Хорхе Каррион

Вымышленные библиотеки

© Jorge Carrión, 2019

Published by arrangement with Literarische

Agentur Mertin Inh. Nicole Witt e. K.,

Frankfurt am Main, Germany

© Л. Кравченко, послесловие, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

* * *

Предуведомление к русскому изданию

Сборник эссе испанского писателя и критика Хорхе Карриона посвящен, как и предыдущая его книга[1], «квадрату, вершинами которого являются издательства, книжные магазины, частные и государственные библиотеки». Неутомимый исследователь книжной территории, Каррион чутко регистрирует ее изменения, чтобы в очередной раз признаться в любви книжному делу, принципы которого, несмотря на новые технологии, остаются теми же самыми на протяжении последних пяти веков. В оригинале сборник называется «Contra Amazon» («Против Amazon»). Для стран, куда цифровизация пришла в виде «большой тройки» – Google, Facebook[2], Amazon, – влияние этого технологического гигантского супермаркета – абсолютное зло, уничтожающее разнообразие книжной оффлайн среды с ее маленькими книжными лавками, семейными издательскими домами и прочими устойчивыми формами книжной жизни, уцелевшими в бурном прошлом веке. Для России, открывшей в эпоху COVID-19 собственные ресурсы цифровизации, отечественные маркетплейсы, наоборот, на текущий момент стали главным источником сохранения книжной среды. За счет Ozon или Wildberries книги попали в города, где книжных магазинов не было последние тридцать лет, а онлайн-логистика превратила в единое читательское пространство разрозненную страну, раскинувшуюся внутри одиннадцатичасовых поясов. Это не отменяет наблюдения Карриона о том, как маркетплейсы будут менять читательское поведение, скорее, это сигнал того, что подобные описываемым им процессы случатся у нас чуть позже; гигантская территория дает нам ресурс сопротивления неизбежной гомогенизации, заложенной в цифровой алгоритм.

Большинство эссе этого сборника написаны еще до пандемии и последующего за ней краха глобализации; сегодня суждения автора в духе «единства времени и пространства больше не существует. В XXI веке границы не имеют никакого значения» вызывают, скорее, ностальгическую улыбку. Но в любом собрании книг, будь то магазин или библиотека, в личном выборе круга чтения таится эта легкая ностальгия по прошлым ярким встречам. Книга всё чаще выступает источником впечатлений, а не знаний, пылинкой дальних странствий по закоулкам памяти. И именно в этом кроется ее сила, неподвластная никаким байтам и пикселям. В эпоху маркетплейсов особенно важно поддержать физические магазины и библиотеки, в свою очередь создающие пространства вымысла и воображения. Поэтому в качестве названия к русскому изданию сборника мы выбрали другое эссе – «Вымышленные библиотеки», – а эпилог к размышлениям Карриона попросили написать одну из основательниц «Партнерского материала» – частной библиотеки нового типа из Нижнего Новгорода.

Михаил Котомин

Москва, январь 2024 года

От автора[3]

Эссе «Против Amazon.com, Inc: Семь аргументов / один манифест» было впервые опубликовано в испанском онлайн-издании Jot Down Magazine в апреле 2017 года. Редакция журнала также напечатала несколько сотен рекламных постеров, которые позже были разосланы в книжные магазины по всей стране.

Некоторые из них до сих пор можно увидеть на стенах таких независимых прогрессивных книжных, как, например, магазинчик Rata Corner в городе Пальма-де-Майорка. В ноябре того же года манифест вышел в английском переводе Питера Буша как в цифровом, так и в бумажном формате.

В интернете англоязычные читатели могли ознакомиться с переводом на сайте Literary Hub. Параллельно в свет вышла и печатная версия – изящно напечатанная брошюра тонкой ручной работы, которую канадское издательство Biblioasis подарило примерно тремстам книжным, а также ряду журналистов в рамках запуска проекта Bookshops in America and Canada.

Интерес, который вызвал манифест, был настолько велик, что мой редактор Дэн Уэллс в итоге раздал почти три тысячи его экземпляров представителям книжной индустрии по всему миру. Текст манифеста также был переведен на португальский язык бразильским писателем Режиналду Пужолем и опубликован в газете La Folha de São Paulo.

Когда в мае 2018 года журнал Publishers Weekly обратил внимание на неожиданный международный успех манифеста, мы с Дэном, переговорив по телефону, приняли решение выпустить эту книгу. Нашу задумку сразу же поддержал и мой испанский редактор Хоан Таррида.

Я тотчас же начал собирать и перечитывать все статьи, очерки, интервью и эссе о мире книг и книгоиздании, опубликованные мной за последние годы. Отобрав, на мой взгляд, самые удачные, я опешил. К моему большому удивлению, во многих из них упоминалось название американской корпорации Amazon. Однажды аргентинский писатель и переводчик Альберто Мангель неожиданно сказал мне, что никогда не покупает книги на сайте Amazon. В тот момент его слова прозвучали как что-то само собой разумеющееся.

А в каком вы лагере?

Кажется невозможным писать о книгах в XXI веке, о независимых книжных магазинах, о новаторских библиотеках, бросающих вызов стандартному мышлению, о множестве читателей, хранящих неизменную верность печатной книге, не воспринимая Amazon в качестве нашего противника.

Хотя Google Книги и другие крупные платформы также оказали бесспорное влияние на то, как мы воспринимаем тексты и взаимодействуем с ними, транснациональная корпорация, возглавляемая Джеффом Безосом, стала самым знаковым и ярким примером бренда, который в корне изменил – а зачастую и вовсе надломил – традиционные отношения между читателем и книгой. Amazon – это беспрестанно растущий и совершенствующийся монстр с щупальцами.

Пусть некоторые положения моего манифеста уже устарели, но дух его по-прежнему остается актуальным. Его релевантность стала как никогда очевидна после событий начала 2019 года. Тогда жители Нью-Йорка под руководством конгрессменки от Демократической партии Александрии Окасио-Кортес дали отпор корпорации, не позволив ей открыть в городе штаб-квартиру. С тех самых пор, набрав в поисковике «против Amazon», среди найденных страниц и ссылок можно обнаружить не только мой манифест.

Одновременно неустанно растет и количество курьеров Amazon, бродящих по улицам с неподъемными рюкзаками за спиной, равно как и разносчиков других компаний с не менее спорной репутацией. В стиле неолиберализма эти фирмы своеобразным образом создали новый класс прекарных рабочих по примеру бедняков, собирающих картон и металлолом.

В далеком 2012 году я написал текст под названием «Книжные магазины», совершенно не предполагая, что стану финалистом премии Anagrama или же что мою работу опубликуют на стольких языках и будут читать во всём мире.

С того момента я продолжил посещать книжные магазины на всех пяти континентах, изучая историю каждого из них. Благодаря переводам моего манифеста я вновь смог своими глазами увидеть одни из лучших книжных мира, а также открыл для себя новые, большинство из которых достойны восхищения.

Однако пока мне так и не удалось посетить лично, пожалуй, самый важный книжный магазин в моей жизни – Biblioasis в городе Виндзор, провинция Онтарио. Мне еще предстоит увидеть его черный навес над входом, чу́дную подборку книг, познакомиться с сотрудниками и редакторами. Именно они были первыми, кто проникся интересом к изданию моего эссе-манифеста за пределами Испании.

Я много раз мысленно прогуливался по той самой Уайандотт-стрит: разглядывал афиши театра Олд-Уокервилль, представлял, как пробую новоорлеанскую кухню в Nola’s, и, наконец, останавливался у входа в Biblioasis. На фотографиях Google Street View у входа всегда припаркована одна и та же серая машина.

В последние годы у меня развилась особая тяга к посещению старинных, самобытных и необычных библиотек в каждом городе, в который я наведываюсь.

Книги циркулируют по квадрату, вершинами которого являются издательства, книжные магазины, частные и государственные библиотеки. Мы, читатели, находимся в эпицентре этого безостановочного движения.

Достаточно заглянуть в местную библиотеку и убедиться, что в интернете можно найти далеко не всё. Посетив Национальную библиотеку Аргентины, Государственную библиотеку Виктории в Мельбурне, библиотеки Hyundai Card в Сеуле, Международную библиотеку детской литературы в Токио или невероятный книжный магазин Kids Republic в Пекине, где всё можно пощупать и потрогать, я осознал нечто еще более важное: переживания и впечатления, которые дарят вам эти пространства, не имеют цифровых аналогов.

И потому детские отделы книжных магазинов и библиотек необычайно ценны: они формируют и определяют потребителей и, конечно же, читателей будущего. Романы, фильмы, комиксы и телевидение неизменно воплощают в жизнь пространства книг – как в более реалистических жанрах, так и в стиле фэнтези или научной фантастики, – ведь слияние дискурса и объекта, виртуального и физического, разума и тела – это то, что делает нас людьми.

Благодаря переводам «Книжных магазинов», а может, и вовсе по их вине, я обнаружил, однако, темные стороны даже у самых известных книжных магазинов. Например, в туристическом и живописном Lello в Порту нельзя приобрести португальское издание моего манифеста. Видимо, из-за того что некоторые упомянутые мной сведения об этом книжном, которые я, кстати, позаимствовал с их сайта, ошибочны. Но кажется, первопричина кроется всё же в отказе моих издателей поместить изображение их магазина на обложку книги. А Shakespeare & Company принципиально не продают ни французское, ни английское издание. Всё потому, что в них изложена подлинная история Джорджа Уитмена, владельца компании. Кроме того, в тексте «Книжных магазинов» есть много отсылок на другие источники, которые не найти на полках Shakespeare & Company. Всюду царит цензура.

Amazon и другие крупные торговые платформы – далеко не единственные наши противники. Мы непременно должны продолжать читать и путешествовать. И всегда быть начеку.

Хорхе Каррион

Барселона, июнь 2019 года

Против библиофилии[4]

Прежде чем стать книгой, Библия была собранием рассказов о мужчинах и женщинах этого мира. Если другие великие мифологии повествуют в первую очередь о сфере божественного и ее пересечениях с человеческой, страницы еврейской крепки, как скала, покрыты слоем пыли и следами людей из крови и плоти, а Яхве присутствует как недвижимый двигатель и второстепенный персонаж, который приходит и уходит – как незримый бог или бог из машины – в зависимости от требований драматической структуры каждой из этих книг, которые искусственно образуют одну.

Или в зависимости от нужд их авторов, потому что, прежде чем стать главами монументального произведения, «Бытие», «Песнь песней» или «Послания святого апостола Павла» были разрозненными поэмами, рассказами, романами, трактатами, легендами, жизнеописаниями. Единство Библии – это коллективная иллюзия, питаемая в течение веков читателями-иудеями и читателями-христианами. Оказавшись запертой в одном-единственном томе, она утратила свою изначальную, гораздо более подходящую ее содержанию форму: груда беспорядочно сваленных свитков, паутина без центра, архив.

Первым великим издателем в истории, таким образом, был не гениальный гуманист Альд Мануций, превративший в конце XV – начале XVI века свою венецианскую типографию в центр изучения, интерпретации и просвещения, а аноним, или анонимы, которых эрудиты называют авторами слоя «P». Карен Армстронг в книге «Библия: Биография книги» пишет об этом так: «[Они] пересмотрели повествование „JE“ и добавили книги Чисел и Левит, заимствуя из более старых документов – генеалогий, законодательных и ритуальных текстов, – одни из которых были записаны, другие передавались изустно»[5]. Революция «Р», осуществленная скорее целой школой, а не одним автором, была впечатляющей. Перечитав и обсудив все более или менее священные тексты, они решили, что глагол шакан (shakan) обозначает «вести жизнь кочевника, жителя шатров», а значит, Бог в действительности хотел обитать не в храме, а в пустыне, где жил Его народ: «В истории, пересмотренной автором слоя „Р“, это вавилонское пленение было последним в череде переселений: Адам и Ева были изгнаны из Рая; Каин за убийство Авеля приговорен к жизни бездомного скитальца; были рассеяны народы, строившие Вавилонскую башню; Авраам покинул Ур; еврейские племена переселились в Египет и, в конце концов, вели кочевую жизнь в пустыне»[6]. «Р» расширил до бесконечности границы храма, с тех пор весь мир стал церковью. Вернее, книгой.

Но «Р» – это только ступень длинной лестницы, которая начинается с первых издательских решений «J» и «E» и продолжается добавлениями и интерпретациями Ездры и еврейскими переводчиками, которые переложили на греческий свои священные тексты в III веке до н. э. на острове Фарос напротив Александрии, и изобретательными рассказчиками из иудейско-христианских сект, которые верили в силу Иисуса и создали «ряд абсолютно новых священных книг»[7], и аллегорическим прочтением Оригена, и переводом святого Иеронима (Вульгата), и решительной сменой критериев отбора и издания, которую осуществили Мартин Лютер и радикальные протестанты.

Начиная с Библии Гутенберга и до сих пор эта самая известная, продаваемая и влиятельная (во благо и во зло) в истории человечества книга всегда была связана с новыми технологиями передачи знания. Мануций изобрел карманные книги в Италии, Эльзевиры популяризировали их в XVII веке на севере Европы, а Новое время уже не могло быть понято без этого формата, который открывал для всех доступ к знанию, на протяжении веков монополизированному священнослужителями и богачами. Великой метафорой этой демократизации стала как раз «библейская бумага». Тонкая, но очень прочная, хорошо впитывающая чернила, она приобрела популярность, будучи идеальным носителем для издания библий и словарей.

Мой экземпляр книги Армстронг исчеркан вдоль и поперек, потому что история Библии кажется мне завораживающей. Ее путь от рукописных свитков до томика, который есть во всех библиотеках (а в Соединенных Штатах – еще и в ящиках прикроватных тумбочек всех отелей). Ее удивительная эволюция: сначала это были тексты с описательным и историческим посылом, то есть нехудожественные; потом они превратились в священную антологию, то есть в художественные, маскирующиеся под нехудожественные; и, наконец, была признана их символическая художественность, то есть не художественная, а маскирующаяся под нее. Но помимо этих прочтений, требующих консенсуса между теологами, Библию можно читать как поэзию, как эпос, как роман или книгу по самопомощи, потому что все классики приспосабливаются к глазам будущего читателя.

Я не могу представить себе, чтобы в моей библиотеке были книги, в которых нельзя подчеркивать. Или загибать уголки страниц. Нельзя давать почитать. Складывать в стопку. Носить на лекции. Читать в метро или в кафе. Или даже терять. Для меня это и есть библиофилия – критическая и разделенная любовь к книгам, к их истории и к их историям, к их языку, к их способности к интеллектуальному, психологическому, моральному и духовному проникновению. Поэтому я не понимаю другую библиофилию – любовь к коллекционированию хрупких, дорогих и редких изданий. Книг, которые нужно открывать в тканевых перчатках, которые нельзя дать почитать другу, а должно прятать, как сокровище (говоря про себя с искаженным алчностью лицом: «Моя прелесть…»).

Во времена Французской революции аристократов нередко «вычисляли» по их библиотекам. Кожаные переплеты, часто подписанные большими мастерами, были дорогими, как и черное дерево шкафов. Кондорсе мог бы спастись от гибели, если бы избавился от своего драгоценного томика Горация с печатью королевской типографии, который выдавал в нем фальшивого республиканца. Первым делом революционеры в конфискуемых библиотеках срывали с книг переплеты – пышные, тяжелые, монументальные, полная противоположность легкости и удобству, которые располагают к чтению.

С тех пор миллионы читателей смогли позволить себе завести личную библиотеку. Библиотеку (как ее верное отражение – книжные магазины) разнообразную по стилю и по виду, с изданиями в суперобложках с клапанами и без, разных размеров и цветов, словно бы идея современной библиотеки всё еще стремилась удалиться от образа тех благородных библиотек, в которых все экземпляры были переплетены исключительно по вкусу владельца, а не в соответствии с многообразием ее авторов и издателей. Демократичную библиотеку, где любовь к чтению, желание развлечься или тяга к знанию господствуют над любыми масками вместилища, которые, хотя и являются свидетельствами мастерства и культурной традиции, отвлекают от того, что действительно важно, – от содержания.

Как нумизматика или филателия, библиофилия – это увлечение более музейное, чем жизненное. Это анахронизм, который переносит нас в эпоху, когда чтение было исключительным достоянием элиты. Демократия же – это порядок вещей, при котором могут сосуществовать республики и монархии, видеоигры и верховая езда, инженер космических систем и дровосек, ютубер и обувщик. И если ты любишь книги, хоть и не тратишь целое состояние на уникальные или экзотические издания, ты постоянно покупаешь другие книги – карманные, новинки, подержанные, – потому что страсть – это тирания. Если ты любишь книги, стены твоего дома будут покрываться полками, пока не заполнят всё свободное место. Если ты любишь книги, то со временем забудешь, что в твоем доме были стены. Если ты любишь книги, ты обречен на анахронизм, потому что цена за квадратный метр не позволяет иметь бесконечную библиотеку. Но разве не на то мы и люди, чтобы жить в состоянии постоянного противоречия?

Я распаковываю свою библиотеку[8]

I. Первая библиотека

Мне было тринадцать лет и хотелось работать. От кого-то я услышал, что можно судить баскетбольные матчи и получать за это деньги, заодно мне подсказали и место, где можно подробнее разузнать об этой подработке на выходные. Мне нужен был доход, дабы я мог пополнить свои коллекции марок и романов о Шерлоке Холмсе. Я смутно помню, как зашел в офис, полный подростков, и встал в очередь перед молодым человеком, внешне больно походившим на администратора. Когда подошла моя очередь, он спросил, есть ли у меня опыт работы, и я соврал.

Я ушел оттуда, заручившись не только подробными сведениями об игре, которая должна была состояться через два дня, но и обещанием получить семьсот песет наличными. В наши дни, если тринадцатилетнему подростку вдруг взбредет в голову изучить что-то новое, он отправится на YouTube. У меня тогда такой возможности не было. В тот же день я купил в спортивном магазине свисток и отправился в библиотеку.

Из парочки книг о баскетбольных правилах, которые там обнаружились, я ровным счетом ничего не понял. Одна была с иллюстрациями, другая – без. Сколько бы я ни пыхтел над рисунками и записями в тот пятничный вечер, ничего толком не выходило. Но мне очень повезло, и в субботу утром местный тренер разъяснил мне прямо на поле азы игры, в которую я до тех пор поигрывал, особо не задумываясь о ее теории.

Практиковался я на улице и школьной площадке. Другие мои знания, скорее реферативные, хранились на полках Народной библиотеки Кайша Лайетана – единственной имевшейся в то время в Матаро, небольшом городке, где я провел свои детские годы. Кажется, я начал посещать ее читальные залы в шестом или седьмом классе. Именно тогда-то я и проникся регулярным чтением.

Дома у меня была полная коллекция «Счастливых Холлистеров», в библиотеке – «Тинтин», «Необыкновенные приключения Массаграна», «Астерикс и Обеликс», «Альфред Хичкок и три сыщика». Я проглатывал одну за другой, без разбора, книги Артура Конана Дойла и Агаты Кристи, как дома, так и в читальном зале. Когда мой отец начал подрабатывать в вечернем литературном кружке, первое, что я сделал, – купил еще не прочитанные романы об Эркюле Пуаро и мисс Марпл.

Вероятно, с этого момента и началось мое страстное увлечение книгами.

Народная библиотека Кайша Лайетана стала нашей второй школой. Сомневаюсь, что современные дети пишут столько же рефератов, сколько писали мы в 1980-е годы. Длиннющие, напечатанные на машинке работы о Японии и о Французской революции, о пчелах и о частях цветка – идеальный повод для изучения бесчисленных стеллажей библиотеки. Она казалась тогда бесконечной, да, непостижимой, намного шире и богаче моего воображения, привязанного к району и его окрестностям, ограниченного тремя телевизионными каналами и двадцатью пятью книгами из крошечной библиотеки моих родителей.

Я делал домашние задания, проводил небольшое исследование и при этом успевал прочитать целый комикс или пару глав романа из детективной серии, которая приходилась мне по душе. Некоторые дети вели себя скверно, а я – нет. Двадцатипятилетний сотрудник библиотеки, строгий, но приятный, высокий, но не слишком, не спускал с них глаз. На меня же он совсем не поглядывал. Я обращался к нему только чтобы уточнить, где находится та или иная книга, которую я никак не мог найти. От меня доставалось и другой молодой сотруднице библиотеки, Карме, спасающей нас от общения с ее старшими язвительными коллегами. Порой я начинал досаждать ей заумными библиографическими расспросами: «Есть ли какая-нибудь книга о пыльце, не повторяющая то, о чем и так твердят все энциклопедии?»

Я упомянул микробиблиотеку моих родителей. «Двадцать пять книг», – сказал я. Впрочем, стоит пояснить. Переход Испании от диктатуры к демократии возглавили сберегательные банки. Муниципальные власти, занятые спекуляциями и развитием городов, делегировали банкам управление сферами культуры и социальных услуг. Наш городок, Матаро, представлял собой хрестоматийный случай: большинство выставок, музеев и домов престарелых, а также единственная библиотека в городе с населением в сто тысяч человек зависели от банка Кайша Лайетана.

В начале 2000-х годов, в ходе работы над моим (теперь уже реальным) исследованием, посвященным епископу Жозепу Бенету Серре, для книги «Австралия: Путешествие», я вновь побеспокоил Карме. С нашей последней встречи она достигла особых карьерных высот в библиотечном деле. К моей радости, Карме открыла мне двери к бесценным документам. В то время мне и в голову не приходило, как это было символично. Экономический кризис пока еще не разоблачил наготу короля: документальные фонды Матаро, его историческая память, хранились не в специальном муниципальном архиве или крупной государственной библиотеке, а в самом сердце нашей библиотеки, принадлежащей банку Кайша Лайетана.

В эпоху переходного периода в Испании никто не стал оспаривать решение правительства о передаче руководства культурой страны банкам. Однако один из них как-то напомнил населению об этом занятном факте, опубликовав собственную книгу и разослав ее всем клиентам в качестве бесплатного подарка. В моей личной библиотеке, между прочим, есть экземпляр, унаследованный или скорее украденный из родительского дома. Название книги – «Пикассо: его жизнь и творчество» за авторством Александра Чиричи. На задней стороне обложки значится: «Подарок от сберегательного банка Каталонии». Больше никаких тебе упоминаний про источники финансирования. Трудно поверить, но в ней нет и ни одного комментария от политика или банкира. В конце концов, зачем оправдывать жест, воспринятый в ту пору как нечто само собой разумеющееся. Более половины книг из коллекции моих родителей были подарены банковскими учреждениями.

Как-то, много лет спустя, друг детства моего брата погиб в автокатастрофе. Его мать, убитая горем, рассказала мне, что в группу поддержки пришла женщина, у которой в сумочке лежала газетная вырезка. Она достала ее и зачитала вслух. Это был некролог, который я посвятил памяти погибшего. Написанные мною слова вызвали у нее чувство гордости за сына, по которому она тосковала с того злополучного дня, как авария внезапно унесла жизни его самого, жены и двух маленьких детей.

Те слова помогли ей пережить потерю внуков – детей строгого, но приветливого библиотекаря. Те слова, впоследствии потерявшиеся в массиве всего написанного мною, недолго принадлежали мне: теперь они – собственность газетных архивов, уходящих, однако, в небытие. Ведь, скорее всего даже для матери, частично преодолевшей свое горе, они – лишь воспоминание. Я и сам теперь толком не припомню, упоминал ли в том некрологе, как мы с друзьями проводили субботние дни на школьной площадке. Библиотека Матаро осталась для меня в прошлом – я перебрался в читальные залы университета Помпеу Фабра в Барселоне. Там, поблизости, друзья состарившегося библиотекаря всегда играли с нами в баскетбол.

II. Университеты

На днях я зашел в библиотеку университета, где работаю, дабы одолжить экземпляр книги Андре Бретона «Надя», нужный мне для занятий. У себя я его найти никак не мог. Тут мне на глаза попалась она, «Мобиль» Мишеля Бютора. Должно быть, книга лежала на том же месте, что и в 1998 году. В ту пору я проштудировал, казалось, все имеющиеся труды сюрреалистов, заинтригованный их теориями любви (и их практическим применением). Однако ее я упустил.

Зато я наткнулся на нее семь лет спустя, в библиотеке Чикагского университета, причем, по интересному совпадению, тогда как раз надвигались холодные зимние месяцы – самое время начитаться вдоволь. У меня есть ощущение, что книжные магазины в соблазнительной, почти непристойной манере выставляют книги на полках и витринах с одной лишь целью – продать товар. Напротив, библиотеки книги прячут или, по крайней мере, скрывают, как будто довольствуются тем, что им поручили их собирать и хранить. Но справедливо и то, что именно взгляд читателя сканирует корешки книг, фактически от его внимательности или прихоти зависит, произведут ли те или иные названия и авторы фурор или же останутся незамеченными.

Помню, когда я поступил на первый курс гуманитарного факультета, библиотеку университета Помпеу Фабра только построили. Она была настолько новой, что у многих отделов еще не было наименований. Очевидно, чем старше библиотека, тем богаче и разнообразнее становятся ее коллекции, архивы, пожертвования. Каждый документ, газета, журнал или книга привязаны к имени бывшего владельца: мецената, ученого, пенсионера или даже покойника.

Когда речь заходит о библиотеках, мы, употребляя глаголы «истощать», «исчерпывать», по обыкновению, вспоминаем Борхеса. Так вот, именно это я и делаю: досконально, до истощения изучаю книжные полки в магазинах и библиотеках; я люблю часами осматривать разделы, полку за полкой, книги, корешок за корешком. Подобным образом я часто проводил дождливые дни во множестве городов мира. Но снежные – лишь в одном, в Чикаго.

Я никогда не чувствовал себя столь одиноким, как в те первые недели 2005 года. Я проводил в той громадной библиотеке по двенадцать или тринадцать часов. Прежде чем я открыл для себя систему межбиблиотечного абонемента, позволяющую получить любую книгу из фонда любой американской библиотеки, я потратил немало часов в отделе испанской литературы в поисках книг о путешествиях и различных собраний эссе. Другого выхода не было, блуждание по книжным лабиринтам в то время было своего рода Google-поиском доцифровой эпохи. Моя нить Ариадны – все эти заглавия и страницы, их тайный беспорядок. Да и хуже одиночества Минотавра не придумаешь.

Привычка захаживать в относительно молодые библиотеки, подобно той, что была в моем Чикагском университете, а до этого – в Барселоне, познакомила меня с ключевым культурным понятием: с архивами, неуловимым воспоминанием об особом состоянии культуры и мира. Фрагмент времени, который никогда не удастся познать до конца, то целое, которое никогда не удастся воссоздать. Зачастую архивы – это бездонные ямы, скрывающие неопубликованные рукописи и письма, никем не увиденные (или, что еще хуже, не прочитанные).

У самых истоков Чикагского университета, на закладном камне его книжного собрания начертано имя лингвиста и педагога Уильяма Рейни Харпера, за которым вскоре последуют и другие. Эрудиция и педагогические эксперименты интеллектуала привлекли внимание Рокфеллера, пообещавшего выделить шестьсот тысяч долларов на создание центра высшего образования на Среднем Западе, способного конкурировать с Йелем.

В итоге Чикагскому университету досталась космическая сумма в восемьдесят тысяч долларов, поскольку, помимо написания учебников по древнегреческому и древнееврейскому языкам, Харпер с заметным успехом развивал программы, позволявшие беднякам и взрослым, трудящимся полный рабочий день, получить доступ к высшему образованию. Другими словами, Харпер был превосходным руководителем и стратегом. Кроме того, он основал университетское издательство, сохранившееся до наших дней. Но в 2009 году Мемориальную библиотеку имени Уильяма Рейни Харпера закрыли.

Сообщение на сайте Librarything максимально немногословно:

Чикагский университет – Библиотека им. Уильяма Рейни Харпера

Статус: Не существует

Тип: Библиотека

Веб-сайт: http://www.lib.uchicago.edu/e/harper/

Описание: 12 июня 2009 года Мемориальная библиотека им. Уильяма Рейни Харпера была закрыта, а ее фонды переданы в библиотеку Регенштейна.

Несуществующая, умершая библиотека. Ее гибель ознаменовала окончательную и бесповоротную смерть человека, умудрившегося прожить почти столетие после своей фактической кончины. Пожалуй, нет более претенциозного слова, чем «университет».

В одной из ныне забытых статей о литературе, прочитанной мною на днях в библиотеке факультета гуманитарных наук, Мишель Бютор пишет: «Библиотеки предлагают нам мир, но мир ложный, иногда в нем появляются трещины, и реальность восстает против книг, отдельные слова или целые тексты – те самые щели, они ловят наш взгляд, сбивают нас с толку, порождают в нас ощущение заточения». Думаю, он прав: книжный магазин придает материальную форму платоновской, капиталистической идее свободы, в то время как библиотека зачастую более чопорна и порой действительно превращается в нечто наподобие тюрьмы.

Обустраивая свои дома, мы стремимся создать собственные книжные топографии, но делаем это под внешним влиянием, воспроизводя увиденное, благодаря или вопреки размножившимся книжным магазинам, мы подражаем библиотекам, знакомым нам с детства. Бютор поясняет: «Добавляя книги в наше жизненное пространство, мы пытаемся перестроить его так, чтобы в нем появились окна». На самом деле мы увеличиваем толщину стен нашего личного лабиринта, сантиметр за сантиметром.

III. Моя библиотека рассыпается, но память о ней – нет

Я никогда не расстраивался, если вдруг не находил у себя на полке какую-то второстепенную книгу, без которой вполне может обойтись любой библиофил. Но в тот день, не обнаружив «Надю», один из тех романов, к которым, как к «Дон Кихоту», «Сердцу тьмы», «Игре в классики», «Волшебной горе» или «Любви», я регулярно возвращался на протяжении более десяти лет, я сильно забеспокоился.

В своем знаменитом эссе «Я распаковываю свою библиотеку (речь собирателя книг)» вечный скиталец Вальтер Беньямин утверждает, что любая коллекция вынуждена балансировать на грани порядка и беспорядка. Его единомышленник Жорж Перек в книге «Думать/Классифицировать» излагает неоспоримый принцип: «В библиотеке, которую не упорядочивают, происходят неурядицы: на этом примере мне попытались объяснить, что такое энтропия, и я не раз проверял это на собственном опыте»[9].

Должен признаться, что за четыре с половиной года, прошедших с тех пор, как я переехал в квартиру в барселонском районе Эшампле, я обзавелся кучей книг и несколькими полками, но до чего-то более серьезного руки так и не дошли. И теперь здесь царит невероятный хаос.

Логика мироздания пронизана духом подражания. Всё работает по принципу копирования и воспроизведения. Кажущаяся уникальность личности – не более чем многогранная комбинация вариантов, позаимствованных нами извне. Моя библиотека – это реакция на пустоту родительского дома: здесь уживаются следы всех библиотек, в которых мне довелось побывать с детства. Так я недавно наткнулся на несколько фотокопий дневника Пола Боулза с заветным штампом Caixa Laietana. Не менее ценными для меня остаются и издания, найденные в библиотеке Чикагского университета. Помню, каждые выходные они избавлялись от книг, попутно преобразуя библиотеку в антикварный книжный.

Во время последнего переезда я упорядочил все книги по языковым традициям и степени их важности. Рядом с письменным столом я держу книги по теории литературы, коммуникации, что-то о путешествиях и урбанистике. Позади, в двух шагах, – испаноязычная литература, расставленная в алфавитном порядке.

А впереди, в трех-четырех шагах от меня, – мировая литература. Чтобы добраться до исторических, кинематографических и философских эссе, биографий и словарей (последние с каждым годом оказываются всё дальше и дальше по вине электронных версий), нужно пройти в соседнюю комнату, столовую.

В коридоре я складирую комиксы и книги о дорожных путешествиях. И наконец, в комнате для гостей – каталонская литература, эссе о любви, полка книг о Пауле Целане и несколько сотен латиноамериканских хроник, а также по два экземпляра каждой из написанных мною (полностью или частично) книг. В этой библиотеке, по мере разрастания книжного фонда и увеличения числа поездок в IKEA, странным образом переплетаются логика и каприз.

Книжные шкафы в кабинете – из цельного дерева. Мои родители, не утратившие веру в надежность качественной мебели, купили их когда-то на мои же деньги, чтобы разместить прототип моей библиотеки в нашей старой квартире в Матаро, когда я отправился в длительную поездку за границу в далеком 2003 году. Остальную часть квартиры заполонили полки Billy, прогнувшиеся под своей тяжестью, постепенно разваливающиеся на части из-за моей неумелости. Я обрек их на столь тяжкую участь в то самое мгновение, когда неудачно закрепил шурупами; пускай я более-менее сведущ в вопросах литературы и чтения, но руки у меня растут не из того места.

Среди моих детских игрушек, помимо микроскопа и наборов по физике и минералогии, был ящик с инструментами: вряд ли стоит говорить, что я в итоге не подался ни в естественные науки, ни в столярное дело.

«Каждая коллекция – это театр воспоминаний, драматизация и инсценировка личного и коллективного прошлого, запечатленное детство, увековеченная после смерти память», – пишет Филипп Блом в книге «Иметь и хранить: интимная история коллекционеров и коллекционирования», добавляя: «Это больше, чем символическое присутствие: это перевоплощение, пресуществление». Книги, ежедневно окружающие меня, приближают меня к самому себе – к тому, кем я был, к тому читателю, что постоянно растет, меняется, обрастает новыми слоями, – равно как и к информации, идеям, которые они содержат, или же на которые лишь намекают, полные своеобразных порталов-гиперссылок: бо́льшая часть из них – планеты, вращающиеся вокруг мыслителей, писателей, исторических фигур, знакомых мне не понаслышке. Это друзья друзей, невольные соучастники, постоянно движущиеся звенья запутанной системы возможного знания.

Друзья, приятели, будущие собеседники. Вот три ярлыка, согласно которым я упорядочу свою библиотеку. Такая мысль приходит мне в голову, пока я дописываю это эссе. В следующем месяце мы устроим перестановку в доме по радостному, семейному поводу.

Я демонтирую библиотеку, чтобы придумать ее заново. Рядом со мной будут только те авторы и книги, с которыми меня связывает более или менее тесная дружба. Они останутся в кабинете (или войдут в него). Книги окружат меня, как когда-то окружила память о них или об их создателях.

В столовой пусть будут знакомые, те, к кому я испытываю уважение и симпатию. Большинство книг, которые я не читал и не знаю, прочту ли когда-нибудь, я подарю, отдам, принесу в жертву; те, что пока лежат в проходе, будут ждать своей очереди терпеливо, безучастно, как люди, которых не знаешь. Возможно, они так навсегда и останутся незамеченными и неузнанными.

Эби Варбург, основатель самой удивительной библиотеки XX века, поместил над ее входной дверью одно слово: «Мнемозина». Там книги и гравюры перемещались и мигрировали в соответствии с динамично меняющимися отношениями родства и взаимной близости, создавая временные коллажи, предоставляя читателям самим воображать и додумывать связи между ними. Для него библиотека имела смысл только в том случае, если по ней можно было пройтись, прогуляться.

Под пристальным взглядом бродящего посетителя изображения и тексты пускают друг в друга невидимые стрелы, отправляют нейронные сигналы, подобно электричеству, питающему историю форм и искусства.

«Это не просто собрание книг, а скопление головоломок», – призналась Тони Кассирер, жена немецкого философа Эрнста Кассирера: существование библиотеки имеет смысл только в том случае, если она приносит столько же успокоения, сколько и тревоги, если она дает ответы, но прежде всего – если сталкивает нас лицом к лицу с загадками и вызовами.

Жить в окружении книг означает, что вы не пасуете, не сдаетесь, хоть стопка непрочитанного всегда на голову выше того, что удалось закончить. Книги, составляющие друг другу компанию, – это цепочки означающих, мутирующие смыслы, вопросы, меняющиеся сообразно тону и отклику. Библиотека непременно должна быть разносторонней: одно лишь смешение разнородных компонентов, противоречивых сочетаний может привести к рождению оригинальной мысли.

