наблюдая за Грейс. Затем она двинулась по дороге в направлении фермы мужа, а я пошла за ней следом, держась в нескольких шагах позади. Деревья по обеим сторонам дороги без листьев выглядели сурово; намокшие после ежедневных дождей листья под ногами отсвечивали красным. Грейс поплотней закуталась в шаль.

Я начала было думать, что Грейс не слышит моих шагов, потому что она ни разу не обернулась. Но когда впереди меж деревьев уже показался дом Милбернов, она обернулась.

– Зачем ты за мной идешь? – Из-под чепца выбилось еще больше рыжих прядок, и на их фоне ее лицо выглядело бледным, как молоко.

– Я шесть лун видела тебя только издалека, – ответила я. – Я увидела тебя на рынке и… Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Здесь никого нет, можно говорить свободно.

Услышав мой ответ, она рассмеялась, но смех не затронул глаза.

– Я в порядке, – сказала она.

– Ты не…

– Я не была тяжела снова, если это то, о чем ты хотела узнать. Несмотря на старания Джона.

Ее взгляд помрачнел. Я подошла к ней поближе, чтобы посмотреть, нет ли на ее лице синяков, как раньше.

– Ты ничего не увидишь, – сказала она, будто прочитав мои мысли. – С того времени как… Мэри Динсдейл поинтересовалась в церкви, почему у меня разбита губа. Теперь он осторожничает и не бьет меня по лицу.

– Ты думала о том, что я сказала тебе той ночью? – спросила я. Грейс ответила не сразу. Когда она заговорила, то смотрела не на меня, а на небо.

– Мужчина в самом расцвете сил и с таким здоровьем, как у Джона, не может просто так упасть и умереть, Альта, – сказала она. – Доктор Смитсон сразу распознает яд. Болиголов, белладонна – они поймут, что ты была причастна. Никто в деревне не разбирается в травах лучше тебя. Они повесят тебя. Повесят нас обеих. Мне все равно, буду я жить или умру, но я не хочу, чтобы на моей совести была смерть другого человека. Даже твоя.

С последними словами Грейс повернулась, чтобы уйти.

– Постой, – сказала я. – Пожалуйста. Мне невыносимо знать, что ты страдаешь… Я могу что-нибудь придумать, какой-нибудь способ, чтобы меня не раскрыли…

– Я больше не хочу говорить об этом, – бросила она через плечо. – Иди домой, Альта. И держись подальше от меня.

Я не пошла домой сразу, как она просила. Я стояла и смотрела, как ее невысокая фигура исчезает за деревьями. Немного погодя над домом Милбернов появилось облачко дыма. Я вздрогнула. Похолодало; на лицо и шею начали падать ледяные капли дождя. Тогда я пошла, и шла, пока не добралась до дуба, на который тогда забралась, чтобы понаблюдать за их домом. На этот раз я не стала забираться на него. На верхних ветвях, будто часовые, сидели вороны, и их хриплые крики, полные боли, вполне могли быть моими собственными.

41

Вайолет

Пять дней. Вайолет переживала, что могла ошибиться, считая, сколько раз солнце садится и снова встает. В этом доме время текло по собственным правилам. Здесь не было зовущего ужинать гонга, не было мисс Пул, требующей просклонять десять французских глаголов за десять минут. Большую часть дня Вайолет проводила в саду, слушая птиц и насекомых, пока солнце не красило в красный листья растений.

Она представляла, что уже почти свободна.

Почти.

Ночью она спала, крепко сжимая в руке перо Морг, и ей снилась мама.

Мама. Элизабет Вейворд. Вот от кого Вайолет досталось второе имя. Ее наследие. Она шептала ее имя вслух, как заклинание. Так она чувствовала себя сильнее, набиралась храбрости для того, что собиралась сделать.

На пятый день ветер ревел и задувал во все щели, раскачивая ветки платана; казалось, что листья пляшут.

Вайолет процедила настой на кухне. С помощью двух пустых консервных банок она отделила золотистую жидкость от вымокших лепестков, пахнувших гнилью. Приготовившись и разобрав постель, Вайолет выпила настой. Он был густым и едким и обжег ей горло. На глазах выступили слезы. Она легла, и, слушая ветер, сотрясающий стены коттеджа, стала ждать, когда придет боль.

Постепенно низ живота начало тянуть. Сперва это было похоже на спазмы, что начинались вместе с ее ежемесячным проклятием – тупая, пульсирующая боль, – но вскоре боль стала интенсивнее. Как если бы что-то тянуло и перекручивало ее внутренности по своему усмотрению. Вайолет пыталась обнаружить ритм, чтобы дышать в соответствии с ним, как будто плывет в лодке по бушующему морю, но это было бесполезно. Боль стала нестерпимой. Окно заскрежетало, и Вайолет услышала, как сломалась от удара по крыше ветка. Натиск внутри усилился, что-то надорвалось, а затем хлынул поток.

Удивительно, что такой яркий цвет мог возникнуть из ее собственного тела. Она подумала, что это какая-то магия. Кровь все бежала: ноги уже были липкими. Она закрыла глаза, взмыв на гребень этой волны. А затем полетела вниз.

42

Кейт

Сердце колотится и трепещет, как пойманный мотылек.

Он не мог найти ее. Это невозможно.

Если только не…

Электронная почта.

Телефон светится от входящих сообщений. Они приходят одно за другим.

Скоро увидимся.

Очень скоро.

Она застыла на месте: внутри зияет черная дыра, поглощающая способность двигаться, думать… затем она чувствует, как пинается ее малышка.

Все становится гиперреальным: за окном солнце садится на снег, окрашивая сад в красный; на платане кричат вороны. Кровь бежит по венам. Все ее чувства обострились.

Она быстро задергивает занавески, запирает двери, лихорадочно соображая, что делать дальше. Занавески и замки, конечно, не помогут, Саймон просто выбьет окно. Если бы только у нее была машина. Без нее она в ловушке – словно трепыхающееся насекомое в паутине.

Можно позвонить в полицию или Эмили. Попросить ее приехать и забрать Кейт. Но Эмили может не успеть… Сегодня воскресенье, это значит, она дома, на ферме, а оттуда час езды…

Чердак. Кейт нужно спрятаться. Она прижимает ладонь ко лбу, пытаясь сообразить, что взять с собой. Схватив бутылку с водой и немного фруктов, она засовывает их в сумку. Телефон туда же, чтобы можно было позвонить в полицию. Свечи и спички, чтобы не пользоваться фонариком телефона и не тратить батарею.

Она отпирает заднюю дверь, чтобы взять лестницу, которая стоит у задней стены, припорошенная снегом. Она пытается поднять ее, шатаясь от тяжести; на висках выступают капельки пота.

Кейт переваливает лестницу набок и затаскивает в дом. Лестница тяжелая и вся в паутине: на одной из ржавых перекладин покачивается паук. Крякнув от натуги, Кейт устанавливает ее под люком и поспешно взбирается наверх; ладони скользят по перекладинам.

Поднявшись до конца, Кейт вглядывается в темную бездну чердака. Люк такой маленький – в последний раз она поднималась сюда несколько месяцев назад. Она вообще пролезет сюда со своим беременным животом?

Ее гложут сомнения. Но попытаться нужно. Больше ей прятаться негде.

Сначала она пытается залезть на чердак так же, как раньше, но руки у нее не такие сильные, чтобы подтянуть раздавшееся тело. Тогда она меняет положение, пытаясь залезть спиной вперед. Кейт боится, что лестница сейчас упадет – так она дребезжит под ее весом. Кейт пролезает внутрь, задохнувшись от резкой боли в ладони.

Она порезалась. Но все-таки она здесь, на чердаке.

Пульс начинает выравниваться. Но нет: скрип гравия под шинами. Кейт застывает, сердце скачет как бешеное, ладони влажнеют от крови и пота. Стук в дверь.

Господи, сначала нужно было позвонить Эмили. Или вообще надо было уехать с ней. Саймон никогда бы не нашел ее там.

– Кейт? – Она слышит его голос, и сердце ухает вниз. – Я знаю, ты там. Я просто хочу поговорить. Пожалуйста, впусти меня.

Дребезжит дверная ручка, и Кейт слышит, как скрипит старое дерево, когда Саймон всем своим весом наваливается на дверь.

Дверь. Она забыла запереть заднюю дверь, когда тащила лестницу.

Она должна спрятаться. Но, черт, лестница. Как только он зайдет, он увидит ее, прямо посреди коридора, будто стрелку, указывающую: «Вот тут она и спряталась». Почему она не подумала об этом? Идиотка. В груди зарождается паника, угрожая захлестнуть ее с головой. Закрыв глаза, Кейт заставляет себя дышать: вдох-выдох, как можно медленней…

Думай. Думай. Она открывает глаза. Он стучит снова, на этот раз громче, одновременно пытаясь выбить дверь. Она должна втащить лестницу на чердак. Других вариантов нет. Кейт включает фонарик на телефоне. Позади нее стоит старое бюро. Молясь, чтобы Саймон ничего не услышал, она цепляется одной ногой за бюро – оно будет ее якорем, – затем ложится на бок и, свешиваясь вниз, тянется за лестницей.

Кровь тут же приливает к голове, бьется волнами, как море. Кейт хватает лестницу и, морщась от боли в руке, тянет ее на себя. Давай, Кейт. Давай же. Вот на чердаке уже половина лестницы. Слава богу, что здесь так много места. Она отползает как можно дальше вглубь чердака и тянет лестницу изо всех сил. Ей слышно, как снаружи ходит Саймон, время от времени останавливаясь. Она представляет, как он заглядывает в окна, пытаясь разглядеть, где она.

Сколько секунд у нее есть, прежде чем он доберется до задней части дома и обнаружит другую дверь? Пять; или десять, если повезет. Руки у нее горят, но раздается скрежет – она наконец втащила лестницу внутрь. Кейт успевает захлопнуть люк как раз в тот момент, когда распахивается задняя дверь.

43

Вайолет

Вайолет сидела на своем буке, глядя на долину. Далеко внизу золотой ниткой сверкал ручей. Она видела лес, словно синяк на земле. Затем ее подхватил воздух. Она летела – прочь, все дальше и дальше.

Сновидение померкло, Вайолет плавно скользнула в свое сознание. Ветер стих до слабого посвистывания. Одеяла пропитались кровью.

Она стала сниться мне-уже выросшая темноволосая красавица, но одинокая и истекающая кровью в нашем коттедже.

Это и была та самая судьба, которую предвидела ее мать. Та самая судьба, которую она так хотела изменить, и все сделала ради этого – даже отдала свою жизнь. И все напрасно.

Свеча еще горела, дрожащим голубым огоньком. Вайолет было холодно, очень холодно.

Она подняла свечу и откинула покрывало.

Сработало.

Больше внутри нее ничего не осталось от Фредерика. Она свободна.

Ей потребовалось много времени, чтобы встать. Ноги подкашивались, а комната расплывалась перед глазами. Вайолет так устала. Она подумала, что, наверное, лучше лечь обратно и поспать. Закрыть глаза и снова оказаться на своем буке, почувствовать на лице солнце и ветер. Но эта штука, эта штука, которая появилась от Фредерика… Вайолет нужно избавиться от нее.

По стеночке она добралась до кухни. Ей было нужно попить и поесть. Трясущимися руками она набрала воду из ведра и выпила ее. Потребовалась целая вечность, чтобы открыть одну из консервных банок с ветчиной. В этот момент рука соскользнула, и металл прорезал ладонь; побежал ручеек яркой крови. В голове зашумело, и она тяжело села за стол. Кровь на ночной рубашке уже начала засыхать и темнеть, превращаясь в коричневые разводы, как на карте.

Ветчина влажно белела в банке. Она напомнила ей о спорах. Вайолет отпихнула банку. Ветер снова разгулялся, и некоторое время она сидела, прислушиваясь. У ветра был странный высокий тон, почти как у человеческого голоса. «Вайолет, – казалось, говорил он. – Вайолет».

44

Кейт

Кейт прикладывает руку ко рту, зализывая кровь.

Внизу скрипят половицы – это Саймон обходит коттедж.

– Кейт? – зовет он. – Я знаю, ты здесь. Давай, Кейт, тебе от меня не спрятаться.

Ей слышно, как он открывает шкафы и снова захлопывает их. С кухни доносится звук разбившегося фарфора. Саймон громко выругивается.

Она слышит, как со щелчком открывается задняя дверь. Он снова ищет ее в саду. Пользуясь возможностью, Кейт дрожащими пальцами зажигает свечи. В оранжевых отблесках пламени проступают очертания чердака. Бюро. Полки со стеклянными банками, в которых законсервированы насекомые. В окружении вещей тети Вайолет Кейт чувствует себя хоть немного, но сильнее.

Ей нужно дозвониться до полиции. Она достает телефон и набирает 999, прислушиваясь, не возвращается ли Саймон. Связь на чердаке плохая, и звонок обрывается после первого гудка.

Тихо ругаясь, она пробует снова.

– Экстренная помощь, какая служба вам нужна?

Кейт открывает рот, чтобы ответить. Она снова слышит щелчок задней двери.

– Алло? Какая служба вам нужна?

Теперь шаги уже в коридоре. Вот они остановились. Она прерывает звонок. Снизу не доносится ни звука, ей слышно только биение собственного сердца. Кейт думает, что Саймон, должно быть, прямо под ней. Она судорожно глотает воздух. Что, если он слышит ее?

Должно быть, он смотрит на люк. Гадает, куда он ведет. Гадает, не ведет ли он к ней. Слезы застилают глаза, когда она вспоминает каждый раз, когда он бил ее. Она трогает шрам на руке. Она потеряла столько лет. Шесть лет она пресмыкалась перед ним, позволяла ему называть себя бесполезной, глупой. Ничтожной. Страх сменяется горячей вспышкой ярости.