Многие из тех, кто бывал в библиотеке Варбурга, сравнивали ее с лабиринтом. В своем предисловии к книге «Warburg Continuatus: Описывая библиотеку» Фернандо Чека отмечает: «Будучи театром и ареной для науки, библиотека также является подлинным «театром памяти». Чем и попыталось стать это эссе. Борхес писал в стихотворении, метко озаглавленном «Лабиринт»:

Мир – лабиринт. Ни выхода, ни входа,

Ни центра нет в чудовищном застенке,

Ты здесь бредешь сквозь узкие простенки

На ощупь, в темноте – и нет исхода[10].

Борхес до и после Борхеса[11]

Творчество Борхеса изобилует мрачными, затравленными персонажами: переводчиками, толкователями священных текстов, библиотекарями, вплоть до неприметных напарников писаных красавцев и сорвиголов. Они следуют за последними, как тени, идут по нитям текста, словно по пятам, ни на секунду не упуская из виду блистательных протагонистов.

Борхес определяет подлинную этику подчинения <…> Быть сноской в чужой жизни: не это ли паразитическое призвание, одновременно раздражающее и восхитительное, ничтожное и радикальное, почти всегда преобладает в лучшей прозе Борхеса?

Алан Паульс,

«Фактор Борхеса»

I

Занимателен тот факт, что надгробие Хорхе Луиса Борхеса на «Кладбище Королей» в Женеве, увенчанное надписью на староанглийском, расположенное в тени одинокого дерева, цветущего раз в два года, соседствует с могилой проститутки.

Эпитафия автору «Пьера Менара, „автора Дон Кихота“», истории, главный герой которой – вымышленный французский писатель, – китч: никто не понимает посмертного послания его вдовы Марии Кодамы, чей непонятный староанглийский и старонорвежский текст, начертанный шрифтом, подходящим для скандинавской саги, звучит так же какофонично, как шотландский волынщик в григорианском хорале на фоне этого трезвого, упорядоченного пейзажа.

В прямоугольнике, который с 1986 года обрамляет преданное земле тело Борхеса, вовсю растет трава. Здесь нет ни записок, ни цветов, ни прочих мелочей, оставленных почитателями, как, например, на парижской могиле Хулио Кортасара. Зато розы, принесенные в дар похороненной по соседству писательнице, художнице и проститутке Гризелидис Реаль (1929–2005), совсем свежие.

За их могилами виднеется неброский памятник работы швейцарского мастера, посвященный памяти австрийского писателя Роберта Музиля, умершего в 1942 году в Женеве, где он скрывался от нацистов. Чуть дальше, у входа на кладбище, находится могила некоего Бабеля, который, возможно, работал библиотекарем. И всё же рядом с автором «Лотереи в Вавилоне» лежит женщина: активистка, отважная и смелая, художница-космополит, получившая образование в Александрии, Афинах и Цюрихе, poule de luxe, проститутка высшего класса, неизменно защищавшая маргиналов даже на своих похоронах, где в одном месте собрались высокопоставленные лица и обездоленные, миллионеры-часовщики и секс-работники.

Если мы посмотрим на представшую перед нами картину взглядом культурного туриста, очарованного путешественника, проводящего дни в погоне за литературными топографиями, мы сможем, осмыслив вопрос философски, мысленно провести нить между могилами Борхеса и Реаль и соединить их у вершины треугольника – именно здесь похоронен швейцарский философ Дени де Ружмон, как никто другой сумевший описать то, что мы на Западе называем любовью.

II

Эпоха Борхеса-творца, словно раскрытая когда-то круглая скобка, не закрывалась сорок пять лет: с 1930 года, когда он опубликовал «Эваристо Карриего» и вскоре после этого познакомился с Адольфо БиоемКасаресом, до 1975 года, когда умерла его мать и Мария Кодама стала его личным секретарем. В промежутке между этими двумя датами Борхес произвел на свет все свои шедевры, оставаясь жителем Буэнос-Айреса, запойным, скрупулезным читателем, незаурядным знатоком мировой литературы.

До и после Борхеса-творца, по обе стороны от этой невоспроизводимой скобки, живет другой Борхес, менее примечательный с литературной точки зрения, но гораздо, гораздо более счастливый. Именно он в 1914 году приехал с семьей в Женеву, где впоследствии получил аттестат о среднем образовании и познакомился с творчеством авангардистов; тот самый Борхес в 1919 году прибыл в город Пальма-де-Майорка. Там он наслаждался жизнью: купался, гулял ночами напролет. Здесь же он подписал манифест ультраистов, авангардной группы поэтов. «Борхес до Борхеса» вернется на Майорку лишь шестьдесят лет спустя, чтобы навестить британского поэта и романиста Роберта Грейвса. Затем в 1985 году, грезя встретить смерть на швейцарской земле, он возвратится в Женеву.

Канонический Борхес – маститый и величественный, всё более абстрактный. Он ходит, опираясь на трость. Погружается в темноту или же, полностью ослепнув, тревожит нас, подобно Тиресию, своими ироничными видениями. Он пишет рассказы, выдержавшие испытание временем, диктует стихи и читает лекции, переводится и получает премии. Его мир – Буэнос-Айрес: он живет с матерью и их служанкой Эпифанией Уведа де Робледо, бабушкой Фанни Хаслам, известной как «Фанни», гуляет и обедает с Биоем Касаресом, обожает танго, читает и пишет, руководствуясь словом, а не чувством.

Другой Борхес, первый и последний, – страстный и физиологичный. Он пишет письма, стихи и манифесты, он еще не способен думать о книгах. Или он уже написал все книги, которые мог придумать, и теперь размышляет исключительно о своих завершенных творениях. В молодости он путешествует с семьей, в старости – с Марией Кодамой. Он счастлив и не стесняется признаться в удовольствии, полученном от последних поездок, от жизни в конечной точке маршрута – Женеве. Он был счастлив и на Майорке: чем больше вы приближаетесь к старинным городкам Вальдемоссе и Дее, тем отчетливее предстает перед глазами его образ.

Террасы и камни, отвесные стены и измученные стволы оливковых деревьев – всё навевает воспоминания о пейзаже, который Борхес с таким энтузиазмом открыл для себя, проведя отроческие годы в Швейцарии. В 1914 году он стал очевидцем унылой, отливающей серым металлом страны. Однако облик ее стремительно изменила обрушившаяся Первая мировая война, превратив ее в недосягаемый заповедник. Затем он внезапно перенесся из геометрически правильно сконструированного пространства женевских улиц и царящей там обходительности в космополитичный средиземноморский городок, только начинающий открываться для любопытных туристов. А оттуда – к тем земным пейзажам, которые одновременно и очаровали Жорж Санд, и вызвали у нее бурное неприятие. Те же пейзажи, напротив, привели в восторг Грейвса, хранившего строгое молчание на протяжении их встречи с Борхесом и Кодамой, а потом вдруг выкрикнувшего с порога: «Вы должны вернуться! Это рай!»

III

Свет Майорки – причудливый противовес темноте Барселоны, сквозь которую неизбежно приходилось пробираться во времена, когда небо не было усыпано множеством самолетов: «Две недели назад мы покинули Сьюдад-Кондаль, графский город [так в дневниках писатель прозвал Барселону], чтобы провести лето на Балеарских островах», – пишет он в «Лихорадочных письмах» от 12 июня 1919 года. Несомненно, каждый Борхес полон иронии. Два года спустя он будет гораздо более резок и отзовется о Барселоне как о «грязном, прямоугольном городе». В разговоре с близким другом Морисом Абрамовичем он делится, что поездка состоялась из-за эксцентричной идеи его отца. Они встречаются в Пальма-де-Майорке, городе одновременно живописном и однообразном.

Борхес приводит цитату из беседы с незнакомцем – они говорят о Женеве, в которой, по его словам, есть всё: «Город такой чудный, с его озером, Роной и…» Очевидно, он идеализировал жизнь в Швейцарии, по которой теперь так тосковал, а потому повседневная реальность Майорки ему претила. По утрам он ездит на трамвае в Портопи, чтобы искупаться в море, днем берет уроки у священника, вечером читает в Círculo de Extranjeros, кружке для иностранцев (например, Пио Бароха, довольно увлеченно, ибо лишь позднее, в Буэнос-Айресе, решает дистанцироваться от испанской литературы и, наконец, отвергнуть ее).

В наши дни Портопи – это большой торговый центр. Только другая сторона побережья хранит смутное воспоминание о старом порте с его канувшим в Лету рыбацким бытом. Если же вы хотите укрыться от наплыва туристов-зевак, вам следует пройти чуть дальше, в Сес-Ильетес, бывшую закрытую военную зону, по этой самой причине не тронутую толпами приезжих. Вода прозрачная, почти не соленая, нежно-голубого цвета. Тут расположилось несколько особняков, а неподалеку можно лицезреть белоснежный песок прямиком с открытки. Здесь легко можно представить себе и молодого Борхеса, научившегося плавать в реках Паране и Роне под лучами палящего солнца, атлетично изгибающего мышцы в такт каждому взмаху своих рук.

Он постепенно проникся чувством принадлежности к городу и острову, прежде всего благодаря тесному общению и дружбе с больным чахоткой Хакобо Суредой, с которым его объединяла любовь к авангарду и с которым Борхес открыл для себя удовольствия ночной жизни и алкоголя. В 1926 году он писал: «Майорка – это место сродни счастью, где, как не там, быть счастливым, где, как не там, наполняться блаженством. Но я, как и многие жители острова и иностранцы, никогда не обладал тем изобилием счастья, которое необходимо носить внутри, чтобы ощущать себя достойным (а не стыдливым) зрителем столь чистой красоты». На фотографиях той поры он предстает в юношеском облике, в костюме и галстуке, со слегка прилизанными волосами, зачесанными назад.

IV

Я уже давно заглядываюсь на пару томов, которые приметил в одном антикварном магазинчике на Гранд-Рю в Женеве, среди них – первые издания работ ситуационистов, сочинений Керуака и Дебора. На витрине также выставлены книги XVIII и XIX веков. Женский голос вдруг кричит мне из глубины пещеры: «Никаких фотографий!» Извинившись, я интересуюсь у этой пухленькой дамы лет шестидесяти, старательно придерживающей очки, готовые вот-вот соскользнуть с кончика ее носа, правда ли, что сам Борхес покупал здесь книги. В ответ мне раздается строгое «нет». Я ей не верю. Да и она мне не поверила, когда я признался, что впервые слышу о запрете на фотосъемку. Мы квиты.

Час спустя, сойдя с холма, образующего исторический центр Женевы, я наткнулся на огромные шахматные доски в Парке бастионов и снова вспомнил о ней – о нашей ничьей. Видел ли Борхес когда-нибудь эти пешки, коней или двух королей, окруженных шестьюдесятью четырьмя черными и белыми клетками? Знал ли он, что один из его любимых символов – и не простой, а трехмерный – находится в пяти минутах ходьбы от его дома? Свое пристанище писатель, кстати, нашел в пятидесяти метрах от той самой книжной лавки, мемориальная доска не дает нам забыть о сем факте. Таких табличек тут тьма: на них красуются имена героев и знаковые даты событий, связанных с борьбой за гражданские права и свободу вероисповедания, о которых, увы, сегодня мало кто может поведать.

Цитата взята из «Атласа», книги, которую Борхес сочинил вместе с Марией Кодамой, своеобразного завещания, написанного в четыре руки: «Из всех городов мира, – гласит надпись, – Женева кажется мне единственным местом, в высшей степени располагающим душу к счастью». Эта цитата напоминает посвящение «Городскому глашатаю Бланеса» Роберто Боланьо, публичного выступления, фразы из которого появляются в разных уголках курортного каталонского городка как дань памяти чилийскому поэту и прозаику. Очевидно, великие высказывания порой приходится искать в малозначимых текстах, в сносках к истинно выдающимся сочинениям.

Будучи подростком, Борхес познакомился с классикой французской литературы, работами Гюго, Бодлера и Флобера, благодаря передвижной городской библиотеке. К творчеству Рембо его приобщил Морис Абрамович.

Семья Борхеса проживала на Рю-Маланью (Маркос-Рикардо Барнатан пишет в книге «Борхес: Полная биография», что теперь эта улица носит имя прославленного швейцарского художника Фердинанда Ходлера) в доме № 17, «в квартире на втором этаже с четырьмя окнами, выходящими на шумную сторону улицы, с 24 апреля 1914 года по 6 июня 1918 года». Как раз в этот период Борхес посещал Коллеж Кальвин. Хотя главным предметом в школе была латынь, практически всё обучение велось на французском.

Родители писателя перебрались в Швейцарию после того, как у отца семейства обнаружились первые симптомы слепоты, вынудившей его выйти на пенсию, что тем самым предвосхитило и слепоту Борхеса-младшего (по наследству порой передаются не только фамилии, но и судьбы). Любопытно, что, несмотря на войну, в 1915 году Борхесы пересекли Альпы и посетили Верону и Венецию.

Он вспоминает об этом факте в «Автобиографическом очерке», на страницах которого дружбе отведена главная роль: «Мои лучшие друзья были еврейско-польского происхождения: Симон Йихлинский и Морис Абрамович. Один стал адвокатом, другой – врачом. Я научил их играть в карты, но мои товарищи освоили игру так здорово и быстро, что оставили меня без гроша в кармане после первой же партии».

Меня глубоко заинтриговало это путешествие в разгар Первой мировой войны – внезапный побег из обыденности. Однако мне никак не удавалось найти достоверных сведений о краткосрочном бегстве в Италию, сколько бы мемуаров и биографических источников я ни прошерстил. А вот такой занятный факт, что сестра Борхеса Нора вдруг начала видеть сны на французском, не остался не замеченным биографами литератора.

V

«Мы уехали на Майорку, поскольку там было красиво, дешево, да и помимо нас почти не было туристов, – рассказывает Борхес. – Мы прожили там почти год, в Пальме и в Вальдемоссе, деревушке, расположившейся на вершине холма». Он брал уроки латыни у местного священника, который никогда не испытывал желания почитать романы. В это самое время отец писателя работал над «Вождем», достойным художественным произведением, отражающим одержимость латиноамериканской литературы фигурой авторитарного лидера, воплощением, эмблемой власти. Эти мотивы прослеживаются в «Факундо» Доминго Фаустино Сармьенто, «Празднике козла» Марио Варгаса Льосы, «Педро Парамо» Хуана Рульфо и многих других произведениях. Борхес-старший напечатал на острове пятьсот экземпляров романа и впоследствии перевез их на корабле в родной Буэнос-Айрес. Однажды, перед смертью, он попросил сына когда-нибудь переписать его творение – убрать чересчур заумные формулировки. Но Борхес так никогда и не выполнил просьбу отца.

Письма той поры свидетельствуют о том, что Борхес, не покидая тишины и покоя Балеарского острова, внимательно следил за культурными и общественными дискуссиями, развернувшимися в континентальной Европе. В светских салонах Майорки было принято обсуждать теории Эйнштейна. Борхес же, на пару с Суредой, не отказывался от своих амбициозных ультраистских фантазий и замыслов. В итоге он, ко всему прочему, умудрился отыскать парикмахера, зачитывавшегося работами Бароха, Гюисманса и баронессы Берты фон Зутнер. По мере приближения отъезда он признавался, что с грустью ожидал возвращения в Буэнос-Айрес: «Я вдоль и поперек изучаю материалы об этой причудливой стране».

Покинув Средиземноморье, Борхес так больше и не увидит Хакобо Суреду, скончавшегося в 1935 году. Но в начале 1960-х писатель всё же получит шанс воссоединиться с Йихлинским и Абрамовичем в той самой Женеве. Если верить его «Автобиографическому очерку», бывшие товарищи Борхеса были так измождены старостью, что он с трудом смог узнать в чужих «седовласых мужчинах» близких ему когда-то людей. О своей слепоте он не говорит ни слова.

VI

Буквицы египетских папирусов, старинных Коранов, Библии Гутенберга, изысканно оформленных «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон, книга на портрете Данте, приписываемом Боттичелли, первые издания «Божественной комедии», трагедии Шекспира и «Дон Кихот» – все эти алфавиты следуют один за другим, как страницы сплетенной книги, единой текстовой истории человечества, которую можно прочесть за раз, прогуливаясь под приглушенным светом выставочных залов Фонда Мартина Бодмера в Женеве. Это тонкий и довольно проникновенный опыт.

Посмотрев на издание «Улисса» магазина Shakespeare & Company и прочитав мимоходом упоминание о трудах Музиля (третий том «Человека без свойств» был опубликован в Лозанне в 1943 году) – оба, конечно же, бесспорные классики, – посетитель музея наконец доходит до стеклянной витрины, отведенной великому аргентинскому писателю. Согласно представлениям организаторов экспозиции, литература, как западная, так и восточная, заканчивается на нем: древняя история, берущая начало в дивном хаосе мифа, увенчавшаяся совершенством логоса.

На выставке представлены рукопись рассказа «Юг» 1953 года, а также первое издание сборников «Вымышленные истории» (Sur, 1944), «Алеф» (Losada, 1949) и «Книги песка» (Emecé, 1975). Есть и другие рукописи, и, в конце концов, на вращающейся карусели, позволяющей гостям разглядеть рукописные страницы автора с двух сторон, – первоначальная копия рассказа «Тлен, Укбар, Орбис Терциус» 1940 года.

Музейная витрина на окраине Женевы с видом на озеро и город, застывший во времени, – вот настоящий мавзолей Борхеса, а не то лишенное вкуса надгробие на могиле писателя, увиденное мной сегодня утром. Этот динамичный, благородный, сдержанный памятник, залитый мягким светом свечей, – истинная дань уважения наследию аргентинского литератора, под стать его полному собранию сочинений в серии Pléiade.

VII

По словам Марии Кодамы, Борхес был абсолютно счастлив в Женеве, поэтому и решил встретить свою смерть именно там. Тем не менее друг писателя Биой Касарес не позволял себе таких однозначных заявлений. Вот что он написал на странице 1590 своего монументального труда «Борхес» в пятницу, 14 февраля 1986 года: «Феррари признался мне, что его волновало отсутствие вестей от Борхеса. Сказал также, что Фанни была обеспокоена. Спустя некоторое время Феррари сознался, что услышал от Фанни следующее: якобы, по утверждениям нового врача писателя, Борхес находился в больнице, вероятно, в Женеве. Врач, пусть и с неохотой, но всё-таки разрешил ему поехать в Старый Свет, предупредив: „Холод Европы совсем не пойдет Вам на пользу“. Борхес же ответил: „Мне очень нездоровится. Я понятия не имею, как всё обернется. Неважно, где я приму смерть – здесь или там“». Данные строки, очевидно продиктованные горем Касареса, чьи дружеские взаимоотношения с Борхесом подорвала юная компаньонка и возлюбленная писателя Мария Кодама, едва ли не намекают на существование тайного сговора вокруг кончины прозаика.

Биой Касарес смог поговорить с ним только 12 мая: «Я пообщался с Марией по телефону. Сообщил ей несколько пустяковых новостей, касающихся авторских гонораров (из вежливости, дабы избежать темы более болезненные). Она обмолвилась, что состояние Борхеса оставляет желать лучшего, что он плохо слышит, потому мне следует говорить с ним погромче. Тут раздался голос Борхеса, и я поинтересовался, как он себя чувствует. „Да, впрочем, обыкновенно, – ответил он. – Я никогда не вернусь“. Линия оборвалась. Сильвина вдруг произнесла: „Он плакал“. Думаю, так оно и было. Полагаю, он позвонил, чтобы попрощаться».

На этой сцене дневник Касареса практически обрывается – перед читателем остается лишь пять страниц воспоминаний. И все они – о последней спутнице писателя, Марии. Биой уверяет, что она была настоящей любовью Борхеса. И умер он, любя. Однако Касарес находит избранницу литератора довольно странной женщиной: та постоянно критикует, ревнует его, нетерпимо относится к его медлительности, карает своим молчанием (суровое наказание для слепого человека, не способного увидеть выражение лица собеседника). «Должно быть, с Марией он чувствовал себя очень одиноким», – делится его давний друг, добавляя: «По словам Сильвины, Борхес уехал в Женеву и женился, чтобы показать, что всё еще независим, словно подросток, в погоне за свободой совершающий безрассудные поступки. А я бы прибавил, что сделал он это, не только пытаясь продемонстрировать свою самостоятельность, но и стремясь не гневить свою избранницу».

Как отмечает Эдвин Уильямсон в книге «Борхес: Целая жизнь», тот же порыв к независимости от семьи заставил Борхеса включить излишне откровенные, чуть ли не порнографические отсылки к борделям, пьянству и азартным играм в прощальные письма, отправленные на Майорку шестьюдесятью пятью годами ранее. Величавый Борхес, гений, автор шедевров, всегда жил между скобками, которые, словно Геркулесовы столпы, поддерживала его мать.

«Примечательно, что именно в борделе молодой Борхес смог предвкусить возможное примирение своих внутренних конфликтов, – замечает Уильямсон. – По-видимому, во время своих визитов в Casa Elena de Palma он завязал любопытную дружбу с проституткой по имени Лус, и эта связь дала нервному, чрезмерно впечатлительному юноше некое представление о том, какими могут быть естественные отношения с женщиной».

В отсутствие любви Борхес отдался дружбе – среди закадычных друзей молодого поэта-авангардиста и любителя плавания фигурировали уже ранее названные нами Йихлинский, Абрамович и Суреда. В свою очередь, Биой Касарес стал лучшим другом ироничного гения, того величественного Борхеса, которого мы все знаем. А в конце жизни, до последнего вдоха, роль его правой руки и верной подруги выполняла Мария Кодама. Последним врачом, ухаживавшим за ним на смертном одре, был сын Йихлинского.

Сноски исчезают, подобно слезам под дождем. Остаются только произведения. Великие книги, такие как «Изобретение Мореля» Касареса, напоминающие нам о том, что мы – читатели слов, страстей, отношений и текстов, порождающих голограммы, всё больше принимающие вид необитаемых островов.

Дорогая мама,

вчера во мраке необъятной библиотеки состоялась интимная и поистине таинственная церемония. Несколько любезных джентльменов посвятили меня в члены Национального института искусств и литературы. Я всё время думал о тебе.

Х. Л. Б., открытка из Нью-Йорка,

26 марта 1971 года

Мифологические вселенные Давида Б.[12]

Прежде чем Вальтер Беньямин задумал написать свою монументальную, навеки оставшуюся незавершенной «Книгу пассажей», Луи Арагон опубликовал роман, ставший одним из источников вдохновения немецкого философа: «Парижский крестьянин» (1926). Эта гипнотическая по своей силе книга противопоставляет два крайне значимых пространства французской столицы XIX века: парижские торговые галереи и парки. По примеру Андре Бретона, своего соратника по пьяным поэтическим похождениям, Арагон прогуливается по парящему Парижу, где каждый угол и каждая дверь влекут за собой то ли галлюцинации, то ли сновидения.

Среди идейных наследников этого фундаментального произведения – три очень разных писателя: Беньямин, рассказчик и философ, или же философствующий рассказчик; романист и эссеист Жорж Перек (перечисления полицейских участков, налоговых инспекций и почтовых отделений вполне могут принадлежать автору «Просто пространства: Дневник пользователя»); и, наконец, французский художник-график и сценарист Давид Б.

В мельчайших подробностях расписывая Пассаж де л’Опера, Арагон берет за точку отсчета два книжных магазина, один внутри пассажа, а другой – снаружи: Rey и Flammarion.

Возможно, это и есть тот тайный авангардистский первоисточник графического романа «Ночные происшествия» (1999) Давида Б. Переосмыслить сюрреализм. Переосмыслить Париж. Сделать это, связывая изображения, отвлеченные размышления и фантазии общей нитью книжных магазинов.

Этот двухтомный комикс, сулящий читателю продолжение, которое, скорее всего, никогда не увидит свет, поскольку Давид Б. хорошо известен тем, что бросает свои затеи на полпути, начинается с переплетения реальности и воображения. На дворе 1993 год. Главному герою, весьма похожему на автора, снится, что он находит, без сомнений, второй и третий тома «Ночных происшествий» – фантастических рассказов, действие которых происходит на рубеже XIX–XX веков.

С этого момента он пускается в отчаянные, балансирующие на грани сна и яви, захватывающие поиски недостающих томов. На его пути встретятся Азраил, ангел смерти; Эне, древний бог разрушения и забвения; закаленный детектив, сыгравший тысячу нечестных партий, хранящий архив всех подлостей, произошедших в городе, всех ухищрений и прегрешений правительства; затаившаяся банда преступников, растущая не по дням, а по часам; и, конечно, известнейшие книготорговцы Парижа, ибо ключ к его расследованию кроется именно в книжных магазинах, узлах невидимой сети, наделяющих город иными смыслами.

До «Ночных происшествий» Давид Б. выпустил еще два столь же поражающих воображение тома, действие в которых происходит в годы после Первой мировой войны. Речь идет о двух частях графического романа «По темным тропам»[13]. Среди его персонажей фигурируют герои созданного им ранее «Чтения руин». В романе четко прослеживются интерес автора к историческому авангарду и его увлеченность сновидениями и разнообразными формами бессознательного. Он реконструирует дадаистские приключения Габриэле Д’Аннунцио в Республике Фиуме, тем самым закладывая семя, давшее плоды в его более поздних работах: на последних страницах произведения главный герой, Лауриано, «пишет статьи для „Ночных происшествий“, каждый раз под новым псевдонимом. Протагонист романа максимально отстранен от всего, происходящего в его жизни: он направил все силы на поиски следов Страны Небытия».

Хоть эти проекты вполне можно рассматривать как два акта одной блестящей театральной пьесы, цветовое решение в «Тропах» (работа колориста Юбера Булара, использовавшего оригиналы Давида Б.) отдаляет это произведение от формата массовых pulp-журналов, приближая его скорее к традициям изобразительного искусства описываемой им эпохи, к художественному и творческому взрыву, прогремевшему между двумя мировыми войнами. А вот «Происшествия» могли быть только черно-белыми: пусть мир, изображенный в них, столь же сюрреалистичен, но тропы его поистине беспросветны, без шансов на любовь и счастливый финал, подобный концовке романа-предшественника.

Странствия Давида Б. по Парижу букинистических магазинов и преступных связей, полицейских участков и квартир, где совершаются самые жестокие убийства, кажутся еще более невероятными, чем похождения Д’Аннунцио в Фиуме. Это завораживающая топография, вмещающая в себя столько же отголосков города сюрреалистов и следов объединения УЛИПО[14], сколько классических элементов криминальной беллетристики в духе «Парижских тайн» Эжена Сю и андеграундных графических романов.

Но прежде всего, это абсолютно личная топография. Словно графический роман «Из ада» Алана Мура и Эдди Кэмпбелла, раскрывающий символический, светский Лондон (идеи создания которого Мур заимствует у постситуациониста Иэна Синклера, мрачного исследователя мегаполиса, полной противоположности светлому Питеру Акройду, официальному биографу столицы), «Ночные происшествия» заставляют нас взглянуть на город по-новому: они мифологичны, мифографичны, они безумны и ослепительны.

За сюжетом, за страницами, за Парижем прячется бессмертная история разрушения. Отступления от бесчисленных поствавилонских версий мифа о вселенском потопе, первом геноциде, устроенном богами, и вымирании огромных доисторических млекопитающих – первом массовом уничтожении жизни, совершенном человеком, – возносят роман в космос, невзирая на то, что в центре его повествования – падение в ад. Непрерывные колебания между авантюрой и философскими размышлениями, между трущобным экшеном и каббалистическими мотивами, между детективным сюжетом и мифологической образностью возводят «Ночные происшествия» в ранг шедевра. На мой взгляд, это самое значительное творение автора.

Основные произведения Давида Б. курсируют между реальностью и воображением, между реализмом и мечтой. Его наиболее известная работа «Священная болезнь» (1996) – семейная хроника, построенная вокруг фигуры его больного эпилепсией брата, – это автобиография Давида Б., прослеживающая генеалогию его призвания и ремесла. В ней он задействует колоссальные художественные ресурсы своего воображения, чтобы сбежать от разрушительной реальности с помощью бесконечного множества ярких мифологических образов.

На ум приходят и его иллюстрации в «Лучших врагах» (2012), графическом романе, своеобразной поп-истории, посвященной отношениям Соединенных Штатов со странами Ближнего Востока. Написанная профессором Жан-Пьером Фильу книга начинается с изображений, довольно верно отражающих текст, но по мере развития сюжета, в особенности начиная со второго тома, превращается в череду рисунков, вольно толкующих прилагаемые к ним слова. Непрерывные страницы интерпретаций. Бурная, насыщенная символами визуализация вселенной. Я полагаю, только когда реальность предстает отправной точкой, но не конечным пунктом, как в «Тропах» или «Происшествиях», мы, читатели, можем лицезреть провокационный талант Давида Б. во всей его красе. Ибо с каким бы материалом он ни работал – с документами или снами, – он переводит его в свою собственную, полную отсылок графическую вселенную, больше напоминающую сновидения, чем документалистику.

Все упомянутые мною произведения объединяет мрачное ви́дение мира, насквозь пронизанного взаимной жестокостью: в мыслях мелькают преступные группировки из «Темных троп» и «Ночных происшествий», изобилующих сценами разборок и резни; вечные военные противостояния и развязанные Америкой войны на Ближнем Востоке, описанные в «Лучших врагах»; тут же в голову приходит и пролог «Врагов», связывающий современные образы насилия с «Поэмой о Гильгамеше»; вспоминаются и конфликты семьи автора с врачами, соседями и остальными окружающими, нашедшие отражение в «Священной болезни».

То же самое мы наблюдаем и в других, менее значимых работах Давида Б., таких как «Ложные лица» (2012), графическом романе, созданном совместно с Эрве Танкерелем, изображающем вселенскую борьбу между законом и преступностью, порядком и хаосом. В самых леденящих душу сценах романа «По темным тропам» эта битва воплощается в удручающих офортах, вдохновленных, среди прочего, работами немецкого живописца Георга Гросса, уподобляющих человека собаке. Иные же страницы переносят нас к картинам мифического характера, вдохновленным священными текстами и легендами. Для Давида Б. сюрреализм или сам по себе визуальный язык комиксов – не более чем средство связи с коллективным бессознательным, с его галереей форм и символов, с богами, коих мы умертвили, с нашим первозданным насилием.

Мой книжный Буэнос-Айрес

Интервью с Альберто Мангелем в Национальной библиотеке Аргентины[15]

В кабинете директора Национальной библиотеки Аргентины взгляд цепляется за плакат, посвященный семисотому юбилею Данте, и бюст итальянского поэта; фотографию Хорхе Луиса Борхеса, большой бело-голубой флаг и маленького пластикового динозавра зеленого цвета. «Мне его подарил сын», – объясняет писатель канадско-аргентинского происхождения, библиофил, культурный номад, преподаватель, переводчик, издатель, эссеист и романист, составитель антологий, критик, полиглот, пишущий на разных языках, руководитель культурных проектов и, прежде всего, читатель Альберто Мангель. Из-за стекол очков и сквозь наслоившиеся друг на друга отпечатки прожитых семидесяти лет смотрят очень ясные глаза: «Потому что он называется Albertosaurus, и его скелет нашли в канадской Альберте». Потом он садится в большое кресло, предлагает присесть и мне, а затем мы начинаем наш разговор.

Мы сейчас находимся в учреждении, которое весь мир связывает с Борхесом. Как опыт работы директором Национальной библиотеки помогает вам лучше понять мастера?

Два этих факта связаны так же, как и всё в мире. Борхес был символическим директором Библиотеки, универсальным директором, универсальным библиотекарем, который воплощает не Национальную библиотеку Аргентины, а «библиотеку» вообще. В то же время у сотрудника Национальной библиотеки Аргентинской Республики – учреждения из камня и металла, бумаги и чернил – есть обязанности и функции, выходящие за рамки собственно литературного процесса. Борхес был символом самой «литературности», он делит литературу на «до» и «после». Невозможно писать на испанском, да и на любом другом языке, не чувствуя, сознательно или бессознательно, присутствие Борхеса. Такие тексты, как «Пьер Менар…», навсегда меняют понимание того, что значит писать и читать. Моя миссия лежит в области совершенно иной и касается исключительно управления. Я оставил карьеру писателя и, до определенной степени, читателя, заняв должность директора Национальной библиотеки в конце 2015 года и превратившись в человека, отвечающего за то, чтобы устранять препятствия, с которыми сталкиваются в своей работе восемь сотен сотрудников Библиотеки. Знаете балет «Кафе Мюллер» великого немецкого хореографа Пины Бауш? Помните, там есть женщина, которая танцует, и другой персонаж, который убирает стулья, чтобы она не споткнулась? Я этот человек».

В своих воспоминаниях под названием «С Борхесом» вы рассказываете, что, когда Борхес заведовал этой библиотекой, он, возвращаясь домой, заходил в книжный магазин, где тогда работали вы. Помимо знакомства с Борхесом что еще дал вам тот опыт?

Я работал в магазине Pigmalion, где продавались книги на английском и немецком языках, – мне тогда было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет, – а учился во вторую смену. Борхес приходил к нам покупать книги, и однажды он попросил меня, как просил иногда и других людей, прийти к нему домой и почитать ему. Я уже знал, что хочу жить среди книг, знал, что через них мне открывается мир и что потом жизнь подтверждает то, о чем я уже узнал из книг, или предлагает несовершенную копию этих знаний. Борхес преподал мне два важнейших урока. Первый: не стоит волноваться об ожиданиях взрослых, которые хотели, чтобы я был врачом, инженером или адвокатом – я родился в семье юристов, – нужно принять свою судьбу, связанную с книгами. Второй касается писательства. Борхес просил, чтобы я читал ему рассказы, которые он считал практически безупречными: Киплинга прежде всего, а также Честертона и Стивенсона, потому что он хотел вернуться к ним, прежде чем опять взяться за собственные. Он бросил писательство, когда ослеп, а десять лет спустя, в середине 1960-х, решил вернуться к нему. Он хотел понять, как сделаны эти рассказы. Нужно помнить, что для Борхеса важно слово, которым англосаксы называли поэта, – «делатель», maker. Для него писательство было ручным трудом, инженерией, он изучал анатомию текста, останавливал мое чтение после каждой фразы или двух, чтобы понаблюдать, какие именно слова были выбраны, как они сочетаются, какое время использовал автор, как отражается одна фраза в другой. Суть этого второго урока – урока, связанного с письмом, – чтобы писать, нужно владеть ремеслом. У англичан есть слово craft, ремесло – ремесло создания текста. До того момента мне казалось, будто литература – это эмоции, философия, приключения. Борхес научил меня думать о том, как текст выстроен, прежде чем выражать с помощью него ту или иную эмоцию. Как будто до этого мои отношения с людьми строились на том, что они говорят и как они выглядят, и вдруг мне сказали: «Нет, нет, обрати внимание на то, как они дышат, как ходят, на строение их костей».

Но всё же, помимо уроков Борхеса, чему вы научились, работая в книжном магазине?

Когда я приступил к работе, хозяйка сказала мне: «Ты ничего не знаешь о книжных, поэтому сначала выучи, что именно есть в магазине и где оно находится». Это навык, который утратили сегодняшние продавцы книг. Когда человек говорит им: «У вас есть „Дон Кихот“?», они идут к компьютеру, спрашивают, кто написал эту книгу, и ищут ее в системе, а когда компьютер сообщает им, что книга есть в наличии, они узнают у него, на какой полке она стоит. У нас компьютера не было, и мы должны были выучить, какая книга где находится. Хозяйка поручила мне вытирать пыль… Я целый год не делал ничего другого. И она сказала: «Когда ты видишь книгу, которая тебя интересует, достань ее и прочти». Она думала, я буду возвращать книги, но часто я оставлял их себе… Потому что ты должен знать, что продаешь. Так она показала мне – продавец книг обязан знать свое пространство, знать обитателей этого пространства, уметь разговаривать с людьми и рекомендовать им то, что в этом пространстве есть.

В каких книжных магазинах Буэнос-Айреса вы бываете?

Я никогда не покупаю книги на Amazon, а хожу в магазины, где можно поговорить, где продавец рассказывает о книгах и обладает вкусом, который я могу разделять или не разделять. Например, здесь, в Буэнос-Айресе, мне нравится посещать магазин, который называется Guadalquivir, потому что его сотрудники хорошо знают ассортимент, у каждого есть свои книжные предпочтения, и иногда я прислушиваюсь к ним, а иногда нет, но речь идет как раз именно об этом – о месте, где читатель волен прислушиваться к собственным желаниям. Именно этому я научился в Pigmalion.