Он больше не причинит ей боль. Не причинит. Она ему не позволит.

И она не позволит ему даже приблизиться к своему ребенку.

Шаги возобновляются. Судя по звукам, он идет в гостиную. Слабый скрип – это он устраивается на диване. Она рисует в воображении эту картину: он сидит, уставившись в окно, и ждет, когда она вернется домой.

Медленно и осторожно Кейт изменяет положение тела. Она смотрит на экран: одна полоска, и та мерцает. Ей нужно позвать на помощь – надо было набрать 999 сразу, как только она получила сообщения, но в тот момент она плохо соображала из-за паники и необходимости спрятаться. А сейчас слишком поздно звонить. Саймон услышит и поймет, где она прячется.

Вытерев кровь о штаны, Кейт быстро набивает сообщение для Эмили.

Пожалуйста позвони в полицию. Агрессивный бывший парень в коттедже. Прячусь на чердаке.

Кейт затаила дыхание.

Сообщение не доставлено.

Она пытается повторить отправку, но снова и снова высвечивается это холодное безликое предложение.

Придется рассчитывать только на себя.

Должно же быть на чердаке что-то, что можно использовать, чтобы защититься. Что-то, что можно использовать как оружие. Если бы она догадалась захватить из гостиной кочергу.

Она поднимает свечу и оглядывается в поисках какого-нибудь ломика, клюшки… хоть чего-нибудь.

Свет падает на бюро, выхватывая из темноты золотистые ручки.

Кейт замечает кое-что, чего не видела раньше.

Она подползает к бюро, как можно медленнее и осторожнее, стараясь дышать как можно тише.

На ручке запертого ящика выгравирована буква «В».

Она вытаскивает из-под рубашки ожерелье и снимает его. Гравировка та же самая.

Кейт ощупывает кулон. В нижней части есть крошечная, едва заметная выпуклость. Затаив дыхание, она нажимает на нее. Ничего не происходит.

Она нажимает снова.

На этот раз кулон со щелчком открывается. Это вовсе не кулон. Это медальон. Внутри скрученный листок бумаги. Она осторожно достает его, и под ним обнаруживается маленький золотой ключик.

Бумага выглядит белой и свежей, как будто листок поместили в медальон недавно. С колотящимся сердцем Кейт разворачивает его.

Почерк изменился: стал более четким, элегантным, но тонкие плотные завитки из записки, найденной в «Братьях Гримм», легко узнаются.

Тетя Вайолет.

Надеюсь, она сможет помочь тебе, как помогла мне. Все, что написано. Никакого намека на то, кто такая эта загадочная «она». Но осторожно поворачивая ключ в замке, Кейт думает, что уже знает.

Она вытягивает ящик буквально по миллиметру, с ужасом представляя, что будет, если он скрипнет и выдаст Саймону ее убежище. Она почти не дышит, пока вытаскивает ящик настолько, что уже может заглянуть внутрь.

Книга

Она вынимает ее из ящика, вдыхая немного затхлый запах старинной вещи. Когда она берет книгу в руки, по крыше стучат первые капли дождя.

Кожаная обложка, мягкая и потертая. И очень старая на вид. Ей не одна сотня лет.

Кейт открывает книгу. Бумага – нет, это не бумага, теперь она понимает, что это пергамент – очень тонкий. Почти прозрачный, как крылья у насекомых.

Буквы корявые, чернила выцвели, так что с ходу не разобрать, что написано. Кейт подносит свечу ближе, и слова складываются. Когда она прочитывает первую строчку, сердце начинает биться быстрее.

«Десять дней они держали меня там…»

45

Альта

Вчера я ничего не написала. Я приготовила пергамент и чернила, но слова так и не пришли ко мне.

Ночью мне приснилась мама, то, что она сказала, умирая. Потом мне приснилось, что я снова в темнице Ланкастера и надо мной нависла тень смерти. Когда я мирно проснулась в своей постели под утреннее пение птиц, я была готова расплакаться от облегчения. И вот, закутавшись в шаль, я села писать дальше.

Чтобы рассказать эту историю, как она есть, я должна доверить бумаге некоторые вещи; и мама не одобрила бы, что я это сделала. Вещи, о которых она предупреждала не говорить ни с кем, потому что это может грозить нам разоблачением. Я должна рассказать об обещании, которое дала, и о том, как я его нарушила.

Я решила, что спрячу эти записи под замок и прослежу, чтобы их никто не прочитал, пока я не покину эту землю и не присоединюсь к маме в следующей жизни. Возможно, я оставлю их своей дочери. Мне нравится представлять это: длинную линию женщин Вейворд, тянущуюся после меня. Мама говорила мне, что у всех Вейворд первой всегда рождается девочка. Вот почему у мамы была только я, как и она была одна у своей мамы. В мире уже достаточно мужчин, так она говорила.

Мне было четырнадцать, я недомогала от первой женской крови, когда она рассказала мне, что на самом деле значит быть Вейворд. Была осень, прошел год с тех пор, как к нам в полночь постучалась та семья, с тех пор как мама отпустила свою ворону. И еще больше с того последнего прекрасного лета с Грейс.

Мы с мамой шли по лесу в сумерках, собирая грибы, когда встретили кролика в капкане. Его несчастное тельце было разодрано и окровавлено, глаза подернулись болью, но он был еще жив. Я упала на колени, замарав платье, которое мама выстирала только вчера, и провела своими маленькими пальчиками по его боку. Шерсть была влажной, сердечко билось слабо и медленно. Я чувствовала, что он боится смерти, но и ждет ее. Тогда его страдания закончатся. Таково естественное течение жизни.

Мама оглянулась вокруг, внимательно разглядывая темные силуэты деревьев, как будто хотела увериться, что мы одни. Затем наклонилась и положила свою руку на мою.

– Покоя тебе, – сказала она. И я почувствовала, как под моими пальцами увядает биение сердца, увидела, как свет меркнет в глазах. Кролик умер, освободившись от тягот этого мира. Теперь ему не нужно было бояться капканов или охотников.

Мы шли домой молча. Уже тогда мама начала слабеть: она горбила спину, которую раньше всегда держала прямо, а длинные пряди волос были сухие, как сено. Я взяла ее руку и положила себе на плечи, чтобы она могла опереться на меня.

Когда мы пришли домой и на сад опустилась ночь, она усадила меня за стол, поставив подогреваться мясо на огонь. Я пишу то, что она сказала мне тогда, настолько точно, как могу, хотя с каждым годом воспоминания становятся все туманнее.

Она сказала мне, что я должна кое-что узнать, теперь, когда я созрела до женщины. Но об этом никому нельзя рассказывать.

Я кивнула, предвкушая, что теперь у нас с мамой будет общая тайна. Предвкушая, что наконец пойму ту тягу, которую чувствовала внутри себя, золотую нить, которая, казалось, соединяет меня с пауками на стенах нашего коттеджа, с мотыльками и стрекозками, порхающими в саду. С воронами, которых выращивала моя мама, сколько себя помню, и блеском их глаз в темноте, прогонявшим мои детские кошмары.

Она сказала, что природа у меня в самом сердце. Как и у нее, и как у ее мамы до нее. В нас – в женщинах Вейворд – есть что-то, что крепко связывает нас с миром природы. Мы чувствуем ее так же, как чувствуем злость, сожаление или радость. Животные, птицы, растения – они принимают нас, признавая за своих. Вот поэтому корешки и листья так легко даются нашим пальцам, превращаясь в целебные настойки, приносящие облегчение. Вот поэтому животные подпускают нас к себе. Поэтому вороны – те, что с отметинами, – охраняют нас и исполняют наши желания, а их прикосновения обостряют наши способности. Наши прародительницы – женщины, прошедшие этот путь прежде нас, прежде, чем для него появились слова, – не лежали в гниющих гробах, захороненных в бесплодной земле церковного кладбища. Вместо этого кости женщин Вейворд покоились в лесах или на холмах: там, где наша плоть становилась пищей цветам и растениям, а деревья оплетали своими корнями наши скелеты. Нам не нужны были надгробия с выбитыми в камне именами как доказательство того, что мы существовали.

Все, что нам было нужно, – вернуться к дикой природе.

Это наша дикая сущность дала имя нашему роду. Мужчины – вот кто дал нам его в те времена, когда язык был таким же юным, как росток, только что показавшийся из земли. Вейворд – непокорные – так они называли нас, когда мы не хотели кланяться, не хотели покоряться их воле. Но мы научились носить это имя с гордостью.

Потому что наша сущность всегда была даром, сказала она. До сей поры.

Мама рассказала мне о других женщинах, по всей стране – как тех, о которых рассказала пара из Клитеро, как Девисы и Уиттлы, которые погибли из-за этого дара. Или всего лишь из-за подозрений, что он у них был. Женщины Вейворд жили в безопасности в Кроус-Бек последнюю сотню лет и все это время врачевали ее жителей. Мы принимали их в этот мир и держали за руку, когда они покидали его. Мы могли использовать наши способности, не вызывая больших подозрений. И люди были благодарны нам за этот дар.

Но наш второй дар – та самая связь со всеми живыми существами – гораздо более опасный, сказала она. Женщины погибали – на костре или на виселице – за то, что водились с животными, которых ревнивые мужчины назвали «фамильярами». Именно поэтому ей пришлось прогнать свою ворону, которая много лет делила с нами кров. Мамин голос дрогнул, когда она говорила об этом.

И тогда она взяла с меня обещание, что я не буду использовать этот второй дар, эту нашу дикую сущность. Я могла пользоваться навыками врачевания, чтобы прокормиться, но я должна была держаться подальше от живых существ – от мотыльков, и пауков, и ворон. А иначе я рискую потерять жизнь.

Она сказала, что, возможно, когда-нибудь наступят безопасные времена. Когда женщины смогут ходить по земле, ярко светясь от силы, и их не убьют за это. Но до тех пор я должна скрывать свой дар и держаться самых темных уголков этого мира, будто жук в почве.

Если я послушаюсь, может быть, я выживу. И проживу достаточно долго, чтобы продолжить нашу линию, чтобы взять от какого-нибудь мужчины его семя – и не более. Ни его имя, ни любовь – все это будет риском разоблачения.

Тогда я не знала, что она имеет в виду под словом «семя», потому что я считала, что семя – это то, что кладут в землю, а не в женщину. Я представила следующую девочку Вейворд, которая однажды вырастет внутри меня и придет в жизнь подобно цветку.

Три года спустя, умирая той ужасной ночью, когда пара имевшихся свечей не могла развеять темноту, поглотившую нашу комнату, с последним вздохом мама напомнила мне о данном обещании.

Я долго соблюдала ее наказ. Но в тот день, поговорив с Грейс по дороге с рынка, я в первый раз почувствовала желание поступить вопреки ее словам. В первый раз почувствовала желание нарушить обещание.

46

Вайолет

«Вайолет» – снова сказал голос. Он в самом деле звучал как человеческий. Может, у нее галлюцинации, ведь терять столько крови опасно? Раздался стук. Она подняла взгляд. И увидела (или, по крайней мере, подумала, что увидела) лицо в окне. Бледное и круглое, в обрамлении рыжих волос.

Она открыла заднюю дверь, и на фоне сада возник силуэт Грэма. За его спиной на ветру колыхалось темно-красное море дремлика.

– Господи, – сказал Грэм. Он смотрел на ее ночнушку, на черное пятно, расцветшее между ног. Вайолет хотелось убежать от него и спрятаться, как прячется смертельно раненное животное. Грэм что-то говорил, но она не понимала ни слова. Она видела, что его губы шевелятся, и знала, что при этом формируются какие-то звуки, но они будто проплывали мимо, прежде чем она успевала ухватить их, будто пушинки от одуванчика.

Грэм вошел внутрь.

– Бога ради, Вайолет, – сказал он. – Сядь.

Он взял со стола свечу и в ее мерцающем свете с мрачным видом направился в спальню.

– Не ходи, – слабо сказала Вайолет, но уже было поздно.

– Господи Иисусе, – повторил он.

Раздался шорох, и Грэм показался снова, держа перед собой ком окровавленных простыней. У него был такой бледный и виноватый вид, будто он несет что-то мертвое. Вайолет вспомнила, что он несет что-то мертвое.

– Я не хочу на это смотреть, – сказала она.

– Мы должны закопать это, – сказал Грэм. Он немного постоял, глядя на нее. – Я нашел твою записку, – продолжил он. – Я был в твоей комнате, искал свой учебник по биологии. Записка торчала из той книги сказок, которую ты так любила.

– Братья Гримм, – тихо сказала Вайолет.

Грэм кивнул.

– Затем Отец сказал мне, что вы с Фредериком помолвлены. Но после того, как я прочитал про… прочитал записку, я знал, что ты не хочешь выходить за него замуж. Я хотел навестить тебя в Уиндермире – в санатории, – удостовериться, что ты в порядке. Но вчера вечером Отец в своем кабинете разговаривал по телефону, и я услышал… он говорил о тебе с доктором Рэдклиффом. И он… продиктовал ему этот адрес, поэтому сегодня я сказал Отцу, что пойду прогуляюсь… а сам пришел сюда.

Рассказывая все это, Грэм оглядывал тусклую комнату с низким потолком.

– Бог весть что за место, – сказал он.

Вайолет ничего не ответила, но в животе зашевелился ужас. Отец разговаривал с доктором Рэдклиффом… дал ему этот адрес… она понимала, что это нехорошо, но не могла сообразить, почему это так плохо. Ее мозг был студенистым, как слизняк, точно так же, как тогда в лесу с Фредериком, после выпитого бренди. Перед тем, как он…

– Вайолет, что случилось с ребенком? – спросил Грэм тихо. – Ты что-то сделала? Что-то, чтобы ребенок вышел?

– Вызов регул, – сказала Вайолет.