Сохранились ли до сих пор в Буэнос-Айресе какие-то магазины вашей юности?

Книжные магазины, в которые я ходил, больше не существуют. Я очень любил Santa Fe, но он превратился во что-то крайне коммерческое. Книжные, которые я знаю, Atlántida, например, уже закрылись. Но есть много замечательных мест: Eterna Cadencia – отличный книжный, и по-прежнему остаются все эти букинистические магазины на проспекте Коррьентес, прежде всего, Librería de Ávila, напротив моей школы – Национального колледжа Буэнос-Айреса. Еще есть один магазин, который я обнаружил в жутком подвальном помещении на перекрестке улиц Флорида и Кордоба, называется Memorias del Subsuelo, и он невероятный, тоже букинистический. Чего я только там не нахожу.

Вы жили также в Париже, Милане, на Таити, в Англии, Канаде, Нью-Йорке. Какие книжные магазины там были «вашими»?

Самые великие книжные магазины – маленькие. В каждой стране, в каждом городе у меня есть несколько любимых мест, куда я всегда возвращаюсь. В Мадриде это Antonio Machado и, конечно, букинистические, один на улице Прадо, другой – возле площади Оперы. Для меня очень важна связь с продавцом книг. И существует важное отличие магазинов, которые продают новые книги, от букинистических. Я предпочитаю вторые, мне нравятся книги с историей, я люблю находить старых друзей и отыскивать новые произведения, связанные с уже знакомыми мне именами. Разумеется, среди новых книг всегда есть что-то удивительное, прежде всего это касается эссеистики. Литературное эссе сейчас переживает подъем, и мне нравятся невероятные книги об истории волос или об общественном транспорте, такие вот… неожиданные вещи. Действительно, книжные исчезли во многих местах; Нью-Йорк, бывший некогда городом книжных лавок, пережил настоящий мор, но есть несколько магазинов, которые держатся, как призраки прошлого. Это влияет на интеллектуальную жизнь города, затрагивает разговоры людей, меняет их способ мышления. В Мадриде, Буэнос-Айресе, Париже ты видишь людей с книгой в руке. В Нью-Йорке у человека в руке всегда айфон, и меня это тревожит. Дело даже не в том, что чтение электронных книг кажется мне чем-то плохим или вредным, – это другое. Подобной пустыней в мире транспорта можно назвать Лос-Анджелес, город, где никто не ходит пешком, все ездят на машинах. Город, где не ходят пешком, – это город призраков.

Вы жили в разных городах и на разных континентах, вы регулярно пишете, насколько мне известно, на испанском, английском, французском, читаете на португальском, немецком и итальянском. Всё это делает вас писателем вне территории, если пользоваться известным понятием Джорджа Стайнера. Вы чувствуете себя частью традиции путешествующих писателей?

Я не считаю себя путешествующим писателем, я считаю себя путешественником, который пишет, причем путешественником по необходимости. На самом деле я не хочу переезжать, но судьба заставляет меня бежать оттуда, где я чувствую себя счастливым, чтобы найти другое такое место. Если бы нужно было подобрать какое-то определение своей деятельности, то это работа читателя, который смирился с необходимостью писать. Все мои книги рождаются из того, что я прочел. Как говорил Борхес, пусть другие хвастают тем, что они написали, я же буду хвалиться книгами, которые прочел. Это высказывание вполне описывает меня. Если бы мне сказали, что я не смогу писать, я бы волновался гораздо меньше, чем если бы мне сказали, что я больше не смогу читать. Если бы я не мог читать, то чувствовал бы себя мертвецом.

В таком случае что заставило вас занять должность управляющего Национальной библиотекой, которая не позволяет вам продолжать писать и читать? Во имя чего такая жертва?

Я думаю, что у нас у всех есть обязательства, и каждый знает, в чем они состоят. Своим призванием я обязан Национальному колледжу Буэнос-Айреса. Я год проучился в университете после шести лет средней школы, но эти шесть лет были такими превосходными, что продолжать учебу в университете я не стал. Школа дала мне всю базу для моих последующих занятий. Я читаю через призму того, что узнал там, пишу через эту призму, у меня очень мало мыслей, которые родились после окончания школы. Поэтому я нахожусь в огромном интеллектуальном долгу перед Национальным колледжем Буэнос-Айреса, где мне невероятно повезло учиться у Энрике Пеццони, Корины Корчон и многих других, я в долгу перед Буэнос-Айресом. К тому же в моей голове всегда витала, возможно, немного абсурдная мысль о том, что я познакомился с Борхесом, когда он работал директором библиотеки, которая тогда находилась на улице Мехико. И то, что через полвека я займу – говорю это с большим смущением – место Борхеса, показалось мне неизбежным сюжетным поворотом плохого романа, где читатель не верит в подобные совпадения.

К тому же вы никогда не работали библиотекарем…

На самом деле это было бы уже третьим аргументом в пользу такого решения. Всю свою жизнь я провел среди книг, думал о книгах, размышлял о библиотеках и книжных магазинах, о чтении; но я никогда не был библиотекарем, и мне показалось, что я получил возможность войти на кухню после того, как написал сотни рецептов, что, в конце концов, я смогу сам заняться делом по-настоящему. Я очень быстро осознал, что это не так, что я не стану библиотекарем, что нельзя научиться библиотечному делу, не получив соответствующего образования, но я могу помочь тем, кто делает эту работу. В тридцать лет у меня было достаточно энергии для нее. Сейчас мне исполнилось семьдесят, и я чувствую, что надолго меня уже не хватит, – такая работа требует физического и умственного присутствия с самого раннего утра. Я нахожусь в библиотеке с половины седьмого утра, а после всех официальных ужинов ложусь спать не раньше полуночи. Это работа семь дней в неделю, постоянные поездки и проблемы – библиотека не такое место, где ты занят чем-то одним. Каждые пятнадцать минут мне нужно решать вопросы, связанные с проводкой, закупкой книг, бюрократией на таможне, профсоюзной политикой, личными проблемами, ведь у нас работают восемьсот пятьдесят человек: заболел ребенок, развод, монтаж выставок, административные документы, лекции, мастер-классы, цифровизация, наконец… Каждые пятнадцать минут появляется новое дело, и, хотя у меня изумительная команда, это очень утомляет. Впрочем, я так и хотел бы закончить свои дни – в библиотеке, пусть меня найдут однажды лежащим на полу в моем кабинете. Думаю, я останусь на этой должности, пока у меня есть силы, чтобы справляться со своими обязанностями.

Работа директором Библиотеки – часть вашей биографии, которая меня всегда очень интриговала, другая такая часть – годы, которые вы провели на Таити. Каково было жить там?

Как вы знаете, наша география – всегда воображаемая. Места существуют в том виде, в каком нам их описали; физическая реальность призвана разубедить нас в том, что место на самом деле выглядит так, как о нем рассказывают. Я работал в парижском книжном магазине, который открыл один издатель; я только что женился. Мне было около двадцати четырех – двадцати пяти лет. Тогда из-за неразрешенной проблемы с издателем я решил оставить эту работу, еще не найдя новую. Почти в последний мой день в том книжном ко мне пришел покупатель, который жил на Таити и работал там во французском издательстве. С наглостью, которая свойственна только молодым людям, я спросил его: «А не нужен ли вам случайно издатель на Таити?», а он ответил: «Совершенно случайно нужен. Да, я бы хотел с вами побеседовать». Мы пошли выпить кофе, и, когда закончили, он предложил мне работу на другом конце света. Я вернулся домой и сказал жене, что нам нужно срочно отыскать Таити на карте, потому что через две недели мы туда уезжаем, и мы собрали чемоданы. Но одно дело – отправляться куда-то в путешествие, совсем другое – если тебе нужно там жить. Таити – это невероятно красивое место, особенно острова, окружающие главный из них, Мореа, например. Но если человек до этого жил и работал в столице, он столкнется с тем, что товары здесь безумно дорогие, потому что всё привозное; к тому же, если ты работаешь целый день, у тебя нет времени пойти на пляж (а спорт меня не интересует, и, соответственно, подводным плаванием я не занимался). Климат влажный, тропический, всё прилипает к коже, насекомые кусаются, книги покрываются плесенью…

То есть никаких приключений?

На Таити у меня не было никаких приключений, я работал в офисе издательства Éditions du Pacifique, как мог бы работать в офисе… не знаю, в любом другом месте мира, с той только сложностью, что это всё было еще до эпохи электроники, то есть мы должны были издавать бумажные книги во Франции, верстать во Франции, а потом печатать в Японии, где это дешевле, и такой процесс был долгим и очень трудоемким. Нужно было писать много писем, у нас был телекс, но вся переписка велась преимущественно по почте. Это была рутинная работа, я занимался ею пять лет: сначала мы пробыли на Таити два года, потом на год я поехал во Францию, а затем мы вернулись на остров с двумя дочками, которые практически выросли на пляже. Когда закончился тот период, в 1982 году издатель переехал в Сан-Франциско, и передо мной встал выбор – поехать в Сан-Франциско, работать в Японии, где мне предложили место, или попытаться начать новую карьеру и новую жизнь в Канаде. Моя книга «Краткий путеводитель по воображаемым местам» имела в Канаде большой успех, как и подготовленная мной антология французской литературы. Издательство называлось Lester & Orpen Dennys, и его директор Луиза Деннис спросила меня, не хочу ли я пожить в Канаде. Я подумал: «Хорошо, если я хочу быть писателем, возможно, неплохо обосноваться в стране, которая не находится на другом краю света и не окружена водой со всех сторон». И мы поехали в Канаду. Тогда и начались приключения. Мы с женой, беременной нашим третьим ребенком, заехали в Аргентину, где моя сестра вышла замуж незадолго до Мальвинской войны. Моя бывшая жена – англичанка, девочки родились в Англии. У меня забрали аргентинский паспорт, они не могли выехать, я не мог выехать. Нам пришлось бежать в Уругвай, откуда мы улетели в Англию. Но мне запретили въезд туда, где должен был вот-вот родиться мой ребенок, потому что я был гражданином вражеской страны. В итоге, спустя долгое время, мне дали визу, как они выразились, из сострадания, и я приехал точно к рождению сына. Да, уже оттуда мы поехали в Канаду.

В своей последней работе, «Я пакую свою библиотеку», вы рассказываете о прощании с библиотекой, состоящей из сорока тысяч книг, и со своим домом во Франции; библиотека эта сейчас находится на складе, в коробках. Вы ее фотографировали? Она вам снится? Вы знаете, что с ней будет?

Есть фотографии, которые сделали мои друзья, когда мы упаковали книги. И да, она мне постоянно снится. Библиотека заменила все пейзажи в моих снах, и я постоянно возвращаюсь в нее, в этот сад, к своей собаке. Мы всегда воображаем рай как то место, которое потеряли, и мои сны доказывают, что для меня библиотека и была раем. В моей жизни до этого никогда не было и уже никогда не будет места такого спокойного, где так хорошо думается, где будут собраны все мои книги, которые хранятся сейчас на складе в Монреале. Я не знаю, смогу ли, прежде чем умереть, снова поставить их на полки. Есть несколько организаций в разных учреждениях Соединенных Штатов и Канады, которые, возможно, смогут их принять, но пока ничего не решено, и я почти не надеюсь, что это получится сделать до моей смерти. Я определил ее как библиотеку истории чтения, потому что это в ней самое главное.

Почему вам пришлось уехать из того дома с такой удивительной библиотекой?

По разным бюрократически причинам. Мне бы не хотелось об этом говорить… Но в течение двух или трех лет я боролся с французской бюрократией, а потом решил – нет, я не хочу заниматься этим оставшуюся часть своей жизни. Однажды, в 2005-м или в 2006 году, я сделал несколько заявлений во Франции против Саркози, просто сказал – всё, что он делает, движется в опасном направлении, хотя и сдерживается в определенной степени демократическим французским государством. В Аргентине перед военной диктатурой мы тоже думали, что правое движение сбалансировано демократической структурой правительства. А это было не так. И я добавил, что никогда нельзя быть уверенным, будто демократическое правительство сможет сдержать натиск правых. Кажется, какой-то местный политик в правительстве Саркози из города, где я жил, очень обиделся на мои слова и организовал бюрократическое преследование, а это самое худшее преследование из возможных – когда ищут то, чего нет. Пришлось нанять адвокатов, разбирательство начало стоить мне огромных денег, и в какой-то момент – это могло бы показаться вам, как читателю, любопытным, если бы история не была такой ужасающей – меня попросили предоставить для тридцати пяти тысяч книг из моей библиотеки документы о покупке каждого экземпляра, информацию о том, где я его приобрел, по какой цене, показать все чеки. Через некоторое время я сдался, мы продали дом, наши сердца разбились, мы упаковали книги, и вот я здесь.

В «Я пакую свою библиотеку» вы говорите, что теперь лучше понимаете Дон Кихота: когда разрушили его библиотеку, возвращение домой потеряло для него смысл.

Да, всё верно, точнее говоря, он почувствовал, что библиотека эта – в нем самом, так можно жить дальше. Я сейчас тоже живу благодаря библиотеке в своей голове. Это не то же самое, но помогает.

В книге вы говорите о некоторых важных частях своей личной библиотеки, например, об исследованиях гомосексуальности. Работа с текстами о гомосексуальности и феминизме – одно из центральных направлений деятельности Национальной библиотеки в новую эру, судя по тому, что я прочел. Как связаны книги, которые хранятся в личной библиотеке у человека, с его последующими, уже публичными, проектами?

Личная и национальная библиотеки очень отличаются. В моей личной секции делились в первую очередь по языкам, на которых написан оригинал. Получается, в одной секции могли оказаться самые разные книги: эссе, художественная литература, поэзия, театр. Среди испанской литературы у меня были даже переводы «Дон Кихота» на русский. Дальше шли секции специальной литературы, например, книги о гастрономии, словари, издания по этимологии, книги об истории образа Дон Жуана. Еще одна секция была посвящена гей-литературе, там было какое-то количество эротических произведений и эссе о теле. Меня очень интересует наша одержимость ярлыками: мы совершенно не можем думать вне заданных рамок, хотя знаем, что ярлыки ограничивают и искажают наше познание. Не одно и то же отнести «Убийц» Хемингуэя к детективной, классической или мужской литературе. И меня давно интересовало, как определяется гомосексуальность с помощью такого ярлыка, и тогда мы с моим другом [Крейгом Стивенсоном] собрали антологию, которую умышленно назвали «В другой части леса: антология мужской гей-литературы». В нее вошли рассказы о гомосексуальных мужчинах, написанные самыми разными писателями и писательницами. Эта тема интересна мне лично. Но Национальная библиотека – это другое. Я хочу, чтобы она представляла всех членов нашего общества. Мы собираемся открыть центр литературы коренных народов, чтобы обновить каталог уже имеющихся материалов. Также приводится в порядок и расширяется секция ЛГБТ[16], как раз чтобы в Библиотеке были все материалы для тех, кто захочет получить информацию по этой теме.

В вашей книжечке «Для всякого времени есть книга», опубликованной издательством Sexto Piso, вы говорите: «Со времен Гильгамеша писатели жаловались на подлость читателей и жадность издателей. И тем не менее каждый писатель за свою карьеру встречает выдающихся читателей и щедрых издателей». Кто был в вашем случае таким читателем и издателем?

Многие, к счастью. Первым щедрым читателем была Марта Линч, романист, она – мать моего товарища из Национального колледжа Буэнос-Айреса. Сын дал ей почитать несколько моих сочинений, очень плохих, самые первые рассказы, которые я написал в пятнадцать лет, и она отправила мне письмо – Марта Линч, признанный романист, написала мне чудесное письмо на голубой бумаге, которое я до сих пор храню. В нем она анализировала мои сочинения и подбадривала меня. Письмо заканчивалось фразой: «Я тебя поздравляю и сочувствую тебе». Щедрых издателей у меня тоже было много. Отдельно я бы хотел сказать о Валерии Чомпи, сейчас мы дружим. Валерия была моим вторым издателем, но в итоге именно она публикует большинство моих книг на испанском, Валерия очень помогла мне. Благодаря ей у меня есть книги на нашем языке. К тому же книги издательства Alianza Editorial очень красивые. Достаточно посмотреть, какое чудо они сотворили с оформлением «Я пакую свою библиотеку».

Я бы сказал, что две самые амбициозные ваши книги – это «История чтения» и «История любопытства», обе изданы как раз в Alianza Editorial. В них мы видим стиль одновременно строгий и легкий, слегка академический и очень притягательный. Как вы нашли его? Как пришли к тому, что сейчас принято называть «голосом автора»?

Среди книг, которые я читал в детстве, было собрание детской классики, в него входили, например, «Остров сокровищ» или «Черный красавчик»… И каждая книга серии сопровождалась вступлением, написанным женщиной по имени Мэй Ламбертон Беккер, которое всегда называлось одинаково – «Как была написана эта книга». Мне очень нравились эти тексты: в них были биографические и библиографические данные, но подавались они так, что складывалось впечатление, будто ты разговариваешь с другом. Думаю, разговор с читателем должен вестись на высоком уровне. Ты должен думать, что читатель умнее тебя, но при этом стараться рассказать всё как можно проще. Канадский издатель Барбара Мун дала мне замечательный совет: «Когда ты будешь писать, представь себе маленького читателя, который сидит на твоем плече. Он видит, что ты пишешь, и спрашивает: „И почему ты рассказываешь мне это, я ведь не твоя мама?“» Очень важно не путать первое лицо единственного числа с самим человеком. Я предстаю на страницах книги в качестве персонажа – как и многие другие писатели – для того, чтобы читатель мне доверял. «Божественная комедия» была бы совсем другой книгой, если бы сам Данте в ней не был главным героем. Я не Альберто Мангель, который живет в моих книгах, я выбираю некоторые мысли, некоторые идеи Альберто Мангеля и рассказываю их от первого лица. Никого не интересует, что я думаю каждую минуту, что я ем и что делаю.

В Национальной библиотеке прошло финальное мероприятие акции #Dante2018, проекта Пабло Мауретте, аргентинского профессора, живущего в Соединенных Штатах, благодаря которому тысячи людей прочли «Божественную комедию» за первые сто дней этого года…

Это было просто замечательно. Я не ожидал такого эффекта. Было очень интересно, очень радостно видеть стольких людей, читающих Данте благодаря социальным сетям.

Кроме преподавания и написания книг вы занимаетесь также культурной журналистикой и издательским делом. Какой совет вы бы дали молодым людям, которые хотят посвятить этому свою жизнь?

Борхес мне сказал, что если я хочу быть писателем, то не должен преподавать, заниматься журналистикой и становиться издателем. Но человеку нужно на что-то жить, а не все мы пишем бестселлеры.

Любопытно, что такой совет дал именно Борхес, потому что он посвятил всю свою жизнь издательскому делу и писал для нескольких журналов…

Если человек хочет заниматься культурной журналистикой, я бы посоветовал ему найти такое СМИ, стиль которого покажется ему подходящим – сегодня это может быть и виртуальное издание, – написать в этом стиле статью, отправить ее и скрестить пальцы. Но он должен понимать – потом придется написать сотни статей, чтобы заработать себе на жизнь. Литературное приложение Times, Times Literary Supplement, платит за эссе, на написание которого уходят недели, примерно пятьдесят фунтов. А BABELIA в Испании платит триста евро. Если же человек хочет быть издателем, мой совет – подружиться с издателем.

Как видно в «Фантазиях библиотеки», книге The MIT Press, изданной Анной-Софи Спрингер и Этьенном Турпином, одна из последних тенденций в библиотечной теории – это утверждение роли коллаборации и сотрудничества, а также появление в библиотеке кураторов и медиаторов. Иначе говоря, в библиотеку проникло и отчасти завоевало ее (представляется, впрочем, что это к счастью) современное искусство. Что вы думаете об этом? Происходит ли нечто подобное в Национальной библиотеке?

В определенной степени. Часть деятельности публичной библиотеки – это выставки и мероприятия, ими и занимаются кураторы и медиаторы. Но это только видимая часть айсберга, невидимая (и гораздо бо́льшая) – техническая работа: цифровизация, работа с каталогом, сохранение фондов и так далее.

Речь идет на самом деле о тех идеях, которые уже были отчасти сформулированы Аби Варбургом. В «Ночной библиотеке» вы посвящаете этому главу «Библиотека как сознание», где говорите, что ваша библиотека управлялась жребием «поэтической композиции». Получается, любая личная библиотека – это поэтика и хаос, а любая публичная – проза и порядок?

В любой библиотеке есть что-то и от того, и от другого.

Под управлением Борхеса родилась школа подготовки библиотекарей. Какие важные принципы должен отстаивать библиотекарь?

Само существование библиотеки. Если библиотека существует, если она работает, как нужно, все остальные аспекты так или иначе развиваются.

В «Я пакую свою библиотеку» вы говорите о том, как важно не забывать, что национальная библиотека принадлежит не столице, но всей стране. В Боготе я говорил с Консуэло Гайтан, директором Национальной библиотеки Колумбии, как раз об этом: она убеждена, что нужно усиливать связи между всеми колумбийскими библиотеками любых размеров, как в сельской местности, так и в городах. Но в Колумбии есть Медельин, который уравновешивает столицу, в Аргентине же с Буэнос-Айресом не может соревноваться ни один другой город. Как вы добиваетесь децентрализации библиотечной деятельности?

У провинциальных библиотек в нашей стране тоже есть определенный вес. Библиотека Сальты, например, достойна восхищения. Но мы работаем над тем, чтобы еще больше укрепить связи, сделать работу региональных центров более активной и заметной.

Известно ли вам что-нибудь о реализации проекта по созданию библиотеки на Маяке на краю света на Огненной земле? Какая книга, по-вашему, обязательно должна войти в фонд этой библиотеки?

Я очень надеюсь, что проект будет реализован, я в нем очень заинтересован, но не знаю, получится это или нет. Конечно, нельзя будет обойтись без романа Жюля Верна «Маяк на краю света». Но всё будет очень сильно зависеть от того, какой характер создатели захотят придать этой библиотеке, будет ли это библиотека для всех, библиотека для жителей Фолклендских островов или символичное для аргентино-британской политики собрание книг… Уже существует Библиотека на краю света в Ушуайе, ее стоит посетить ради одного названия. Там очень хорошая коллекция книг о путешествиях.

Прошу прощения, в завершение я задам вопрос, который вы слышали уже много раз: вы волновались на вручении премии Formentor, зная, что ее получал Борхес?

Любая премия всегда вызывает одновременно радость и неловкость. Кафка говорил, что ему часто снился один и тот же кошмар – он в классе, учитель хвалит его, а какой-то человек входит и говорит: «Он мошенник! Он лжец!» Я живу, в ужасе ожидая того момента, когда какой-нибудь умный читатель скажет: «Да это абсурд!» Этим читателем мог бы быть я сам, осознающий, что до меня должны были наградить еще сорок тысяч писателей, работы которых мне нравятся. Но в то же время человек не может быть настолько высокомерным, чтобы не принять награду. Борхес говорил, что скромность – худшая форма гордости. Получается, я, с одной стороны, очень рад, а с другой, остро ощущаю контраст. Кажется шуткой, что список начинается с Борхеса и Беккета, а заканчивается Альберто Мангелем. Но по крайней мере, на этот раз я был в составе жюри, и мы исправили ошибку прошлого года, произошедшую с Мирчей Кэртэреску, творчество которого, как мне представляется, действительно находится на уровне Борхеса и Беккета.

От Маленькой Гаваны до Майамисуэлы[17]

«В Нью-Йорке испанский – это язык кухни, а в Майами – язык власти», – говорит мне Педро Медина, пока мы проезжаем вдоль бульвара Бискейн.

Прочитав «Варшаву», довольно грязный роман, кишащий проститутками и полицейскими Майами-Бич, я ожидал увидеть крутого татуированного парня, разъезжающего на Harley-Davidson: вместо него – сорокаоднолетний перуанец в солнцезащитных очках, черной рубашке-поло за рулем серого Volkswagen Jetta, всю свою взрослую жизнь проживший в Майами. Кажется вполне разумным, что в этом городе, лишенном пешеходных переходов, интервью мы проводим на скорости пятьдесят километров в час.

«Майами постоянно меняется», – добавляет он. Поэтому то, что произошло с городом после запуска «Полиции Майами» в 1980-х, на самом деле не так уж необычно. Благодаря стильным нарядам, визуальным эффектам и саундтреку в стиле нью-вейв и техно-сериал Майкла Манна создал несуществующий мегаполис. «Однако со временем реальность постепенно превратилась в подобие сериала».

Боссом Сонни Крокетта и Рико Таббса в сериале был лейтенант Мартин Кастильо, выходец с Кубы. Занятно, что спустя два десятилетия появится сериал «Декстер», начальник полиции сменит пол, но отнюдь не свое происхождение: по сюжету родина Марии ЛаГуэрты – также Остров свободы.

Хотя у нынешнего мэра Майами Фрэнсиса X. Суареса, сына бывшего градоначальника Хавьера Суареса, кубинские корни, нельзя не заметить, что баланс власти в городе всё же меняется, как и расстановка сил в мире журналистики и литературы. В начале 2000-х, когда мой собеседник только перебрался из Лимы в Майами, в городе преимущественно проживали англосаксы и кубинцы: «Я всегда привожу в пример роман тех лет „Снег над Майами“ Хуана Карлоса Кастильона, поскольку в жанре нуар тогда преобладали англоязычные писатели, и именно эта книга, принадлежащая перу автора родом из Барселоны, немало лет проведшего в Америке, положила начало описанию истории Майами на нашем языке».

Схожую цель преследуют авторы и редакторы независимого американского издательства Suburbano: вот уже десять лет они не покладая рук работают над развитием журналистики, художественной литературы и аналитики на испанском языке, не только распространяя различные материалы в цифровом формате, но и занимаясь книгоиздательством. Одним из плодов их усилий стала публикация «Viaje. One way», антологии рассказов о Майами под редакцией Педро Медины и Эрнана Веры (сооснователя проекта из Буэнос-Айреса), превратившейся в своего рода настольную книгу для всех читателей, желающих разобраться в литературной трансформации этого медленно утопающего города.

Благодаря цифровому изданию Suburbano и литературной мастерской Эрнана Веры, в которой на регулярной основе участвуют более двадцати испаноязычных авторов, в Майами сформировалась самобытная латиноамериканская литературная «тусовка». Среди зарекомендовавших себя имен можно назвать перуанку Россану Монтоя Кальво, аргентинцев Габриэля Голдберга и Гастона Виркеля, а также венесуэльца Камило Пино.

Несмотря на то, что молодая поэтесса Ленья Родригес Иглесиас или же литераторы-ветераны Хосе Абреу Фелиппе и Антонио Орландо Родригес сохраняют наследие кубинского испанского в литературной традиции Майами, их акцент больше не главенствует на страницах книг, написанных в этом городе, где также творят и работают такие мастера слова, как Хайме Байли, Андрес Оппенгеймер и Сесар Мигель Рондон.

Эти городские магистрали, напоминающие острова кварталы, контрасты между запредельной роскошью и ужасающей нищетой, этот пропахший тропиками, знойный и тонущий город, его ураганы – всё запечатлено на каждом говоре, на каждом наречии испанского языка.

* * *

«Я свободно говорю по-английски», – уверенно утверждает одна девушка-мулатка на безупречном испанском, беседуя с мужчиной в гуаябере, традиционной мексиканской рубашке. Ни один из сорока трех человек, находящихся сейчас в Versailles Bakery, самом известном кубинском ресторане в мире, если верить вывеске – не спорю, возможно, это действительно так, – не говорит по-английски. Посетители заказывают крокеты, галисийские эмпанадас, тортильи со сладким перцем, кубинские сэндвичи, чизкейки, торт «Трес-Лечес», яблочные или ореховые тарталетки, которые они запивают свежевыжатым соком или кортадито с выпаренным молоком.

С момента своего открытия в 1971 году Versailles стал важным местом встречи беженцев с Кубы. Известие о смерти Фиделя Кастро 25 ноября 2016 года встретили здесь с небывалой эйфорией, громкой музыкой и ромом.

Пол ресторана представляет собой зелено-белый улей из изрядно потертых шестиугольных плиток. Состоятельные кубинцы в этих местах больше не живут, но порой заглядывают, чтобы повидаться с друзьями или купить своим детям что-нибудь вкусненькое. Известно, что агенты ЦРУ и лидеры кубинской оппозиции в изгнании не одно десятилетие вели тайные переговоры в Маленькой Гаване, замышляли и готовили теракты. Вполне вероятно, что некоторые из тех встреч проходили за этими самыми столиками.

«Прямо сейчас, где-то в Эль-Дорале, районе Майами, известном как Доралсуэла, разрабатывается план смещения Николаса Мадуро», – сообщает мне Медина, снимая солнцезащитные очки. Он продолжает: «Через десять или пятнадцать лет венесуэльский Майами мы будем изучать так же, как сейчас изучаем кубинский Майами».

Перед тем, как попрощаться, мы прогуливаемся вдоль улицы, наводненной магазинчиками с кубинскими сигарами, сальса-барами, где можно угоститься мохито, и, в конце концов, доходим до «Парка Домино». Там, словно роботы, смахивающие на аттракционы в тематическом парке кубинской эмиграции пожилые кубинцы проводят целые дни, механически выстраивая цепи из белых костяшек. «А теперь я сниму свой костюм писателя и надену офисный, – признается Медина, пока мы пожимаем друг другу руки. – Я работаю в одном венесуэльском банке».

* * *

Между Маленькой Гаваной и Майамисуэлой – сорокаминутная поездка на Uber и почти полвека истории: с 1959 по 1999 год, начиная с Кубинской революции и заканчивая приходом к власти в Венесуэле команданте Уго Чавеса. «Родители моего отца – кубинцы, он родился на Кубе, а в Венесуэлу приехал в возрасте трех лет. Он хорошо знал, что такое коммунистический режим, и в первый год правления Чавеса заявил, что не останется там, отчего и перебрался в Соединенные Штаты», – рассказывает с блеском в глазах тридцатидвухлетняя Вероника Руис дель Визо, обладательница ста пятнадцати тысяч подписчиков в Instagram. «Он принадлежит к первой когорте иммигрантов из Венесуэлы, приехавших в Америку в начале 2000-х с кучей денег: отец купил два дома, в Вестоне и Эль-Дорале, активно занимался инвестициями, открыл свой бизнес. Однако отнюдь не эта волна иммиграции вызвала широкий резонанс в обществе».

На дворе 2014 год. Протесты, репрессии и сменяющие друг друга кризисы в Венесуэле буквально душат население: тысячи студентов, высококлассных специалистов, журналистов и представителей интеллигенции толпами потянулись в Майами. Поток беженцев не прекращается и по сей день. Большинство оседает в Эль-Дорале, формируя там полноценную диаспору.

Вероника, директор Mashup – агентства по управлению цифровым контентом, которое она основала почти десять лет назад, еще во время учебы в университете, – сегодня является одним из ведущих представителей второй массовой волны беженцев из Латинской Америки в Майами.

Среди инициатив, в разработке которых участвовала Вероника, – испаноязычная образовательная программа DarLearning. В рамках программы несколько авторитетных профессионалов из Венесуэлы с более чем десятилетним опытом работы, каждый в своей области, проводят бесплатные онлайн-курсы, помогая соотечественникам справиться с трудностями, вызванными вынужденной миграцией.

«Что отличает нашу литературу от кубинской, – признается Вероника, – так это то, что для них поп-культура и технологии никогда не играли серьезной роли, а вот для нас они всегда имели решающее значение». «И диаспоры наши не так уж похожи, – продолжает она. – Многие из первых венесуэльцев, перебравшихся в Майами, успели поработать в корпоративном мире. Кто-то открыл филиалы собственных предприятий, другие устроились здесь на руководящие должности. Да и вся наша молодежь, приехавшая в Штаты чуть позже, давно без труда научилась использовать социальные сети для выражения своих политических взглядов и не только».

К примеру, тысячи жителей Каракаса и других городов Венесуэлы в течение многих лет находят пенициллин или донорскую кровь через Twitter. С помощью таких платформ, как Facebook, Instagram и WhatsApp, бежавшие из Венесуэлы деятели культуры получили возможность общаться и объединяться с небывалой скоростью. Так, театр El Paseo de las Artes, закрывшийся в Эль-Дорале, вскоре смог вновь распахнуть свои двери уже в другом районе, Винвуде, предложив зрителям широкий выбор театральных и комедийных постановок. Каждые выходные в театре полный аншлаг. Будучи представителем субкультуры в изгнании, комик Джордж Харрис, умело высмеивающий Николаса Мадуро, Диосдадо Кабельо и даже собственную мать, стал звездой местного стендапа.

«Всё это привело к неожиданному сближению и продуктивному сотрудничеству между иммигрантами из Венесуэлы и Кубы. Этот творческий синтез мы воочию можем наблюдать в театрах, художественных галереях, в ремесленных мастерских», – отмечает моя собеседница. Даже арепа, традиционная лепешка из кукурузной муки, послужила поводом для культурного обмена между диаспорами: шеф-повара из обеих стран, переосмыслив блюдо в стиле nouvelle cuisine, включили его в меню своих ресторанов. Многовековой спор о том, кто же изобрел арепу, наконец-то разрешился в Майами; будем надеяться, что чилийские и перуанские иммигранты тоже смогут договориться насчет прав собственности на коктейль «Писко сауэр».

* * *

Удивительно, но место, носящее наибольший отпечаток жизни венесуэльской общины в Эль-Дорале на протяжении последних пятнадцати лет, находится на автозаправке. Дело в том, что пригород этот был промышленным районом и свалкой до того, как в него хлынул поток инвестиций от вновь прибывших. Сейчас на парковке El Arepazo стоят несколько фургонов и статуя Симона Боливара. Время – час. Обычный сентябрьский день, среда. Все столики заняты, кроме трех, на которых виднеется табличка «зарезервировано» с гербом «Барсы» на одной стороне и гербом «Реал Мадрида» – на другой. Под девятью плазменными телевизорами на стенах красуется слоган этого ресторанчика, специализирующегося на приготовлении арепас и текеньос – сырных палочек в тесте: «Венесуэла минувших лет: как бы ее забыть». Неподалеку висит несколько газетных вырезок, один из заголовков гласит: «День свободы. Восемнадцать часов безумного ликования в Каракасе по случаю падения диктатора». Нет сомнений, что конец Мадуро здесь отметят с размахом.

В CityPlace Doral, многофункциональном комплексе, расположенном в десяти минутах езды на Uber, на расстоянии, равном десятилетней истории венесуэльской диаспоры в Майами, есть только одно культурное пространство. Здесь сдаются квартиры с тремя спальнями, которые обойдутся вам в 3620 долларов в месяц, а также рестораны с французскими сырами и кафе-морожеными на первом этаже. Cinébistro предлагает меню из шотов и блюд латиноамериканской кухни, а также подборку голливудских фильмов на ваш выбор: перед просмотром, скажем, «Безумно богатых азиатов» неплохо бы заказать севиче или чурраско с ананасовой «Маргаритой» из халапеньо.

«Почему бы вам не открыть филиал Altamira в Эль-Дорале?» – спрашиваю я Карлоса Соуки, владельца единственного книжного магазина, продающего исключительно испаноязычные книги в «Корал Гейблс», Майами. «Потому что нам не интересно ориентироваться лишь на читателей из Венесуэлы, хоть мы и сами оттуда. А здесь, между Books & Books и Barnes & Noble, всегда много испаноязычных покупателей, поэтому нас здесь всё устраивает».

В Каракасе Соуки открыл пару магазинов пластинок, обнаружив в 1980-х публику, увлеченную английской музыкой, которая, однако, нигде не могла раздобыть заветные альбомы. «И в Майами мы выяснили, что, оказывается, у местной публики существует неудовлетворенная потребность, но в противоположном смысле: люди изголодались по литературе на испанском языке, и именно поэтому мы стали привозить книги из Испании, Мексики, Колумбии и, совсем недавно, из Аргентины – чтобы у всех была возможность читать то, что хочется».