– Вайолет, ты меня слышишь? Ты должна рассказать мне, если ты что-то сделала. Доктор Рэдклифф сегодня приедет сюда. Они встречаются здесь с Отцом. Они могут приехать в любую минуту. Если ты что-то сделала… расскажи мне. Нам нужно избавиться от улик. Это преступление, Вайолет. Они могут упечь тебя до конца жизни.

Ужас в животе зашевелился снова.

– Цветки пижмы, – сказала она. – Перед применением настаивать в воде пять дней…

– Ясно, – сказал Грэм.

Бросив комок из простыней на пол, он вернулся в спальню. Дверь распахнулась, и оглушительно ревущий ветер разворошил комок; мелькнула бледная плоть. Вайолет охватил жуткий страх, что спора оживет и снова проскользнет к ней внутрь. Она не могла этого вынести. Она отвернулась к стене.

Грэм вернулся, держа в руках банку, в которой она готовила настойку пижмы. Вайолет чувствовала ее густой приторный запах. Он вынес банку и простыни в сад. Вайолет слышала первый шелест дождя по крыше, смотрела, как он просачивается через дыру в потолке. Ей хотелось выйти и постоять в саду под этим дождем, чтобы смыть с себя все это, но у нее не было сил двигаться. Ее голова свесилась на грудь. Темнота обступила ее.

Когда Грэм вернулся, волосы у него были мокрыми, а одежда забрызгана грязью.

– Я похоронил это, – сказал он. – Ребенка.

Он говорил, не глядя на нее, счищая грязь со своих рук.

– Спасибо, – сказала она, хотя было бы лучше, если бы он не добавил слово «ребенок». Грэм кивнул.

Он принес кастрюлю с водой, ветошь и чистую ночнушку из чемодана в спальне.

– Я оставлю тебя, чтобы ты вымылась, – сказал он, выходя из комнаты. – Позови меня, когда смоешь с себя эту грязь.

Я похоронил ребенка.

Вайолет подумала, а смоет ли она с себя эту грязь хоть когда-нибудь?

Шатаясь, она поднялась на ноги и сняла запятнанную ночнушку. Кровь так прилипла к ногам, что ей казалось, она сдирает ее вместе с кожей. Ее зрение затуманилось, и она оперлась на спинку стула. Она вытирала тряпкой бедра и смотрела, как кровь водянистой струйкой стекает по ногам, пачкая пол. Ей показалось, что сквозь ветер, завывающий в деревьях, она услышала ворону. А затем шум двигателя. Машина.

– Вайолет, – окликнул ее Грэм. – Быстрее. Одевайся. Они здесь.

47

Кейт

Кейт сидит на чердаке уже несколько часов.

Порой бывало так тихо, что Кейт начинала надеяться, что Саймон сдался, перестал ее ждать и ушел. Но вдруг: зловеще медленные шаги вниз по коридору. Конечно, он не сдастся. Он никогда не позволит ей уйти. Никогда не позволит им уйти.

Это худшие моменты – когда страх отступает, только чтобы снова стиснуть ей сердце холодным кулаком. Но пока Кейт перелистывает истончившиеся страницы рукописи Альты, пока она читает эту историю, которая случилась несколько веков назад, но которая так близка ей, – внутри нее разгорается гнев.

Дождь еще идет, громко барабаня по крыше, будто призывая к бою. Она дочитала рукопись. И теперь знает правду. Об Альте Вейворд. И о тете Вайолет. О себе и о своем ребенке.

Правда. Кейт чувствует, как она растекается по телу, закаляя кости.

Это наша дикая сущность дала имя нашему роду.

Многие годы Кейт чувствовала, что она другая. Не такая, как все. Теперь она знает, почему.

Дождь становится сильнее. Но он звучит как-то не совсем правильно: вместо ритмичного постукивания – хаотичные, слишком тяжелые для капель звуки. Плюх. Плюх. Плюх. Как будто на крышу падают сотни твердых предметов. И еще слышен какой-то скребущий звук. Сперва Кейт думает, что это ветер, что это ветки скребут по черепице. Она прислушивается. Крышу не скребут, но царапают. Когти. Хлопают крылья. Кейт чувствует их, эту неистовую, разрастающуюся стаю. Птицы.

Конечно. Ворона, что была здесь, с тех самых пор, как она приехала сюда. В камине. На живой изгороди, на платане, наблюдая. Та же ворона провела ее через лес после аварии. Ворона с отметинами.

Кейт больше не боится. Ни птиц, ни Саймона.

Она вспоминает, как он издевался над ней: как бил ее, как использовал ее нежелающую того плоть, как будто она существовала ради его удовольствия. Как заставлял ее чувствовать себя ничтожной и никчемной.

Но она не такая.

Ее кровь излучает тепло, нервные окончания покалывает. Зрение становится острее и четче, несмотря на темноту, звуки настолько близки, будто рождаются прямо в ее черепе.

Птицы на крыше принимаются чирикать и каркать. Кейт представляет птиц: сплошную пернатую массу, накрывшую дом.

Она благодарит и приветствует их. Кладет руку на живот.

Я готова. Мы готовы.

Она слышит вскрик Саймона внизу, и знает, что он тоже увидел их.

Время пришло. Сейчас или никогда.

Кейт открывает люк.

48

Альта

Я была очень занята в те последние месяцы 1618 года. Когда листья на деревьях покраснели, покраснело и небо: явилась огромная комета, рассекшая звездное небо кровавым мазком. Мама часто читала звезды, и мне было интересно, что бы она сказала, если бы увидела красное небо, и могло бы оно рассказать ей о том, что произойдет?

Осень уступила дорогу зиме, и деревню охватила лихорадка. Казалось, половина жителей обратилась к доктору, а другая половина, у которой не было денег на пиявок, обратилась ко мне. В каждом отмеченном лихорадкой лице – в глазах, остекленевших от боли, в красных пятнах на горячих щеках – я видела Анну Меткалф. И свою маму.

Любая ошибка могла стоить мне жизни.

Поэтому я не спала по полночи: или охлаждала лоб у постели больного, или трудилась дома, приготовляя настойки и микстуры на следующий день. Пальцы пропахли пиретрумом: я изрубила и измельчила так много цветков, что, казалось, он навсегда впитался в кожу. Я так уставала, что засыпала, едва моя голова касалась тюфяка. Мне даже не снились сны.

Насколько я знала, ни Грейс, ни ее муж не болели, но даже если бы они заболели, они бы послали за доктором Смитсоном. Каждое воскресенье они приходили на службу, и хотя скамьи той зимой были практически пустые – так много людей болели, я все равно садилась как можно дальше. Я не вслушивалась в проповедь, и голос преподобного Гуда превращался в тихий гул, слова сливались, а я следила за рыжими завитками Грейс, которые подрагивали, когда она склоняла голову в молитве.

Я подумала о том, придерживается ли Грейс старых традиций, как и ее отец? Молится ли она деве Марии об избавлении? Хотя я сомневалась, что дева Мария – которой не пришлось чувствовать на себе мужское тело – могла бы избавить Грейс от ее мужа.

Она выглядела как обычно. Белое лицо с отрешенным выражением, склоненная голова. Никаких следов, насколько мне было видно, но я помнила, что она сказала мне. Что он старается не задевать лицо. Я не могла не думать о том, что скрывается под ее сорочкой. Я вспоминала то видение у костра накануне Праздника мая. Кровь.

К Рождеству лихорадка исчерпала себя, и, хотя праздничным утром земля была покрыта снегом, будто взбитыми сливками, церковь была полна. Жители сидели на скамьях в шляпах и плащах, покрытых инеем, и потому похожие на присыпанные мукой буханки хлеба. Сидя на своем обычном месте на задней скамье, я вытягивала шею, чтобы увидеть Грейс. Но рядом с Джоном ее не было. Я осмотрела ряды. Ее не было нигде.

Пока преподобный Гуд читал проповедь, у меня крутилась только одна мысль: почему она не пришла? Может, она подхватила лихорадку? После службы Джон стоял с Динсдейлами и, откидывая голову назад, хохотал над чем-то, что говорил Стивен Динсдейл. Он не походил на человека, встревоженного тем, что его жена больна. Но разве можно было ожидать чего-то иного? Ведь, судя по тому, что я знала, Грейс ему была нужна, только чтобы родить ребенка, а как раз это у нее не получалось сделать. Возможно, он был бы вполне счастлив, если бы она зачахла и умерла и у него была бы возможность взять в жены женщину, которая могла бы родить ему сына, чтобы продолжить род Милбернов.

На случай, если Джон хоть как-то обмолвится о состоянии Грейс, я встала так близко от них, насколько могла осмелиться. Но ничего не было слышно: жители деревни были веселы в преддверии скорого застолья, и церковный двор гудел от разговоров. Немного погодя люди стали расходиться, поплотнее закутываясь в плащи и шали и желая друг другу счастливого Рождества. Мне стало тоскливо от мысли, что скоро они будут сидеть за столом и веселиться в кругу семьи, а я буду одна в своем коттедже. Наблюдая, как Джон тоже собирается уйти, я услышала, что Мэри Динсдейл просит передать наилучшие пожелания его жене.

– Благодарю, – ответил он. – Думаю, она встанет на ноги к завтрашнему утру. Ну, уж придется, кто-то же должен доить коров.

И рассмеявшись резким, скрежещущим, будто челюсти плуга, смехом, он пожелал Динсдейлам счастливого Рождества.

Я шла домой по белым полям, под деревьями, голыми, как обнаженные кости. Я думала над словами Джона, и зимний ветер выстуживал мое лицо и пробирался до самого сердца.

Наутро, когда я проснулась, было так тихо, что я даже подумала, не лишилась ли я слуха. Выглянув в окно, я обнаружила, что ночью выпало так много снега, что он заглушил все звуки. Тем утром даже птицы молчали, хотя солнце, пусть слабое и бледное, было уже высоко в небе.

Я надеялась, что жители деревни останутся в тепле в своих домах, возможно, отсыпаясь после вчерашних увеселений. Я надеялась, что никто из них не увидит, как я бреду по этому застывшему белому миру.

Я брела по снегу, ноги мерзли в ботинках, руки стыли в перчатках, а живот сводило от страха. Что бы он ни сделал с ней, это было что-то серьезное, раз она не смогла появиться в обществе на Рождество.

Когда я добралась до фермы Милбернов, сперва я подумала, что заблудилась или что ферма исчезла. Но затем я услышала мычание коров, жалующихся на холод, и догадалась, что крыша фермерского домика просто скрыта под огромным слоем снега. Я попыталась взобраться на дуб, чтобы лучше видеть, но рукам и ногам не за что было уцепиться – ствол обледенел и был очень скользкий. А потом я увидела, как из белого сугроба, в который превратился хозяйский дом, вышла темная фигура мужчины. Даже издалека было невозможно ошибиться – эти длинные ниспадающие одежды, чемоданчик лекаря в руке.

Доктор Смитсон.

Последние дни декабря я провела, вставая до рассвета, когда долина была еще погружена в темноту и тишину. Когда на горизонте появлялась серая полоска, я шла к ферме Милбернов и взбиралась на дуб. Я сидела высоко в ветвях, словно одна из ворон, которые молча приветствовали меня блестящими глазами. Одна из них садилась рядом со мной, так что перья касались плаща. И вместе мы наблюдали за хозяйским домом.

Я видела оранжевый огонек свечи, мелькающий сквозь ставни. Я видела, как открывается задняя дверь, как Джон выходит из дому и идет в хлев доить коров. Я слышала, как они жалобно протестовали, когда его грубые пальцы сжимали их вымя, и мой страх все нарастал. Коров всегда доила Грейс. Джон выводил коров в темные от набухшего талого снега поля. Иногда приходил Дэниел Киркби. Но Грейс не было видно. Зимнее небо постепенно светлело, розовый сменялся льдисто-голубым. А она так и не выходила из дому – ни чтобы постирать одежду, ни чтобы набрать воды из колодца, ни чтобы сходить на рынок.

Так прошло пять дней. А на рассвете шестого дня я увидела, как задняя дверь открылась и вместо Джона показалась Грейс. Я увидела, что она направилась к хлеву, чтобы подоить коров; двигалась она медленно, и тело ее было скрючено от боли. Я увидела, как она зашаталась, а потом упала на колени, и ее вырвало. Я зажала рот рукой, увидев, что дверь снова открылась. Вышел Джон и быстро пошел к жене, которая стояла на коленях в застывшей грязи.

Несмотря на то что я знала об этом человеке, какая-то наивная часть меня ожидала, что сейчас он проявит немного доброты, подаст ей руку и поможет подняться на ноги. Но вместо этого он сорвал с нее чепец и намотал на кулак ее волосы. В еще тусклом свете ее кудри были цвета засохшей крови. Джон поднял ее за волосы, и острый крик боли прорезал утро. Вороны вокруг меня заворочались на ветках.

Слезы стыли на моих глазах, пока я смотрела, как он тащит ее в хлев, как если бы она была просто мешком с мусором. Одно дело было слышать, как она говорит, что он бывает с ней груб. И совсем другое – увидеть это своими глазами. Ярость вскипела в моей крови.

Следующим утром, в канун Нового года, Адам Бейнбридж принес мне новогодний подарок. Он завернул в салфетку небольшой кусочек окорока.

– Еще кое-что, – сказал он, когда я поблагодарила его. – Сначала я зашел на ферму к Милбернам – вручить подарок. Понимаешь, Джон Милберн долгие годы снабжает нас мясом, и отец отправил меня отнести ему в знак нашей признательности перед Новым годом, – Адам помедлил, как будто это поручение вызывало у него неприязнь. Он знает, подумала я. Знает, как Джон обходится с Грейс.