Побывав на книжной ярмарке Liber в Мадриде и заключив соглашения с крупнейшими издательствами, Соуки понял, что магазин сумеет составить конкуренцию Amazon, так как книги на испанском, продаваемые интернет-гигантом в США, реализуются через третьих лиц и потому не подпадают под агрессивную ценовую политику компании, чего не скажешь о рынке англоязычной литературы. «Amazon – это, конечно, тот еще злодей, – улыбается Соуки, указывая на деревянные полки, залитые зеленоватым светом, – но нам удалось добиться того, что цены на восемьдесят процентов нашей продукции оказались ниже, чем у сами-знаете-кого».

Семьдесят процентов населения Майами свободно говорят на испанском или же хорошо понимают язык. Книжная ярмарка Майами организует почти двести мероприятий в год с участием испаноязычных авторов. Но рынок очень подвержен социальному и культурному давлению со стороны англосаксонского мира, и Altamira уже второй год борется за то, чтобы убедить жителей города, привыкших к тайм-менеджменту и моментальным покупкам через интернет, заглянуть на Миракл-Майл, 219 и провести день среди книг.

«В общем, чтобы вы имели представление о современных нравах местных, даже из числа латиноамериканцев, замечу, что наш наиболее ценный клиент звонит нам каждый третий понедельник и сообщает список книг, которые хочет получить ровно через три недели, и высылает чек; лично мы с ним не знакомы, хоть он и живет в четырех кварталах от нас, в лицо мы его никогда не видели: однажды мы предложили ему доставить книги лично, а он попросил его не беспокоить: предпочел, чтобы мы отправили их по почте».

Лучшие книжные магазины мира – далеко не те, о которых вы могли подумать[18]

Марк Руббо, директор семи филиалов книжного магазина Readings в Мельбурне, однажды рассказал мне, что они уже более двадцати лет продают холщовые сумки с изображением фасада самого первого магазина, но только в 2016 году был разработан лозунг «Поддерживай местного производителя. Люби свое сообщество», как раз тогда «Amazon добрался до Австралии».

Вряд ли кому-то придет в голову пройтись по Мельбурну в футболке Amazon, а вот сумки Readings сразу бросаются в глаза, особенно в центре этого космополитичного города. В последние годы читатели, осознающие происходящие в мире изменения, сделали книжные магазины частью своей идентичности. Теперь их можно надевать на себя, их логотипы крайне фотогеничны и очень привлекательны.

Глобальный экономический кризис совпал с бурным ростом цифровых медиа. Списки лучших книг набирают сотни тысяч просмотров. Pinterest и Instagram (оба появились в 2010 году) популяризировали «книжное порно». Хотя интернет пестрит рейтингами самых красивых, известных и даже самых важных книжных в мире, по правде говоря, навязываемый ими канон не выдерживает никакой критики – каждый список копирует предыдущий, а единственными критериями отбора служат количество упоминаний названия магазина и его фотогеничность.

Впрочем, с 2016 года появились более серьезные требования к выбору знаковых книжных планеты. Я имею в виду премию «Книжный магазин года» Лондонской книжной ярмарки. «Меня не было в Лондоне, но пара коллег из книжного магазина всё же присутствовали на церемонии, где был объявлен победитель», – рассказывает Руббо. Они позвонили ему рано утром: «Это был самый волнующий момент за всю мою профессиональную карьеру. Readings признали лучшим книжным магазином мира».

К заявке на участие в конкурсе Readings не прикрепили ни одной фотографии и не стали хвастаться числом подписчиков в социальных сетях. Они лишь поделились данными о своей тридцатипятилетней деятельности, поддержке местных писателей (благодаря регулярным презентациям книг и стипендиальной программе с соседним Центром Уилера). Они также рассказали об активной работе на благо города, включая последний проект Readings Kids – магазин, специализирующийся на детской и подростковой литературе. Его стены украсили рисунки Марка Мартина, изображающие джунгли, которые как будто приглашают начинающих читателей забыть обо всём и заблудиться среди стеллажей книг в своеобразном литературном лесу.

В 2017 году премию вручили парижскому магазину Shakespeare & Company. А в 2019-м награда досталась The English Bookshop из легендарного шведского города Упсала. Если к этим трем призерам добавить семь финалистов, то, возможно, мы получим рейтинг десяти лучших книжных магазинов мира: Hoepli (Италия), Rahva Raamat (Эстония), Sanlian Bookhouse (Китай), Exclusive Books (ЮАР), Time Out Bookstore (Новая Зеландия), Carturesti (Румыния) и Timbooktoo (Гамбия). Однако есть по крайней мере две причины, заставляющие усомниться в справедливости этого списка. С одной стороны, нельзя игнорировать тот факт, что трое победителей продают книги на английском языке. С другой стороны, в списке не значится ни одного магазина из испаноязычного мира. И всё же на сегодняшний день это, несомненно, наиболее близкий к правде перечень.

«Наша победа и всеобщее признание широко освещались в СМИ, – отметил Руббо. – Но при том, что время от времени сюда заглядывают туристы из других городов или даже из Европы, видимо, наслышанные о премии, самое главное для нас, что с тех пор книжный стал пользоваться еще бо́льшим уважением у наших собственных покупателей».

Фотографии Readings, возможно, не пользуются популярностью на таких сайтах, как Pinterest или Instagram. Зато образы продаваемых книг, впечатления от мероприятий и открытость сотрудников непременно стали хитом в умах и сердцах читателей Мельбурна. Это-то и имеет значение.

Непостижимая тайна книжных магазинов[19]

Как-то раз, когда я летел из Гватемалы в Сан-Франциско, среди моих попутчиков оказался один дальнобойщик, немногословный мужчина с грубыми чертами лица, который сказал мне: «Путешествия – это всё, что мы заберем с собой на тот свет». Я не мог не согласиться: мне было двадцать два года, и впереди меня ожидали бесконечные километры дорог. Сегодня я добавил бы к путешествиям еще кое-что: любовь, дружбу и прочитанные книги. И всё это можно найти в книжном магазине – современном, в лучшем понимании этого слова, пространстве, пристанище кочевников и странников, родине книголюбов, святилище, в котором собираются друзья и сообщники, странноприимном доме для фланеров и нищих, в этом царстве образцовой вежливости, неповторимых историй и значимости.

Хорошие книжные магазины – это вопросы без ответов. Они пробуждают твой ум, заставляют поломать голову над своими загадками, удивляют и бросают вызов, их симфония (или какофония) завораживает: свет и тени, стеллажи, лестницы, обложки, открывающаяся дверь, закрывающийся зонтик, кивающие в знак приветствия и прощания головы, перемещающиеся люди. В своей хронике, посвященной книжному магазину Strand в Нью-Йорке, Хуан Бонилья рассказывает, что, когда Аугусто Монтерросо приезжал в город, друг отвозил его в магазин к девяти утра и забирал оттуда в девять вечера. Только волнующая и будоражащая тайна, которую ты безуспешно силишься постичь, заставит тебя продержаться одиннадцать часов (оставим один час для салата «Уолдорф» и чизкейка) в лабиринте, что представляет собой любой книжный. Но это безопасный лабиринт, здесь нет неверных путей: заблудишься ты позже, дома, когда погрузишься в книги, которые приобрел. В новые вопросы, зная, что отыщешь на них ответы.

В лучшем из известных мне автобиографических романов о книжных магазинах, «Чаринг-Кросс-роуд, 84» Хелен Ханфф, завесу этой тайны помогает приоткрыть портрет одного из персонажей – работника книжного магазина. В литературе немало описаний внешности и внутреннего мира писателя, библиомана, библиотекаря, но что такое – быть книготорговцем? Переписка, которую американская писательница ведет с сотрудниками книжного Marks & Co. на протяжении двадцати лет после Второй мировой войны, прерывается cо смертью Фрэнка Доэла. Тогда вдова Доэла пишет ей: «Только сейчас я поняла, насколько скромным человеком он был. Сколько писем, полных добрых слов и уважения, я получила от разных людей, включая его коллег, которые утверждают, что он был для них настоящим авторитетом». О чем это говорит? О том, что основное качество книготорговца – скромность. Так ли это? В лучшем из известных мне художественных произведений о книжных магазинах, новелле Стефана Цвейга «Мендель-букинист», главного персонажа характеризует не столько незаметность на фоне блистательного великолепия венской интеллигенции, сколько необычная память. Иными словами, в течение двух столетий букинисты, книговеды, книготорговцы являли собой, с одной стороны, этакое чудо памяти, как Фунес Борхеса, а с другой – были самим олицетворением скромности. Однако с тех пор, как в бизнес пришли компьютеры, а информация стала находиться за один клик, исключительная память утратила свою ценность, уцелела лишь скромность.

«Понимаешь, в центре внимания должны быть сами книги, – объясняли мне на днях Хулия и Пепе, хозяева отметившего недавно двадцатипятилетие книжного магазина Antígona в Сарагосе, – поэтому мы отсекли всё лишнее». Их проект по-настоящему радикален: у них нет веб-страницы, они не предлагают кофе или вино и балуют своих посетителей – настоящие талибы! – первыми изданиями. Их роман начался в одном книжном. Он – предпоследний Мендель, предпоследний на свете букинист, который еще хранит весь книжный фонд в своей голове. В букинистических лавках, что на улице Калье-де-Донселес в Мехико, тоже никто не слышал об электронных каталогах, однако и тех, кто понял бы, о чем мы сейчас говорим, найти будет сложно: лишь изредка посчастливится встретить там среди легионов продавцов настоящего букиниста. Я не склонен драматизировать: история человечества – это воспоминания, которые передаются от поколения к поколению, становясь всё более смутными; воспоминания, которые мы утрачиваем с тем, чтобы приобрести что-то новое. И в тысячах букинистических лавок, в Мехико и во всём мире, еще есть настоящие книговеды всех возрастов, которые любят, хорошо знают и помнят книги. Однако с тех пор, как в начале XIX века эти лавки стали преображаться – появились витрины, открывая их взору прохожих, увеличилось количество читателей, стало больше периодических изданий на стендах и в шкафах, – самым значимым событием в истории книжных стала информатизация их фондов. И их размещение в сети. Память каждого отдельного книготорговца стала частью общей памяти.

Конечно, экран компьютера не может вместить всего, что охватывает взглядом покупатель или случайный посетитель книжного магазина. Поэтому реальный книжный всё еще выигрывает у виртуального: по крайней мере, в том, что касается создания контекста. Сложных систем. Вселенных. В магазине художественной литературы нашему взору открываются линии судьбы и стремящиеся к точке схода перспективы, там словно ведут между собой беседу названия, обложки, символы. Срабатывает своего рода сюрреалистическая машина-генератор неожиданных ассоциаций. В этом-то и заключается вызов, стоящий перед любым книжным проектом обоих измерений: сделать так, чтобы книга стала протагонистом как каждого из ютящихся на нескольких сантиметрах пикселей, так и каждого из реальных трехмерных квадратных метров, но, в то же время, чтобы в них оставалось место и для других героев мира книг – писателей и самих букинистов, книговедов, книготорговцев. Книжные магазины должны с гордостью размещать у себя на стенах и на сайтах информацию об авторах, которые их посещали, и о книготорговцах, которые сделали их такими, какими они стали. Странно, что так поступают в известных кафе и ресторанах, но в книжных – почти никогда. В своем автобиографическом произведении «Errata» Джордж Стайнер описывает места, которые оказали на него серьезное влияние в детстве, и упоминает школу, а также легендарный книжный Gotham Book Mart на 47-й улице Манхэттена: «Его стены были завешаны фотографиями, как правило – с автографами: Джойса, Т. С. Элиота, Фроста, Одена, Фолкнера и более молодых мастеров пера». Выставка новых поступлений, книга посетителей, вырезки из прессы, биографии – пусть они подчеркнут роль как самих книжных, так и их скромных работников, пусть вместо них расскажут их историю. Историю, которая представляет собой своего рода декларацию о намерениях и генеалогию.

Дело в том, что память и скромность – плохие союзники. Только осознавая, насколько важна роль книготорговцев в истории культуры, мы сможем сохранить их наследие. Линии генеалогического древа книготорговцев-приверженцев Испанской Республики еще можно проследить: из Лимы в Монтевидео, из Буэнос-Айреса в Гавану, из Каракаса в Севилью. Их следы – это уже едва заметные мосты между двумя побережьями Атлантического океана, но в наших силах сделать их контуры четче. Мосты, подобные тому, через который перебрался галисийский букинист Элисео Торрес, убегая от гражданской войны, или Абелардо Линарес – чтобы выкупить у вдовы Торреса миллион книг, остававшихся в лавке Элисео в Манхэттене, и обогатить ими свою севильскую книжную лавку под многообещающим названием «Возрождение» (Renacimiento). Торрес, как многие другие до и после него, был не только книготорговцем, но и издателем. Renacimiento тоже выполняет функции издательства. Как и Iberoamericana во Франкфурте и в Мадриде. И Laile с La Central в Барселоне. И Eterna Cadencia в Буэнос-Айресе. И Maruzen в Токио. Сложно найти крупный книжный магазин мирового уровня, который не участвовал бы каким-либо образом в издательских проектах. Вспоминается антология, которую берлинский книжный Autorenbuchhandlung опубликовал к своему тридцатипятилетию. В этой книге собраны и Энценсбергер, и Франзен, и Эстерхази, и Елинек, и многие другие крупные писатели, которые прислали свои тексты и иллюстрации специально к юбилею книжного магазина, олицетворяющего собой единую Германию, победу демократии и капитализма. Потому что все книжные – это одновременно центры локального и глобального, политического и экономического значения, это посольства демократии и свободной торговли.

Вопросы, которые ставит перед нами книжный, не повторяются, они у каждого свои. У каждого читателя есть свой любимый книжный, своя коллекция, свои воспоминания. Еще до того, как было создано собрание Александрийской библиотеки; до того, как уличные торговцы начали продавать книги на европейских постоялых дворах; до того, как изобрели филологию, роман и книгопечатание; до того, как Дидро написал в своем «Письме о книжной торговле», что именно издательский фонд – это основа «торгового промысла и благосостояния» книготорговца; до того, как открыли свои двери первый испанский книжный магазин Roca в Манресе (а было это в 1824 году) и лавка религиозной литературы Calatrava в Мадриде (уже в 1873 году); еще до того, как Адриенна Монье и Сильвия Бич открыли и закрыли свои легендарные книжные на улице Одеон в Париже; и даже до того, как Джордж Оруэлл работал книготорговцем в лондонском Booklover’s Corner накануне испанской гражданской войны, и до того, как, пятьдесят лет спустя, этот книжный превратился в кафе для любителей шахмат, а потом – в пиццерию; гораздо раньше, чем всё это произошло, я, совсем ребенком, попал в книжный магазин Robafaves городка Матаро. Потому что без первого в жизни книжного не было бы и остальных. И если ты еще в юности не проникся любовью к книжным лавкам и магазинам, не стал одержимым книгочеем, вряд ли позже будешь выискивать их во время своих путешествий, изучать их легенды и истории и вообще читать их книги.

Когда пятнадцать лет назад я летел в Сан-Франциско, это было, по сути, тоже наведением мостов между гватемальским El Pensativo и калифорнийским City Lights. Годом ранее, на Рождество, я посещал Париж, чтобы заглянуть в Shakespeare & Company: Джордж Уитман еще был жив, но его с каждым разом всё более эфемерное тело блуждало из угла в угол его королевства, словно призрак короля Лира. Я приобрел книги и открытки во всех трех его магазинах, попросил визитки, буклеты на память, кое-что записал, сделал фото. Со временем я стал осознавать, что Ферлингетти создал в Сан-Франциско свой книжный, где издавал также литературу битников, подражая модели Уитмана. И что шахматная доска в уголке магазина El Virrey в Лиме хранит в себе отголоски воспоминаний об операции «Кондор» в Монтевидео, об изгнании и о книжных магазинах, которыми раньше владела семья Сансевьеро в других городах континента. И что проект магазина Altaïr в Барселоне был вдохновлен парижским Ulysse, принадлежащим великой путешественнице Катрин Домен. И что в мире существует много книжных магазинов под одинаковыми названиями на одном или разных языках: Odisea («Одиссея»), Antígona («Антигона»), Central («Центральный»), Ciudad («Город»), Laberinto («Лабиринт»), Rayuela («Игра в классики»), Bartleby & Co. («Бартлби и компания»). Тогда у меня стали возникать собственные вопросы, собственные гипотезы, собственные ассоциации – моя подборка книжных лавок и магазинов. Вскоре я понял, что постичь тайну каждого из них будет невозможно: они то закрываются, то переезжают, то озадачивают тебя новой загадкой. Каждый из нас строит свои собственные мосты – более или менее призрачные, более или менее запоминающиеся – возводя их порой на чистом капризе. И на любви. Когда в свое последнее путешествие по Стамбулу я обнаружил там лавку Pandora, разделенную, словно на два противоположных берега, на литературу на турецком и английском; а во время путешествия по Боготе посетил монументальное белое здание книжного при Фонде экономической культуры; когда во время пребывания в Кейптауне и Мельбурне мне выдавалась возможность походить вдоль стеллажей The Book Lounge и The Hill of Content, я всё же испытывал не такие сильные эмоции, как возвращаясь в уже ранее полюбившиеся мне книжные: в Clásica y Moderna Буэнос-Айреса, в лондонский Stanfords, в лиссабонский Bertrand. В следующем году я обязательно вернусь в Green Apple Books в Сан-Франциско, пусть менее известный, чем City Lights, но от этого не менее милый сердцу. Возвращаться вновь и вновь. Переписывать. Всякий раз неудачно, но всё же чуть лучше. Быть свидетелем их стабильности или перемен. Создавать мифы, чтобы потом развеивать их – именно в этом вся суть. В том, чтобы обрасти слоями литературы. Чтобы добавить несколько строк к ненаписанной истории «Книги песка». Как сказал Жозе Сарамаго, быть книготорговцем – это всё равно что влюбиться на всю жизнь. В таком случае, быть читателем и путешественником – это почти то же, что и быть книготорговцем. Я понимаю, что это может звучать слишком банально и восторженно, но ведь мрачных идей и так звучит слишком много.

Путешествие на край света. Прогулка по Лондону с Иэном Синклером[20]

Наши многократные прогулки, обходы, попытки сориентироваться на местности, добраться до сердца лабиринта – всё это приводило к разочарованию.

Ни о каком центре не было и речи.

Иэн Синклер,

Сборник эссе «Lights Out for the Territory»[21]

I. Дом

Иэн Синклер только что обнаружил, что является владельцем подлинной фотографии американского писателя Уильяма С. Берроуза. Мы сидим у него дома на кухне на Альбин-роуд, в самом сердце Хакни, района, который он знает, как свои пять пальцев. Именно из этой периферийной точки он нанес на карту магический, исполненный ритуалов Лондон, город поэтов-визионеров, охваченный черной смертью. Там же он разглядел суетливый, мультикультурный Лондон автострад, линий метро и еды на вынос. Восседая за столом из белого дерева, он напоминает англичанина на пенсии со своим садом, по которому одиноко бегает рыжая белка – только что она, запрыгнув на дерево, вскарабкалась по стволу и тотчас куда-то испарилась.

Но всякий раз, когда он приподнимается, чтобы достать книгу с полки, в его подтянутом, стройном теле чувствуется жизненная сила человека, который каждый день часами бродит по улицам, невзирая на дождь, грозу, снег. Его не останавливают и угрозы теракта. Он гуляет по постолимпийскому Лондону, наблюдая, как тысячи строительных кранов, напряженно устремленных к небу в стиле Балларда, словно ожидают падения самолета. Вот уже в который раз он возвращается с книгой в руках. Он открывает ее. А там – она.

«Фотография лежала в этой книге, – поясняет он, протягивая мне снимок, – художник Брайон Гайсин посвятил ее мне – у нас был общий редактор. Я решил отыскать фото, поскольку в этом году отмечалось столетие со дня рождения. Меня попросили сделать что-то вроде нарезки текстов из материалов номера газеты Times, вышедшего в день его рождения, и свежего издания от девятнадцатого января этого года».

При виде этого изображения Синклер вспомнил, что в бытность свою книготорговцем продал чемодан, полный оригинальных фотографий Берроуза. Одна из них, затерявшись между страницами книги, внезапно всплыла из прошлого. На ней американский писатель запечатлен с Брайоном Гайсином, художником-сюрреалистом и музыкантом из пригорода Лондона, в числе многих способствовавшим созданию ориенталистского образа Танжера как города контрастов. Его послужной список крайне эклектичен: Гайсин изобрел так называемую «Машину сновидений», исследовал компьютерную поэзию и владел рестораном, который прежде всего был особым психоделическим социальным пространством.

Композиция черно-белой фотографии напоминает картину «Менины» Веласкеса – взаимная игра окон и зеркал создает эффект бесконечного воспроизведения фотографа и фотографируемого.

Кто знает, может, снимок с его двусмысленным раздвоенным изображением отсылает нас к истокам cut-up, техники работы с текстом, которую Гайсин, сам того не подозревая, перенял у своих предшественников, ранних авангардистов. Эти приемы воплотились в работах, принадлежащих перу Берроуза, романах, которые смело можно отнести к самым ярким и эмблематичным произведениям XX века.

«Я начал с продажи книг, которые раскладывал на тротуаре в Камдене, а вскоре это превратилось в настоящую книжную ярмарку, проводившуюся два раза в неделю. Штаб-квартира, так сказать, была здесь, на дому, – поделился он. – Я продавал книги библиофилам со всего мира. Так один американец купил у меня чемодан Берроуза, в котором хранился огромный коллаж со множеством связанных друг с другом изображений».

Свой дом он приобрел сорок лет назад почти за бесценок. А сейчас он стоит два миллиона фунтов стерлингов. «Вероятно, это был первый дом на этой улице, – продолжил он, – во время строительных работ мы нашли странные предметы – по всей видимости, здесь был цех по производству кирпича». Отсюда же взяли начало его книжный магазин и издательство – он до сих пор хранит в комнате, заваленной хламом и коробками, свидетельства той эпохи. Это архив, который ждет не дождется своего часа. Психогеография, разбитая на сеть прогулок. Когда-нибудь она станет картой не только Лондона, но и различных отражений глобальной контркультуры.

II. Прогулка

В дверях дома он признается мне, что каждая его прогулка – это целая история и он не может просто бродить без приключений, обходов, не сбившись с пути. Потому мы сразу же сворачиваем с Альбион-роуд и скользим по непритязательным улочкам с многоквартирными домами, увешанными коврами и платками с изображениями индийских богов, слонами в позе лотоса и выцветшими занавесками. Он постоянно читает надписи на стенах, указатели и рекламные объявления.

«Они выгнали законных жителей этого района, снесли дома простых рабочих и построили взамен кварталы, не подозревающие о своем кровожадном происхождении и не чувствующие никакой связи с этим местом», – поясняет Синклер.

Он настоятельно просит меня взглянуть на плакаты и вывески, рекламирующие продажу жилья, – фотографии близлежащей железнодорожной станции; частные, скрытые от чужих глаз сады; всё, что коренным образом отличает их от района, от местности. «Дома коммерчески привлекательны, поскольку находятся в стороне от дороги, и в то же время они удобно расположены, так как позволяют быстро выехать за пределы района».

Мой собеседник шагу не может ступить, не ознакомившись с поверхностью и глубинами вокруг себя. Однажды он в компании ясновидящего ходил по Хакни в поисках русла затерянной реки, описанной Уильямом Блейком в «Иерусалиме».

Он нашел ее. Лоза дрогнула. Энергетика воды всё еще жива, несмотря на тяжесть изгнания. Ее можно прочувствовать – она струится из-под ног Иэна, проникает в него, захватывает, словно истерический смех, как будто необъяснимые покачивания одного отдельного человека могут бросить вызов мегаполису и навязываемой им истории.

В фильме «Дым» главный герой каждый день делает одну и ту же фотографию в одно и то же время на одном и том же углу где-то в Бруклине, фиксируя жизнь, течение времени и смерть обитателей улицы, а также случайных прохожих. Точно так же Синклер каждое утро прогуливается по своему району, по Лондонским полям, точь-в-точь повторяя один и тот же маршрут, и лишь затем приступает к работе: «Так я поддерживаю себя в хорошей форме, ведь мне уже за семьдесят. К тому же я могу насладиться погодой, уловить малейшие перемены в этой части города». На протяжении многих лет он встречал одного и того же человека с одной и той же собакой на одной и той же скамейке в одном и том же парке.

И вот однажды его там не оказалось. Не появился он и на следующий день. Вскоре кто-то установил там памятную доску в честь бесследно пропавшего.

Впрочем, послеобеденная прогулка Синклера всегда проходит по-разному. Иногда она уводит его так далеко, что впоследствии ему приходится возвращаться обратно на поезде. А иной раз он и вовсе теряется: «Узнать Лондон по-настоящему невозможно, я довольно сносно ориентируюсь в некоторых его уголках, но всё его целое… не охватишь».

Канал особенно живописен в вечернем свете – облака, такие плотные и тяжелые, отражаются в его водах и разлетающихся брызгах. У берега пришвартовано несколько лодок. Мы проходим пару метров по тропинке, но перейдя канал по Новой дороге, вдруг сворачиваем на боковую улицу: «Десятилетиями я ходил по этой тропе, но сейчас об этом не может быть и речи – придется отбиваться от велосипедистов и любителей роликов». Как и большинство городов мира, Лондон возвел в идеал колеса без двигателя, всюду оборудовав дорожки для велосипедов и развернув кампании по продвижению экологически чистого транспорта, но при этом, увы, забыл о пешеходах. Будучи ярым приверженцем пеших прогулок, Синклер бросил вызов логике автомобильного транспорта: так, в книге «Lights Out for the Territory» он представил девять маршрутов для пешеходов, по которым можно отыскать скрытые узоры и переплетения города; в книге «London Orbital» поведал, как прошел по краю трассы M25, городской магистрали, ведущей в никуда, сумасшедшей петле, выискивая остатки исчезнувших деревень и жизней, прерванных скоростью и асфальтом трассы Scalextric, а в «London Overground» Синклер в красках описывает, как преодолел пятьдесят шесть километров за один день, следуя маршруту между остановками оранжевой ветки городской электрички.

«Я провел три экскурсии, чтобы подготовиться к путешествию между станциями, оно занимает один день. В то время меня сопровождал режиссер Джон Роджерс, – рассказывает Йен, пока мы спускаемся по ступенькам на станции Олд-стрит, – но потом мы были вынуждены всё сделать наоборот, так как мой знакомый попал в аварию, ужасную аварию на мотоцикле, и я хотел заглушить его боль ночной прогулкой».

Ночная прогулка представлялась совершенно иным явлением, нежели дневная: «Днем ты заходишь в кафе, в книжный магазин, покупаешь книгу, садишься на скамейку, вокруг всегда более или менее оживленно; ночью же, наоборот, всё тихо, иногда и вовсе мертво, словно плывешь по городу, видящему сны».

«Пройдя мимо цветочного магазина и лавки с блинчиками, расположенных в подземном переходе станции, мы попадаем в Camden Lock Books, владелец которого в старые добрые времена торговал книгами на Камден-Пассаж».

Пока Синклер покупает свежее английское издание «Неизвестного университета» Роберто Боланьо, я листаю краткую монографию, которую он написал об «Автокатастрофе», фильме Дэвида Кроненберга, снятого по мотивам произведения Дж. Г. Балларда. Для Синклера Баллард и Майкл Муркок – великие сказители современного мегаполиса. Если Мартин Эмис и ему подобные описывали Лондон с позиций литературного реализма с примесью модернизма, то представители контркультуры, такие как Баллард, Муркок, Алан Мур и сам Синклер, делали это посредством безумного смешения всевозможных стилей и языков.

Проекты Синклера почти всегда ведут диалог между визионерской психогеографической литературой и документальным кино. Баллард, в свою очередь, в равной степени черпает вдохновение из научной фантастики и криминалистики. Муркок известен своими сагами о магии и демонических мечах, но Лондон неизменно фигурирует в его повествованиях, как, например, в романе «Лондон, любовь моя», где о городе рассказывают пациенты с психологическими расстройствами, или в цикле «Корнелиус», действие которого происходит в мультивселенной, однако его персонажы периодически перемещаются в такие лондонские районы, как Ноттинг-Хилл Гейт или Лэдброк-Гроув.

Мур произвел революцию в комиксах о супергероях и создал одни из первых многосерийных графических романов. Эту форму он довел до предельного нарративного эффекта в своем шедевре «Из ада» (проиллюстрированном Эдди Кэмпбеллом), исследовании города времен Джека Потрошителя, основанном на одном из фундаментальных эссе Синклера «Николас Хоксмур, его церкви». Мур, будучи верным своей творческой философии, проводил выставки и инсталляции, стирающие границы между литературой, кино, видеоартом, комиксами и перформансом.

Мы покинули книжный магазин, нагруженные книгами. Через Сити-роуд мы добрались до места назначения – Банхилл-Филдс. Синклер рассказал мне, что кладбище недавно перестало быть потаенным местечком, проиграв битву с этим стремительно наступающим тусклым районом.

Здесь гуляют мамы с детьми, начальники с мобильниками, девушки с собаками, катаются на скейтбордах подростки… Зато нет туристов. Нигде. Как будто туризм наказывает Даниеля Дефо и Уильяма Блейка так же, как это делали их современники, изгнав их за неприятие установленной религии. «Никто не замечает памятник Дефо, хотя всегда находятся почитатели, желающие оставить свои подношения у надгробия Блейка. А ведь это и не его могила вовсе, теперь мы знаем, что он был похоронен вон там, под теми деревьями, вместе с одиннадцатью другими несчастными».

Магнетический послеполуденный свет проникает сквозь переплетающиеся ветви деревьев. На скамейке дремлет мужчина, а вокруг резвятся пятеро мальчишек, бросивших свои скейтборды где попало – у стены или прямо на асфальте.

За ними возвышается колокольня церкви Хоксмура. Недалеко от этих могил когда-то располагался театр Шекспира. Мы находимся за пределами древних стен города, в районе, наполненном борделями, больницами, развлекательными заведениями и неприкаянными мертвецами. Семь упитанных голубей отдыхают на могиле Джона Беньяна, баптистского проповедника. На боковой стороне надгробного памятника красуется его изображение. На нем Беньян запечатлен опирающимся на посох или трость, с трудом ступающим, буквально раздавленным тяжестью мешка, который он водрузил на спину.

«Я отождествляю себя с этим образом, – делится Синклер, прижимая к себе бумажный пакет из Camden Lock Books. – Я вечно слоняюсь, увешанный книгами». Переполненный литературой. «Это и есть магический центр города?» – спрашиваю я. «Теперь уже нет. Он перестал им быть; отныне он чересчур многолюден, слишком заметен». «Так каким же будет новый центр?» – говорю я. «Я всё еще ищу… Возможно, я расскажу об этом в одной из своих будущих книг».

III. Такси

«В своей следующей книге я попрощаюсь с Лондоном: она будет называться „Лондон заключительный“, – поведал Иэн Синклер в мой последний вечер, проведенный в этом безжалостном мегаполисе, как только наше такси покинуло зажиточный центр и понеслось по близлежащим пригородным районам. – Затем я съезжу в Перу и пойду по стопам моего прадеда, отправившегося туда попытать счастья. А писал он, кстати, языком, очень похожим на мой».

Я не стал записывать этот разговор – мы выпили немало вина. Возможно, это был не прадед вовсе, а прапрадед. Может быть, ему это приснилось. Нет смысла расспрашивать – он ни слова не скажет. Но если он всё-таки соберется с силами, то поездка в Южную Америку станет логическим продолжением «Американского дыма» (2013), истории о его автопутешествии по США по следам поколения битников.

В этой книге Синклер покидает свою привычную территорию, свой бесконечный Лондон, чтобы посетить пространства, где Джек Керуак, Аллен Гинзберг, Уильям Берроуз и Грегори Корсо продолжали визионерскую традицию Уильяма Блейка и номадизм Джона Беньяна. Пройти по маршрутам Нового Света, где Старый Свет всё еще не утратил своей значимости.

Я не могу представить его на борту самолета, пересекающего Атлантический океан. Проезжающим по улицам Лимы в арендованном автомобиле или ночном автобусе. Вдали возвышается горный хребет, будто занавес, нависшая угроза. Но воображаю его бродящим по андским деревням. Он не включает свой мобильный телефон, не пользуется GPS, ни капли не знает о своем местоположении. Я воочию представляю, как он заблудился, дойдя до самого конца лежащего перед ним пути. Осип Мандельштам как-то писал, что Данте изображал Ад в виде города, с переулками и лестницами. Так поэт мысленно воссоздавал образ Флоренции, изгнавшей его. У меня на глазах Синклер прогуливается по рынкам, где торгует коренное население, по руинам инков, как если бы он бродил по Лондону, всякий раз сбиваясь с пути, не прекращая читать.

Самые значимые библиотеки мира[22]

В конце 2018 года в Хельсинки открылась библиотека Oodi, которую мировые СМИ окрестили «библиотекой будущего». В этом внушительном здании, спроектированном архитектурной студией ALA, разместилась не простая мультимедийная библиотека.

Ее создатели – одни из немногих, кто смог найти решение проблеме, над которой беспрестанно ломают голову политики разных стран, ответственные за развитие культуры: как сделать так, чтобы обыватели регулярно посещали общественные книжные пространства?

Несмотря на то, что в Oodi собрана коллекция из ста тысяч книг и даже предусмотрены уголки для чтения в полной тишине, гораздо большее внимание уделяется зонам для обучения, общения и проведения мероприятий: кафе, кинозалу, семейному пространству, ресторану, лекционным залам и разнообразным помещениям, предназначенным для неформальных встреч. Главная достопримечательность – «Балкон горожан», большая терраса со столиками, стульями и захватывающим видом на город.

Все решения, касающиеся строительства и обустройства Центральной библиотеки Хельсинки, были приняты в духе демократии. Вплоть до ее названия, в переводе с финского означающего «ода». Не говоря уже о бюджете, распределение которого происходит на основе принципа коллективного участия.

Однако вышеперечисленное не вызвало бы такого широкого интереса мировых СМИ, если бы библиотека, во-первых, не находилась в Финляндии, а во-вторых, не была бы столь символична. Дело в том, что скандинавские страны – даже в нынешние времена массовых депортаций и институциональной ксенофобии – синонимичны инновациям в общественной и образовательной сферах. А здание, в котором воплотилась эта авангардная концепция, отличается красотой и особой фотогеничностью.

Как и списки лучших книжных магазинов мира, рейтинги библиотек склонны путать эффектность и зрелищность с качеством. За деньги, бесспорно, можно купить форму, материальную инфраструктуру, но гораздо сложнее создать чувственную составляющую. Лучшие библиотеки мира, возможно, не могут похвастаться потрясающими сознание зданиями или 3D-принтерами. Да и в телевизионных новостях они редкие гости. Но, безусловно, их общественная ценность и выполняемые ими задачи сопоставимы или даже, смею предположить, во многом превосходят возможности высокотехнологичных скандинавских библиотек.

Не случайно самые яркие примеры подобного рода учреждений находятся в странах так называемого глобального Юга. И потому они зачастую остаются в тени глобального Севера, несмотря на то что речь идет о проектах, борющихся с дискриминацией, насилием и бедностью при помощи чтения, образования и искусства. Например, сеть мобильных публичных библиотек Колумбии, получившая название «Мобильные библиотеки за мир», использует модульные конструкции, сочетающие полки с книгами и технологическими устройствами с пространствами для чтения и обучения.

Двадцать таких передвижных библиотек установили в ключевых городах и районах Колумбии с целью распространения грамотности и восстановления мира в сообществах, особенно пострадавших от гражданской войны. Данный проект Национальной библиотеки Колумбии, возглавляемый директором Консуэло Гайтан, адаптировал инициативу Филиппа Старка «Библиотеки без границ» к нуждам местного населения.

Тайный замысел этих ультрасовременных разработок, названных их изобретателями образовательными платформами и поп-ап мультимедийными центрами, заключается в стимулировании фантазии и изобретательности. Так, в муниципалитете Галло «библиотекарь мира» Виктор Солис Камачо основал две инициативы – «литературное каноэ» и «библиотеку странствующего мула» (muloteca). Благодаря им социально неблагополучные, пережившие войну общины получают доступ к книгам, играм, технике и материалам для творчества. Статистика показывает, что в местах, где работают передвижные библиотеки, повышается уровень грамотности и снижается преступность, утихают конфликты, взрослые находят безопасное пространство для диалога, а дети могут мечтать о будущем, которое до недавнего времени было для них совершенно недоступным, к примеру, о том, что однажды они поступят в университет.