– Джон был в поле, так что открыла госпожа Милберн. Грейс. Она спросила, планирую ли я сегодня еще кому-нибудь отнести подарок. И я ответил, что дальше подойду с подарком к тебе, за заботу о моем дедушке перед тем, как он ушел от нас в этом году. И она попросила меня передать тебе это.

Он вложил мне в руки сверток. Я не стала открывать его тут же и притворилась, что подарок вызвал у меня удивление, – ведь, насколько знали жители деревни, Грейс за семь лет не сказала мне даже доброго слова.

Он чуть помедлил, как будто хотел меня кое о чем спросить, но передумал.

– Что ж, с Новым годом, Альта, – сказал он. – Благослови тебя Господь.

Он прикоснулся к шапке и ушел.

Я смотрела ему вслед, пока он не исчез, а затем пошла в дом. Заперев за собой дверь, я тут же развернула сверток. Это был ароматный золотистый шар: я догадалась, что это апельсин. Я только слышала, как о них говорили, что это очень редкий и вкусный фрукт. Дорогой подарок. Его запах проникал в мои ноздри, смешиваясь с другим, более древесным ароматом. Гвоздика. Я потянула за веточку, чувствуя пальцами ее рельеф. Я обнаружила, что это была не просто палочка гвоздики, а фигурка, собранная из нескольких палочек и бечевки. Она выглядела довольно грубо, было видно, что ее сделали наспех, но все же я смогла понять замысел. Это была фигурка женщины с намотанной вокруг талии бечевкой. Ребенок.

Грейс снова была беременна. И она просила о помощи.

Той ночью мне снова снилась мама, на смертном одре. Черты ее лица расплывались, а бледные губы едва шевелились, когда она говорила.

– Альта, – сказала она, – помни о своем обещании… ты не можешь нарушить обещание… это опасно. Ты должна скрывать свой дар…

Я проснулась будто от толчка, и сон испарился. Я прогнала воспоминания о маме из головы. И тут я услышала снова. Тот звук, что, видимо, разбудил меня. Крик, взломавший тишину. Ворона. Я выглянула в окно. Ночь только-только начала покидать долину. Время пришло.

Я быстро оделась. В зеркале мои волосы блестели, как вороново крыло. С черным плащом на плечах я выглядела такой же черной и полной сил, будто сама была вороной.

49

Вайолет

В замке повернулся ключ. Вайолет поспешно натянула на себя ночную рубашку, качаясь от слабости. Села обратно. Тьма все еще была там, на краю зрения. Она подумала, что, возможно, было бы легче просто уступить ей. Позволить ей забрать Вайолет, прежде чем это сделают Отец и доктор Рэдклифф.

Скрип входной двери, врывающийся в коттедж ветер. Голос Отца, перекрывший завывания бури.

– Грэм? Что ты здесь делаешь?

– Отец… Позволь объяснить…

– Где девочка? – Вайолет узнала холодный, бездушный голос доктора Рэдклиффа.

Они вошли в комнату, на их пальто блестел дождь. Вайолет посмотрела на пол с розовыми разводами от ее крови.

– Она потеряла ребенка, – тихо сказал Грэм.

Отец не спросил его, откуда он узнал о ребенке. Вайолет почувствовала, что он смотрит на нее, и подняла глаза. В его взгляде не было ни сочувствия, ни беспокойства. Рот кривился от отвращения.

– Мне нужно осмотреть ее, – сказал доктор Рэдклифф. – Уведите ее в спальню и уложите на кровать.

Грэм положил руку Вайолет себе на плечи и поднял ее на ноги. Ни Отец, ни доктор не шевельнулись, чтобы помочь. Вайолет закрыла глаза и представила, что она на своем буке, подставляет лицо летнему ветерку. Маленькое окошко в спальне то и дело освещалось вспышками молний, воздух потрескивал от электричества. Гроза. Няня Меткалф обычно говорила, что это Господь двигает мебель. Няня Меткалф. Вайолет знала, что ей было бы стыдно. Возможно, Господу тоже. Она совершила грех.

После того как ее уложили на кровать, доктор Рэдклифф попросил Грэма и Отца отвернуться, а потом поднял подол сорочки. Его ноздри трепетали от запаха крови. Этот запах, сладкий, с привкусом железа, пропитал воздух. Посмотрев вниз, Вайолет увидела на бедрах кровяные разводы, будто кольца на спиле дерева. Неожиданно она почувствовала себя очень старой, как будто прожила сотню лет, а не шестнадцать.

– Можешь объяснить мне, что случилось? – спросил доктор Рэдклифф. До этого вопроса он, как и ее Отец, не обращался к ней напрямую.

– С утра я почувствовала спазмы, – сказала она. – Похожие на те, что бывали во время ежемесячного проклятия, но сильнее…

– Я нашел ее, как раз когда все началось, – вмешался Грэм, по-прежнему глядя в стену. – Почти сразу после того, как я пришел, у нее началось кровотечение. И потом, с кровью… это…

– Ребенок, – сказал доктор Рэдклифф.

– Да, ребенок… он вышел… было так много крови… – Грэма чуть не стошнило, и Вайолет поняла, что он тоже думает об этом окровавленном комке плоти. Спора, гниль.

Вайолет почувствовала, что слезы застилают глаза, так что лицо доктора Рэдклиффа совершенно расплылось.

– Все так и случилось? – спросил он ее. – Ты ничего не делала, чтобы вызвать выкидыш? Ничего не принимала?

– Нет, – тихо сказала Вайолет; щеки намокли от слез. Темнота подступила снова, и Вайолет опрокинулась в нее; воздух устремился навстречу. Сквозь падение до нее доносились фрагменты беседы.

– Она потеряла много крови, – говорил доктор Рэдклифф. – Ей нужна по меньшей мере неделя постельного режима. И много жидкости.

– Вы уверены, доктор? – спросил Отец. – Вы точно уверены, что она не вызвала это сама?

– Нет, – сказал доктор Рэдклифф. – Мы знаем это только с ее слов. И со слов мальчика.

Теперь она уже летела, ветер свистел, обдувая кожу. Вайолет погрузилась в сон.

Когда она проснулась, Грэм сидел напротив и глядел на нее. Все было тихо и мирно. Свеча прогорела до основания. Она слышала, как жужжат мухи, пролетая мимо окна.

– Они ушли, – сообщил Грэм, увидев, что она проснулась. – Еще вчера вечером. Ты проспала все это время. Отец сказал, что я могу остаться с тобой. Полагаю, в присутствии доктора он был вынужден поддерживать видимость приличий.

Вайолет села. Тело казалось совершенно пустым и невесомым.

– Они вернутся через неделю, проверить, как ты поправляешься. Отец написал Фредерику. Полагаю, свадьбы не будет.

И снова ее охватило облегчение. Запела горихвостка, и Вайолет улыбнулась. Это был прекрасный звук.

– Я не думаю, что Отец нам поверил, – сказал Грэм.

Вайолет кивнула.

– Это неважно, – сказала она. – Главное, чтобы поверил доктор Рэдклифф.

– Полагаю, ты права, – сказал Грэм. – Отец вряд ли пойдет в полицию по своей воле. Такой был бы скандал.

Они помолчали. Вайолет смотрела на пляшущего по стене солнечного зайчика.

– Вайолет, ты знаешь, что это за место?

– Да. Это дом нашей мамы, – ответила Вайолет. – Ее звали Элизабет. Элизабет Вейворд.

Грэм молчал. Вайолет не сразу догадалась, что он плачет, спрятав лицо в ладонях; сгорбленные плечи мелко тряслись. Она не видела, чтобы он плакал, с тех пор как его отправили в пансион, столько лет назад.

– Грэм?

– Я думал… – он глубоко вдохнул, выравнивая дыхание. – Я думал, ты тоже умрешь. Как она. Наша… наша мама.

Они никогда раньше про нее не говорили.

– Ты поэтому меня ненавидишь, так ведь? – теперь Грэм поднял лицо и смотрел на нее. Бледная кожа блестела от слез. – Потому что я… я убил ее.

– Ты о чем?

– Она умерла, рожая меня.

– Нет.

– Не надо, Вайолет. Я знаю. Отец сказал мне много лет назад.

– Он солгал, – сказала она. И рассказала ему правду – от том, что Отец и доктор Рэдклифф сделали с их матерью. О бабушке, которая пыталась увидеться с ними – бабушке, которую они даже не знали.

– Поэтому даже не думай, что это твоя вина, – сказала она, закончив рассказ. – И даже не думай, что я тебя ненавижу. Ты мой брат. Мы – семья.

Во время своего рассказа она держалась за ожерелье. Медальон нагрелся под ее пальцами. Она чувствовала себя сильнее, зная, что внутри спрятан ключик. Она размышляла, стоит ли рассказать ему остальное: о рукописи Альты, запертой в ящике. В конце концов, Грэм тоже был Вейвордом.

Но еще Грэм был – или скоро станет – мужчиной. Хорошим человеком, но все же мужчиной. И она знала, что это будет неправильно.

– Откуда ты узнала о том, как использовать… что это было?

– Пижма, – она помедлила. – Просто прочитала где-то об этом.

Эту неделю Грэм оставался с ней. Он помог починить задвижку на окне в спальне, и теперь по ночам она могла дышать свежим воздухом. Вместе они отскребли от крови пол на кухне, и дерево вернуло благородный коричневый оттенок. Коттедж выглядел как новенький.

В саду обнаружилась грядка с морковью, заросшая дремликом, правда, несчастная морковь была бледная и непохожая на привычную. Еще был ревень: она аккуратно вынимала стебли из почвы, стараясь не побеспокоить живущих в ней червяков.

Они ели морковь с принесенными Отцом яйцами. Теперь, когда споры не было в ее теле, ее больше не выворачивало от их вида.

Грэм нашел на чердаке заржавевший топор. Он порубил на дрова ветки, которые нападали за время бури.

– Чтобы зимой тебе было тепло, – сказал он. Они оба знали, что она никогда больше не вернется в Ортон-холл. Не после всего, что случилось.

Грэм нашел подходящие куски дерева и сделал небольшой крест, вкопав его в землю в том месте, где похоронил спору, внизу у ручья. Вайолет думала попросить его убрать крест, но не стала.

Отец вернулся с доктором Рэдклиффом.

– Кажется, она вполне поправилась, – сказал доктор Рэдклифф Отцу. – Если желаете, можно забирать ее домой.

Доктор Рэдклифф ушел, оставив Отца, Грэма и Вайолет наедине. Они сидели молча, слушая шум двигателя.

– Я уверен, ты понимаешь, – начал Отец, глядя на стену, мимо Вайолет, – что я не могу позволить тебе вернуться в мой дом после того, что ты сделала. Я договорился, что ты отправишься в пансион в Шотландии. Ты пробудешь там два года, а после этого я решу, что с тобой делать.

Вайолет услышала, как Грэм прочистил горло.

– Нет, – сказала она прежде, чем ее брат открыл рот. – Боюсь, это неприемлемо для меня, Отец.

У него едва не отвисла челюсть. Он выглядел, будто она дала ему пощечину.

– Прошу прощения?

– Я не поеду в Шотландию. Более того, я вообще никуда не поеду. Я останусь прямо здесь.

Произнося эти слова, Вайолет почувствовала, как внутри нее что-то закипает, как будто под ее кожей зажужжало электричество. Перед ее мысленным взором вспыхивали образы – ворона, прорезающая воздух, блестящие от снега крылья; спицы вращающегося колеса. На миг она закрыла глаза, сосредоточившись на этом чувстве, пока оно практически не предстало перед ее глазами: мерцающее внутри нее золото.

– Это не тебе решать, – сказал Отец. Окно было открыто, и в комнату влетела пчела; ее крылья отливали серебром. Она подлетела к отцовской щеке, и он отмахнулся от нее.

– Это уже решено.

Вайолет встала, глядя своими черными глазами прямо в водянистые отцовские. Он моргнул. Пчела вилась у его лица, уворачиваясь от его рук, и она увидела, что на носу у него выступил пот. Вскоре к этой пчеле присоединилась другая, и еще одна, и еще, и вот уже кричащего и ругающегося Отца окружило мерцающее рыжевато-коричневое облако.

– По-моему, будет лучше, если ты уйдешь прямо сейчас, Отец, – тихо сказала Вайолет. – В конце концов, ты сам сказал, я дочь своей матери.

– Грэм? – в голосе Отца звучала паника, и Вайолет улыбнулась.

– Я тоже остаюсь, – сказал Грэм, скрестив руки на груди.

Вайолет услышала, как Отец сглотнул, словно задыхаясь. Несколько пчел были уже в опасной близости от его рта.

– Отец, ключ от входной двери, пожалуйста, – сказала Вайолет. Ключ с глухим лязгом упал на деревянный пол.

– Спасибо, – сказала она ему вслед, когда Отец, преследуемый пчелами, захлопнул за собой дверь.

Вайолет протянула руку, и одинокая пчела села на ее ладонь.

– Ты ведь не боишься? – спросила она, обернувшись к Грэму. – Теперь они не укусят тебя.

– Я знаю, – сказал Грэм.

Он обнял ее. Некоторое время они стояли, слушая, как затихает гул автомобиля.

50

Кейт

В коридоре до Кейт доносятся звуки из комнаты – будто град бьет в окна. Но сквозь приоткрытую дверь спальни она видит, что это не град; это клювы.

За окном в свете луны летают сотни птиц. Она замечает металлический блеск вороньих крыльев, желтый глаз совы. Красную грудку малиновки. Птицы мечутся и бьются о стекло. А вокруг падает снег, стелется поземкой. Крики птиц отдаются в ушах у Кейт. Она знает, что все они здесь из-за нее.

Дверь в гостиную слегка приоткрыта. Саймон яростно кричит. Ему не слышно шагов Кейт: все перекрывает поднятый птицами шум.