В Гондурасе также существует инициатива, прямо противоположная строительству грандиозных сооружений с многомиллионным бюджетом. Благодаря проекту «Школьный рюкзак» в провинции Лемпира дети, живущие в труднодоступных и бедных районах страны, имеют возможность учиться. Идея заключается в том, что малообеспеченные семьи получают школьные рюкзаки, полные книг, которые через какое-то время передается новым семьям. В проекте принимают участие двадцать три школьные и две публичные библиотеки, а общее количество рюкзаков составляет двести штук. Проект произвел революцию в области детского образования, позволив ребятам регулярно читать, знакомиться с чужими историями и создавать свои собственные. Ведь способность читать и писать – неотъемлемая часть пресловутой политики «расширения возможностей» (empowerment).

Эксперимент оказался крайне успешным, поскольку многие дети открыли для себя альтернативу школьному образованию, которое они в первую очередь связывали с насилием и неудачами. В результате в 2019 году Национальный конгресс Гондураса вынес на обсуждение предложение о повторении инициативы, но уже в масштабах всей страны. Между тем в Лемпире строятся пять новых библиотек и одобрено строительство еще десяти. Ибо библиотека или школьный рюкзак – это не только приглашение к чтению и учебе, но и площадка, сцена для театра, танцев, игры в куклы, пантомимы и оттачивания навыков ораторского искусства. Они стимулируют как индивидуальное развитие, так и творческое взаимодействие с окружающими.

У Финляндии не отнять денежные средства, политическую свободу и общественную активность населения, позволяющие ей реализовывать такие удивительные проекты, как Oodi. Но этот факт не должен затмевать существование других инициатив, более низовых и локальных, которым приходится, ко всему прочему, преодолевать множество трудностей, чтобы добиться такого же успеха.

Одно из таких препятствий, коррупцию, подробно рассмотрел Давид Идальго в книге «Призрачная библиотека» – безупречном журналистском расследовании многолетнего систематического разграбления фонда Национальной библиотеки Перу. Там же автор описал деятельность ее непревзойденного директора, образцового ученого и библиографа Рамона Мухики, потерпевшего поражение в своей отчаянной борьбе за разоблачение преступников и возвращение украденных книг.

Рассказывая об этом герое-книголюбе, Идальго, глава перуанской онлайн-газеты OjoPúblico, напоминает нам одну важную истину: библиотеки – это люди, а не здания. Библиотеки XXI века, как и библиотеки прошлых эпох, начиная с Александрии, теряют смысл без участия каждого из нас. На протяжении веков они оставались пассивными пространствами, жизнь в которых разворачивалась преимущественно в умах читателей. На рубеже веков они буквально ожили, трансформировались в площадки для выступлений и зрелищ. И сейчас мы нужны им как никогда.

В Лемпире дети пишут рецензии на сотни прочитанных книг и с гордостью демонстрируют их. В прошлом году они выпустили сборник, отредактированный поэтами Сальвадором Мадридом и Альбани Флоресом, под названием «Книжное дерево». Несколько рассказов в нем посвящено чтению и книгам. Один из них, «Суперчитательница», написала одиннадцатилетняя Ариани Алькантара. Заканчивается рассказ словами: «Читайте только для того, чтобы быть счастливыми».

Вымышленные библиотеки[23]

I. Общественное достояние

В «Истории чтения» Альберто Мангеля есть такие строки: «В X веке великий визирь Персии Ас-Сахиб ибн Аббад, будучи не в силах расстаться со своей библиотекой в семнадцать тысяч томов, на время путешествий распорядился перевозить ее караваном из четырехсот верблюдов, обученных следовать в алфавитном порядке».

Со времен античной Александрии библиотеки – реальные и вымышленные – прочно вошли в нашу жизнь. Мы возводим их и наполняем книгами, разрушаем, предаем огню, спасаем, вновь отстраиваем, а порой даже защищаем до последней капли крови. Коллекционер по натуре, питающий особую страсть к систематизации, Homo sapiens sapiens вполне мог бы именоваться Homo bibliothecarius. Тяга к алфавитному порядку, сортировке по жанрам или сферам интересов отражает нашу генетически заложенную потребность в упорядочивании воспоминаний. Да и сама ДНК – это портативная биологическая библиотека, которая хранит в себе терабайты информации и которую каждый из нас носит под кожей.

Наша потребность собирать и классифицировать книги нашла отражение в литературе, архитектуре, живописи, кино, комиксах и телепередачах. Возникло особое, заповедное пространство, целая галактика образов, сюжетов и мифов, средоточие всего, что способно вызвать в нас восторг или ужас. Здесь воображаемое обретает материальную форму, прошлое встречается с настоящим, а правда – с вымыслом. Здесь сосуществуют библиотекари античной Александрии и неподвластной времени Вавилонской библиотеки Борхеса; беспорядочные читатели вроде Шерлока Холмса и последовательные читатели, такие как Бувар и Пекюше; маленькие библиотеки вроде той, что досталась Дэвиду Копперфилду от отца, и библиотеки межгалактического масштаба в духе романов Айзека Азимова и научно-фантастических фильмов.

Идея о чтении как форме эскапизма и объекте желания появляется в истории литературы в последние несколько веков. Юный Копперфилд читает так, словно от этого зависит его жизнь. Вместе с Дон Кихотом, Робинзоном Крузо и Томом Джонсом он обретает веру в лучшее, узнаёт себя в героях и злодеях, мечтает стать одним из них. А вот чтение любовных романов может обернуться ужасными последствиями – об этом говорил еще Данте в истории Паоло и Франчески. Более современные читательницы вроде госпожи Бовари и Регентши страдают именно потому, что сюжеты поглощаемых ими романов не позволяют им примириться с действительностью, а значит, обрести счастье. Их литературный прадед Алонсо Кихано по вине собственной библиотеки превращается в Дон Кихота Ламанчского, отчасти предвосхищая историю доктора Джекила и мистера Хайда. Однако не одни только радужные мечты, но и ночные кошмары способны возникнуть из книжной бумаги. Об этом напоминает хранящийся в библиотеке вымышленного Лавкрафтом Мискатоникского университета «Некрономикон» – ужасная книга, которая сводит с ума и даже убивает своих читателей.

Мы сохраняем в памяти и подсознании отрывки прочитанного, как кусочки пазла, который никогда не сможем собрать, – в этом и заключается суть чтения. «Книгу Песка» из рассказа Борхеса никто из нас полностью не читал, но ее избранные фрагменты живут в нашем сознании. Многие великие книги по сути своей фрагментарны. Библия, доступная нам сегодня в одном томе, – это собрание папирусных свитков, канонических книг христианства и иудаизма, внушительный сборник повестей, стихов и притч. «Энциклопедия» под редакцией Дидро и Д’Аламбера, крупнейший справочник XVIII века, в первом издании включала двадцать восемь томов. Википедия в печатном виде состояла бы из восьми тысяч томов объемом по семьсот страниц.

Каждый читатель дорожит своей домашней библиотекой. Безусловно, нас успокаивает и обнадеживает осознание того, что существуют государственные, национальные, муниципальные и университетские библиотеки, где хранятся сотни тысяч книг, невероятный объем увековеченных в печати знаний. При этом наша культура, то, что сформировано и скрыто в пределах черепной коробки, воплощается на книжных полках в кабинете или другом уголке нашего дома. На этих полках хранятся книги, которые мы собираем всю жизнь: одну мы читали, другую пока еще нет, эту обязательно перечитаем, а эту, быть может, и не откроем вовсе, ведь никогда не знаешь наверняка. Для нас важно другое: обладать этими книгами, расставлять их, знать, что они рядом, только руку протяни. Когда возникнет желание, их можно будет потрогать, полистать, прочесть целиком или выборочно. Мы стремимся к ним, как капитан Немо к библиотеке «Наутилуса» или как позднесредневековые монахи Умберто Эко, которые, вопреки запретам и рискуя жизнью, тайно проникают в библиотечный лабиринт под покровом ночи.

Веками каждый дом заключал в себе подобие храма: это могла быть часовня, алтарь или почетный угол, посвященный духам, богам или памяти усопших. С течением времени они постепенно исчезли, в то время как институт печати и получившие распространение карманные издания наполнили дома книгами. Книжные полки превратились в такие же предметы повседневного обихода, как стол и стулья. Место храма в доме заняла библиотека, и на смену Библии пришла «Энциклопедия Эспаса».

Своя личная, сокровенная и отчасти воображаемая библиотека есть у каждого из нас. В этом эссе речь идет о том, что их все объединяет, и о библиотеках из трех литературных произведений. О подобных библиотеках мы так много слышали и читали, так часто преклонялись или содрогались перед ними, что они перестали принадлежать графу Дракуле, Чудовищу, вавилонским библиотекарям и Доктору Кто. Не принадлежат они и своим создателям: ни Брэму Стокеру, ни Уолту Диснею, ни Хорхе Луису Борхесу, ни Сидни Ньюману. Став общественным достоянием и частью коллективного воображения, они начали принадлежать всем нам без исключения, каждому представителю вида Homo bibliothecarius.

Существующие в воображении библиотеки реальны. Созданные другими, они по праву наши. Мы – читатели.

II. Библиотека Алонсо Кихано Доброго

В библиотеке Дон Кихота Ламанчского нет ни стен, ни полок, ни переплетенных томов, а крышей ей служит череп, покрытый редкими с проседью волосами, и забавный, даже нелепый шлем, носимый, впрочем, с таким уверенным достоинством, какое позволяет не слишком ровная рысь Росинанта. Потому что передвижная библиотека Дон Кихота Ламанчского – это его голова, иногда безумная, часто разумная, всегда искренняя. Он говорит так, будто читает вслух один из многочисленных рыцарских романов, которые глотал, перечитывал и твердил наизусть, пока не свихнулся от столь обильного поглощения книг и столь скудного сна, будучи сухопарым идальго, известным как Алонсо Кихано Добрый, чьи книги не стали еще созвездиями нейронов, биохимическими миниатюрами у него в мозгу.

В библиотеке же Алонсо Кихано есть и стены, и полки, и более ста томов, большие – в отличных переплетах, как выглядят маленькие, Сервантес умалчивает. Парадоксальным образом мы попадаем туда не вместе с главным героем, а с его цензорами, которые обеспокоены безумием идальго. Если ключница и племянница, запасшись святой водой, которая в действительности могла бы быть бензином, твердо уверены, что все без исключения книги вредны и должны сгореть в одном костре, священник и цирюльник решают провести тщательную ревизию подозрительных сочинений. Осмотреть, пролистать, обсудить их, чтобы читателям посчастливилось поприсутствовать на этом неожиданном литературоведческом диспуте.

Первая книга, которая попадает к ним в руки, – «Амадис Гальский» в четырех частях. Один считает, что ее должно предать огню, потому что это первый рыцарский роман, напечатанный в Испании, а значит – первопричина всех зол. Другой возражает, что это лучшая из книг в своем жанре, и потому может быть помилована. Следующим осмотренным изданиям уготована иная судьба – романы об «Амадисовых родичах» признаны дурными, дерзкими, нелепыми и выброшены в окно. После длинной череды приговоров, наконец, спасена еще одна книга, и тут мораль с эстетикой начинают своеобразную партию в теннис. К сожалению, почти всё время выигрывает причудливая мораль обоих следователей, которые доводами о благе общества и словесности маскируют свою болезненную неприязнь к народной и развлекательной литературе. К счастью, помимо рыцарских романов в библиотеке есть стихи. И потому оказывается там и «Галатея» большого друга священника Мигеля де Сервантеса, который «в стихах одержал меньше побед, нежели на его голову сыплется бед»[24]. Так выясняется, что священник и цирюльник такие же опытные и страстные читатели и прозы, и поэзии, как сам Алонсо Кихано, что они совсем не чужды литературного мира, не растрачивая, впрочем, на книги, к несчастью или к счастью, сокровищ своего здравомыслия.

Избавлены они и от других трат. Эдвард Бейкер в «Библиотеке Дон Кихота» утверждает – маловероятно, чтобы человек с таким социальным и экономическим статусом, как Алонсо Кихано, владел подобной библиотекой, которую Бейкер оценивает в четыре тысячи реалов, что по тому времени достойно миллионера. Маловероятно также и то, чтобы эти книги оказались вместе, потому что все они могли существовать сами по себе, но ни одному образованному читателю XVII века не пришло бы в голову соединить их в одной библиотеке. Исследователь сравнивает коллекцию книг главного героя с двумя другими, описанными в романе, – трактирщика и Диего де Миранды, рыцаря Зеленого Камзола. И заключает, что библиотека Алонсо Кихано похожа на современную, потому что в ней преобладают художественная проза и поэзия – то, что мы сегодня называем литературой, – в ущерб теологии и другим дисциплинам, которые должны были бы главенствовать в любом книжном собрании, если бы кому-то взбрело в голову отвести специальное место в своем доме для складывания и упорядочивания книг.

Шедевр Сервантеса стал классикой благодаря своей способности подстраиваться к будущему, которое он сам создает. Потому что это роман, который породил множество будущих романов. Поэтому библиотека художественной прозы и стихов Алонсо Кихано постепенно становилась всё больше похожа на библиотеки новых поколений читателей, которые постепенно забывали теологию и жития святых и склонялись к фантастике, реализму, приключениям, любви или ее оборотной стороне – ужасу.

Благодаря своей вдвойне вымышленной библиотеке Алонсо Кихано Добрый стал Дон Кихотом Ламанчским. Это она сподвигла его покинуть село ламанчское, название которого уже никто и не вспомнит, эту деревню, которая теперь – любая ламанчская деревня, любая кастильская деревня, любое сельцо, осевшее в степях, как корабль в песках высохшей лагуны. Покинуть, пока длится греза, оседлую жизнь, сменив чтение, которое есть созерцание чужих жизней, на действие, – значит стать главным героем собственной жизни, которую будут созерцать другие, читатели. Расширить границы своей библиотеки и встретиться с десятками рассказчиков и читателей, в том числе его собственных вымышленных приключений. Стать путешественником. Благодаря благословенному и очень заразительному безумию Дон Кихота и Санчо Панса, и Самсон Карраско смогли проделать путь из далекого от любого побережья села до порта Барселоны, из неподвижных степей к текучему морю.

Тайной целью этого путешествия было привести Дон Кихота в книгопечатню, чтобы он оказался внутри зародыша, матрицы, питательной среды своей читательской страсти и своего книжного бытия – внутри чрева, где зарождаются книги, предназначенные питать наши библиотеки. И наши путешествия. И наши благословенные безумия.

III. Библиотека «Наутилуса»

Жюль Верн рассказывает о библиотеке «Наутилуса» в мельчайших деталях. Описание начинается с множества книг в одинаковых переплетах, затем захватывает шкафы из черного палисандрового дерева – драгоценного красно-черного бакаута, с бронзовыми инкрустациями на кромках полок, вдоль них стоят удобные диваны, обитые мягкой коричневой кожей, здесь и там встречаются легкие передвижные подставки, позволяющие удобно расположить читаемую книгу, но более всего приглашает к погружению в чтение большой стол в центре. Библиотека освещается четырьмя сферами, изливающими электрический свет. Несмотря на роскошь обстановки, абсолютными протагонистами являются двенадцать тысяч томов, которые без устали преодолевают морские глубины, мутные, загадочные, материнские воды нашего коллективного бессознательного.

Потому что «Двадцать тысяч лье под водой» – гораздо больше, чем роман, это один из наших общих мифов. Жюль Верн – больше, чем писатель, это всеобщая машина, порождающая страсть к чтению, устойчивые образы, утопию, надежду. В сердце подводной лодки находится библиотека с художественными и научными книгами на всех языках: от Гомера и Ксенофонта до Жорж Санд и Виктора Гюго, от механики и баллистики до гидрографии и геологии. Издания расставлены в алфавитном порядке независимо от языка, потому что капитан Немо – читатель-полиглот. Есть только две запрещенные темы – экономика и политика. Словно бы капитан суеверно думал, что, удалив книги об этих материях со своего корабля, он избегнет влияния международной геополитики.

Первые шестьдесят страниц произведения рассказчик, следующий на борту американского судна, заставляет нас думать, что мы преследуем кита. Самого быстрого и постоянно ускользающего китообразного, какого только можно представить, – животное способно бороздить океан с такой скоростью, что кажется, будто оно телепортируется. Французского профессора Аронакса, который рассказывает нам эту историю, сопровождают его слуга Консель и канадец Нед Ленд, король гарпунеров, так напоминающий татуированного Квикега. Вообще роман Жюля Верна можно читать как оборотную сторону книги Германа Мелвилла. Если «Моби Дик» – это эпический рассказ о том, как одержимость капитана Ахава белым чудовищем превращается в смертельную схватку в апокалиптических, библейских тонах, то в «Двадцати тысячах лье под водой» тьма внутри капитана Немо, его общее с Ахавом всепоглощающее желание мести не гасит свет на пути его научно-технического проекта, стремящегося к прогрессу, который противопоставлен атавизму религии. Капитан Немо – ученый, технофил, коллекционер, который убежден, что всё, кроме его неутолимого гнева, может быть измерено и понято посредством разума. Обе книги разделяют стремление к энциклопедичности, желание свести воедино всё, что люди той эпохи знали о море. Если Мелвиллу реальный опыт на борту китобойного судна дал непосредственные знания о жизни китообразных, которые он пополнил чтением других книг, проступающих на страницах романа (зоологические отступления у него такого же размера, как сами киты), то Верн «питался», как обычно, – как книжный червь.

Поэтому не удивительно, что библиотеки неизменно появляются в его произведениях. В романе «Париж в ХХ веке», действие которого происходит в ультратехнологичные 1960-е, описывается будущее Императорской библиотеки: за сто лет ее фонды увеличились с восьмисот тысяч томов до двух миллионов, но в разделе художественной литературы скучающие библиотекари дремлют в отсутствие читателей. Главный герой «Путешествия к центру Земли», в свою очередь, посещает библиотеку Рейкьявика и находит там пустые полки: ее восемь тысяч книг постоянно путешествуют по Исландии, из дома в дом, поскольку островитяне – страстные читатели и их национальная библиотека – это разрозненный и блуждающий архипелаг. О Сайресе Смите в «Таинственном острове», где нет библиотеки, говорится, что он «был живой энциклопедией, всегда готовой к услугам товарищей, всегда открытой на той странице, которая была нужна тому или иному»[25]. В этом романе появляется и умирает Немо: Смит находит его, пройдя через библиотеку «Наутилуса», которая описана как «шедевр, заполненный шедеврами». Неподвижные или передвижные, монументальные или кочевые, коллективные или личные, центральные или местечковые, все эти десятки библиотек, описанные Верном, – становой хребет его творчества и его трансмедийной поэтики.

После первого описания библиотека «Наутилуса» на протяжении романа упоминается редко. Аронакс обращается к ней, в первую очередь, чтобы найти объяснение таким неизвестным явлениям или реалиям, встречающимся на пути, как остров Цейлон. Повседневная жизнь корабля монотонна и лишена приключений. На самом деле в этой книге больше описаний, чем приключений, за исключением ряда сцен вроде нападения гигантских спрутов или нескольких дней в ледяном плену. Это гимн позитивизму: наблюдать, читать, делать заметки, выдвигать теории на основе наблюдения тысяч конкретных случаев, непосредственно экспериментируя с реальностью. «Созерцание сокровищ морских глубин сквозь хрустальные стекла в салоне, чтение книг из библиотеки капитана Немо, приведение в систему путевых записей – всё это наполняло мои дни, не оставляя времени ни для усталости, ни для скуки»[26], – пишет рассказчик, и мы замечаем определенный порядок в его словах. Сначала – непосредственное наблюдение за природой, затем – чтение и, наконец, письмо, призрак литературы, благодаря которому мы можем читать сами и учиться опосредованно.

«Двадцать тысяч лье под водой», скорее, чем приключенческий роман и морская энциклопедия, есть настоящая библиотека, погруженная в пучины воображения – и нашего, и самого Верна. В политическом смысле она выдается тем, что выступает против империй. В интимном – тем, что за портретом капитана Немо прячется автопортрет. Автопортрет путешественника и революционера, который хотел бы быть оседлым писателем.

IV. Вавилонская библиотека

Представим реальность без природы и садов, без лесных тропинок и пляжей. Представим мир без городов – лишенный улиц, проспектов, транспортных средств, светофоров, дорожного движения, небоскребов, народных гуляний, желтой прессы, спортивных новостей, рекламы. Вселенная без планет и джунглей, без мегаполисов, площадей, кафе и перекрестков. Представим человечество без рассветов и закатов, без детских садов, без сиротских приютов, без показов мод, без рынков и скотобоен, без семей, семейных ужинов и невоспитанных детей. Представим, наконец, мир полок, улей, управляемый исключительно тиранической логикой книг.

«Вселенная – некоторые называют ее Библиотекой – состоит из огромного, возможно, бесконечного числа шестигранных галерей, с широкими вентиляционными колодцами, огражденными невысокими перилами»[27], – так начинается «Вавилонская библиотека», один из самых известных рассказов писателя и библиотекаря Хорхе Луиса Борхеса, который придумывает сферу без конца и центра. Книжное пространство, подсвеченное большими шарообразными лампами и зеркалом, под слабым и непрерывным светом которого – причиной медленно подступающей слепоты – люди принимают свою сущность библиотекарей.

Библиотекари в рассказе постоянно перемещаются. Они путешественники. Странники. Они искатели окончательного ответа, который нельзя найти, потому что его не существует: все ответы временные; это инъекции утешения, действие которых немедленно растворяется в кровообращении наших артерий. На каждой из стен всех шестигранников находятся пять полок; на каждой полке – тридцать две книги схожего формата; в каждой книге по четыреста десять страниц; на каждой странице по сорок строк; в каждой строке около восьмидесяти букв черного цвета; такого же, какими мне представляются черные зрачки читателей, которые, как осы, цветочная пыльца, пчелы, мантра, беспокоят улей.

В рассказе, миниатюре самой Вселенной, исследовании пифагорейской идеи о том, что есть математика, управляющая всем, музыка мира, основанная на комбинаторике двадцати трех букв алфавита, есть место для всего, что повлияло на историю книг: их сжигание, их культ, их мессианизм, рай и ад. Нашлось место даже для того, что еще не могло существовать в 1940-е годы, когда Борхес писал «Вавилонскую библиотеку»: интернет как текстовая сеть гиперссылок, доказательство того, что любая фраза могла быть написана в сизифовом мире, который не прекращает экспоненциально увеличивать свою информационную нагрузку.

Поэтому рассказ-близнец «Вавилонской библиотеки» – это написанная тридцать лет спустя «Книга песка», где повествуется о продавце Библий, который предлагает рассказчику книгу с бесконечным количеством страниц. Книгу, которая сама по себе – расширяющаяся библиотека. Книгу, которая и есть Вавилонская библиотека. Больше всего на «Книгу песка» похож подключенный к интернету ноутбук. Подобно «Вавилонской библиотеке» и «Алефу», «Книга песка» чудовищна: Борхес всегда говорит о том, как культура нас пожирает, поглощает, проглатывает, уничтожает. Герой рассказа становится одержим бесконечной книгой. Он не выходит из дома. Не делится ни с кем своим сокровищем. Подумывает сжечь ее, но боится, что огонь и дым будут, как книга, бесконечны. Поэтому он решает ее спрятать. «Вспомнилось вычитанное где-то: лист лучше всего прятать в лесу, – говорит рассказчик. – До ухода на пенсию я работал в Национальной библиотеке, в которой хранится девятьсот тысяч книг. Я знал справа от вестибюля крутую лестницу в подвал, где сложены газеты и карты»[28]. Он пользуется невнимательностью работников, чтобы спрятать магическую книгу на одной из полок, изъеденных сыростью. Там, в катакомбах Национальной библиотеки Буэнос-Айреса, она всё еще ждет нас.

Пожалуй, существует два основных вида садов: французские – сады геометрического совершенства, которые, с их резными изгородями, многогранными фонтанами и так хорошо просчитанными перспективами, передают идею того, что человек может одомашнить природу, овладеть ею до малейших деталей; и английские – сады романтической экзальтации, сельских лугов, якобы диких лесов, которые нашептывают нам противоположную идею: природная красота должна воспроизводиться в своем изобилии и асимметрии, как бонсай, дерево в горшке. Точно так же есть два преобладающих образа библиотеки: упорядоченный и симметричный, где всё потенциально доступно для читателей – с одной стороны, с другой – хаотичный и запыленный лабиринт, который может скрывать в своих черных дырах чудовищные книги. «Вавилонская библиотека» соединяет оба образа в одном. Порядок может свести с ума. Бесконечная геометрия, вместо того чтобы успокаивать, вызывает у нас самоубийственное головокружение.

«Кажется, я уже говорил о самоубийствах, с каждым годом всё более частых», – читаем в конце рассказа. Чехов писал, объясняя свой способ понимания театра, что, если в первой сцене пьесы появляется висящее на стене ружье, в последнем акте оно выстрелит. В борхесовском варианте этого механизма в начале рассказа появляются очень низкие перила, которые как будто приглашают к прыжку (в мире, где не существует гробов, мертвых бросают в пустоту, они падают вечно; их могилой становятся движущийся воздушный поток или траур). Перила открывают череду причин для депрессии и тревоги в этой Библиотеке, также известной как Вселенная, чья история всё подвергает сомнению и ведет к исчезновению. Иронизируя, Борхес предлагал понимать философию в качестве разновидности фантастической литературы. С этой точки зрения теология могла бы стать подвидом хоррора. «Вавилонская библиотека», отдаленно вдохновленная теми несколькими строками, которые в Библии отводятся на историю падения башни, объясняющую рождение всех наших языков, – это ужасающий рассказ: он имитирует создание рая, но, на самом деле, говорит о вечном существовании ада.

Собаки острова Капри[29]

I. Дом-селфи

Курцио Малапарте лаял не на луну, а на собак этого острова. В «Дневнике чужака в Париже» он рассказывает, как научился разговаривать с ними во время своего изгнания на острове Липари, одном из Эолийских островов, младших братьев Сицилии: «Мне было не с кем больше поговорить». Он поднимался на террасу своего печального дома у моря и часами «лаял на собак, которые мне отвечали, а рыбаки в порту называли меня самого собакой».

Малапарте делал так и в Париже в 1947 году после четырнадцати лет итальянских ссылок, преследований и тюрем режима Муссолини, который он поначалу поддержал с таким же энтузиазмом, с каким потом от него отрекся. Но отвечали ему только коты на улице Галилео: «Мне пришлось перестать разговаривать с котами на языке собак, потому что им это не нравилось, и они оскорбляли меня».

Но именно здесь, на Капри, автор «Капута» лаял, лаял и снова лаял по ночам, несмотря на то, что островитяне называли его сумасшедшим и жаловались американским солдатам, которые однажды запретили ему лаять. Тогда Малапарте попросил аудиенции у командующего гарнизоном адмирала Морса, который сказал ему: «Вы имеете право лаять, если хотите, потому что Италия теперь свободная страна. Муссолини больше нет. Вы можете лаять».

«Интересно, правда ли это?» – спрашиваю я себя, сходя с парома из Неаполя. Мифоман и самовлюбленный тип – всего лишь два эпитета из тех, что всегда сопровождают имя Курта Эриха Зукерта, родившегося в 1898 году в Тоскане в семье немца и итальянки и скончавшегося ровно шестьдесят лет назад. Его псевдонимом была иронично переиначенная фамилия Наполеона, а жизнь и творчество – противоречивые, необыкновенные, глубоко европейские – балансировали на грани хроники и романа, между невероятными приключениями и правдоподобными домыслами. Эту жизнь он описал в жанре, который мы последние сорок лет называем автофикшн, но он практиковал его раньше всех.

Человеческая масса, как и положено – бесформенная, – поглощает меня. Писатель-путешественник знает, что читателя не интересует туризм. Поэтому я не буду описывать сутолоку, царящую в порту в девять утра: одни устремляются в очереди на паромы, следующие на Искью, в Сорренто и Неаполь, другие прибыли на экскурсию в Голубой грот или прокатиться на канатной дороге, которая за два евро поднимет вас в город Капри, или на такси-кабриолете, которое проделывает тот же путь по горному серпантину за то же время и стоит двадцать евро без учета чаевых.

С нового абзаца я – благодаря возможностям эллипсиса – уже иду по дороге, которая приведет меня к нужному ракурсу: виду сверху на легендарный дом. Я приехал в поисках собак и ракурса. Внуков тех собак, с которыми беседовал Малапарте, и ракурса, с которого запечатлен его дом. Так я и оказался на дороге, которая, согласно карте, подаренной мне только что в туристическом офисе Капри, соединяет дом, который сняли в кино, и дом, который не сняли.

Ракурс принадлежит Годару: для фильма «Презрение» 1963 года он снял несколько сцен на Вилле Малапарте, но та, что меня покорила, происходит не на самой вилле, а поодаль. Двое мужчин в шляпах идут по ступенчатой дорожке в густой тени растущих вдоль нее деревьев. Камера следует за ними, пока они спускаются, и вдруг совершает движение, которого зритель не ждет: она поворачивает направо и смотрит на большой красный дом вдалеке – каменную субмарину, севшую на мель на вершине скалы.

И на две крошечные фигуры, тоже на красной крыше, напоминающей взлетную полосу: одна остается, другая спускается по лестнице. Это кино, снятое, чтобы смотреть его в кинотеатре; каждый раз, когда я нажимал play на экране компьютера, силуэты мужчины и женщины расплывались, переливаясь пикселями, как хамелеоны.

Другой дом, который не получилось снять в кино, гораздо менее известный и гораздо более скромный: там в начале 1950-х провел зимние месяцы Пабло Неруда с Матильдой Уррутиа. Когда почти полвека спустя снимали «Почтальона», остров уже был слишком туристическим и совсем не похожим на тот, который увидел чилийский поэт. Майкл Рэдфорд и его команда снимали в других местах, и Капри в сценарии не упоминается.

Путешествие – это то, что нарушает план поездки, и первое, что я встречаю на пути, который должен привести меня к двум искомым домам. Это третий дом, неожиданный. Писатель-путешественник знает, что отступления от повествования придумали путешественники. В доме номер четыре по улице Траверса Кроче в 1938 году жила Маргерит Юрсенар, как сообщает табличка синими буквами на белом фоне. Она написала, что всякий остров – это микрокосмос, вселенная в миниатюре.

В соседнем доме разместился магазин продуктов из Украины, Польши, Румынии, России, Болгарии и Молдавии. Капри в прошлом был прибежищем всего аномального, всего отклоняющегося от нормы. Утонченные подруги-лесбиянки, интеллектуалы и художники межвоенного времени появляются, например, в «Необыкновенных женщинах» (1928), написанных мужем одной из них, Комптоном Маккензи (его супруга Фейт закрутила роман с пианисткой Ренатой Боргатти). Курильщики опиума и любители других излишеств с Жаком д’Адельсверд-Ферзеном во главе изображены Роже Пейрефиттом в «Изгнании на Капри» (1959).

Обособленный и многоязычный, как Танжер, так же существующий вне закона, убежище, оазис, ад – остров имеет неизменное преимущество быть окруженным синевой. Общества порождают нормы, которые безжалостно преследуют любые отклонения. Но пока их окончательно не загнали в угол, все отклоняющиеся, особенные, мятежные, предающиеся порокам и неклассифицируемые стремятся воспользоваться моментом.

Юрсенар написала на Капри свой роман «Последняя милость» в 1938 году, но годом раньше была здесь с американкой Грейс Фрик в свадебном путешествии по Италии, подробности которого мы узнаем в 2037 году, когда можно будет прочитать их переписку (они и не представляли себе, что мы будем готовы к этому на несколько десятилетий раньше). Кстати, Маргерит Юрсенар – это псевдоним Маргерит Крейанкур. Литература чем-то похожа на бал-маскарад, как и путешествие.

Писатель-путешественник знает, что он есть тело, движущееся под всё более жгучим солнцем, и, поскольку шляпа забыта в неаполитанском отеле, он просит солнцезащитный крем у двух американских туристок, которые идут по той же улице, крепко держась за руки. С лоснящимся от крема черепом я оставляю позади улицу Сопрамонте и двигаюсь по улице Матермания, которая вскоре превращается в череду смотровых площадок за каждым поворотом, а затем – в точку обзора «Природной арки», этой каменной рамы для синего-синего полотна, а потом – в лестницу между соснами с крепко слаженными ступенями, как всё на этом острове, удобном для жизни, но головокружительном.

И в какой-то момент, хоть и без шляпы, я становлюсь одним из тех двух мужчин в шляпах, которые в фильме спускаются здесь. Каждый мой шаг – кадр, как будто не прошло пятидесяти лет, как будто кино движется со скоростью света. Вуаля, вот и допотопная красная субмарина: Casa come me.

Малапарте влюбился в Капри в 1936 году в тридцать восемь лет, когда в его литературном портфолио уже были роман «Содом и Гоморра», эссе «Ум Ленина» и «Техника государственного переворота», а в жизни – опыт на фронте, в журналистике, дипломатии и заговорах. Он купил у какого-то рыбака далеко выступающий в море мыс Мазулло и вознамерился возвести там автопортрет в форме жилища.

Если архитектурная норма Капри была такой, какой ее установил писатель, инженер и мэр Эдвин Черио, организатор конгресса по «Соглашению о ландшафте» 1922 года, где была утверждена единая стилистическая концепция (средиземноморская белизна и простота), которая должна была доминировать на острове, то аномальное или мятежное отклонение от нее – это селфи в кривом зеркале, этот красный и прямолинейный футуристический манифест, этот Casa come me, дом, ради которого я приехал, потому что он – часть библиографии великого созидателя и потому что он появляется в фильме Годара – Вилла Малапарте, построенная между 1938 и 1942 годами формально архитектором Адальберто Либерой, а на самом деле порожденная фантазией ее единовластного хозяина.

С плоской крыши виллы, куда ведет гомеровская лестница, Малапарте бесчисленное число раз простирал взгляд, как капитан на носу корабля, и всегда видел один и тот же эпический пейзаж, но в тысячах вариаций, потому что он не верил в историю, и в этих скалах, на этих островах и берегах могли сосуществовать христианский и дохристианский миры, извержение Везувия и блеск Помпей, Вергилий, Леопарди и Плиний Старший, прикованная к утесу, плачущая Андромеда, убивающий чудовище Персей, сирены.

На этой невероятной крыше бывали писатели-фашисты и писатели-коммунисты, итальянские и американские актрисы, военные, консулы и шпионы со всей Европы, любовницы. За столом у Малапарте помещались не больше восьми человек, столько же гостей могли остаться в доме: на острове был еще один остров в форме дома, на который я смотрю с того самого места, что и камера Годара.

На этой крыше чаще всего бывал сам Малапарте, один со своим псом и одинокий, как пес. Это мы видим на сохранившихся фотографиях: со скрещенными на груди руками, рукой в перчатке, указывающей в небо, верхом на гоночном велосипеде, готовясь к велопробегу от Нью-Йорка до Сан-Франциско в 1955 году, и со своими собаками – на руках, на коленях, лаская их: вислоухих, черных и белых. Я снова нажимаю play в своей голове, и Бриджит Бардо снова загорает обнаженной на этой самой крыше, которую я вижу вдалеке, – она лежит на животе, альбом с черно-белыми фотографиями едва прикрывает ягодицы.

А под этой легендарной крышей, стоя перед большим окном гостиной спустя больше двадцати лет после своей смерти, Малапарте – благодаря возможностям кнопки play – повторяет сказанное в «Шкуре», но на этот раз в обличье и голосом Марчелло Мастроянни, который сыграл его в киноадаптации 1981 года: «Он спросил меня, купил ли я дом уже готовым или спроектировал и построил его сам. Я ответил, что купил дом готовым, и это было неправдой. Затем, указав широким жестом на отвесную стену горы Матроманиа, на гигантские скалы Фаральони, полуостров Сорренто, острова Сирены, голубеющие вдали пляжи Амальфи и сверкающее золотом далекое побережье Песто, я сказал: „Зато я спроектировал пейзаж“»[30].