Она толкает дверь. Саймон стоит посередине комнаты лицом к окну. В стиснутой добела руке трясется кочерга. На мгновение она замирает, глядя на напряженную спину под тонким шерстяным свитером. Кожа на его затылке покрыта мурашками от страха.

У окна неистовствуют птицы. По стеклу серебристой паутинкой уже пошли трещины. В дымоходе что-то скребется.

– Саймон, – говорит она. Но он не слышит.

– Саймон, – повторяет она, на сей раз громче; она старается, чтобы в ее голосе не было слышно страха.

Отблеск на светлых волосах – он обернулся.

Сердце Кейт колотится. Красивые черты его лица искажены от злости, губы растянуты в оскале. При виде ее на его лице проступает шок. Она знает, что выглядит совершенно иначе, чем он привык: огромный живот, стриженые волосы, накидка тети Вайолет, вышитая бисером. Затем он щурится, глаза гневно сверкают.

– Ты, – шипит он.

Увидев, что он двинулся к ней, Кейт судорожно вздыхает. Она пытается отступить к двери, но ее тело слишком неповоротливо, а он слишком быстр.

Он впечатывает ее в стену так сильно, что слой пыли кружится в воздухе так же, как снег за окном.

– Ты думала, что можешь уйти? – орет Саймон, на его лицо садятся пылинки. – Ты думала, что можешь уйти с моим ребенком?

Кочерга падает на пол, а затем его рука оказывается на ее шее и давит, сжимает, как тиски.

В ее животе разрастается тяжелый, холодный ужас.

Мысли вспыхивают и тут же гаснут. Цвета внезапно становятся ярче, несмотря на то что зрение затуманивается по краям. Она видит золотые крапинки на его синих радужках. Красную сетку вен на белках его глаз. Она чувствует его горячее влажное дыхание.

Вот и все, думает она, когда легкие начинают гореть от недостатка воздуха. Конец. Даже если он оставит ее в живых – он может, ради ребенка, – это будет не жизнь, а клетка. Неожиданно она думает о деревенской тюрьме: холодные серые камни, смыкающаяся вокруг нее тьма.

Он что-то говорит, но она слышит лишь удары по окну и царапанье по крыше.

Он повторяет свои слова – громче и ближе, усиливая хватку вокруг горла. Ожерелье тети Вайолет впивается в шею.

– Без меня ты – ничтожество, – говорит он, и эти слова звенят в ее черепе.

Паника нарастает. Только это не паника, теперь Кейт знает это. Это ощущение никогда не было паникой. Что-то просится наружу. Злое, горячее и яркое. Не паника. Сила.

Нет. Она не ничтожество.

Она Вейворд. И она носит следующую Вейворд. Кейт берет себя в руки, пылая до последней клеточки, и думает: «Сейчас».

Окно разбивается, на пол сыпется водопад осколков. Комната темнеет: через разбитое окно, через камин в нее врываются пернатые тела.

Клювы, когти, сверкающие глаза. Перья, касающиеся ее кожи. Саймон кричит, рука выпускает ее горло.

Упав на колени, она хватает воздух, одной рукой придерживая живот. Что-то касается ее ног, и она видит, что по всему полу расползается черная волна пауков. В окно продолжает литься поток птиц. И насекомых: вот мелькают голубым красотки, вот мотыльки с оранжевыми глазами на крыльях. Крошечные, почти прозрачные поденки. Яростный золотой рой пчел.

В плечо впивается что-то острое – когти. Она оглядывается на иссиня-черные крылья с белыми отметинами. Ворона. Та самая, которая наблюдала за ней с самого первого дня. Глаза наполняются слезами, и с этого момента она знает наверняка: в этом доме она не одна. Здесь Альта – в танцующих по полу пауках. Здесь Вайолет – в поденках, блестящих и переливающихся, словно какая-то огромная серебряная змея. И все женщины Вейворд, начиная с самой первой прародительницы, – они тоже здесь.

Они всегда были с ней и всегда будут.

Саймон корчится на полу и кричит. Она практически не видит его за хлопающими крыльями птиц, которые царапают и клюют его; насекомые облюбовали открытые участки кожи. Его лицо скрыто за пестрыми крыльями ястреба-перепелятника, стая скворцов уселась на его грудь, их макушки отливают фиолетовым. Коричневый рябинник щиплет его за ухо, паук кружится по горлу.

В воздухе летают перья: маленькие, белые, золотистые и пестрые. Опалово-черные.

Она поднимает руку – луч света попадает на розовый шрам, и все существа отступают. По полу разбрызганы темные капли.

Саймон прижимает испещренные порезами руки к лицу. Когда он неуверенно отводит руки, на месте левого глаза она видит сочащуюся кровью розовую плоть. Он шарахается от Кейт, когда она подходит к нему с вороной на плече.

– Убирайся, – говорит Кейт.

Существа покидают комнату следом за Саймоном.

Волосы Кейт шевелятся от дуновения ветра, поднятого их крыльями. Сначала насекомые. Потом птицы. Будто по договоренности.

Она смотрит на пол. Он усеян сверкающим стеклом, перьями и снегом, будто драгоценными камнями. Это самое прекрасное зрелище, которое она когда-либо видела.

Осталась только ворона. Она примостилась на подоконнике, склонив голову набок. Словно раздумывая, улетать или нет.

Снаружи раздается рев двигателя; хлопают двери машины.

Звонит звонок, сразу раздается яростный стук – дверь трясется.

– Открывайте, это полиция!

– Кейт? Ты там? – в голосе Эмили слышен страх. Эмили. Кейт улыбается. Ее подруга.

– Мы вынуждены выбить дверь, – говорит полицейский. – Все назад.

Ворона в последний раз смотрит на нее. Кейт видит, как она взлетает в лунное ночное небо. Свободная.

51

Альта

Проснувшись сегодня утром, я на миг забыла, где нахожусь. Пришлось ущипнуть себя, чтобы увериться, что я в безопасности, что темница и зал суда остались в прошлом вместе с тем морозным зимним утром, когда деревья были покрыты инеем.

Но в окне сияло солнце, яркое, будто золото. Я чувствовала запах весны: в саду уже вовсю цвели нарциссы и колокольчики. И пока я пишу, прямо сейчас рождаются ягнята: мокрые и растерянные, они жмутся к своим матерям, просят вернуть их в то темное, теплое место, где ничто не причинит им боли.

Иногда тот день так ясно встает у меня перед глазами, что кажется, будто все это происходит прямо сейчас, и что вся моя жизнь происходит именно в это мгновение, и все, что я могу сделать, чтобы спрятаться от этого, – залезть под одеяло и рыдать. Мне, как тем ягнятам, так хочется в теплое место, где ничто не причинит мне боли. Хочется к маме.

Мама. Надеюсь, она поняла бы меня. Возможно, было бы лучше, если бы они признали мою вину и даже повесили, лишь бы в ее глазах я была невиновна.

Я не хочу писать о том, что произошло дальше, но я должна.

Тем морозным утром я шла очень быстро. Небо сквозь деревья уже начинало розоветь, так что нужно было спешить. Я чувствовала, как что-то пульсирует во мне, но не думаю, что это был страх. Я видела облачка пара от моего дыхания, чувствовала, как с деревьев мне на волосы падают льдинки инея, но мне не было холодно. Я вспоминала о том, что Джон сделал с Грейс на моих глазах, и в моих венах, согревая меня, вскипала кровь.

Когда я добралась до дуба, я обнаружила, что с дерева свисают огромные снежные юбки, а ствол покрылся коркой льда. Я подумала, что будет очень скользко, и приготовилась к трудной борьбе. Но мои ноги нашли опору неожиданно легко, как будто дерево само помогало мне, и не успела я опомниться, как уже оказалась на одной высоте с воронами, чьи крылья тоже были покрыты инеем. И тогда я увидела ее. Ворону моей матери. У нее были особые отметины – белые следы на перьях, как будто по крыльям провели волшебными пальцами. Мама говорила, что такие же отметины появились у первой вороны, когда ее коснулась первая из нашего рода, еще до того, как возникли слова, чтобы все это описать.

На глаза навернулись слезы – теперь я была уверена, что собираюсь поступить правильно. Ворона уселась мне на плечо, ее кривые острые когти впились в мой плащ.

Вместе мы смотрели на ферму. Я чувствовала холодный клюв у своего уха и знала, что она понимает, о чем я прошу.

Заснеженные поля были зелеными и белыми. Из дымохода в небо поднялась темная струйка дыма. Я видела, как открылась дверь и вышел Джон. По пути к хлеву в тени фермера двигалась небольшая фигура, и я поняла, что это Дэниел Киркби. Я совсем забыла, что по утрам он иногда приходит помогать Джону. Теперь у меня будет свидетель. Но в тот момент я не знала, что меня ждет, и мне было все равно. Мне было все равно, даже если весь мир увидел бы, что я собиралась сделать.

Джон открыл хлев, и коровы вышли наружу. Они уже были недовольны – им не нравилась теснота хлева, но и не нравился зимний воздух, больно обжигавший их бока. Я наблюдала, как покачиваются их хвосты, как вздрагивают бока, как блестит шкура под солнцем.

Время пришло.

Рассекая крыльями воздух, ворона взлетела с моего плеча. Я чувствовала заледеневший ствол под собой, но одновременно ощущала, как пел ветер под крыльями вороны, когда она спикировала вниз на поле. Я видела, как закатываются глаза у коров, как страх собирается в пене у их ноздрей. Когда ворона пролетала рядом, их копыта топтали стылую землю, а ворона все кружилась и кружилась вокруг, раззадоривая их клювом и когтями, будто подбрасывая веточки в огонь.

Я видела все это вблизи: выступивший пот на боках, закатившиеся глаза, лицо Джона перед тем, как его настигла смерть. И я видела это издалека: золотые всполохи мечущихся в панике коров, распростертое тело под их копытами. Поля – зеленые, белые и красные.

И вот все закончилось. Вернулась утренняя тишина, и мне стало слышно, как задыхается от шока Дэниел Киркби, как тихо булькает кровь Джона, вытекая на снег. Ворона вернулась к своим подругам, едва глянув на меня. Я быстро спустилась вниз, как раз чтобы услышать скрип открывающейся двери хозяйского дома и крик Грейс.

Я побежала на этот крик; ботинки скользили по мерзлой траве, но вскоре я оказалась достаточно близко, чтобы ощутить запах тела. Сладковато-мясной запах крови, кишок и других внутренностей, которые не предполагается выставлять напоказ. Половина лица превратилась в кровавое месиво. Я набросила на тело свой плащ, чтобы защитить Грейс от этого зрелища. Добежав до хозяйского дома, я увидела, что она упала на колени и кричит, снова и снова. Дэниел Киркби стоял в стороне, зажав кулаками глаза, как будто хотел выдавить из них то, что они успели увидеть.

Я сказала ему привести доктора, и он побежал в деревню. Я подошла к Грейс. Ее дыхание отдавало кислым, и я увидела, что ее стошнило прямо на платье. Я убрала коричневый мазок с ее щеки и притянула ее к себе.

– Все кончено, – сказала я и потянула ее в дом. – Его больше нет.

Ее трясло, кожа приобрела серый оттенок. Я усадила ее за стол и принялась заваривать чай, чтобы успокоить ее. Огонь погас, и вода закипала целую вечность. Как только первые пузырьки стали всплывать на поверхность, я наклонилась над котелком, вдыхая пар, как будто он мог очистить меня от моих грехов.

Сделав чай, я села за стол рядом с Грейс. Она не притронулась к чашке. Ее глаза смотрели прямо перед собой, будто она все еще была в поле и смотрела на тело. Я просто положила свою руку на стол. Немного погодя, она накрыла мою руку своей. Рукав ее платья задрался, и я увидела на запястье синяки, фиолетовые, будто сливы.

Так мы и сидели, пока Дэниел Киркби не вернулся вместе с доктором Смитсоном: ее потная рука на моей холодной.

Итак, я записала все, как и обещала. Всю правду. Пусть те, кто прочитает это, когда меня не станет, сами решают, виновна я или нет. Было ли это убийством или справедливым судом. А до того я запру эти слова в бюро и буду держать ключ на шее. Чтобы они не попали в плохие руки.

Вчера в коттедж приходил Адам Бейнбридж и принес завернутую в муслин баранью ногу. Я пригласила его войти и попросила его дать мне кое-что еще. Не имя, и не любовь. Хотя бы в этом отношении я все-таки помнила наставления мамы.

Он был нежен, но я боялась. Когда мое тело открылось, чтобы принять его семя, я закрыла глаза и, чтобы отвлечься, подумала о своей подруге Грейс. О том, как ее рука сжимала мою, когда мы бегали по холмам тем последним летом нашей невинности. О том, как ее рыжие волосы разметались по моему тюфяку, о том, как она пахла, – молоком и салом. И об облегчении, отразившемся на ее лице, когда меня оправдали.

Когда все закончилось, я свернулась калачиком, гадая, все ли получилось и расцветает ли уже во мне ребенок. Я решила, что назову ее как свою подругу.

После суда я не видела Грейс. Я не знаю, как она и когда я увижу ее снова. Возможно, однажды она сможет без опаски навестить меня. И я без опаски смогу взять ее руки в свои, прикоснуться к ней и заключить в объятия, прямо как в детстве.

Но до тех пор я могу лишь вспоминать ее. Представлять, что она смотрит на то же самое голубое небо, что вижу сейчас я в своем окне. Что она чувствует ветерок на шее и вдыхает этот сладкий воздух. Свободная.

Свободная, как те вороны, что свили гнезда на платане, ожидая моего возвращения. Та, что с отметинами, теперь ест из моей руки, как она когда-то ела с руки у моей мамы.

Мама. Думаю, она смогла бы понять, что я сделала. Что я должна была сделать. Возможно, она бы даже гордилась мной. Гордилась, что я ее дочь.

Я тоже горжусь. Как бы я ни стыдилась этого, но правда в том, что в глубине сердца я горжусь тем, что я сделала.

Поэтому я решила, что не сбегу. Даже если деревенские придут искать справедливости. Они не смогут заставить меня бросить мой дом.

Я не боюсь их.

В конце концов, я Вейворд – непокорная и дикая внутри.

52

Вайолет

Грэм остался до сентября, когда пришло время вернуться в Харроу. Отец написал, что оплатит остаток школьных лет, но после Грэму следует рассчитывать только на себя. Вайолет в письме вовсе не упоминалась. Как будто Отец решил, что ее никогда не было на этом свете.

– Мне не по себе оставлять тебя здесь одну, – сказал Грэм перед тем, как начать долгий путь пешком до автобусной станции. Этим утром на платане блестел иней. Первый признак приближающейся зимы. – Ты точно справишься, совсем одна?

– Конечно, куда я денусь, – сказала Вайолет. Она планировала провести сегодняшний день в саду, посеять семена, которые ей дали в деревенской овощной лавке. Сначала она думала попросить Грэма срезать дремлик, но в конце концов решила оставить его. Отличный источник пыльцы для пчел, решила она. Казалось, что в саду даже прибавилось насекомых: каждую ночь она засыпала под их убаюкивающее гудение – колыбельную членистоногих.

– Увидимся на Рождество, – Грэм помахал ей рукой на прощание. – Привезу тебе новых книг!

Закрыв за собой входную дверь, Вайолет задумалась о том, нашел ли кто-нибудь учебник по биологии, спрятанный под матрас в Ортон-холле вместе с окровавленной одеждой из леса.

Ей до сих пор снился Фредерик. Как он лежит на ней, перекрывая ей дыхание своим весом. Как из нее вытекает вся эта кровь.

Она просыпалась и глядела в потолок, и в голове у нее звучала строчка из рукописи Альты.

У всех Вейворд первой всегда рождается девочка.

Она убила свою дочь. Следующую девочку Вейворд. Вайолет уже тогда понимала, что у нее никогда не будет своих детей. И она никогда не передаст своей дочери знания о насекомых, птицах и цветах. О том, что значит принадлежать роду Вейворд.

– Но ты не должна была родиться сейчас, – шептала Вайолет в темноту, думая о крошечном комочке костей, похороненных под платаном. – Ты должна была прийти позже, когда я была бы готова.

Все это случилось из-за Фредерика и того, что он с ней сделал. Что он заставил ее сделать. Тем сияющим днем в лесу, в окружении деревьев. Когда кровь окрасила ее бедра.

Он не дал ей выбора. Он забрал у нее будущее.

Поэтому она никогда не простит его.

Проблема заключалась в том, что она не была уверена, что сможет простить себя.

В ноябре пришло еще одно письмо. На сей раз адресованное лично ей. Судя по обратной стороне конверта, оно было отправлено из Ортон-холла. Почерк был ей незнаком.

Когда Вайолет развернула письмо и увидела подпись, сердце забилось сильнее. Письмо было от Фредерика.

Он писал, что находится в отпуске по утрате родственника. Отец был мертв. Сердечный приступ во время охоты. Перед своей смертью он заявил, что Грэм и Вайолет не являются его биологическими детьми. Отец предоставил документы – без сомнения, сфальсифицированные, – показывающие, что во время зачатия Грэма он был в Южной Родезии. А Вайолет была зачата до свадьбы ее родителей, так что нет никаких доказательств, что она его дочь.

Сжимая письмо в руках, Вайолет пожелала, чтобы это действительно было правдой – что никакая доля отцовской крови не бежит по ее венам, что ни одна из ее клеток не является продолжением его. Слезы затуманили ее зрение, и остаток письма расплылся у нее перед глазами.

Отец оставил все Фредерику, который теперь стал десятым виконтом Кендаллом. К письму прилагался акт о передаче коттеджа Вейворд в собственность Вайолет. В этом месте слезы сменила ярость. Она едва не швырнула письмо в огонь.

Неужели Фредерик на самом деле думает, что какой-то клочок бумаги сможет загладить то, что он с ней сделал?

И вообще, коттедж Вейворд не был его, так что он не мог его отдать. Вейворд принадлежал Вайолет, и так было всегда – еще до того, как она узнала о его существовании. Фредерик мог претендовать на эту землю не больше, чем ее Отец.

Вскоре после того, как пришло письмо, в коттедж, словно тень, прокралась грусть. Но Вайолет не оплакивала Отца – разве она могла, после того что он сделал? Она тосковала по маме и бабушке. Она их совсем не помнила, но все же ощущала эту потерю так же остро, как если бы потеряла руку или ногу. Ей удалось подтвердить свои подозрения: Элинор умерла. В деревне сказали – от рака. Всего четыре года назад. Она умирала в одиночестве, всего в нескольких милях от внуков, которых так и не увидела.

Грэм приехал на Рождество, и они вместе попрощались с мамой и бабушкой. Еще летом Вайолет высушила букетик лаванды, и они отнесли его к фамильному склепу Эйрсов, оставив яркую точку на снегу. Вайолет была ненавистна мысль, что мама заперта в этом холодном камне. Но еще хуже было думать о бабушке, которую похоронили в безымянной могиле для бедняков.

Она предпочитала представлять Элинор и Элизабет в их любимом саду. На холмах, у ручья.

Она предпочитала не представлять Отца вообще.

– Фредерик предложил мне содержание, пока я не закончу университет, – сказал ей как-то Грэм. – Но я не соглашусь. Мой классный руководитель считает, что я могу получить стипендию. Изучать юриспруденцию в Оксфорде или Кембридже. Может быть, в Дареме. Было бы здорово остаться на севере. Кроме того, я не хочу его денег.

– Но ведь на самом деле это не его деньги, не так ли? – сказала Вайолет. – Они… – она не смогла заставить себя произнести отцовское имя. – Они должны были быть твоими.

– Все равно.

Грэм подложил в огонь очередное полено, оно тут же занялось. За окном шел снег. В лунном свете снежинки были похожи на падающие звездочки. Сад был неподвижен и тих; насекомые молчали. Вайолет знала, что некоторые насекомые зимой впадают в спячку – диапауза, так это называлось.

На прошлой неделе она присела рядом с крестом и смотрела на ручей под сверкающей корочкой льда. Она знала, что у самой поверхности, прямо подо льдом, к веточкам и камушкам прилипли тысячи крошечных светящихся шариков. Яйца поденок. Застывшие до более теплого времени года, когда они продолжат созревать: их клетки начнут делиться, и сперва образуются нимфы, а потом, когда придет время, они поднимутся в воздух, превратившись в колеблющийся, размножающийся рой.

И ей пришла в голову идея.

Следующей ночью было полнолуние. Выйдя в сад, Вайолет взобралась на платан, так что теперь она видела окрестности на несколько миль. Лунный свет серебрил ветви. В отдалении виднелись очертания холмов и над ними усеянное звездами небо. Она знала, что где-то за ними был Ортон-холл. Фредерик. Вайолет закрыла глаза и представила его спящим в отцовской спальне. Затем она сосредоточилась, изо всех сил, пока ее тело не переполнила энергия. Снова он – этот золотой отблеск. Он всегда был с ней, понимала теперь она, это мерцание под ее кожей, освещающее каждую клеточку ее тела. Просто она не знала, что с ним делать.

Все начнется летом. Она вообразила Ортон, вещи Отца – его драгоценную мебель, покрытую плесенью и прогнившую, изъеденный грибком глобус на его столе. Разрастающийся с каждым годом мерцающий рой насекомых, от которых невозможно избавиться.

И Фредерик. Запертый там в одиночестве.

Он не забудет того, что сделал.

– О! Совсем забыл. Подарки, – Грэм расстегнул рюкзак. – Это все из библиотеки Харроу.

– Ты что, украл их? – спросила Вайолет, когда он протянул ее два увесистых тома: один – про насекомых, другой – по ботанике.

– Последний раз их брали еще до войны, – сказал Грэм. – Поверь, никто их не хватится.

– Спасибо, – сказала Вайолет.

Они немного помолчали, слушая, как плюются поленья в камине.

– Ты подумала еще, чем займешься? – спросил Грэм. Она подрабатывала у нескольких жителей деревни – помогала ухаживать за животными. Один из деревенских держал пчел, и он пришел в ужас, когда она отказалась надевать защитный костюм для работы с ульем. Пока что она выручала достаточно на хлеб и молоко. Но зимой придется тяжело. В овощную лавку требовалась продавщица. Вайолет подумывала наняться туда. Ее мечты о карьере энтомолога казались практически неосуществимыми.

– Немного, – ответила Вайолет, теребя обложку книги про насекомых. Название гласило: «От артроподов до арахнидов».

– Не переживай, – сказал Грэм. – Когда я стану богатым адвокатом, я заплачу за твое обучение, и ты узнаешь все о своих проклятых жуках. Обещаю.

Вайолет рассмеялась.

– А пока что я поставлю чайник, – сказала она. По пути к печке она задержалась, чтобы выглянуть в окошко. С платана за ней наблюдала ворона, луна высвечивала белые отметины на перьях. Это напомнило ей о Морг.

Она улыбнулась.

Почему-то она была уверена, что все будет хорошо.

53

Кейт

В ожидании приезда мамы Кейт смотрит в окно.

Зимнее солнце золотит ветки платана. Кейт постепенно узнает, что это дерево – как целая деревня. Здесь живут малиновки, зяблики, черные дрозды, белобровики…

И, конечно, вороны, в легко узнаваемых черных накидках; от мысли, что они тут, рядом, становится спокойнее. Ворона с пятнистыми перьями часто прилетает к кухонному окну за каким-нибудь лакомым кусочком. Когда блестящий клюв утыкается в ладонь Кейт, она совершенно ясно чувствует, что именно здесь ее место.

Платан дает кров и насекомым, правда, многие сейчас хоронятся от холода: одни забрались вглубь коры, другие – в теплую почву под корнями.

Замерев, Кейт прислушивается. Так странно, что она всю жизнь сторонилась природы. Сторонилась самой себя. До приезда сюда, в коттедж Вейворд, она будто пряталась, как эти спящие, безвольные насекомые.

Могут быть и другие, кому необходимо пробудиться, как пробудилась она сама.

«Мама рассказала мне о других женщинах, по всей стране, – писала Альта. – О Девисах и Уиттлах».

Возможно, когда-нибудь, после того как родится малышка, Кейт найдет их. Она отправится на юг, к холму Пендл, где земля вздымается, упираясь в небо. Там несколько веков назад женщин оторвали от дома. Возможно, кто-то из них выжил в укромных уголках, куда обычно не заглядывают мужчины. Но пока Кейт благодарна – за маму и за Эмили.

И за Вайолет.

Снежинки падают на маленький деревянный крест под платаном. Она не знает наверняка, кто там похоронен, хотя у нее есть подозрение, что могила гораздо более свежая, чем она думала поначалу.

Она думает о Грейс – подруге Альты. И о записке Вайолет. Надеюсь, она поможет тебе так же, как помогла мне. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Кейт чувствует нагревшийся от тела медальон под рубашкой. Ключик надежно спрятан внутри, как и перышко, которое она подобрала среди осколков стекла на полу тогдашним вечером.

Полиция арестовала Саймона в Лондоне, обвинив его в нападении. Слушание состоится уже в следующем году в здании суда Ланкастера. В полиции предупредили, что даже если Саймона признают виновным, скорее всего, он выйдет через пару лет. А может и раньше – за хорошее поведение. Она составляет заявление жертвы для суда, но ей не нравится это слово. Она не жертва, она – выжившая.

– Ты переживаешь, что он вернется сюда? После того, как выйдет? – спросила ее Эмили.

Кейт вспомнила, как он выглядел тем вечером: как прижимал ладони к разодранному лицу, а вокруг кружились белые перья. Его единственным оружием всегда был страх; она лишила его этого оружия, и он оказался беспомощен.

– Нет, – ответила Кейт. – Он больше не сделает мне больно.

Снег хрустит под шинами. Следом раздается мелодичный звук дверного звонка.

Ей кажется, мама стала меньше ростом, вокруг глаз появились морщинки, а в волосах – серебряные нити. На ней полосатая шапочка, которую Кейт подарила ей на Рождество когда-то давно, еще подростком. В руках у мамы, кроме багажа, букет купленных в аэропорту свежайших розовых роз.

Несколько мгновений они молчат. Мама смотрит на следы синяков на горле Кейт, на ее выступающий живот.

Они начинают плакать одновременно.

Два дня спустя. Первая жесткая схватка.

– Я не справлюсь, – выдыхает Кейт, свернувшись калачиком. – Не справлюсь.

– Справишься, – говорит ей мама, вызывая «Скорую помощь».

А затем начинаются роды. Мышцы напрягаются, подпрыгивает давление.

Теплым потоком отходят воды, и начинаются схватки – яркие волны боли. Стоя на карачках на кухне тети Вайолет, Кейт чувствует, как животная часть ее мозга берет верх.

Дочь быстро продвигается по ее телу, готовая покинуть темное море матки. Готовая увидеть солнечный свет и услышать пение птиц. Сознание Кейт затуманивается, тело ломит от боли и усилий, но она представляет, как покажет своей дочери и это, и многое другое. Перекликающихся ворон на платане. Насекомых, скользящих над водами ручья. Этот мир и все его дикие тропы.

Следующая девочка Вейворд рождается в потоке крови и слизи прямо на полу коттеджа тети Вайолет, на том самом полу, который был усеян сверкающим стеклом, перьями и снегом.

Она пахнет землей, влажными листьями, железистым привкусом ручья и богатым букетом чернозема и дождя.