Я довольствуюсь тем, что повторяю – без шляпы – траекторию годаровского кадра и взбираюсь на придорожную скалу, потому что это всё, на что я могу рассчитывать: если верить людям, которых я расспрашивал в Неаполе, и изученным сайтам, дом нельзя посетить. Поэтому я столько раз пересмотрел сцены из «Презрения» и «Шкуры», видео с YouTube и фотографии недоступных интерьеров этого дома. Абиссинских масок, финских ковров, картин и стола в кабинете уже нет. Портрет Кампильи, великолепный камин, большой барельеф Перикла Фаццини и главное – пейзажи в оконных рамах – остались.

Те, кто гостил в доме, говорят, что Малапарте вел спартанский образ жизни, не был привязан к вещам. Больше всего любил смотреть на величественные море и берег – в солнечные дни и в плохую погоду. Еще он писал, читал, ел, занимался сексом и смотрел телевизор. Всё это он делал – вспомним мимоходом под конец абзаца – в обнимку с собакой и переполняясь волнами, которые в шторм заливали нижний этаж и оставляли клоки белой шипучей пены на блестящей красной крыше этой каменной субмарины в момент погружения для ведения разведки.

Я уже сорок минут смотрю и фотографирую в полном одиночестве (мимо прошла только пара американцев, и они спросили меня, что это за дом, такой weird, я объяснил, они: wow, very interesting, thank you, bye), когда вдруг появляются две точки, может, три.

Да, три точки, которые выходят из дома и спускаются по ведущей к причалу каменной лестнице. Это могла бы быть голливудская парочка, я не вижу лиц, но их походка полна гламура, она в широкополой белой шляпе, он в белой панаме, она в белом платье, он в черных шортах и небесно-голубой рубашке, она с пляжной сумкой, он с чемоданчиком на колесиках. Кто-то провожает их до ожидающего катера, у провожающего в каждой руке по чемодану, которые он вручает капитану, или рыбаку, или таксисту. Пара поднимается на борт, прощается. Третий машет рукой. И вдруг я вижу собаку у его ног, собачонку, она провожает отъезжающих лаем, которого я не слышу, но представляю.

Катер отходит, остается только пенистый след. Третий и собачка снова поднимаются по лестнице.

Кто бы это мог быть? Шаги перестают быть кадрами и становятся тем, чем они были всегда, – пульсом. Я начинаю удаляться, ракурс и дом остаются позади.

Взглянув на экран айфона, я убеждаюсь, что сделал идеальное селфи на фоне селфи. И иду дальше.

II. У подножия вулкана

Капри и Везувий – два географических и символических тотема, к которым Курцио Малапарте чаще всего обращается в «Шкуре». Это не только места, где что-то происходит, оба топонима постоянно упоминаются вне связи с происходящим. Рассказчик бродит по городу или берегу моря, говорит об острове и о вулкане, как будто они – две грани его Бермудского треугольника, третья – Неаполь.

Искаженная, безжалостная и саркастическая картина американской оккупации юга Италии с самим писателем в качестве связующей нити и посредника между местными жителями и войсками союзников: очень возможно, что «Шкура» – великий неаполитанский роман. Неаполитанцы, разумеется, восприняли его иначе. Долгое время автор был персоной нон грата. Бенедетто Кроче публично раскаялся в том, что горячо его поддерживал. Ватикан включил «Шкуру» в Индекс запрещенных книг.

С острова Липари, где Малапарте был в ссылке и научился лаять, виден остров Вулькано. Вулканы и острова были его судьбой. Из моего отеля «Уна Наполи», окруженного рынком, который появляется на рассвете и исчезает после обеда – хриплые крики продавцов, резкий запах рыбы, – видны железнодорожная станция окружной дороги вокруг Везувия и сам Везувий, спящий с 1944 года, когда произошло последнее из его двадцати смертоносных извержений. Сейчас более трех миллионов человек живут в опасной зоне у его подножия.

В I веке, когда он проснулся впервые, в латинском языке не существовало слова «вулкан». Для римлян Везувий был просто зеленой горой, поэтому, когда из его вершины повалил дым, Плиний Старший захотел приблизиться к нему, чтобы посмотреть на странное явление. Дальше – лава и тишина. Те, кто в 79 году погибли, погребенные под застывшей лавой, пылающей землей и вулканическим пеплом, не поняли причины своей смерти. Путешествие тоже не имеет смысла, если не находит нужных слов.

У писателя-путешественника должен быть свой человек в каждом порту. Изнемогая от густой жары, я позвонил своему человеку в Неаполе, и он сказал: «Бросай всё и приезжай». Раймондо встретил меня с лицом свежевыбритым, хоть и сморщенным. Голубая тенниска Lacoste, руки в карманах и ироничный взгляд человека, который всё знает. Он раздобыл то, что я просил, меньше чем за сутки. Осторожно и нежно, как контрабандист – драгоценный груз, Раймондо вытащил из-под прилавка книгу: «Пришлось ехать за ней к Серджио Аттаназио, больше достать было негде».

Я дал ему взамен то, что он просил, наскоро попрощался и отправился по следам другого путешественника, Джакомо Леопарди, потому что, когда пишешь путевые заметки, нужно идти по чьим-то следам. За много лет до того, как путешествия приведут поэта к смерти в этом городе, он пишет свое самое главное стихотворение о будущем, «Бесконечность», где говорит о горизонте как о границе между двумя безднами. Он был очень молод, когда его написал, еще нигде не бывал, но вся последующая жизнь Леопарди станет похожа на гонку с препятствиями: забег на сто метров с барьерами и после каждого прыжка – иной горизонт.

Я зашел в Вергилиев парк, оставив по левую руку железнодорожную станцию Марджеллина, и, сопровождаемый фонарями другой эпохи, тенью кипарисов, запахом сосен и птичьими трелями, начал подниматься по петляющей дорожке к мраморному надгробию, под которым похоронен великий романтический поэт.

Камера наблюдения зафиксировала мое появление. А огнетушитель рядом с мемориальной доской напомнил мне, что это надгробие абсурдно – поэт умер в разгар эпидемии холеры, его останки потерялись навсегда в какой-нибудь общей могиле, его стихи – это единственные фрагменты леопардианской ДНК, которые нам остались.

Я продолжил подъем, и тут же меня окатило волной холодного воздуха из заброшенного туннеля, продырявившего холм насквозь. На входе, напоминавшем портал собора, тоже висел огнетушитель, хлопала крыльями и ворковала дюжина голубей, свивших гнезда в пустотах этого инженерного шедевра времен Римской империи, грандиозного туннеля, который проходит сквозь холм Позиллипо: семьсот метров в длину, пять в высоту и четыре с половиной в ширину – пасть мифического волка.

Предания, как это часто бывает, лгут: Вергилий не отдавал приказа о постройке этого туннеля, он был делом рук Луция Кокцея Авкта и прослужил много веков благодаря ремонтным работам, предпринятым такими высокопоставленными лицами, как Альфонсо V Великодушным и Жозефом Бонапартом. С конца XIX века он ожидает прихода правителя, который окажется на высоте своих предшественников. Голуби ворковали и носились туда-сюда, как мятущиеся души. А огнетушитель напоминал, что власти исполняют свои обязанности очень формально и без должного рвения (скоро исполнится две тысячи лет с распада империи).

В недра холма углублялся, хоть и не так глубоко, более скромный и душный грот, где, по преданию, если оно не обманывает, похоронен Вергилий. Грот был закрыт на ремонт. Леса покрыты ржавчиной. На решетке паутина. Голубиный помет на объявлении о закрытии, возможно, принадлежал особи, чей трупик виднелся в монументальной и негостеприимной темноте грота.

Три камеры вели наблюдение: одна – за Вергилиевой криптой, другая – за входом в туннель и третья – за дорожкой, по которой я поднялся. Я подумал, не соединены ли между собой эти камеры и экраны, куда они транслируют изображение и не смотрит ли кто-нибудь, как я делаю записи в тетради, которые потом, если повезет, превратятся в этот текст.

Я вернулся назад и, прежде чем выйти из парка, заглянул в домик охранников. На экране чередовались статичные черно-белые изображения монументов: мраморное надгробие, древний туннель, загаженный грот. Худой служащий в форме на другом экране смотрел сериал. Его упитанный напарник в мобильном листал свой профиль на Facebook.

Хозяева книжных – свои люди и Вергилии. Без местных Цицеронов, которые рассказывают тебе то, чего нет в Википедии, путевые заметки не имеют смысла. Я вернулся в «Dante & Descartes. Потерянные и найденные книги», мою Итаку среди неаполитанских книжных, чтобы вместе с Раймондо отправиться есть треску. Он достал еще одну книгу, которая понадобится мне для поездки на Капри в поисках двух домов, двух писателей, одного очерка.

Он мне ее подарил вместе с «Наполиде» Эрри Де Лука (одна из книг моего друга-писателя, которую издал сам Ди Майо). В его другом романе, «За день до счастья», фигурирует, между прочим, хозяин книжного, дон Раймондо. «Он больше здесь не живет, правда?» – спросил я, и Раймондо ответил: «Он давно уехал, но часто приезжает, иногда останавливается у меня, недавно читал лекцию в Скампии, районе, который в сериале „Гоморра“ показан как наркоманский, а на самом деле там полно культурных институций, особенно связанных с музыкой, и живет очень много молодежи, вовсе не стремящейся в каморристы».

Роберто Савиано устраивал в Dante & Decartes презентацию своей первой книги «Гоморра», хроники неаполитанской мафии каморры, которая, прежде чем превратиться в бестселлер, фильм, театральную постановку и телесериал, стала его смертным приговором. Он скрывается в США. Леопарди преследовали католические фанатики, которым не нравилась его антидогматическая философия. У Матильды Серао тоже были проблемы из-за описаний городской жизни без прикрас в «Чреве Неаполя», а полемика после выхода «Море не омывает Неаполь» Анны-Марии Ортезе длилась несколько десятилетий. Этот город вызывает восхищение, нежность и даже чувство сопричастности, но кажется, что нельзя писать о Неаполе, не имея в руках хотя бы скальпеля. Ну или перфоратора.

«С Роберто мы иногда разговариваем, – сказал Раймондо по пути в ресторан и спросил: – Ничего, если мы по пути завернем в одно местечко?» «Разве в путешествиях может быть иначе?» – подумал я, и мы свернули с улицы Меццоканноне в переулки старого города.

«На этом углу, – продолжил мой Вергилий через несколько минут, указывая на дом номер двадцать два по улице Доннальбина, – я в 1984 году открыл первый книжный. И успех был хоть и не громкий, но немедленный. Мне повезло». Указательным и средним пальцами обеих рук он делает воздушные кавычки, произнося слово «повезло», и обещает, что причину своего везения откроет мне позже.

Мы проходим еще несколько сот метров по мощеной улице между монументальными, но облезлыми фасадами – как же пахли под солнцем эти мусорные кучи! – и останавливаемся у Пендино-ди-Санта-Барбара. Это ступенчатая улочка с арками на входе и выходе, где стены домов иллюстрируют историю Неаполя: от «античных» камней, которые средневековые строители собирали на развалинах Партенопы, древнегреческого поселения с именем сирены, до миниатюрных христианских часовенок, подсвеченных флуоресцентными лампочками, и граффити.

«Именно здесь Малапарте придумал самый красноречивый и экстравагантный из гиперреалистических образов „Шкуры“, на этой лестнице предлагает свои услуги целая „армия“ проституток-карлиц», – сообщил мне мой Цицерон. С выражением всезнающего домового на лице, руки в боки, Раймондо рассказал, что рождение этого образа опиралось на исторический факт – на этой узенькой улочке, в которую никогда не проникает ни один луч солнца, действительно жили карлицы, карлицы по вине не генетики, а рахита и нищеты.

Несложно было представить себе в духоте полдня, на фоне грязных стен, этих женщин, которых нужда заставляла открывать взгляду чернокожих солдат «темный лобок между розовым блеском голой плоти» с криками: «Five dollars! Five dollars!» Как только солдаты проходили, женщины сдвигали бедра. Самая безобидная сцена в «Шкуре» – это где один папаша зарабатывает тем, что показывает распахнутую вагину своей дочери-девственницы, а на аристократическом ужине подают рыбу, похожую то ли на сирену, то ли на мертвую девочку.

Современная литература постоянно стремится развивать версии изначального мифа: сперва Капри был пристанищем сирен, и море выбросило на неаполитанский берег тело Партенопы после фатальной встречи с Улиссом. Но мифология сама же постепенно размывает или забывает то, что было вначале, – у гомеровских сирен лицо и верхняя часть туловища были женскими, но нижняя – птичьей, а не рыбьей. Диснеевская версия берет на вооружение средневековую традицию, которая превратила сирен в сексапильных существ.

Но настоящие сирены были крикливыми и ужасными чудовищами. Сам Норман Дуглас, автор «Земли сирен», был изгнан из Италии за педерастию (хотя ему удалось потом вернуться на Капри, чтобы покончить с собой). Что уж говорить о чудовищности Малапарте?

«У нас существует давняя традиция издания миниатюрных книг», – сообщил мне Раймондо, пока мы уписывали карпаччо из трески. В Неаполе их начали печатать с того самого момента, как здесь, благодаря «кочевому» книгопечатнику немцу Маттиа Мораво, появилась первая типография. «И до сих пор печатают, – мой собеседник достает из сумки несколько изданных им миниатюрных книг, добавляя: – Но современная традиция ведется с еженедельных публикаций „Лилипутской библиотеки“, начатых в 1892 году Луиджи Кьюрацци. Именно он превратил миниатюрные издания в неаполитанскую „изюминку“».

Дон Раймондо – живая память книжного искусства в этом городе-тексте и городе-контексте. Много лет он грозится собрать в бесконечную книгу все свои статьи об издателях, типографах, библиотекарях и книготорговцах Неаполя: «Когда на экраны вышел „Почтальон“, все пиратские типографии штамповали роман Антонио Скарметы, – сообщает он, заказывая бабу на десерт. – Но только подписан он был именем не автора, а Массимо Троизи, исполнителя главной роли, который только что умер. Не припомню лучшего примера изощренного неаполитанского плутовства».

Тот вечер и утро следующего дня я помню как одну очень долгую прогулку с перерывами, чтобы зайти в кафе, где я доставал из рюкзака книги и искал новые факты для их проверки в реальности, или в книжные магазины, разыскивая неизвестные мне тексты о сиренах, Везувии, Леопарди, Малапарте, собаках острова Капри, собаках Неаполя (остановка в отеле была условной, потому что во сне я продолжал ходить). Хотя я бродил один, я ни на минуту не прерывал мысленного разговора с моим Цицероном, чей хриплый и проникновенный голос ассоциируется у меня с голосом города или, как минимум, с его саундтреком.

«Я не нашел и следа Леопарди на его вычурной могиле, – рассказал я Раймондо на следующий день, пока мы обедали пастой с фасолью в другом ресторанчике недалеко от его книжного. – Но я нашел их в доме, где он умер, и в доме, где он жил в квартале Монтекальварио, на улице Нуова-Санта-Мария-Оньи-Бене». Я показал ему на экране телефона фотографию мемориальной доски: «В двух квартирах этого дома жил Джакомо Леопарди с декабря 1833 года по май 1835 года».

И я поведал ему, что вход выглядит очень благородно, с большой железной решеткой и великолепным фонарем наверху, но само здание наводит страх, потому что старинная каменная кладка пестрит лоскутами потрескавшегося цемента, а классическая архитектура соседствует с пластиковыми стоками и развешанным бельем, и девочка шести-семи лет смеется всякий раз, как мать отвешивает ей увесистую затрещину.

В надежде, что южный воздух содержит нечто, что вылечит его отек легких, Леопарди с октября 1833 по июнь 1837 года жил в Неаполе по нескольким адресам. Пьетро Читати в биографии поэта так пишет о его жизни в те годы, которые проходили в беседах, посещении букинистов и отправлении неаполитанского культа кофе и морепродуктов: «Это было новое наслаждение, которого он не испытывал ни в Болонье, ни в Пизе, ни во Флоренции: бродить, смешиваясь в толпой, превращаясь, как все вокруг, в тело, цвет, звук, мороженое, морского ежа».

У Леопарди был горб. Дети с любопытством и опаской подходили потрогать его, чтобы «отщипнуть» чуть-чуть удачи. «Ты мне так и не рассказал историю про удачу твоего первого книжного», – говорю я Раймондо. «Точно, пойдем выпьем эспрессо, и я тебе ее подарю», – отвечает он. За барной стойкой он рассказал о старике, который каждый день на несколько минут останавливался перед витриной только что открывшегося Dante & Decartes и завороженно смотрел внутрь.

Молодой хозяин книжного постепенно понял, что старик смотрит не на книги, а на что-то другое – может, на стены, на пол, на потолок, – словно выискивает нечто в этом пространстве, которое занимали теперь тома Итало Кальвино, Наталии Гинзбург, Бенедетто Кроче, Данте Алигьери. На что же, черт побери, он всё время смотрел? Однажды Раймондо решил пригласить его на кофе, и мужчина поведал, что в 1945 году в этом месте был бордель: «Он рассказывал, что там предлагали свои прелести венецианки, миланки, сицилийки, но ему особенно запомнилась одна девица из Болоньи, которая его, вероятно, сильно впечатлила».

Армейские одеяла служили перегородками между «комнатами». Раймондо спросил его о лестнице на Санта-Барбара-дель-Пендино, и старик ответил, что помнит проституток, которые, прислонившись к стене, предлагали свои услуги, но они не были карлицами, хотя существовало другое заведение с маленькими женщинами. Напоследок он сказал – Раймондо очень повезло, что он открыл магазин на месте бывшего борделя, ведь в Неаполе верят, будто проститутки приносят удачу.

Мы с Раймондо обнялись на прощанье на площади Джезу-Нуово, где его сын Джанкарло открыл филиал Dante & Decartes. И на пароме, который вез меня на Капри следующим утром, я начал читать книгу, за которой мой Вергилий ходил к ее автору, Серджио Аттаназио: «Курцио Малапарте Casa como me, мыс Мазулло, тел. 160, Капри». И другую – «Неруда на Капри. Сон одного острова» Терезы Чирилло.

Переводя взгляд со страниц на волны и обратно, я подумал, что, возможно, мне тоже повезет и я смогу написать путевые заметки, которые по сути – парадокс, ведь путешествие – это движение, а письмо его останавливает, потому что путешествие всегда течет, и описание стремится к тому же, но удается ему это лишь изредка.

III. Море в миниатюре

До собак Малапарте самыми выдающимися животными этого острова были козы: млекопитающие акробаты и скалолазы, идеально подходящие для здешнего ландшафта. Может, это их разглядели на берегу первые моряки, перепутав с сиренами? Может, есть странная притягательность в их блеянии, в их диких песнях, искаженных ветром?

В написанном на Капри эссе «Среди руин» британский писатель, мифоман, путешественник и самовлюбленный тип Брюс Чатвин вспоминает, что на «острове коз» построили себе дома – каждый на краю своей скалы – «три самовлюбленных типа»: Аксель Мунте, барон Жак д’Адельсверд-Ферзен и Курцио Малапарте. Описывая пейзажи, обжитые этими тремя персонажами в своей блестящей хронике (которую можно читать как автопортрет в кривом зеркале, учитывая его интерес к необычным, раздутым эго), Чатвин упоминает книгу Малапарте «Donna come me» (1940) – «сборник автобиографических фантазий под заголовками в духе „Женщина, похожая на меня“ или „Пес, похожий на меня“». Дом-селфи, несомненно, был еще одной его фантазией, но со значением завещания или саркофага. Недаром Малапарте написал о Муссолини: «Мусс, великий обожаемый глупец, труп, похожий на меня»[31].

Casa come me остается позади, но вокруг по-прежнему ущелья и сосны, тянущиеся вдоль коварной улицы Трагара, которая местами низвергается в бездну, но никогда не теряет своих городских манер и элегантности, – в конце концов, она проложена рядом с очень дорогими частными особняками в одном из мировых центров элитного туризма. Взглянув сверху на бывший порт Трагара, этот крошечный пляж с шезлонгами и зонтиками, защищенный огромными изъеденными морем утесами – старыми богами в коме, – которые на карте обозначены как Faraglioni[32], я выхожу к еще одному знаменитому на Капри зданию – отелю «Пунта Трагара». С 1973 года он предлагает исключительные виды, которыми следует наслаждаться, сидя на террасе или лежа в бассейне с мартини в одной руке и устрицей в другой. Но до того на протяжении полувека это была частная вилла, где во времена «Шкуры» гостили генералы Дуайт Эйзенхауэр и Марк Кларк, а также премьер-министр Уинстон Черчилль.

Пройдя еще триста метров, уже на входе в город, который я покинул почти три часа назад, останавливаюсь у дома номер четырнадцать, чтобы разглядеть скромную виллу «Казетта ди Артуро», где провел несколько месяцев Пабло Неруда. Никакая табличка на фасаде не напоминает об этом, чтобы не привлекать лишних туристов, но писатель-путешественник знает – его обязанность увидеть то, что не увидели другие, поэтому, не получив ответа на звонок, я, как каприйская коза, залезаю по решетке забора, чтобы заглянуть внутрь.

Я вижу лестницу, которая спускается по склону, и в тени большого каменного дуба двор и дом, где Эдвин Черио, патриарх самой могущественной семьи на острове, предложил пожить поэту и его новой подруге Матильде Уррутиа. Приглашение пришлось как нельзя кстати. Идет 1952 год, и под давлением чилийской диктатуры Министерство внутренних дел Италии издает приказ о немедленной депортации Неруды. Вмешавшаяся группа интеллектуалов добивается отмены приказа. И тут – телеграмма, приглашение провести зиму и весну на Капри. Вместо того, чтобы поехать с женой Делией дель Карриль, он едет с любовницей. Раньше бы сказали – «со своей музой»: благодаря ей он написал несколько выдающихся стихотворений в сборниках «Виноградники и ветры» и «Стихи капитана» («и тогда в глубине тебя, в глубине меня / мы открыли, что были слепы / внутри колодца, в котором пылал наш мрак»[33]) и по ее вине опубликовал другие, за которые немного стыдно («а потом в меду океана плывет статуей на носу корабля / обнаженная, обвитая пьянящим циклоном мужским»).

Неруда вел на Капри скромную жизнь в скромном доме, который ему не принадлежал. Жизнь под вино, оливки и простые оды. Хотя политически и художественно они с Малапарте антагонисты, я понимаю сейчас, что внутри Вилла Малапарте, как это видно по фотографиям и в эпизодах «Шкуры» и «Презрения», очень похожа на дома Неруды с видом на море: в Вальпараисо и особенно в Исла-Негра. Путевой очерк стремится к аристотелевскому единству (действия, пространства и времени), поэтому я не стану отвлекаться на длинное отступление о том путешествии, которое из башни в Сантьяго-де-Чили привело меня в три дома Неруды, в эти три музея сумасбродного коллекционера и три архитектурные поэмы. Но все три я прекрасно представляю на Капри, например, на мысе Массулло.

Заглянув украдкой в гнездо супружеской неверности Неруды, я еще долго бродил по острову, читал и писал за обедом в ресторане рядом с домом Юрсенар. Посетил музей Каприйского центра Иньяацио Черио (особенно запомнились скелеты коз). Вернулся в Неаполь, а потом домой. И снова я читал Малапарте и о Малапарте, собак Капри и о собаках Капри. И смотрел фильмы и в экраны – никогда не знаешь, где начинаются и заканчиваются путевые заметки.

В «Дневнике чужака в Париже» Малапарте рассказывает, что был слабым, болезненным ребенком, жившим во власти воображения. Отцовский дом находился на улице Маньолфи в Прато, городке, где он вырос: «В два года я вытащил кирпич из пола в моей комнате и, увидев, что под ним песок, решил, что это морской песок. Я часами лежал, прижав ухо к этому песку, чтобы услышать море, голос моря». Отец подарил ему раковину, и он построил собственное море в своей детской со странными игрушками. Он всю жизнь воображал острова, а когда опомнился, сам уже был окруженным пустынями вулканом.

«Презрение» – это mise en abîme, кино о кино. Фоном оно повествует о том, как Фриц Ланг, который играет самого себя, снимает в Чинечитта и на Капри версию «Одиссеи» Гомера. Между планами греческих статуй трагедию Пенелопы и Улисса воплощают героиня Бриджит Бардо, блондинка или брюнетка в зависимости от момента фильма, и ее партнер, Мишель Пикколи, драматург, получивший заказ переписать сценарий, который не удовлетворяет финансирующего съемки высокомерного американского продюсера. Вилла Малапарте в этой истории – вместилище всего его высокомерия. А в истории внутри истории, на съемках, которые проходят на крыше, кино и любовь приносятся в жертву древним богам, потому что лестница дома ведет к огромному алтарю, продолжающемуся голубым горизонтом.

Альберто Моравиа, который работал у Малапарте в La Stampa, до войны жил на Капри со своей супругой Эльзой Моранте и развелся с ней, пока писал «Презрение». Когда Годар готовил и осуществлял киноадаптацию этого романа, у него случился эмоциональный кризис, приведший к разводу с актрисой Анной Кариной, и идеологический, сделавший его маоистом. В те же годы вызревала последняя воля Малапарте, скончавшегося в 1957 году, в которой он завещал свой дом Китайской Народной Республике, потому что после фашизма и перед смертью успел стать поклонником Сталина, Мао Цзэдуна и во время стадвадцатидневной агонии попросить папу Пия XII навестить его на смертном одре. В больнице Малапарте получил послание от мэра Капри со словами примирения, хотя сам предпочел бы, чтобы прощальное письмо подписали его собаки.

Через несколько недель после возвращения я дочитал подробнейшую биографию Маурицио Серры «Малапарте. Жизни и легенды». В эпилоге он говорит, что во время своего визита на виллу в июне 2010 года познакомился с собачкой Луной, «еще пугливой из-за плохого обращения до прибытия сюда, которая с опаской принимает наши ласки и предпочитает рыть землю на газоне, где Малапарте устроил собачье кладбище». Он упоминает также Алессию и Николо Розитани Зукертов, которые управляют домом. Я безрезультатно ищу в сети их имейлы или профили в Facebook. Кого еще упоминает Серра? Пианистку, финна, мексиканку. Ищу ее в Messenger. Нахожу. Это преподавательница Майя Сегарра Лагунес. Пишу ей. Она отвечает.

Отвечает, что предпочитает не высказывать своего мнения о доме. Я говорю, что мне нужны не мнения, а факты. Через два дня она делится со мной своим имейлом и говорит, что владелица виллы Алессия Розитани и она сама ответят на мои вопросы по почте. Я жду их ответов месяц, но это того стоит.

«С первого момента мое отношение к этому дому было проникнуто глубоким уважением и восхищением. Но одновременно неукротимым желанием узнать и понять его во всех деталях, во всех проявлениях, – пишет Сегарра Лагунес. – Моя цель в будущем продолжать исследовать его секреты, чтобы понять до конца, что стоит за каждым из его оригинальных и интригующих архитектурных решений, которые до сих пор не перестают удивлять мировое архитектурное сообщество».

Именно поэтому я долго расспрашиваю Алессию Розитани Зукерт, которая вместе со своим мужем (правнуком Малапарте, сыном Лучии Ронки) распоряжается авторскими правами и наследием писателя, потому что понимаю – никто лучше них не знает этот автобиографический дом. Она рассказывает, что, когда Малапарте завещал дом правительству Мао, он знал – между Китаем и Италией не было дипломатических отношений: «Это был провокационный жест, направленный на оживление диалога между Востоком и Западом, он всегда выступал за свободу слова и открытость. Casa come me тоже это выражает».

Сами себя они определяют как «традиционную семью с католическими ценностями», которая, включая сына Томмазо, занимается сохранением наследия Малапарте. Вилла – существенная часть этого наследия: «Она очень хрупкая и ежедневно подвергается разрушающему действию моря, соли и непогоды. За ней нужен постоянный уход, поэтому нам помогает команда замечательных людей, все они – дети или внуки работников Курцио, как, например, сын его мебельщика». Они никогда не получали государственных денег на ремонт и содержание дома: «Мы молоды и можем работать, чтобы оплачивать наши расходы, деньги государства должны идти на больницы и нуждающимся».

Хотя это частная резиденция, а сама семья живет во Флоренции, здесь часто принимают писателей, переводчиков и архитекторов. Постоянно там проживают только горничные и собаки. Я рассказываю, что девятого июня, прогуливаясь по окрестностям и кадрам Годара, издалека видел в доме людей. И собачку. «Возможно, это был мой сын или наш переводчик на голландский, Ян Ван дер Хаар, и Стефани Ла Порте, которые работали на вилле. А собака могла быть черным датским догом по кличке Агата, или нашим любимцем золотистым ретривером Фебе, или Луной, нашей бедной сиротой, которую мы часто отправляем распугивать чаек, чтобы они не портили крышу».

Я спрашиваю, не встречались ли Малапарте и Неруда на Капри: «Не знаю, уточню в архивах». Полтора часа ожидания я брожу по улице Трагара в Google Maps и ищу собственного цифрового призрака, пролетающего над Casa come me, и новый поворот, который позволит мне закончить эти поиски и заметки.

«Я проверила с 48-го по 55-й год и нашла только одну статью, но очень интригующую», – читаю я, свернув 3D-изображение острова. Статья вышла в чилийской газете La Nación 25 сентября 1953 года, в день, когда Малапарте посетил Неруду в его доме в Сантьяго. Он очень подробно его описывает и заключает: «Здесь царит волшебная атмосфера: каждый предмет мебели – идол или фетиш».

Разговор на французском начинается в прихожей, продолжается в гостиной и в библиотеке, заканчивается в саду. Итальянского писателя приводит в восторг коллекция морских раковин в библиотеке: «Нет ничего, что давало бы лучшее представление о море, чем раковины. О море как об архитектуре, как о географии, как о родине», – пишет он и добавляет, что Неруда называет каждую ракушку по имени. Одна с Явы, другая из Мексики, эта с Цейлона, та из Вальпараисо: «С Капри, с Кубы, из пустыни Атакамы: все моря и все океаны мира в этих раковинах».

В этих домах в миниатюре.

В защиту книжных[34]

«Каждый раз, когда закрывается бар, навсегда теряются сто песен», – так начинался известный ролик кампании «Благословенные бары», которую Coca-Cola запустила в 2014 году в Испании. Сюжет взывал к эмоциям, которые связывают нас с этими заведениями, и задумывался как «вирусный». В тот год, впервые с начала экономического кризиса, открылось больше баров, чем закрылось. Почему такой же инициативы не последовало от издательств Planeta, RBA или Penguin Random House? Почему книжная индустрия не выступила в защиту книжных магазинов, «мест силы» для читателей? Испанский Amazon, который в октябре начал торговать продуктами питания, по-прежнему не публикует сведения об объемах своих продаж. В них, как я полагаю, кроется одна из причин, почему не была запущена кампания «Благословенные книжные».

Другие причины можно найти в «Стратегии блокбастера» Аниты Элберс. Согласно приводимой ей статистике, в эпоху интернета большим компаниям, производящим контент, по-прежнему выгоднее делать ставку на несколько мейнстримных продуктов, чем на много нишевых. Иными словами, выгоднее вложить миллион евро в один-единственный роман Карлоса Руиса Сафона, чем в пятьсот романов других авторов. Элберс, профессор Гарварда, анализирует разные кейсы – Леди Гаги или «Реал Мадрид», – чья «галактическая» модель была вдохновлена диснеевской. Она доказывает, что с точки зрения глобального рынка болельщики, которые приходят на стадион «Сантьяго Бернабеу», незаменимые участники этой модели – без них контент, который производит клуб, сильно потерял бы в привлекательности и рентабельности. Можно сказать, что нечто подобное происходит с большинством книг крупных издательств: на них не заработаешь денег, но они обеспечивают постоянное присутствие в книжных магазинах, онлайн-площадках и в СМИ. Для Coca-Cola каждая бутылка или банка имеет одинаковую ценность. Для больших издательств существует две категории книг: статисты (имя им – легион) и избранная кучка «звездных» актеров и актрис.

Из сорока шести продуктов, которые анонсируются на главной странице Amazon, только шесть – книги. Правда, они стоят на первом, самом видном месте. Парадоксальным образом во времена, когда книжные магазины не пользуются массовым спросом, самый могущественный в мире виртуальный супермаркет заботится о литературном престиже. Мало того, он открывает реальный книжный магазин, и этот факт немедленно становится мировой новостью, которая заставляет нас забыть, что Amazon торгует также миксерами, телевизорами и замороженной едой. И что Internet Bookshop Italia, который существует на онлайн-рынке уже почти двадцать лет, открыл в 2012 году сеть книжных по всей стране, в частности, такой знаменитый, как на улице Национале в Риме. Но СМИ без устали трубят о расширении Amazon и вымирании книжных магазинов.

Однако старые добрые книжники никогда не вымрут. Нет числа тем, кто принимает эстафету. Нужно отдать должное этим людям, которые всегда оставались в тени, в то время как автор, издатель и агент становились всё более заметными, даже культовыми фигурами. В памяти книготорговцев сохраняется наследие, которое почти никогда не присутствует на полках их магазинов или сайтах. Мы привыкли к тому, что рестораны чествуют своих знаменитых клиентов, развешивая их фотографии на стенах. Почему этого не делают знаковые книжные? Культурный центр «Дом Америки» в Каталонии и Чави Айун недавно придумали два литературных маршрута по Барселоне, связанных с латиноамериканскими писателями, в которые включены их домашние адреса и адреса их издательств, а также ресторанов и книжных, которые они посещали. Нельзя недооценивать это нематериальное наследие, которое в свое время было вполне материально. Как и экономический потенциал культурного туризма. Очень много читателей из числа самих горожан хотят знать, где покупал книги Роберто Боланьо или где это и по сей день делают Кристина Пери Росси, Энрике Вила-Матас и Хорхе Эрральде.

Книжные сети не смогут состязаться с Amazon. В США уже сейчас очевидно, что только независимые магазины, давно существующие в том или ином районе, способны выдержать такую конкуренцию. В качестве культурных центров, с которыми у людей есть эмоциональная связь, и центров розничной продажи книг для тех, кто по-прежнему предпочитает покупать их вживую. Детские книги, нон-фикшн в твердом переплете и издания по искусству – из тех, что мы предпочитаем выбирать лично. Подарочная упаковка, посвящение или чашка кофе – всё это части ритуала, который мы продолжаем связывать с книжной культурой.

Пока маленькие авторские книжные будут выживать, на противоположном полюсе в какой-то момент сойдутся большие данные и иммерсивное повествование. Наши потребительские аккаунты питаются информацией, которой мы разбрасываемся направо и налево, в то время как индустрия видеоигр сливается с виртуальной реальностью. Технологии создадут мираж нашей идеальной библиотеки, вскормленный сведениями о прочитанных нами книгах и нашими комментариями и лайками в соцсетях. И среди полок этой библиотеки будет довольно расхаживать наш аватар, большой любитель литературы. Персональная библиотека, где каждое издание, которое можно потрогать и полистать благодаря виртуальной реальности, будет иметь достоинство, которым не может похвалиться ни один реальный книжный: абсолютно все ее книги будут нам интересны. Вполне логично предположить, что такое будущее – за Amazon, в конце концов, это самая подходящая компания с экономической и концептуальной точек зрения. Но Борхес нас уже предупреждал, что тот, кто овладеет памятью Шекспира, немедленно ее возненавидит[35]. Как только в нашем идеальном книжном появится доступ к социальным сетям, все пользователи, чтобы взаимодействовать, должны будут покинуть свое личное пространство и войти в общее. В книжный магазин, состоящий из терабайтов вместо бумажных книг. Но и от него мы устанем и захотим вернуться к реальным пространствам и понятным горизонтам, объемам, трем измерениям: к тому, что дают нам наши благословенные книжные.

Букинистические магазины против современных книжных

Беседа с Луиджи Амарой[36]

Хорхе Каррион: Не имею ни малейшего понятия, почему с годами я стал больше любить книжные магазины с новыми книгами. На самом деле я вырос на окраине небольшого города, там не было книжных. Но были газетные ларьки, магазинчики с канцтоварами, один табачный киоск: помню, как меня восхищали новые журналы, научно-популярные или посвященные видеоиграм, новые комиксы Marvel. Однажды я стал захаживать в большой книжный магазин в центре города и в букинистический, расположенный ближе к моему дому, в квартале, который назывался «город-сад».