Плача, Кейт трогает крошечные пальчики, шелковистые волосики. Гладит влажную щечку. Глаза у дочки черные, как вороново крыло. Коттедж наполняется ее криками. Ее жизнью.

Кейт называет ее Вайолет.

Вайолет Альта.

Эпилог

Август 2018 года

Вайолет выключила телевизор в спальне. Она смотрела программу Дэвида Аттенборо на «Би-би-си». Повтор. Программа называлась «Жизнь в микромире». В этом выпуске рассказывалось о брачных ритуалах насекомых. На самом деле не самая любимая ею тема. Этот акт всегда казался ей жестоким, даже в мире насекомых. Поэтому она решила, что лучше почитает. Тем более что на прикроватной тумбочке пылилась стопка «Нью Сайнтист».

Но сначала лучше открыть окно и проветрить комнату. В жаркую погоду в коттедже было как в бане, а Грэм еще уговаривал сделать двойное остекление. Без шансов. Она и так почти ничего не слышала, когда окна были закрыты.

Бедный Грэм. Он умер почти двадцать лет назад. От сердечного приступа, как и отец. Вайолет полагала, что долгие часы за составлением аффидевитов в душной конторе в высотке не способствовали лучшему здоровью. Она всегда говорила, что ему нужно больше бывать на природе.

Она вспомнила золотую брошь в виде пчелы, с крылышками, усыпанными кристалликами, которую он подарил ей перед поступлением в университет на факультет биологии. Вайолет очень нервничала, опасаясь, что в свои двадцать шесть будет слишком отличаться от других студентов.

Но Грэм сказал ей, вручая эту брошь в красивой зеленой коробочке, что, возможно, быть не такой, как все, не так уж и плохо. Возможно, этим даже можно гордиться.

Поначалу перспектива уехать из коттеджа приводила ее в ужас: она сняла комнату в женском пансионе, которым управляла грозная женщина по фамилии Бассет («Она не только лает, но еще и кусается», – шутили постояльцы), и эта сырая комната с протекавшим краном обходилась ей в тридцать шиллингов в неделю. Вайолет лежала без сна на шаткой кровати, и, сжимая в руке подаренную брошь, представляла себя в своем саду: как пчелы вьются над дремликом, а она наблюдает за ними.

В следующие годы она всегда брала эту брошь с собой. И потому, где бы она ни была – в Ботсване, выслеживая трансваальского толстохвостого скорпиона, или в джунглях Кхао Сок в Таиланде, изучая павлиноглазку атлас, – дом всегда был рядом.

Она открыла окно – казалось, эта задача отняла неимоверно много времени. Руки Вайолет дрожали от напряжения. В последнее время от них в самом деле было мало толку. Она до сих пор иногда испытывала шок, глядя в зеркало. С этими хилыми конечностями и сгорбленной спиной она напоминала себе богомола.

Вайолет с трудом опустилась на кровать. Поискала очки для чтения, обычно лежавшие на прикроватной тумбочке на вершине башни из того, что хотелось почитать. Но их там не оказалось. Проклятье. Наверное, их переложила девушка из социального отдела. На самом деле это было глупо – Вайолет не нуждалась, чтобы в дом приходил незнакомый человек, подносил ей чашки с чаем и рвался навести порядок. На прошлой неделе эта девушка спросила, может ли она помочь «миссис Эйрс» прибраться на чердаке.

– Ни в коем случае! – рявкнула Вайолет, трогая под рубашкой ожерелье.

Значит, вечернее чтение отменяется. Что ж, ничего страшного. Можно просто посмотреть в окно. Было половина десятого, но солнце только начинало клониться к закату, подкрашивая облака розовым. Она слышала поющих птиц на платане. И насекомых: сверчков, шмелей. Они напомнили ей о Кейт, внучке Грэма. Ее внучатой племяннице.

В первый раз она увидела Кейт на похоронах Грэма. Тогда она была так подавлена горем, что едва сознавала, что рядом есть его сын и жена, и их маленькая дочка. Тогда Кейт было около шести. Крошечное существо с внимательным взглядом из-под копны черных волос. Что-то в ней было так знакомо: тонкие ножки, как у жеребенка, острое личико. Приличные белые носки запачканы грязью, в волосах запутался лист.

Но даже тогда она не поняла.

Она давно смирилась, что род Вейворд прервется с ее смертью. Единственная дочь, которая могла у нее быть – вернее, лишь ее слабые зачатки, – похоронена под платаном. Фредерик продолжал расплачиваться за содеянное – она чувствовала вспышку мрачной радости каждый раз, когда представляла его в Ортон-холле, осажденном поденками, – но она не могла изменить того, что действительно имело значение. Род, продолжавшийся веками, текущий сквозь время так же уверенно, как золотые воды ручья, подходил к концу. И Вайолет ничего не могла с этим поделать.

Но после поминок сын Грэма Генри с женой зашли к Вайолет на чай. Генри был вылитый Грэм: он так же чуть наклонялся вперед, слушая ее, и так же сосредоточенно хмурился. Он с удовольствием слушал ее рассказ про поездку в Индию в 1960-х годах, где она проводила полевые исследования азиатских гигантских шершней (и до сих пор оставалась единственным человеком в мире, которому удалось подержать этого шершня в руках и не быть ужаленным).

Она совсем забыла об их дочке, которая играла в саду, пока через открытое окно не услышала ее бормотание.

– Другое дело, – говорила девочка. – Видишь, я же говорила, что не кусаюсь.

С кем это она разговаривает? Вайолет открыла окно и высунула голову. Кейт сидела в позе лотоса прямо на земле и смотрела на что-то в своей руке. Это был шмель.

Вайолет почувствовала, как в груди становится легко, а на глаза наворачиваются слезы. Все эти годы она ошибалась. Чуть позже, когда Генри и его жена не смотрели в их сторону, Вайолет отстегнула брошку-пчелу и вложила ее девочке в руку.

– Наш маленький секрет, – сказала она, глядя в большие черные глаза, так напоминающие ее собственные.

Вайолет хотелось думать, что однажды этот секрет приведет Кейт сюда, в коттедж. И она станет той, кто она есть на самом деле.

После того как все разъехались и в коттедже снова стало тихо, Вайолет села у окна, глядя на сад. Радость сменилась болью, когда она вспомнила, как совсем юной девочкой впервые попала сюда: без матери, напуганная, бедра в ярко-красной крови… Вайолет посмотрела на крест под платаном, покосившийся за прошедшие годы.

Пора отпустить ее. Эту вину, что росла как бурьян вокруг ее сердца.

Два года спустя после смерти Грэма Вайолет проснулась от ужасного кошмара. Сердце гулко стучало в груди, кожа покрылась испариной. Она отчаянно цеплялась за сон, но запомнились только отдельные фрагменты: красный мазок машины, надвигающейся на племянника и его дочку, душераздирающий крик. Высокий мужчина, с шевелюрой, как у льва, и взглядом, полным ярости.

Мужчина, который хотел сделать Кейт больно.

Старые строки, прослеженные пальцами бесчисленное количество раз, запульсировали в ее крови.

Зрение – чудная вещь. Иногда оно показывает нам то, на что смотрят глаза. Но иногда оно показывает нам то, что уже случилось, или то, что еще только предстоит.

Как будто бы Альта говорила с ней из глубины веков. Сообщала, что Кейт в опасности.

Было два часа ночи: на горизонте серебряной нитью появился лишь слабый намек на рассвет, но Вайолет, не мешкая, встала и оделась. Остаток ночи она провела за рулем, и всю дорогу ее сопровождала ворона с отметинами, летя впереди машины, словно путеводная звезда.

Незадолго до восьми утра Вайолет уже добралась до Ист-Финчли, где жил ее племянник со своей семьей. Она позвонила в дверь, но никто не ответил.

Вайолет вернулась в машину, и ей впервые пришло в голову, что это немного ненормально – мчаться вот так через всю страну. Но потом ей вспомнился крест под платаном. Она уже потеряла свою дочь. Кейт – это ее второй шанс, и она не могла допустить, чтобы с ней что-то случилось.

Где они могли быть? Сегодня четверг. Разумеется, на пути в школу.

Она припарковалась возле дома и отправила ворону вперед, чтобы та была ее глазами и ушами. Когда птица обнаружила племянника с маленькой дочкой в нескольких кварталах от дома, недалеко от пешеходного перехода, Вайолет вздохнула с облегчением. Но тут она увидела, что на улицу с переходом заворачивает машина, и ее позвоночник будто пронзило ледяной иглой.

Это была та самая красная машина из ее сна.

Генри и Кейт уже собирались переходить дорогу. Машина была все ближе.

Надо было что-то делать.

Она закрыла глаза, сосредоточившись на золотом отблеске, который обнаружила внутри себя много лет назад.

Когда ворона позвала ее внучатую племянницу, Вайолет ощутила ее зов каждым ударом сердца, каждой своей клеточкой. Ей оставалось надеяться, что и Кейт чувствует его так же. Вайолет должна была оттащить ее от той машины, от того человека с жестоким лицом, который наверняка сидел внутри.

Поначалу казалось, что все получится. Девочка остановилась и повернулась, глядя на возвышающиеся вдоль дороги деревья. Но машина не сбавляла скорость.

Уходи с дороги! Скорее!

Ворона взлетела, и Вайолет увидела, как Генри бежит к дочери. Она видела, как он кричит, как выталкивает ее с дороги. Резина заскрежетала на ободах – это водитель ударил по тормозам.

Но было поздно.

На один краткий миг солнце осветило лицо Генри, а затем машина смяла его тело. Деревья и дорога смазались в единое зелено-бело-красное пятно.

После того как вой сирен сошел на нет, Вайолет завела машину и поехала домой, в Камбрию. Всю обратную дорогу эта авария снова и снова прокручивалась у нее перед глазами. Генри, рискующий жизнью, чтобы спасти дочь.

Он был хорошим мужчиной, не то что отец Вайолет.

Даже если бы ее не было рядом, Генри все равно сделал бы все, чтобы защитить свою дочь. Он бы уберег ее от того жестокого человека. Но Вайолет и представить не могла, что отец может быть способен на такую любовь.

Поэтому она вмешалась, но, пытаясь спасти Кейт, подвергла опасности жизнь Генри.

И теперь он мертв.

Ушей Вайолет коснулось странное животное подвывание. И лишь пару секунд спустя она осознала, что это ее собственные рыдания.

Вайолет не приехала на похороны Генри. Как бы она посмотрела в глаза его жене и дочери после того, что сделала?

Годы шли, и было все легче не взять ручку, не снять трубку телефона. Вайолет успокаивала себя, рисуя в воображении, как взрослеет внучатая племянница. Она представляла, как угловатый ребенок превращается в молодую женщину с черными волосами и блестящими глазами – такими же, как у ее предков. В сильную молодую женщину, которая, несмотря на потерю, тянется к жизни так же, как растения тянутся к солнцу.

Сейчас ей одиннадцать, так что она пошла в среднюю школу.

Восемнадцать. Поступила в университет. Может быть, естественные науки, как и я. Или филологический, если она любит читать.

Вайолет до сих пор снился тот мужчина с жестоким лицом, водитель машины. Она говорила сама себе, что, возможно, избавила девочку от худшей судьбы, чем потеря отца. Возможно, она правильно сделала, что вмешалась.

Генри любил свою дочь. Может быть, он бы понял, почему Вайолет это сделала.

Недавно она с беспокойством осознала, что уже стара. На самом деле – оба ее родителя умерли сравнительно молодыми – она была старше всех, кого знала. (Разумеется, кроме Фредерика. Он действительно напоминал зацепившегося за скалу таракана.) Кожа и мускулы, казалось, отходят от костей, словно пассажиры, готовые покинуть корабль. Каждую ночь перед сном, в странном просвете между сном и явью, она гадала, наступит ли для нее утро.

Так же, как некогда яркий огонь превращается в угли, так и ее жизнь подходила к концу.

У нее почти не оставалось времени, чтобы увидеть Кейт.

Она наняла частного детектива, чтобы он разыскал ее. Он выдал Вайолет адрес, и она так обрадовалась, что на следующий же день отважилась на долгую поездку в Лондон. Шел дождь, и глядя на проплывающую мимо сельскую местность в зеленой дымке, Вайолет вспоминала, как проделала тот же маршрут много лет назад, и ее сердце сжималось от боли.

Но сейчас все будет по-другому. Это будет радостная встреча.

Она представила, как обнимает Кейт, восхищаясь тем, чего та достигла. (Блестящая карьера, прекрасный дом, в котором полно растений и животных, и, может быть, детей, добрый мужчина, с которым она делит свою постель. Два сверчка, поющих в унисон.) Сквозь тучи пробился солнечный луч, превратив дождевые капли на лобовом стекле в сверкающие кристаллы. Она потрогала медальон под рубашкой, и сердце радостно забилось.

Но ее воодушевление угасло, как только она добралась до адреса, по которому жила Кейт. Многоквартирный дом.

Потом Вайолет скажет себе, что именно в тот момент поняла, что что-то идет совсем не так. Разве могла Кейт быть счастлива в этом задымленном месте, где воздух смердел мусором и выхлопными газами? Здесь не было ни единой травинки, ни ноты птичьего пения.

Но она осторожно выбралась из машины, выдавив улыбку.

Радостная встреча.

– Здравствуйте, Кейт дома?

В лице открывшего дверь мужчины было что-то знакомое. На нем был дорого выглядевший банный халат, и Вайолет смутилась, осознав, что нарушает покой внучатой племянницы в воскресенье. Кто этот мужчина? Муж? Парень? Она присмотрелась к нему. Его золотистые волосы своим оттенком напоминали львиную шкуру. Прищуренные глаза были мутно-розовыми, как будто накануне вечером он слишком много выпил.

– Нет. Здесь не живет никакая Кейт, – ответил он. Но по изгибу рта было видно, что он лжет. В его голосе было что-то холодное. Она вспомнила Фредерика.

Она принялась было извиняться, но он захлопнул дверь еще до того, как она успела вымолвить хоть слово.

Уже в машине Вайолет поняла, почему он выглядел таким знакомым.

Это и был тот мужчина из ее сна – с жестоким лицом, золотистыми волосами и синими глазами.

Когда она осознала это, мир рухнул.

Она видела не одно, а два события из будущего Кейт: аварию, убившую ее отца, и затем – гораздо позже – знакомство с этим человеком. Человеком, который желал причинить ей боль – и, возможно, уже сделал это.

Как и ее собственная мама, Вайолет думала, что может изменить будущее так же легко, как вырвать страницы из книги. Она думала, что может спасти Кейт.

Она ошибалась.

Она ни от чего не смогла спасти Кейт.

Но Вайолет была полна решимости все исправить, пока она еще дышит.

На следующий день после поездки в Лондон Вайолет назначила встречу с поверенным. Ей давно было пора написать завещание.

В адвокатской конторе она вспомнила брошь в виде пчелы, которую подарила маленькой Кейт. Может быть, Кейт потеряла ее, может, она даже не помнит Вайолет – эксцентричную старушку, которую видела всего однажды. Женщину, исчезнувшую из ее жизни много лет назад.

Но теперь Вайолет могла все изменить. Она оставит Кейт наследие.

Она даст ей новую жизнь. Вдали от него.

– Когда придет время, – инструктировала она поверенного, – вам нужно обсудить все с моей внучатой племянницей, и только с ней.

За окном стемнело. Вайолет посмотрела на часы: уже половина одиннадцатого. Куда подевался целый час? Время – забавная штука, подумала Вайолет. То ускоряется, то замедляется, как ему вздумается. Порой у нее возникает странное ощущение, что вся ее жизнь происходит именно в это мгновение.

Вайолет сняла ожерелье и положила на тумбочку. Повернулась на бок, лицом к окну. Солнце постепенно исчезало за платаном, окрашивая сад золотым и красным. Закрыв глаза, она прислушалась к разговорам ворон. Она так устала. Темнота опустилась на нее нежно, как любовник.

Что-то коснулось ее руки, и она открыла глаза. Это была стрекозка-красотка, ее крылышки пылали в лучах заката. Как красиво.

Ее веки опустились. Но что-то не давало ей покоя, мешая уснуть.

Вздохнув, она села на кровати. Потянувшись к прикроватному столику, вырвала листок бумаги из блокнота. Немного помедлила, раздумывая, что написать. «Чем проще, тем лучше, – подумала она. – Сразу к сути».

Она быстро набросала предложение, скрутила листок и вложила его в медальон на ожерелье.

Ожерелье она спрятала в шкатулку. На всякий случай.

Связи между и среди женщин – это сила, которую боятся больше всего, это самая загадочная и потенциально самая преобразующая сила на планете.

Адриенна Рич

Благодарности

Когда мне было семнадцать и обучение в старшей школе подходило к концу, учительница английского языка и литературы отозвала меня в сторонку.

– Что бы ты ни делала, – сказала она с истовой верой в глазах, – обещай мне, что будешь писать.

Миссис Холлидей, я сдержала обещание. Огромное спасибо, что привили мне любовь к литературе. Я взяла на себя смелость назвать одного из персонажей в вашу честь. Надеюсь, вы не будете возражать.

Фелисити Блант, мой блестящий агент: ваше письмо изменило мою жизнь. Спасибо, что сделали лучше и этот роман, и меня как писателя. Огромная благодарность всем остальным сотрудникам «Кертис Браун» – в особенности чудесным менеджерам по иностранным правам: Джейку Смит-Босанкету и Тане Гуссенс. Спасибо также Саре Харвей и Каойме Уайт. Большое спасибо Рози Пирс за бесконечную поддержку и терпение.

Александра Мэчинист, мой агент в США, – я никогда не забуду тот невероятный телефонный звонок в марте 2021-го. Огромное спасибо за вашу поддержку.

Карла Джозефсон и Сара Кантин: я не могу представить лучших редакторов. Я так дорожу тем, как мы сработались, и волшебством, которое вы сотворили с этим романом. Это было абсолютное удовольствие.

Спасибо всем в «Бороу Пресс» и «St Martin's». Мне выпала честь работать с такими невероятными командами по обе стороны океана. Столько талантливых людей так много трудились над «Вейвордом». В «Бороу Пресс» громадное спасибо моему прекрасному публицисту Эмбер Иватт, а также Саре Ши, Меди Маршалл, Иззи Коберн, Саре Манро и Элис Гомер из отдела продаж и маркетинга. Спасибо Клэр Уорд за потрясающий дизайн британской обложки. Также спасибо Эндрю Девису за невероятную верстку и буктрейлер. За процесс производства спасибо Чарльзу Лайту и Софии Уайленд.

В «St Martin's» моя особенная благодарность Дженнифер Эндерлин, Лизе Сенз, Анне Марии Толберг, Дрю Ван Дакеру и Салли Лотц. Спасибо невероятной команде маркетинга и рекламы: Кэти Бассел, Мариссе Сангьякомо, Кеяне Айала. Спасибо Тому Томпсону и Ким Ладлэм за прекрасный ARC-дизайн и графику. За процесс производства спасибо Лизз Блейс, Киффин Штэурер, Лене Шекхер и Джен Эдвардс. Большое спасибо Микаелю Сторрингу за великолепнейшую обложку для американского издания.

Я также очень благодарна моим замечательным редакторам-копирайтерам Эмбер Барлинсон и Лэни Мейер.

Моя огромная благодарность всему «Кертис Браун Криэйтив», но особенно Сюзанне Данн, моей невероятной наставнице, Анне Девис, Дженнифер Керслейк, Джеку Хэдли и Кэти Смарт. И, конечно, моим прекрасным сокурсникам – спасибо за чудесные отзывы и поддержку.

Спасибо Кришану Коупленду, чьи подбадривающие комментарии на раннем этапе написания романа вдохновили меня на продолжение.

Мне очень повезло, что с самого юного возраста меня окружали те, кто верил в меня. Мои родители и приемные родители – спасибо вам за то, что вкладывали бесконечное количество часов в мою любовь к чтению и письму.

Моя мама, Джо. Ты каждый день вдохновляешь меня своей силой и стойкостью. Я стала феминисткой благодаря тебе. Спасибо, что поддерживала каждый мой шаг на этом пути. И, конечно, за многократное чтение (и обсуждение) этого романа. Я не знаю, что бы я без тебя делала.

Брайан, я не могу представить более заботливого отчима. Спасибо за помощь и поддержку в течение многих лет.

Мой папа, Найджел, – спасибо, что привил мне свое чувство справедливости и свою целеустремленность. И, конечно, спасибо за то, что читал эту книгу!

Отиль, моя мачеха (и одна из первых читательниц!). Спасибо за поддержку и за то, что познакомила меня с романами, которые вдохновили меня на написание этого: особенно за «Слепой убийца» и «Она же Грейс» Маргарет Этвуд.

Моя сестра, Кэти, – ты всегда была моей опорой. Спасибо, что вытаскивала меня в трудные времена. Следующая книга – для тебя.

Мои братья. Оливер – спасибо большое за чтение этого романа. Мне не терпится увидеть, что ты сделаешь со своей любовью к писательству. Адриан – спасибо за веру в меня и за то, что всегда умеешь меня рассмешить.

Мои бабушка и дедушка, Барри и Кармель. Ваш наполненный книгами дом – мое святилище. Деда, спасибо тебе за острый ум (и красную ручку). Я очень рада, что иду по твоим стопам. Ба, спасибо тебе за блестящие истории и за то, что постоянно подбадриваешь меня.

Мои бабушка и дедушка, Джон и Барбара – как бы мне хотелось, чтобы вы могли прочитать эту книгу.

Моя сводная бабушка, Эмеке. Ты всегда так вдохновляла меня! Спасибо.

Мои благодарности Майку и Мэри – я не знаю, как благодарить вас за то, что принимали меня в вашем прекрасном доме в Камбрии, где и был написан первый вариант этого романа. Спасибо, что приютили меня на время пандемии и утешили меня, когда я была так далеко от моей семьи в Австралии. Эд – первый читатель этого романа. Я не смогла бы написать ни единого слова без твоей любви и поддержки. Клара, Майкл и Алекс – спасибо за совместные пробежки, вино и смех. Вы – мои лучшие друзья. Мне очень повезло познакомиться со всеми вами. Но я должна отдельно упомянуть Джему Досвелл и Элли Уилкес – вы и сами блестящие писательницы. Спасибо за ваши невероятные отзывы и ваше терпение во время пары приступов панической атаки! В моей жизни был период, когда написание этого романа – и вообще какого-либо – было под большим вопросом. Я обязана выразить огромную благодарность медперсоналу, который поставил меня на ноги после инсульта в 2017-м. Мои бесконечное восхищение и признательность докторам и медсестрам «Moorfields Eye Hospital», «Royal London Hospital», «University College Hospital London» и «St Bart's Hospital».

Примечания

1

В оригинале «the Weyward Sisters». Причем слово «Weyward» употребляется только в первом издании «Макбета» и всего один раз. Далее в оригинальном тексте эпитетом к сестрам стоит слово «weyard» (с неизвестным значением). В последующих изданиях оба написания заменены более современным словом «weird», и в классических переводах на русский язык «Weird sisters» мы видим как «вещие сестрички» или «вещие сестры», что соответствует роли этих сестер в книге. Однако мнения литературоведов и знатоков театра по поводу эпитета к трем сестрам расходятся. Есть мнение, что «Weyward Sisters» у Шекспира – вовсе не «Weird Sisters», а «Wayward Sisters». Да, конечно, они влияют на судьбы, да, они вещие, но они еще и «дикие, своенравные, следующие своим собственным правилам», «сбившиеся с пути [истинного]» (away ward), в конце концов. Так с XIV века называли непокорных женщин и детей, которые поступали вопреки воле мужчин и отцов соответственно. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Название деревни говорящее: Вороний ручей.

3

Для Кейт (и англоязычного читателя) странность заключается не только в значении слова, но и в его написании. В оригинале Кейт продолжает размышлять: «Знакомое слово со странным написанием, так что слово будто вывернулось». Для Кейт это слово звучит как знакомое: Wayward («непокорный», «сбившийся с пути»), но написано Weyward, и от этого героине становится немного не по себе.

4

Burke's Peerage Limited – британское генеалогическое издательство, основанное в 1826 г., когда англо-ирландский генеалог Джон Берк начал выпускать книги, посвященные родословной и геральдике пэрства, баронства, рыцарства и земельного дворянства Великобритании и Ирландии. Первое издание – «Генеалогический и геральдический словарь пэрства и баронства Соединенного Королевства» – обновлялось от случая к случаю до 1847 г., когда компания начала ежегодно выпускать новые издания под названием «Burke's Peerage, Baronetage and Knightage». – Материал из Википедии.

5

В оригинале the green. Такая «особенная» лужайка уже в Средние века была в каждой английской деревне. Сначала они находились на краю деревни: там собирали скот, перед тем как вывести его на выпас. Кроме этого они служили местом сбора жителей для решения вопросов и местом, где всей деревней отмечали праздники. Позднее место под такую лужайку стали отводить ближе к центру деревни.

6

«Блиц» – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940-го по 10 мая 1941 года, часть битвы за Британию. Хотя «Блиц» был направлен на многие города по всей стране, он начался с бомбардировки Лондона в течение 57 ночей подряд. – Материал из Википедии.

7

Rest In Peace – покойся с миром.

8

В переводе М. Лозинского.

9

Британское издательство, основанное в 1908 году. Специализируется на любовных романах, ориентируясь на «женскую аудиторию за 40».

10

Holly (Холли) – остролист во многих странах является одним из символов Рождества. Robin (Робин) – малиновка.

11

Движение Женских институтов зародилось в Канаде. Первое собрание Женского института в Соединенном Королевстве состоялось 16 сентября 1915 года. У организации было две цели: оживить сельские общины и побудить женщин более активно участвовать в производстве продуктов питания во время Первой мировой войны. Одной из особенностей Женских институтов была независимость от политических партий или институтов, церкви или часовни, что поощряло активизм женщин, не принадлежащих к истеблишменту.

По состоянию на январь 2019 года в 6300 Женских институтах в Англии, Уэльсе и на островах насчитывалось около 220 000 членов, связанных через Ассоциацию сельских женщин мира с другими Женскими институтами по всему миру. – Материал Википедии.

12

Гора в Английском Озерном крае высотой 964 метра. Это вторая по высоте гора в Англии. Первая по высоте гора – Скафелл-Пайк – находится по соседству, через перевал.

Content

Эмилия Харт
Непокорные

Часть первая

Пролог Альта

1 Кейт

2 Вайолет

3 Альта

4 Кейт

5 Вайолет

6 Кейт

7 Альта

8 Вайолет

9 Кейт

10 Альта

11 Вайолет

12 Кейт

13 Альта

14 Вайолет

15 Кейт

16 Альта

17 Вайолет

18 Кейт

19 Альта

Часть вторая

20 Вайолет

21 Кейт

22 Альта

23 Вайолет

24 Кейт

25 Альта

26 Вайолет

27 Кейт

28 Альта

29 Вайолет

30 Кейт

31 Альта

32 Вайолет

Часть третья

33 Кейт

34 Альта

35 Вайолет

36 Кейт

37 Альта

38 Вайолет

39 Кейт

40 Альта

41 Вайолет

42 Кейт

43 Вайолет

44 Кейт

45 Альта

46 Вайолет

47 Кейт

48 Альта

49 Вайолет

50 Кейт

51 Альта

52 Вайолет

53 Кейт

Эпилог

Благодарности

Примечания