Получается, что новые книги (книжный назывался Robafaves, сейчас он закрыт) продавались на торговой улице по пути к единственной публичной библиотеке, которая тогда работала в городе (Матаро), тогда как букинистический магазин располагался на достаточно отдаленной жилой улице (Roges Llibres, сейчас они работают только онлайн, а еще сотрудничают с одной некоммерческой организацией – она вывезла у меня прямо из дома тысячу книг, от которых мне нужно было избавиться, когда родился сын).

Сейчас я смотрю на два этих полюса, как на две чаши весов. Повторюсь, я не имею ни малейшего понятия, почему мне больше нравился Robafaves. Возможно, из-за новинок, книжных презентаций или просто потому, что там были издания, которые в юности казались мне более интересными, – ролевые книги-игры.

Луиджи Амара: Несмотря на то, что меня завораживают самые разные книжные, я вынужден признать, что испытываю особую слабость к букинистическим. Кажется, там, как нигде, пульсирует неизбежность открытия. По правде говоря, в книжном магазине необязательно знать, что именно ты ищешь, и поэтому можно прогуляться вдоль полок, как будто оказавшись неожиданно для себя на свидании вслепую. Однако лучше сразу преодолеть барьеры справочников по самосовершенствованию и зигзагом пройтись между растущих на глазах стопок бестселлеров.

По словам Вирджинии Вулф, едва переступив порог старой книжной лавки, мы переполняемся предчувствием приключений: в отличие от более или менее прирученных томов в библиотеках или изданий, «отлично причесанных», согласно хорошо продуманному маркетинговому плану, в крупных сетевых магазинах, подержанная книга – скорее дикое создание без определенного места жительства. И хотя она может десятилетиями пылиться в углу, я бы сказал, что это странник и что нынешнее ее место на полке – всего лишь остановка на долгом пути, полном случайностей. Возможно, это то, что нравится мне больше всего, – вероятность встречи, внезапной, как электрический разряд: в конце прерывистой и прихотливой череды хозяев и перепродаж, восторга и пренебрежения книга, которая ждала меня, хотя я и не подозревал о ее существовании, вдруг оказывается в моих руках.

Х. К.: Забавно, что автор «Растрепанной истории о парике» использует выражение «отлично причесанный»… Думаю, с одной стороны, мы оба развиваем одинаковую идею – идею генеалогии объекта или места, парика или книжного магазина. В общественном сознании личная библиотека, вероятно, соотносится с книжным магазином так же, как собственные волосы – с накладными или искусственными. С другой стороны, не знаю, какие книжные любишь ты, но в тех, куда хожу я, нет книг о самосовершенствовании. В последнее время и за последние тридцать лет вышло столько новинок, что элемент приключения и неожиданной встречи есть всегда (так же как встреча всегда является сутью путешествия). Например, я помню, как увидел на полке магазина Central в барселонском квартале Раваль первое издание «Городского вуду» Эдгардо Козаринского, издательства Anagrama с предисловиями Сьюзен Сонтаг и Гильермо Кабреры Инфанте. Я читал эту книгу в аргентинском издании (купил ее в El Ateneo в Росарио, Аргентина) и даже не представлял, что первое испанское не было распродано до конца…

Л. А.: Возможно, ситуация в Мексике более критическая – отсюда и мой разочарованный тон, – но полагаю, что мы повсеместно наблюдаем превращение некогда легендарных книжных магазинов в книжные супермаркеты, в большие универмаги, где отношение к книгам как к товару доминирует и сужает горизонт, где скорость продаж является главным показателем и где книги о самопознании и самые предсказуемые «книги для журнального столика» вытеснили целые жанры (такие как поэзия или эссеистика) в наиболее незаметные и невзрачные углы магазинов. К примеру, я помню, как в свое время магазин Gandhi был неофициальной школой для книготорговцев южного Мехико. Сколько всего там можно было обсудить и узнать! Недавно я зашел туда за книгой «Жизнь знаменитых философов» Диогена Лаэртского издательства Alianza, и продавец не только не смог найти книгу, но и спросил у меня фамилию автора, чтобы поискать ее в базе данных… Можно ли продолжать называть «книжным магазином» такое место, где знания пытаются заменить компьютером? Если сегодня в центральном округе Мехико вы захотите найти книжника старой закалки, который умеет видеть книги в более широком контексте, богатом связями и пересечениями, то вам придется пойти к букинистам: к Энрике Фуэнтесу в Librería Madero, Агустину Хименесу в La torre de Lulio, Максу Рохасу в El Burro Culto. Конечно, современные книжные магазины могут вызывать некое предчувствие приключения, но, боюсь, там не найдется настоящих морских волков.

Х. К.: Однако в других областях крупные торговые площадки сдают позиции. Я думаю о Соединенных Штатах, о крахе Barnes & Noble, о закрытии Borders; или об Испании, где кризис, по-моему, способствовал поддержке малых предприятий и завел в тупик крупные. С другой стороны, на улице Донселес в Мехико я чувствовал себя крайне растерянным: там не было ни электронных каталогов, ни продавцов, которые бы знали, чем они торгуют. У меня закружилась голова от размышлений о всех тех книгах, которые могли бы заинтересовать меня, но теперь погребены под этой беспорядочной, анонимной, просроченной кучей. Я предпочитаю порядок и компьютер хаосу, пыли и подобному бессилию.

Л. А.: Книжные супермаркеты появляются и исчезают здесь и там, в то время как локальные книжные магазины преуспевают и закрываются так же стремительно, как растут грибы после дождя. Amazon властвует на этом небосклоне, как всевидящее око бессердечного бога, а букинистические магазины изумленно наблюдают за фетишистской эйфорией цифровой эры. Глупо указывать на это тебе, автору «Книжных магазинов», книги, которая сама по себе есть соблазнительное путешествие, но в этой многообразной и переменчивой картине мира, возможно, всё зависит от того, что мы ищем, от ожиданий, которые побуждают нас посетить определенную книжную лавку. (Но даже когда критерием отбора является просто «большая торговая площадка», я предпочитаю гораздо более неорганизованный, хаотичный и устаревший Strand холодной, безличной и шаблонной сети Fnac.) Защищать беспорядок и пыль в книжной лавке – и это тебе говорит фанат порядка и аллергик – можно только надеясь на вознаграждение или, скромнее говоря, на перспективу находки. В «Речи о коллекционировании» Вальтер Беньямин избегает хвастливого перечисления своих детективных качеств или счастливых находок на том основании, что из них вряд ли можно извлечь рекомендацию или полезный совет для библиоманов.

Но поскольку на данный момент мной вовсе не движет стремление к назиданию, я расскажу, надеюсь, без излишнего чванства, о том, как завладел одним из своих главных книжных сокровищ. Когда в одном букинистическом магазине в центре Мехико, старой и мрачной книжно-кондитерской лавке, куда я зашел именно из-за необычности коммерческого предложения (потому что в этом вся суть: в предложении, а не в полном отчаянии, как может показаться на первый взгляд) и решил купить за двадцать песо «Аванпост прогресса» Конрада – потому что продавец повеселил меня своей теорией о взаимодополняемости сахара и чтения – мое изначальное головокружение уже стало превращаться в бессилие, я вдруг увидел их: два бежевых тома, слегка выцветших, но в отличном состоянии; они кричали мне: «Возьми нас!», как флаконы с волшебным эликсиром Алисе. Каждая стоила семьдесят песо, а у меня в кармане было всего сто двадцать, но продавец был не против, чтобы я взял за эту сумму все три книги, включая Конрада. Придя домой, я удостоверился с помощью интернета в том, что ранее было только подозрением, которое начинало перерастать в тахикардию: это оказались первые издания «В ожидании Годо» и «Конца игры» Сэмюэла Беккета (Les Éditions de Minuit, 1952 и 1957 годов соответственно) – сокровища, оцениваемые, особенно первое, в тысячи долларов, которые бог знает каким образом попали в сомнительную книжно-кондитерскую лавку в центре Мехико, где и были проданы за копейки… Возможно, непреклонная цепь случайностей привела их к тому, чтобы доказать полвека спустя неочевидную пользу пыли и беспорядка?

Х. К.: То, что с тобой произошло, сейчас уже практически невозможно. Охотники за книгами и первыми изданиями еще совсем недавно изводили (именно изводили) продавцов букинистических в поисках ценных первых экземпляров. Теперь они сдались, потому как книготорговцы сами отлично знают, что хранят, ведь практически всё точно каталогизировано и оценено в интернете. Однако остаются лакуны. Не только в том книжно-кондитерском магазине, о котором ты рассказал. Я думаю про Гавану, где люди до сих пор продают семейные библиотеки, не очень хорошо понимая, чем обладают. И не только в Гаване, везде есть семьи, невнимательно относящиеся к добру, которое когда-то приобрел прадедушка. В прошлом году я был на рынке Encants в Барселоне, незадолго до его закрытия и переезда на другое место, и увидел, как в шесть утра полдюжины «охотников за книгами» рыщут среди мебели и посуды, удостоверяясь, нет ли среди проданных трехсот или четырехсот томов какого-нибудь сокровища. В одном я согласен с тобой: целый мир перестает существовать. Но, возможно, именно поэтому я больше интересуюсь магазинами с новыми книгами: потому что считаю – за ними будущее.

Л. А.: Этот мир на грани исчезновения может также служить убежищем и ориентиром, и иногда необходимо спрятаться, разыскивая старый том, от обескураживающего потока книжных новинок, каждая из которых анонсируется как «праздник языка», «то, что никто не должен пропустить». В некотором смысле эти пыльные, подточенные молью книги также несут в себе будущее. Конечно, такое разделение не столь категорично (в магазинах подержанных книг, особенно в не слишком популярных, обычно скапливаются те крикливые новинки, которые никто не должен был пропустить и все пропустили, а в новых магазинах всегда есть Лукиан или Честертон), но эти пожелтевшие и хрупкие издания, выжившие после кораблекрушения, воплощают саму идею книги в ее материальности и типографском стиле, которые служат двойной защитой от разгула подлости в современном издательском деле, как противовес или шаг в сторону, который позволяет увидеть темноту настоящего и выбрать затем другое направление движения.

Кроме того, если мы перейдем от книг к книжным магазинам, к удовольствию посещать их как некие ритуальные пространства (ты сам практикуешь и поддерживаешь паломничество в эти места, намагниченные культурой и историей), я считаю, что должен быть способ защитить букинистические магазины не только из-за книг, которые там продают, но именно как особые места, как «эрогенные точки топографии» (и я цитирую тебя), как обитаемые намеки городов, которые, как старые кладбища или археологические руины, позволяют нам в конечном счете найти наше место в мире.

Х. К.: Я часто думаю, что книжные стали для меня тем, чем когда-то для моей матери были церкви: ближайшее пристанище в случае душевных волнений, но и место для посещения во время туристических поездок. На самом деле, в какой-то момент я устал от церквей, соборов и даже от храмов во время своих путешествий, но никогда не уставал от книжных магазинов. Это места со своей аурой, хотя, конечно, эта аура – в нашем взгляде. Это еще и умиротворяющие места, где порядок источает спокойствие. Это, безусловно, бесконечные места, каковыми также являются все библиотеки с более чем тысячей томов. Когда я жил в Чикаго, то из-за одиночества и снега проводил много времени в университетской библиотеке и в магазине Seminary Co-op. В обоих этих местах, возможно, впервые в жизни я вел себя крайне систематично. Иными словами, я просмотрел одну за одной все книги раздела литературы о путешествиях и раздела истории путешествий и туризма, и все книги, написанные Солом Беллоу или Дж. М. Кутзее, которые были преподавателями в том университете, и Хуаном Гойтисоло с В. Г. Зебальдом, всегда сопровождаемые обширной дополнительной библиографией. Я хочу сказать, что много прочел и купил некоторые книги, сделал не десятки, а сотни записей. Эта возможность использовать время наиболее эффективно всегда появляется в любой библиотеке или книжном магазине. Вы почти никогда не хотите этого, но она появляется. В какой-то степени сила этих мест, их огромная мощь предоставляет такую возможность; возможность разобраться в теме до конца, возможность изучить что-то настолько глубоко, что оно практически становится твоим.

Л. А.: Мне тоже нравится представление о книжном магазине как об убежище, а также как о поводе отправиться в порой безумное и долгое путешествие. И хотя в целом я люблю бродить по книжным в тишине – как по древним развалинам или церквям, – в букинистических магазинах я не раз испытывал удовольствие от случайных бесед с незнакомцами, это делает их по-своему еще более теплыми. Я помню, что много лет назад стал разыскивать, словно настоящий охотник за сокровищами, книги Леона Блуа и Ж. К. Гюисманса; услышав, что я ищу «что-нибудь» Вилье де Лиль-Адана, один человек дал мне совет таким тоном, как будто он состоял в тайной секте; наверняка я бы всё равно нашел то, что искал, разматывая нити ассоциаций и пересечений, которыми обычно окутаны книги, но не знаю, имели ли бы они тогда для меня такое же значение.

Нечто подобное произошло со мной однажды в новом книжном магазине Буэнос-Айреса, где я почувствовал, что люди практикуют настоящую книжную охоту, подсматривают за чужим выбором книг и устраивают литературные дебаты в проходах между стендами. Одна дама, которая заметила, что я разыскиваю следы Витольда Гомбровича в Аргентине, достаточно бесцеремонно подошла, чтобы помочь мне (на самом деле – прочитать лекцию!) и по ходу дела пригласила на показ документального фильма о Гомбровиче, который должен был состояться неподалеку от книжного магазина тем самым вечером, благодаря чему след Гомбровича открылся для меня в перспективе, о которой я не имел ни малейшего представления, и, кроме того, мне посчастливилось незабываемо провести вечер.

Х. К.: Этот разговор заставил меня вспомнить свои читательские корни. И эти корни тесно связаны с новыми книгами. Родители покупали их мне в основном в Pryca, нынешнем Carrefour, большом супермаркете. Думаю, что именно там была куплена большая часть книг из серии «Счастливые Холлистеры» и «Альфред Хичкок и три сыщика». Я помню, что, пока родители ходили по рядам и складывали в тележку продукты на неделю, мы с братом играли в мячи (там был гигантский конус, наполненный пластиковыми мячами: игра заключалась в том, чтобы взять мяч внизу и подбросить его на четыре или пять метров, закинув в верхнюю часть конуса; это были своеобразные гигантские песочные часы, где песчинками служили цветные мячи с игроками Барсы или героями «Драконьего жемчуга») или рассматривали книги в книжном отделе (в углу висели плакаты в рамках, в основном с машинами, но всегда было два-три с Сабриной или Памелой Андерсон в узеньких полосках купальников). Позже, когда мой отец в свободное время начал подрабатывать агентом в читательском клубе Círculo de Lectores, дома стали появляться другие книги, и новые тоже, например, детективы Агаты Кристи. Иногда он возвращался с подержанными книгами, которые находил во время своих постоянных скитаний, – отец работал в компании Telefónicа в соседнем городке; но я никогда не увлекался этими книгами, не помню ни одного названия, возможно, у меня вызывало недоверие то, что их уже читали и любили другие дети, так же как подержанные игрушки. Мое скромное происхождение (низший средний класс, как говорили мои родители) естественным образом было связано с новыми книжками. Ведь, если задуматься, новые книжные магазины кажутся более демократичными, чем магазины подержанных или старых книг. Во-первых, цена фиксированная, нельзя торговаться, все клиенты равны (и те, кто, как я, не был воспитан своими родителями в духе библиомании); в то время как в магазинах старых книг, хотя большинство изданий действительно дешевле, можно не только обсуждать цену, но и отыскать настоящие библиографические сокровища, книги с гораздо более высокой ценностью. Во-вторых, меня никогда не прельщала чужая подпись на моей книге, посвящение кому-то другому, не говоря уже о том, чтобы кто-то другой делал в ней пометки. Сегодня утром, читая «Фуше» Стефана Цвейга, я обратил внимание на звук карандаша, царапающего бумагу (я всегда читаю с карандашом в руке, он обычно из IKEA, для меня IKEA – место кражи карандашей для чтения, которые часто остаются в книге как закладки: иногда, спустя годы, я беру книгу с полки и нахожу карандаш, похороненный в ней, напоминание о том, где я остановился), и подумал, что одной из причин, по которой я не читаю на планшете, является именно это; что в движении, в подчеркивании, в осязании, в текстуре есть целый ряд стимулов для памяти, которых нет при цифровом чтении (или они не действуют на меня: я читаю, чтобы запомнить и подумать, а не для того, чтобы отвлечься, мне нужна эта память чтения).

Л. А.: В моем случае все эти «физические» аспекты, сопровождающие чтение и делающие его, если это имеет какое-то значение, «более реальным», способствуют любви к букинистическим магазинам. Признаюсь, большая часть моего пристрастия связана с особой привлекательностью, возможно, нездоровой, того, что там продаются чужие книги, то есть принадлежавшие другим людям; это ожидание или даже раздвоение, когда твоей становится книга кого-то другого, книга, которую, судя по потрепанному переплету и засаленным страницам, когда-то очень любили и часто читали, книга, от которой, по таинственным причинам, кои хотелось бы выяснить, избавились, чтобы она больше не попадалась на глаза, возможно, из-за внезапной смерти владельца.

Подержанная книга имеет не только потертый вид и пожелтевшие страницы, она действительно была прочитана кем-то другим, неважно, с грустью или радостью, на самом деле это две книги: помимо напечатанной истории, которая воспринимается как должное, существует непреднамеренная история, которую вкладывал в нее читатель, перелистывая страницы; это личная история, которую можно разглядеть сквозь знаки, сохраненные самой книгой как закодированный текст. Загнутый угол определенной страницы, экзальтированное или откровенно глупое посвящение, карандашные подчеркивания, капли крови, пота, еще бог знает чего, комары и другие насекомые, забальзамированные между страницами, почти всегда круглые пятна от кофе или колы, закладки, вырванные страницы, крошки табака, зачеркнутые с яростью абзацы – видимо, содержащие, что-то страшное, что необходимо осудить, заметки на полях… Всё (всё, что показалось бы возмутительным в библиотечной книге) видится как намек, каждый отпечаток – это критическая пометка, комментарий, простой или язвительный; здесь и там мы находим намеки на беспокойство, боль или заблуждение, на основании которых можно восстановить предшествовавший нашему опыт чтения, и тогда мы получаем удовольствие, а иногда – более объемное понимание книги, как тогда, когда в боковой ложе театра нас одолевает искушение попробовать скосить глаза, чтобы одним следить за спектаклем, а другим не упустить ни малейшей детали в реакции публики.

Х. К.: Мне очень понравилось такое представление о читателе старых книг как о человеке любопытном, шпионе, вуайеристе. Но именно это мне и не нравится в подержанных книгах: у них есть вторая жизнь, и она не моя. В некотором смысле с книгой связана фантазия о том, что ты можешь погрузиться в иной мир, иную жизнь, иной взгляд, просто открыв ее (книга открывается, как дверь). Несмотря на то, что на самом деле есть множество стен и границ между тобой (читателем) и повествованием (и писателем), меня привлекает иллюзия, будто существует более или менее прямой доступ. Когда книга потрепана, исписана, для меня как для читателя возникает барьер. Хотя признаюсь, что на блошиных рынках, на барахолках мне нравится искать книги, в которых есть пометки: книги с каллиграфическим почерком на полях, с посвящениями, с открытками или фотографиями внутри. Меня очень интересуют такие книги, они словно сундуки, музеи в миниатюре. Еще меня интересуют пометки. Как ты делаешь пометки, Луиджи? Я использую систему, которая появилась в годы моего увлечения шахматами: на полях в качестве комментария к тому, что подчеркнул, я рисую вопросительный знак, когда не согласен с тем, что говорит автор или стиль мне кажется очень примитивным, то есть это любая негативная оценка, и восклицательный знак, когда идея меня удивила или понравилась мне, или когда форма по какой-то причине показалась выдающейся либо примечательной. Три-четыре восклицательных знака обозначают, что отрывок потрясающий. Неплохо было бы когда-нибудь издать личную антологию с этими отрывками, накопившимися за двадцать лет читательской жизни. Года два назад я был в архиве Зебальда в Марбахе и обнаружил с удивлением, что он тоже ставил вопросительные и восклицательные знаки на полях во время чтения. В этом году со мной произошло то же самое в личной библиотеке Кортасара в Фонде Марча в Мадриде. Должно быть, это более распространенное, чем я предполагал, явление, и оно не обязательно связано с пометками и комментариями к шахматным партиям.

Л. А.: А для выдающихся фрагментов ты используешь обозначение «шах и мат»? Внешний вид моих пометок упростился с годами и сводится теперь к геометрическим фигурам: прямоугольник для параграфов, вызывающих вопросы, треугольник острым углом вовне для важного и острым углом внутрь для спорного, круг для того, что я считаю очень существенным, и звездочка для чего-то по-настоящему космического, для инопланетных фраз или страниц. Перечитывая эти параграфы, я обычно отмечаю что-то самым простым способом: карандашной чертой под словом. Как и ты, я с удовольствием наблюдаю эту критическую параферналию в чужих книгах, этот подлинный сейсмограф чтения как земного опыта; всё то, что в честь По можно было бы обобщить с помощью термина «маргиналия» (и что в свою очередь перекочевало в интернет, будь то блоги, мимолетные комментарии, групповые пометки в Kindle). Разумеется, мне нравится, когда это возможно, копаться в книгах c пометками интересующих меня авторов и в совершенно незнакомых книгах тоже. Я помню, что Чарльз Лэм говорил об этом в одном эссе, – о книгах, которые возвращаются к нему «обогащенными» друзьями-писателями, оставившими следы, отпечатки своего чтения. Но эта привычка делать пометки имеет и свою негативную сторону. Дома нам приходится иногда покупать два экземпляра одной и той же книги, потому что я уже прошелся по ней карандашом, а моя жена хотела бы прочитать книгу сама, не через призму моих комментариев…

Х. К.: А какая у тебя личная библиотека? У меня очень противоречивые отношения со своей. Хотя наша эмоциональная связь очень сильна, фактически только дважды за всю свою жизнь я смог справиться с ней: оба раза, когда, уже будучи взрослым, я переезжал и знал, какие книги у меня есть и где они находятся. Отсутствие контроля, невозможность разобраться нервируют и разочаровывают меня. Я предполагаю, что все писатели постоянно думают о том, что им не стоило бы так много писать – что следовало бы больше читать (или наоборот). Кроме того, я часто думаю, что нужно уделять больше времени организации своих книг и заботе о них. Я завидую отлаженному устройству хорошего книжного магазина, где несколько сотрудников постоянно следят за эффективной каталогизацией своих фондов. В моей библиотеке, тесно связанной с моей биографией и моими пристрастиями, больше пыли и меньше порядка, чем хотелось бы. Я спрашиваю тебя об этом, потому что книги появляются после покупки в книжных магазинах. Необходимо задуматься о пуповинах, которые связывают несколько десятков тысяч книжных с несколькими миллионами личных библиотек. Тебе нравится беспорядок в твоей библиотеке, так же как тот, что встречается в букинистических магазинах? Или с тобой происходит обратное?

Л. А.: Честно говоря, моя библиотека несколько хаотична, хотя в основном я стараюсь сохранять порядок. Я разделяю книги по жанрам или дисциплинам (философия здесь, поэзия там и так далее), а внутри этих полок следую уже хронологическому или национальному принципу: французские романы стоят все вместе, а английская эссеистика начинается с Бэкона, Эддисона и Стила. По примеру Жоржа Перека мне хотелось бы зафиксировать определенное количество книг (скажем, 666) и не покупать новые, пока аккуратно не избавлюсь от старых. Но со временем я превратился в библиомана – в библиомана без денег, но неизлечимого, как и все коллекционеры, и, хотя время от времени мы больше из соображений душевной гигиены, чем экономии места, садимся дома на книжную «диету», по правде сказать, не проходит и месяца, чтобы я снова не уступил соблазну, и тогда мы приступаем к организации книжных полок в два ряда или заказываем новые. К счастью (или несчастью), квартиры в Мехико обычно просторные и позволяют заниматься таким беспорядочным накопительством. Но твоя идея о пуповине, связывающей покупку книги с библиотекой, в которой она будет храниться, кажется мне освежающей и вдохновляющей: именно в свете этого книжного космоса осмысленным становится приобретение нового экземпляра, принятие новой планеты в систему; в противном случае, как происходит с некоторыми книгами, которые мы получаем в подарок или покупаем необдуманно, есть риск того, что они станут лишь падающими звездами на небосклоне нашей библиотеки.

Х. К.: Я задумался о нежданных находках, про которые мы говорили. Любопытно, что любители литературы, будь то ценители букинистических или новых книжных (или и тех и других, а еще лучше – гибридов, потому что если за модель уникального книжного магазина XX и XXI века взять созданные Бич и Монье легендарные магазины на улице Одеон Shakespeare & Company и La Maison des Amis des Livres, то идеальный замысел этих пространств подразумевает сосуществование магазина с книгами на продажу и библиотеки, где можно взять книгу на время), знают, что они могут посмотреть онлайн-каталог перед тем, как пойти в магазин, чтобы проверить, есть ли там экземпляр, который они разыскивают, или заказать его, но большинство потребителей этого не знают. Получается, что для той части населения, которой книжный магазин представляется странным и не слишком приятным местом, действительно существует вероятность нежданной находки. Но для нас эта вероятность видоизменилась. С одной стороны, остается классическая находка, результат блужданий, этих размышлений с помощью ног и глаз, характерных для книжных магазинов, когда мы находим нечто, о существовании чего не подозревали (и, следовательно, не могли найти в интернете), тогда как доцифровая неожиданная супернаходка, вроде первого издания по бросовой цене, практически исчезла. С другой, мы можем совершить нежданную находку нового типа, цифровую, в результате иного вида мышления – Google-мышления, с помощью пальцев (на клавиатуре или тачпаде) и взгляда, который блуждает или «серфит» по поверхности экрана. Так мы тоже находим нечто неожиданное. В идеале после этого мы лично отправляемся за находкой (антиутопия: дроны Amazon влетают в наше окно). Не уверен, но я думаю, что если алгоритм настолько сложный, не является ли он новой формой предопределенности, объективной случайности? Вся традиция сюрреализма, переосмысленная Кортасаром, вся эта эротика, не превратилась ли она в результате метаморфозы в Google Books или в IberLibro.com?

Л. А.: Хотелось бы верить, что мы более переменчивы и непредсказуемы, чем может просчитать машина, что наши предпочтения и интересы огнеупорны для самого изощренного алгоритма, но признаю, что одним из источников моих удивительных находок стали рекомендации книг, созданные кибердвижком… И несмотря на мою осторожность, несмотря на мое нежелание быть легкой добычей целевой контекстной рекламы в интернете, я снова и снова щелкаю мышкой и поддерживаю намного более активную эпистолярную связь с Amazon или отдельными книжными магазинами за границей, чем со своими братьями… В этом смысле нам очень повезло: вероятность удивительной находки (и радости библиофила) поразительно увеличилась. Поэтому больше, чем догматиком букинистических магазинов или хулителем крупных монополий киберпространства, я считаю себя (благодарным) неразборчивым в связях читателем: я читаю всё, от фотокопий до заветных первых изданий, от нечетких файлов в формате PDF до самолетных романов. В этой неразборчивости или эклектике из всего названного выше я выделяю подержанные книги, те книги, в которых ощущается тень «иной» руки, молчаливого товарища, который опередил меня и перевернул эти страницы раньше.

Х. К.: Поскольку всё всегда случается после (необязательно поздно), именно сегодня, возвращаясь из Рима, в самолете я понял, что действительно хотел сказать тебе в этом разговоре о старых и новых книжных магазинах и так далее. Ответ я нашел в поразительных воспоминаниях Надежды Мандельштам «Вопреки всякой надежде» 1938 года. Ее мужа, Осипа, сажают в тюрьму, и первое, что она делает, – отдает его книги, любимые книги, в букинистический магазин, чтобы отправить ему деньги, еду – самое главное. В ответ на свою посылку она получает скупое, но тоже самое главное сообщение: поэт умер. В этом и есть суть. В ее поступке и в ответе сталинской бюрократии. В этом суть букинистических магазинов. Это смерть. Это исчезнувшие читатели, растраченные наследства, бедность, опустошенные дома, библиотеки которых были проданы за гроши, грабеж. В старых книжных магазинах в каждом из томов хранятся все истории о боли, геноциде, трагедиях и диктатурах последних двух веков. Нищета богемы также связана с букинистическими магазинами. Самый жалкий плутовской сюжет. Ты продаешь свои книги, чтобы поужинать. Покупаешь подержанные книги, потому что не можешь купить себе новые. Я знаю, что так происходит не всегда, но думаю, что уже говорил тебе, – я не помню ни одного значимого открытия, ни одной потрясшей меня книги, которые бы попали ко мне из букинистического. Вчера в Риме я подумал, что есть два типа подобных магазинов: такие, где продаются книги (карты, гравюры), которые ты никогда не сможешь купить, роскошь в чистом виде, снобизм и собирательство; и такие, книги из которых я, вероятно, не захочу покупать, – распродажа в чистом виде, оптовое предложение, трата большого количества времени с маловероятной пользой. Подозреваю, именно поэтому, когда я был очень молодым, я сделал ставку на магазины новых книг, которые располагаются между библиофильской роскошью и нищетой распродажи. Оттого они более демократичны? Кто знает, может, я также сделал ставку на новое, на будущее, на определенный оптимизм, определенную надежду вместо старого, прошлого, еле-еле сводящего концы с концами, вопреки всякой надежде.

Л. А.: В букинистических магазинах действительно есть что-то погребальное. Это не совсем мавзолеи, потому что вещи там меняют место, переходят из рук в руки и даже приносят определенную радость, но – как по части делопроизводства, так и по части атмосферы – они недалеко ушли от осквернения могил: выставление и распродажа библиотеки (если не мысли) того, кто уже ушел из жизни, подразумевает некое святотатство, по крайней мере, на все эти действия словно падает зловещая тень. Я слышал, что в Мексике, а вероятно, и во многих других местах, существует книжный падальщик: мрачный мужчина, который каждый день носит траур; его работа заключается в том, чтобы после просмотра некрологов явиться к родным с грозной фразой: «Я знаю, что это трудный момент, когда придется столкнуться с множеством расходов…» Я подумывал о том, чтобы взять у него интервью, но определенное стеснение или, вернее, ужас уберегли меня от этого прирожденного стервятника, которого, впрочем, было бы довольно легко найти. Но тот факт, что смерть присутствует в стопках книг этих и так всегда мрачных магазинов, что разорение и несчастье просачиваются сквозь страницы и совершаемые там покупки, кажется, позволяет объективно оценить мечты о бессмертии, которые обычно окружают литературные начинания; в пыли, осевшей на переплетах, в дарственных надписях, сделанных высохшими перьями, есть нечто, что потешается над идеей бессмертия; в этом, вероятно, привлекательность старых книг по сравнению с надеждой и оптимизмом, которыми отличаются новые с их по-прежнему ослепительными белыми страницами. Ценность первого издания, подписанного экземпляра в конечном счете заключается в том, что в нем сокращается расстояние до автора; и хотя это принято считать просто фетишистской манией, это также неминуемый противовес обманчивой абстракции, имени, которое превратилось в химеру.

Х. К.: Я в восторге от городской легенды о книжном стервятнике, вместе с этим она очень правдоподобна. Я представляю его на пороге дома недавно усопшего, вместе с картинным стервятником, посудным стервятником, мебельным стервятником. Без сомнения, об этом можно написать роман: о группе людей, обреченных ежедневно искать некрологи и скитаться по домам усопших. Очень мексиканский роман – из-за вашего особого отношения к смерти. Действительно, скупщик старинных книг как коллекционер-собиратель имеет нечто общее с падальщиком. Охота и прогулка могли бы стать двумя разными и противоположными типами поведения такого персонажа в городе и в его книжных магазинах. Напряженность или расслабленность. Сосредоточенность на добыче, редкой и ценной книге – или открытость улицам, площадям, граффити, журналам, книжным новинкам и старым фондам. Меня интересует связь между путешествием по городу и за границу. Я готовлюсь к своим путешествиям на протяжении нескольких месяцев, лет или, вновь обращаясь к моей собственной библиотеке и вызволяя тома, которые могут меня заинтересовать (в данный момент, планируя посетить Рио-де-Жанейро в марте, я нашел «Письмо об открытии Бразилии» Ваш де Каминьи, в издании Acantilado, я не знал, что оно у меня есть), или – чаще всего – разыскивая их в книжных магазинах. В Барселоне у нас есть Altaïr, специализирующийся на путешествиях, где по странам распределены не только карты и путеводители, но и также романы, сборники рассказов, эссе и поэзия. Я никуда не уезжаю, не посетив этот магазин. На моем письменном столе скапливаются книги, которые я положу с собой в чемодан. «Война» Эвелио Росеро, например, ждала там моей поездки в Боготу как минимум четыре месяца. Я читал вчера, что Мандельштам готовился к своему путешествию в Армению в букинистических магазинах, где нашел интересующие его древние хроники. Я делаю то же самое в La Central, Laie, Altaïr. Блуждать по книжным рынкам мне больше нравится, когда я путешествую, чем когда нахожусь дома. Короче говоря, никакой охоты, просто прогулка.

Л. А.: Действительно, есть какое-то напряжение в глазах прохожего, когда он отправляется на поиски. Правда и то, что в магазинах подержанных книг есть предостаточно пространства, чтобы просто бродить без всякого охотничьего азарта, и это то, что я стараюсь делать (хотя иногда перед книжными полками и у меня появляются рысьи глаза и кривые клыки…). Что касается книжного падальщика – это нечто большее, чем городская легенда, и это очень литературно. Как ты можешь себе представить, в этой стране не ждут, когда придет смерть; падальщик или, в данном случае, ястреб либо стервятник обычно состоит в сговоре с компаниями, организующими переезд, и за время, пока длится путешествие в новый дом, внутри грузовика-перевозки он аккуратно извлекает из библиотеки десять или двадцать самых ценных книг. Очевидно, что ему прекрасно известны дома, где есть хорошие книжные собрания. Мои друзья-продавцы книг пригласили меня на очень раннюю и тайную распродажу, где каждый день «отмывают» эту добычу, плоды охоты и азарта падальщиков. Определенно, однажды мне нужно будет туда сходить.

Х. К.: Чем больше я думаю о нашем абсурдно поляризованном разговоре, тем больше сам поляризуюсь. Прямо сейчас мне пришло в голову, не является ли букинистическая лавка со своей атмосферой тайной крипты связующим звеном со старым богом Книги, а современный книжный – воплощением нового бога Капитализма. Потому что, если с отстраненной иронией посмотреть на нашу зависимость от объектов культуры, наше поклонение отдельным романам, фильмам или пластинкам, становится ясно, что это так же смешно, как воскресное отправление культа в церкви в глазах атеиста. Я прилечу в Мехико в пять утра в один из мартовских дней. Давай встретимся на этой тайной распродаже.

Новые книжные Токио[37]

«Раньше здесь был знаменитый магазин Aoayama Book Center, который закрылся, как многие другие токийские книжные, потому что бизнес не приносит прибыли, если ты просто продаешь книги», – утверждает Акира Ито, владелец Bunkitsu, одетый, как все остальные работники магазина, в элегантную форму консьержа.

«Мы считаем, что в книжный ходят как в музей – в первую очередь, чтобы посмотреть, а не купить, поэтому берем полторы тысячи йен за вход, примерно столько же, сколько японские музеи», – продолжает он тоном человека, которому пришлось повторить это тысячу раз с момента запуска проекта в прошлом декабре.

Потому что Bunkitsu стал первым книжным магазином в мире, который берет плату за вход со дня своего открытия, и это мировая новость. Ранее такое решение принималось лишь однажды, в 2015 году, владельцами знаменитого Lello в Порту, который спустя сто сорок шесть лет с момента своего основания по недоразумению стал чрезмерно популярным: миллионы людей думают, что он как-то связан со вселенной Гарри Поттера.

Впрочем, Lello и Bunkitsu не совсем книжные. Португальский магазин – это скорее музей самого себя, где раздел с книгами Дж. К. Роулинг на разных языках и собственным мерчем (единственное, что действительно продается, причем из его стоимости вычитается цена входного билета) функционирует в точности как музейная лавочка.

В японском входная плата, составляющая порядка двенадцати евро, включает безлимитные чай и кофе, которые можно пить на протяжении всего дня – с девяти утра до одиннадцати вечера. Если учесть, что в полторы тысячи йен вам обойдется один кофе с молоком в дорогом баре или два в любом кафе квартала Роппонги, можно сказать, что Bunkitsu предлагает неограниченный доступ к тонизирующим напиткам под вывеской книжного магазина.

А еще – два красивых и уютных читальных зала со стеллажами, заполненными отлично подобранными книгами. В одном – длинный стол с классическими зелеными лампами, как в Нью-Йоркской публичной библиотеке или Национальной библиотеке Аргентины, в другом, рядом с кафе, – отдельные столики и диванчики.

Напитки ли, диванчики с лампами, но бизнес идет. «К нам приходят около ста человек в день, так что мы можем платить десяти „книжным консьержам“», – заключает Ито, слова которого мне переводит с японского испанист Кендзи Кацумото. Помощь консультантов тоже включена во входную плату, как и чтение продаваемых книг: большинство посетителей делает записи в своих ноутбуках, просматривая дорогие издания по искусству, дизайну или архитектуре.

Открытие Bunkitsu вызвало большие споры в Японии, потому что писатели, журналисты, преподаватели и любители книг клюнули на этот маркетинговый крючок: первый книжный магазин в мире с платным входом! Между тем все они спокойно относятся не только к тому, что в коворкинге нужно платить взнос или что в ресторане установлена сумма минимального заказа, но и к тому, что такие модные авторские книжные, как Readin’ Writin’, Chekccori, Book & Beer или Cien Años, берут за вход на свои чтения и презентации книг по меньшей мере тысячу йен.

Три года назад книжная жизнь Токио оказалась в центре внимания мировых СМИ благодаря инициативе Йошиюки Мориока, еще одного «книготорговца», обеспокоенного низкой прибыльностью своего бизнеса. На одной из периферийных улиц знаменитого квартала Гиндза он открыл Morioka Shoten – магазин одной книги. В рамках концепции «A single room with a single book» («Одна комната с одной книгой») здесь каждую неделю выставляют на продажу один роман, один художественный или фотоальбом, одну мангу или даже чей-то самиздат, сопровождая (или нет) выбранное издание рукописными версиями, графикой или объектами, имеющими к нему отношение.

Иную концепцию, которую так запросто не уместишь в емкий слоган, продвигает Bookshop Traveller, книжное кафе, открытое в августе прошлого года, которое, несмотря на несомненную оригинальность замысла, не привлекло такого внимания прессы. Ее автор Масаюки Ваки – большой эксперт в японской книжной торговле и, как он сам себя называет, bookshop lover (любитель книжных).

Чтобы обойти проблему баланса в продаже новинок и ранее изданных книг, он придумал превратить магазин в улей, сдавая в аренду полки: целую – за пять тысяч йен, половину – за три. Их наполнение зависит исключительно от желания тридцати независимых книжников (любителей или профессионалов) и книжных магазинов любого типа, которые определяют не только набор изданий, но и дизайн своих полок.

Арендаторы получают сто процентов прибыли от своих продаж. И совсем не случайно, что их тридцать – по количеству дней в месяце, – потому что все они работают по очереди, раз в месяц обслуживая посетителей Bookshop Traveller. Некоторые из них мечтают открыть собственный книжный и здесь учатся. Другим пришлось закрыться, или их магазины находятся в другом городе, но время от времени они наведываются в столицу. Каждый проект – отдельный мир, одна или несколько биографий, многообразие чаяний: от самопродвижения до романтической мечты. Так что похоже, что это первый «метакнижный» магазин в истории.

Впрочем, это сложно проверить, потому что в мире существовали и существуют миллионы книжных магазинов. Зато совершенно точно известно, что из двухсот пятидесяти тысяч книжных в Китае только один, Mil Gotas в Пекине, продает книги исключительно на испанском. И что в Барселоне таких триста пятнадцать, но только недавно открывшийся Lata Peinada специализируется на латиноамериканской литературе. И что в Мехико есть четыреста восемьдесят девять обычных книжных и два секретных: El Burro Culto и La Mula Sabia. Все стремятся выделиться и найти новый формат, потому что традиционные книжные ежедневно закрываются сотнями.

Bunkitsu добился экономической устойчивости, поставив под вопрос общепринятую (по чистой инерции или традиции) истину о том, что любопытствовать в книжном магазине можно бесплатно. Но разве HBO или Netflix разрешают вам смотреть сериалы или фильмы, если вы предварительно не заплатили за подписку на сервис? Morioka Shoten сделал ставку на постоянную смену продукта, а Bookshop Traveler играет с идеей объединения книжников. Продажа входных билетов, максимальный зум, коллективный разум – так три токийских новаторских проекта отвечают на вызовы современности.

В Японии этим занимаются не только новые независимые книжные: Tsutaya, например, делает ставку на обновление формата больших магазинов. Компания родилась в 1983 году и более двух десятилетий занималась продажей и выдачей электронных книг – параллельно с Amazon и Netflix. Но за последние десять лет открыла огромные книжные в нескольких городах страны, вместе ни много ни мало как со Starbucks. Консультанты там тоже называются «консьержами» – амбициозная бизнес-модель предполагает, что посетитель должен чувствовать себя как в пятизвездочном отеле.

Два самых впечатляющих магазина Tsutaya находятся в токийских районах новых и старых миллионеров – Дайканъяма и Гиндза. В последнем среди тысяч книг по искусству, фотографии, иллюстрации или выпусков манги встречаются эксклюзивные издания от Taschen, антикварные книги и произведения искусства (как, например, одна из 2300 копий «Собаки из воздушных шаров (Маджента)» Джеффа Кунса за 1 700 000 йен, или примерно 13 800 евро).

Другой магазин занимает здание, спроектированное Klein Dytham Architecture, где в бесконечной череде залов книги ведут диалог с объектами. Отдел канцтоваров превосходен: от блокнотов Midori или Apica до наборов карандашей Faber-Castell и ручек Montblanc, а еще там продаются книжные обложки, которые токийцы используют для приватного чтения в публичных местах.

Книги по гастрономии делят полки с кухонными принадлежностями, фарфоровой посудой и бутылками вина. Сейчас сезон слив, и банки сливового компота продаются вместе с руководствами по домашнему консервированию. В разделе для автолюбителей стоит настоящий гоночный автомобиль. А тома по истории и естествознанию соседствуют с окаменевшей головой мамонта.

Сумио Мотонага, PR-директор Tsutaya, рассказывает через переводчика Акифуми Учиду, что «речь идет о создании приятных и „скроенных“ для человека физических пространств, где можно провести много времени, не теряя интереса и получая удовольствие». Словно противопоставляя абстрактный и гигантский виртуальный мир и мир человеческий и реальный, архитектура здания играет с чередованием больших и крошечных помещений, где познакомиться с книгой можно в интимной обстановке.

Пространства разного масштаба мы найдем также в Ler Devagar в Лиссабоне, Bookpark в Сеуле или обновленном La Central de Callao в Мадриде. Самый яркий пример этой новой тенденции – Page One в Пекине, где каждый отдел имеет уникальный дизайн, так что за круглые сутки работы магазина можно посетить как минимум шесть книжных, не выходя из одного.

Аудиовизуальные платформы автоматически загружают следующую главу, а соцсети используют алгоритмы, наказывающие за размещение ссылок, чтобы помешать пользователю выйти из них. Книжные магазины переносят эту логику в архитектуру, наполняя ее искушениями, стимулами, новинками. Facebook, Instagram, Twitter, Youtube, Netflix, Line, WeChat или Kakao – это (далеко не все) антагонисты книжных. Их стратегиям привлечения и удерживания клиентов новые токийские книжные противопоставляют свои – неравное, но захватывающее сражение в самом «центре кристаллизации» нашего времени.

Где заканчивается бумага и начинается экран?

Путешествие в Сеул с вопросительным знаком[38]

Почему?

Почему?

Почему?

Занимать яркий день вопросами

Для пятилетних детей

Они знают наверняка,

Что без этих почему

Всё было бы ничем.

Ко Ын[39]

Я нахожусь в Южной Корее, в стране LG и Samsung, стране ридера электронных книг Kyobo с цветным дисплеем Qualcomm Mirasol. Я нахожусь в стране с самым высоким процентом граждан, владеющих смартфоном, – более 90 % южнокорейцев подключены к сетям. Я нахожусь в стране, разделенной в 1948 году между капиталистами и коммунистами, между американской и советской сферами влияния, и сам я разделен между сном и бодрствованием. Вернее, между мелатонином и джетлагом, совершенно одуревший.

Обо всём этом я рассеянно думаю на верхнем этаже Lotte Castle Deoksugung, жилого здания с собственным торговым центром и книжным магазином на первом этаже, в свое первое утро в Сеуле, глядя в окно на металлический рассвет. Над трибунами стадиона женской школы, округлыми и почтенными, как древнеримский театр, и перед российским посольством в Корее, массивным зданием со множеством параболических антенн, уже совсем светло. Но это потому, что они окружены экранами, которые горят круглые сутки.

«В Испании еще не закончился вчерашний день, и менее 80 % населения имеют доступ к интернету», – думаю я, прежде чем снова заснуть. Я оказался в будущем.

Какая она, эта граница во времени? Смена часового пояса? Где заканчивается настоящее и начинается будущее?

В тот день, когда ему позвонили девелоперы Common Ground – самого большого в мире торгового-центра-из-морских-контейнеров, – Ли Ки Соб находился в новом помещении своего книжного Thanksbooks, которому из-за финансовых трудностей пришлось переехать из более просторного места с собственным кафе.

«Мне было неинтересно открывать филиал Thanksbooks в Common Ground с той же эстетикой и концепцией, потому что у каждого места есть свой характер и каждый книжный должен найти способ вступить с ним в диалог, – говорит хозяин магазина в круглых очках, с черной густой шевелюрой, не переставая сдержанно, но заразительно улыбаться. – Здесь мы решили развить концепцию, связанную и с университетским кампусом, в котором мы расположены, и со сталью контейнеров».

Чтобы обозначить этот переход, сначала идут старинные, деревянные, как в традиционных корейских домах ханок[40], раздвижные двери. Потом – широкие паркетные ступени. А затем – снова сталь столов и стеллажей.

Книжный магазин Index занимает три этажа: на верхнем – кафе, где предлагают фильтр-кофе собственной марки; на среднем – сам книжный, оформленный как выставочный зал, где книги расставлены в алфавитном порядке таким образом: D of Design, U of Used, W of With. Нижний этаж отведен под постеры, разложенные в специальных тумбах с мелкими ящиками.

«Нам с партнерами из Graphic Magazine показалось, что эстетически это самый подходящий тип текста для морских контейнеров, – говорит мой проводник, который к тому же графический дизайнер. – Наши постеры – это книги, состоящие из одной страницы, написанные художниками, музыкантами, писателями и дизайнерами, и это наша „изюминка“».

Где заканчивается хозяин книжного и начинается его книжный? В каком пространстве диалога со зданием, кварталом или городом дух книжного магазина сжимается или, наоборот, расширяется?

«В последние годы появилась масса независимых издательств, бумажных журналов и маленьких книжных. Открыть свое небольшое дело, связанное с книгами, – это хороший способ избежать давления нашего неолиберального профессионального рынка труда», – рассказывает Ча Кён Хи, на чьей визитке написано: «Bookshop Editor».

Обычно ее магазин начинает работать в полдень, но сегодня она открывает его в десять утра, чтобы я мог побеседовать здесь с Хан Ган. «Это очень литературный книжный, нам там будет спокойно», – написала мне вчера эта южнокорейская писательница.

Даже сами сеульцы не всегда ориентируются в хаосе городских адресов. «Хорхе?» – окликают меня со спины. Хан Ган тоже заблудилась в переулках, окружающих это похожее на крепость здание, построенное в 1950-е иммигрантами из Северной Кореи. И это при том, что она постоянный клиент магазина и в следующий вторник у нее пройдут здесь чтения по случаю выхода сборника рассказов. Наконец мы добрались до Goyo, сели и начали разговор за чашечкой кофе, предложенной Ча Кён Хи.

Хан Ган одета в черные джинсы и черный шерстяной свитер, на котором серым вышит рисунок, похожий на скайлайн какого-то города. Гладкие темные волосы, отсутствие макияжа, единственное яркое пятно – красные стрелки часов. Она излучает какое-то напряженное спокойствие, готовое вот-вот исчезнуть. Всё в ней сдержанно, кроме речи, которую она сопровождает мягкими, но полными внутренней силы жестами. На следующей неделе ей исполняется сорок восемь. Она привыкла к интервью.

Автор «Вегетарианки» сама была вегетарианкой несколько лет, но «заболела, и врач настоял, чтобы я ела рыбу, красное мясо я по-прежнему не ем». Ей нравятся растения, но у нее их немного, потому что она живет в городской квартире. Она считает себя феминисткой, как «все, кто против сексизма». Ей нравятся путешествия, но не отели, «в них очень одиноко, предпочитаю останавливаться у друзей или снимать квартиру там, где мне хочется побыть подольше». Сеул – огромный город, «слишком большой, но я не променяла бы его на более спокойное место, я хочу жить здесь, потому что это – Корея, это – пейзаж моих книг».

Как рассказать о стране, которая – вместе с пейзажем – разделилась в 1948 году на две столь разные части? В таких же треснувших и прерванных романах, фильмах, выставках и хрониках?

Index открылся в ноябре 2017-го, ровно год назад. В эти последние дни 2018-го, когда температура воздуха медленно, но неуклонно понижается, я посещаю другие новые книжные магазины. Historybooks с огромным и уже культовым колесом истории на витрине открылся весной. Издательство IANÑ, выпускающее с 2007 года книги по искусству, в марте тоже запустило свою книжную площадку, The Reference.

Листаю один из их фотоальбомов – «A Blow Up» Сын Ву Бэка. Он составлен из фрагментов негативов, которые северокорейские пограничники вернули фотографу, предварительно вырезав ножницами всё, что снимать запрещено. Сын Ву Бэк только через много лет понял, что этот изувеченный материал рассказывает историю страны-близнеца гораздо более красноречиво, чем нетронутые оригиналы.

Seoul Selection, небольшой полуподвальный магазинчик напротив дворцового комплекса Кёнбоккун, расположенный совсем рядом с сеульским Музеем современного искусства, специализируется на книгах о Корее. Вот каталог последней биеннале в Кванджу, где впервые выставлялось новое северокорейское искусство. Многие работы были коллективными, абсолютно все – академическими: карьера художника, как и писателя, – это одна из профессиональных возможностей, которую может выбрать молодой человек в самой герметичной стране мира. Но на картине «На международной выставке» Чхве Чхан Хо есть кое-что неожиданное: четыре женщины в мастерской художника XIX века смотрят на экран макбука. В сердце соцреализма – главная эмблема цифрового капитализма. В обстановке прошлого – дизайн будущего.

После зимней Олимпиады в Пхёнчхане «оттепель» набирает обороты, а книжные магазины улавливают пульс времени. Поэтому в Veranda Books, самом хипстерском из посещенных мной книжном – очаровательном месте с мансардной крышей, где продают в основном иллюстрированные издания; расположенном в квартале самых старинных ханок, а потому наиболее туристическом, – я не удивляюсь книгам и открыткам на тему туризма. После того, как южнокорейцы объехали весь мир, Корея сама готовится стать туристическим направлением. И северная граница – одна из главных точек притяжения. Книжные и библиотеки, которые появляются как грибы после дождя, постепенно тоже становятся такой точкой.

Какая поверхность точнее всего отражает культуру? Какими поверхностями она может быть представлена? Разве всякое путешествие – это не поиск нужных линз, смотровых площадок и зеркал?

«За последнее десятилетие книжные Сеула кардинально изменились, раньше они все были одинаковыми, а теперь у каждого свое лицо, в которое стоит заглянуть», – говорит Ли Ки Соб на прощанье, пока три девушки фотографируются на фоне витрины с открытками от Index. На одной из них написано: «There is always another kind of game»[41].

Вместе с другими туристами я фотографируюсь на фоне эскалаторов в невероятной Starfield Library. Библиотека насчитывает пятьдесят тысяч томов, расставленных на двадцатипятиэтажных стеллажах, которые вместе со столами для чтения с 31 мая 2017 года занимают центральный вестибюль и прилегающие пространства торгового центра Coex. Но большинство посетителей пришли всё-таки почитать, а не сделать фото для Instagram.

Туристы фотографируются также и в самом знаменитом книжном магазине Сеула, Kyobo, восхищенные тем, как гармонично огромные, по нескольку сот квадратных метров, книжные отделы чередуются с отделами электроники, подарков и уютными кафе.

Bookpark в большом культурном центре Ханнам-дон в районе Итэвон (собственность Interpark, «корейского Amazon») мог бы стать третьей туристической Меккой: в лучшей точке для фотографирования среди его километровых полок, заполненных книгами, даже стоит знак с изображением фотокамеры. Сейчас такими камерами, ХХ века, мало кто снимает. Но знаки меняются медленнее, чем реальность.

Такой же знак есть в городской библиотеке Сеула, недалеко от мэрии. Им отмечен грандиозный читальный зал в виде деревянного амфитеатра, спускающегося к детскому отделу. В нескольких метрах отсюда на входе в Kyobo есть лестница, ступени которой в теплое время года заполнены читающими людьми. И в Book by Book, и в Starfield Library тоже есть широкие деревянные ступени, на которых можно читать.

А вот в разветвленной сети сеульского метро никто не читает. В этом мире ледяного молчания преобладают мобильные телефоны.

Где заканчивается город и начинается театр?

Хан Ган кладет на стол три тома своей короткой прозы. «Тут двадцать лет рассказов. Как ты догадываешься, они очень важны для меня», – объясняет она на английском, медленно, но точно и свободно. Эти тексты соединяют взрослую женщину с той девушкой, которая хотела стать писательницей. Девушкой из бедной семьи, в чьем доме почти не было мебели, но было много книг: «Мой отец в семидесятые был начинающим писателем, сейчас он известный автор, но тогда у нас не было даже обеденного стола, зато была огромная библиотека, в которой я могла пользоваться полной свободой: чтение было моей территорией».

Когда она училась в средней школе, ей нравилось думать, что слово «Сеул» произносится как английское soul, душа: «Помню, что как раз тогда, в семнадцать лет, я купила свою первую книгу, положив начало собственной библиотеке, в маленьком книжном Сую-ри, здесь, в Сеуле, где я росла после нашего переезда из Кванджу». Это был сборник стихов Хан Ён-уна под названием «Твое молчание».

Подростком она писала стихи, рассказы – уже в университете. В 1990-е в Корее, чтобы тебя считали писателем, нужно было получить литературную премию: «Я получила премию известной газеты и опубликовала несколько стихотворений в журнале – так и стала писательницей. Сейчас система уже не настолько жесткая, но тогда это работало так, что для европейца, наверное, звучит странно». В двадцать восемь она опубликовала свой первый роман, название которого можно перевести как «Черные рога», об исчезнувшей женщине. Жених и подруга отправляются на ее поиски. Я спрашиваю, довольна ли сейчас Хан Ган своим романом: «Он весьма длинный, раза в четыре длиннее, чем „Вегетарианка“, я работала над ним три года, это был глубокий опыт, и да, он мне и сейчас нравится».

Может ли один человек полностью отразить душу своего города, целой страны? А книжный магазин? А библиотека? А электронное устройство? А книга?

«Тонгмунгван» не сразу заметишь между сувенирных лавочек на многолюдной улице Кванхун-дон. Табличка на фасаде («Seoul Future Heritage») и диплом в рамочке внутри заведения удостоверяют его историческую ценность. Самый старый книжный магазин в Корее был открыт в 1934 году. Большинство корешков книг здесь пестрит китайскими иероглифами, а значит, постоянные клиенты не столько обычные южнокорейские читатели, сколько ученые и коллекционеры со всей Азии, особенно из Китая и Японии. В продаже имеются также исторические документы, газеты, политические памфлеты. За прилавком, в глубине центрального коридора между металлическими стеллажами, буквально погребенный под книгами, скопившимися на полках темного дерева над его головой, сидит представитель третьего поколения книжников. Ли Чжон Ун с гордостью рассказывает, что магазин переезжал лишь однажды, в 1957 году, на несколько метров по той же улице.

В семнадцать лет Ли Гём Но, основатель книжного, ушел из дома в нынешней Северной Корее с намерением учиться в Японии, но мощное землетрясение на острове нарушило его планы. Он остался в Сеуле и устроился на работу в магазин антикварных книг не из любви к ним, как он часто потом повторял, а ради куска хлеба. Голод физический можно утолить, читательский – никогда. Десятилетиями он не только покупал и продавал книги, но и публиковал выдающихся людей со всей страны, а также отыскивал украденные документы и издания, чтобы вернуть их в национальные библиотеки. Когда во время бомбардировок 1950 года ему пришлось выбирать, что спасти из своего дома – коллекцию из восьмидесяти антикварных книг, посуду, матрац или картины, – он не колебался ни мгновения. Умер он в девяносто семь лет, четыре года спустя после того, как выплатил последний долг. В 2000 году на встрече членов двух семейных ветвей, почти полвека разделенных новой границей, Ли Гём Но смог наконец встретиться с Рю Рёлем, таким же, как он сам, библиофилом и эрудитом, и отдать ему полмиллиона вон, которые был должен за авторские права на его книгу, опубликованную до войны. Раздав долги, он упокоился с миром.

Может, Северная и Южная Корея – это одна страна в двух параллельных вселенных?

Если бы Иоганн Гутенберг побывал в Корее в XV веке, следуя по Шелковому пути, как это сделал Марко Поло в конце предыдущего века, он обнаружил бы – то, что он считал будущим, на самом деле версия прошлого. В июле 1377 года двое умельцев Сок Чхан и Таль Джам напечатали подвижным металлическим шрифтом книгу «Чикчи», в которой их учитель Пэгун Хвасан кратко изложил суть дзен-буддизма. На восемьдесят лет раньше, чем Гутенберг напечатал свою Библию.

Несмотря на периодические вторжения китайцев и японцев, традиционная корейская культура была единой и могущественной до тех пор, пока в середине ХХ века не разделилась на две синхронные реальности, на первый взгляд противоположные, но обе – диктатуры. На севере Корейская Народно-Демократическая Республика под управлением Ким Ир Сена была классической диктатурой пролетариата с единственным великим лидером, на юге Корейской Республикой управляли такие мутные персонажи – консерваторы и неолибералы, – как президент Ли Сын Ман и генерал Пак Чон Хи.

Но пока север погрязал в нищете, на юге свершалось беспрецедентное экономическое чудо, и уже через поколение страна шагнула из третьего мира в первый. Скачок был травмирующим. Возможно, день, в который эта травма переживается наиболее интенсивно, – это день вступительных университетских экзаменов, знаменитый Сунын, превратившийся в жестокий обряд перехода для южнокорейских подростков. Родители, которые еще помнят голодное детство, возлагают часто непосильный груз надежд на мозги своих детей. Во время этого восьмичасового экзамена на кону у ребят, измученных месяцами учебы по тринадцать часов в день и чудовищным недосыпом, стоит всё. Десять процентов корейцев признаются, что в юности задумывались о суициде. И почти десять из каждых ста тысяч человек его совершили.

Большинство из пятидесяти миллионов жителей Южной Кореи, половина из которых обитает в Сеуле и пригородах, пережили войну, бедность и диктатуру, прежде чем в их стране воцарилась странная, живучая и пока что очень молодая демократия. И мы еще долго не узнаем, переживут ли всё это двадцать пять миллионов людей, населяющих Северную Корею.

Может ли реализм отобразить нашу эпоху?

Если бы мне нужно было составить список из десяти канонических романов XXI века, одним из них была бы «Вегетарианка». Гипнотическая история женщины, которая, приняв решение не есть мясо, постепенно отказывается от своей человеческой природы вплоть до того, что начинает осознавать себя деревом, не только затрагивает одну из важнейших тем нашего времени – тему эмпатии по отношению к другим живым существам, в частности, представителям растительного царства, – но и делает это с точностью современного искусства, используя наиболее подходящие повествовательные тактики, чтобы описать необъяснимую драму своей героини. Первая часть рассказывается от лица мужа, который ее не любит. Вторая – от лица мужа ее сестры, который странным образом – художественно и сексуально – вожделеет героиню. Последняя – от имени ее сестры, которая не знает, что с ней делать. Так вегетарианка остается в центре романа как его темное ядро, завораживающая загадка, которая никогда не разрешится: «В ней <…> была словно какая-то святость, и ее нельзя было назвать ни человеком, ни зверем, ни растением; она казалась и растением, и животным, и даже человеком – неизвестным существом, чем-то средним между всеми этими созданиями…»[42]

Роман вырос из рассказа (который можно прочитать на сайте журнала Granta): «„Плод моей жены“ 1997 года стал первой версией того, что позже превратится в первую часть „Вегетарианки“». Речь там идет о мужчине, который возвращается из командировки и находит свою жену в процессе превращения в растение. Он помогает ей, поддерживает ее в момент прощания с человеческим родом: «Это стало результатом видения, мне внезапно явился образ женщины, которая превращается в дерево. Хотя там есть светлые моменты, это глубоко печальный рассказ».

Похоже на современную версию истории Аполлона и Дафны: «Я не думала об этом, пока после выхода „Вегетарианки“ в других странах не начали говорить о влиянии Овидия и Кафки на мое творчество, я их обоих читала в юности и полагаю, что они внутри меня». Это очень любопытно, признается она, что в разных культурах роман вызвал разные ассоциации и вопросы: журналисты и читатели в Италии спрашивали об Овидии и трудности общения. В Германии – о Кафке, о том, что значит быть человеком, и о насилии. В Великобритании – исключительно о феминизме. В Аргентине и Испании – о мученичестве и жертве. «Тогда я должен спросить тебя о Борхесе», – перебиваю я. «Обожаю Борхеса, – отвечает она. – Это один из моих любимых авторов, один из фундаментальных опытов чтения».

«Сюжет рассказа по пути к роману совершает двойной поворот, – говорю я, – любовь мужа пропадает, и история из фантастической превращается в реальную». «Думаю, что жанр очень важен для понимания этих вопросов и решений. Поэзия очень личная, она слишком тесно связана с языком. Рассказ тоже, но не до такой степени, и он более визуальный. Но роман для меня самый важный жанр, потому что он позволяет задать себе элементарные вопросы». Во время работы над «Вегетарианкой» Хан Ган пришла к вопросу, который не поднимался в рассказе: в чем смысл «человекости», хотя «я с детства себя спрашиваю, что значит быть человеком, потому что для меня это не что-то естественное, мне стоило труда принять то, что я принадлежу к человеческому роду, к тому же биологическому виду, который построил Освенцим и устроил кровавую расправу в Кванджу». Писательница хотела показать, что решение ее героини перестать быть человеком осталось никем не понято, но она от него не отказалась: «И на самом деле я не думаю, что выбирала реализм и что „Вегетарианка“ реалистичный роман».

Является ли хроника реалистичной только в тех фрагментах, что существуют между вопросами?

В книжном магазине Book by Book кофе в подарок получают все, кто напишет на специальной карточке отзыв на понравившуюся книгу. Этот уходящий корнями в древность «натуральный обмен» контрастирует с банковским офисом, который занимает вторую половину помещения.

Вокруг барной стойки в кафе Conma, прямо рядом с мэрией, разбегаются до самого потолка книжные полки, отражаясь в витрине напротив, где выставлены стихотворные сборники с обложками разных цветов. Девушка в платье школьницы приветствует меня, листая один из них. Приняв ее в первый момент за студентку, я вижу бейдж на груди – это продавщица магазина одежды, внутри которого расположено книжное кафе, ее коллеги одеты в такую же школьную форму.

В мой последний день в Сеуле я проснусь на верхнем этаже Lotte Castle Deoksugung и не узнаю город. Амфитеатр женской школы, параболические антенны российского посольства и экраны небоскребов почти не видны под толстыми слоями белого. Хотя снег в ноябре – редкость, по дороге в аэропорт я увижу, что муниципальные службы уже заработали. Дворники расчистят подходы к жилым комплексам, экскаваторы уберут лед с шоссе, по которому мы пересекаем мегаполис, чтобы добраться до аэропорта Инчхон. Меня не удивит, что, пройдя таможню и пограничный контроль, я сяду завтракать в прелестном кафе-книжном, находящемся в одном помещении с офисом по возврату налога с покупок. Sky Book Café versus Tax Refund. А посередине – белый робот на колесиках, у которого два розовых сердечка вместо глаз и надпись на экране: «I love you».

Все книжные кризисы похожи друг на друга, но каждый город реагирует на них по-своему. Сеул сделал ставку на неожиданное скрещивание: книжный и постеры в торговом центре из морских контейнеров; книжный и отделение банка; книжный и магазин одежды; книжный и аэропорт. Четыре ответа на один вопрос в городе, который как будто бы живет в следующем десятилетии человечества.

Как будут выживать книжные магазины будущего?

Андрес Фелипе Солано, колумбийский писатель, который вот уже десять лет тщательно и страстно исследует Сеул, дарит мне последний номер журнала Корейского института литературного перевода, где он работает бок о бок с переводчиками с испанского на корейский. Из редакционной статьи становится ясно, что престижная Букеровская премия за «Вегетарианку» Хан Ган разделила корейских литературоведов на два лагеря. Здесь нет консенсуса насчет того, что это шедевр, но, переведенная на самые важные языки мира, книга была признана важным художественным событием. Из статьи также понятно, что для Южной Кореи английский язык так же много значит, как китайский и японский.

Это же транслирует пятиэтажный Still Books, самый изысканный и постмодернистский книжный столицы, на первом этаже которого сейчас выставлены все номера журнала Brand на корейском и английском, а на последнем можно продегустировать лучшие сорта японского виски. Прогуливаясь по паркету теплого коричневого цвета между тематических прилавков, где книги соседствуют с дизайнерскими объектами, а в холлах между отделами устроены мини-выставки карт, иллюстраций и фотографий, понимаешь, что центр тяжести магазина – это Сеул, что именно вокруг него разворачиваются корейская культура и язык. И что англосаксонская, китайская и японская – это три периферии, которые наиболее интересны как книготорговцам, так и их клиентам. Их читателям.

Я покупаю номер Brand, посвященный сети книжных Tsutaya, которая сама себя определяет как главную «японскую платформу поп-культуры». Так же как Amazon или FNAC, она начинала с книг, но, в отличие от упомянутых компаний, не задвинула их на дальний план: там в отделах с телевизорами и компьютерами можно найти тысячи изданий по технологиям, а в кухонных принадлежностях – собрание кулинарных книг. Каждый год открываются десятки новых франшиз, но вся структура растет на книжной базе. Даже выдающаяся архитектура штаб-квартиры T-Site (спроектированной Klein Dytham Architecture) подчиняется этой иконе, этому символу, этой минимальной единице значения культуры последних веков, а возможно, и будущих – книге.

Проектом-близнецом Tsutaya в Корее стала сеть книжных Kyobo, которая родилась в 1980-х как культурное крыло одноименной страховой компании. «Люди создают книги, книги создают людей», – написано большими буквами на стене одного из магазинов. Хотя в залах десятка книжных в десятках тематических разделов собраны тысячи книг и сопутствующих товаров, самое знаковое пространство – библиотека. Большие деревянные столы, которые в 9:30 утра уже заняты читателями газет и студентами всех возрастов, склонившимися над своими открытыми книгами. В центре T-Site Tsutaya тоже есть библиотека, Anjin Library, на сто двадцать мест, с впечатляющей коллекцией журналов. Недаром улица, которая соединяет все три здания японского книжного, называется Magazine Street.

В Still Books продается путеводитель по книжным Сеула в оригинальной корейской версии и в переводе на японский и три путеводителя по японским книжным с английскими названиями: «New Standard of Japanese Bookstores», «Tokyo Bookstore Guide» и «Tokyo Book Scene». Я внимательно рассматриваю фотографии во всех четырех книгах – сходство токийских книжных с сеульскими, которые я посетил в последние дни, несомненно. Я записываю названия некоторых японских, которые в ближайшем будущем обязательно включу в свою коллекцию: Isseido, Beyer, Shibuya Publishers and Booksellers, Los Papelotes, Orion Papyrus, Sunday Issue, Book and Bed, Sanyono Book Store, Kitazawa, Books and Sons. Прологом к каждому путешествию всегда служит одна или несколько книг. И список.

Даже токийский Bunkitsu, начавший работать несколько месяцев назад и ставший первым в истории книжным магазином, который с момента открытия берет входную плату, неожиданно обрел в Сеуле родственную душу. Потому что его исчерпывающая коллекция журналов, книг по искусству, архитектуре и дизайну, которые посетители просматривают за общими и индивидуальными столами для чтения (без сомнения, вдохновленные Нью-Йоркской публичной библиотекой или Национальной библиотекой Буэнос-Айреса с их знаменитыми зелеными лампами), заставляет подумать не столько об Index, сколько о Design Library Hyundai Card. То есть напоминает больше библиотеку, чем книжный.

Сеул и Токио смотрятся друг в друга через зеркало Японского моря. История вражды между этими странами не забыта, раны, нанесенные Японией, не зажили и кровоточат, но книжные магазины – по крайней мере, на этих фотографиях, иллюстрациях и картах – кажутся местом встречи, территорией мира.

Где заканчивается хроника и начинается эссе? Где заканчиваются хроника, которая пробует перо, или эссе, которое повествует, и начинается литература?

Образ метаморфозы главной героини в «Плоде моей жены» был таким мощным, что Хан Ган хотела продолжить работу с ним, но не была готова к этому проекту и взялась за другой – ее второй роман, название которого можно было бы перевести как «У тебя ледяные руки». Только потом она взялась за написание «Вегетарианки», которая сделает ее знаменитой во всём мире. Она опубликовала роман в 2007 году, а премию получила в 2016-м за его английский перевод: «Было странно снова говорить об этой книге, потому что я уже отдалилась от нее, но в итоге опять стала о ней много думать после разговоров с переводчиками, издателями и журналистами, у которых многому научилась».

Сейчас в Корейском музее современного искусства выставлены работы Юн Хён Гына, посвященные жестокому подавлению восстания в Кванджу, когда более тысячи гражданских погибли от рук солдат армии диктатора Пак Чон Хи. На полотнах белые трещины проходят по большим темным блокам. Вокруг этих страшных событий разворачивается сюжет «Человеческих поступков», четвертого романа Хан Ган и второго, который Сум Юн перевела на испанский: «С моей точки зрения эти два романа тесно связаны, хоть они и очень разные, потому что в обоих центральной темой является насилие. Однако „Человеческие поступки“ более личная книга, самая личная из всего, что я написала».

Я отмечаю, что ее сложная структура напомнила мне во время чтения «Шоа» Клода Ланцмана и еще один фильм, который в некотором роде ему наследует, «S-21, машина смерти красных кхмеров» Ритхи Паня, и стихи великого поэта Пауля Целана о геноциде: «Мне очень интересна „Периодическая таблица“ Примо Леви и другие его книги, которые доказывают, что возможно писать после Освенцима, я читала и Целана, он невероятный, но главной книгой для „Человеческих поступков“ стала корейская, в которой собраны свидетельства выживших в Кванджу. Я читала ее целый месяц, по девять часов каждый день, плакала над каждой страницей. До этого я чувствовала себя потерянной, не знала, как мне взяться за этот роман, а после месяца чтения и слез у меня в голове всё сложилось воедино, и я смогла начать писать».

Книги на языке оригинала и их переводы живут в разных ритмах. Пока Хан Ган представляла в разных странах последние, на родине она проводила перформансы на основе новой работы, «Белой книги», в которой, балансируя между поэзией, прозой и хроникой, рассказывает о своей сестре, умершей несколько часов спустя после рождения. Из четырех перформансов, которые были поставлены в 2016 году, получилось восемнадцатиминутное видео, где есть и другие участники: «Они связаны с моей историей не напрямую, а метафорически, так я пытаюсь понять механизмы горевания».

Может, все новые книжные и библиотеки в Сеуле – это симптом, реакция, вид горевания?

В эпоху, когда библиотеки стремятся быть просторными, междисциплинарными и мультимедийными, удивительно, что Hyundai Card Libraries в Сеуле – это четыре небольшие и узкоспециализированные лаборатории. В эпоху, когда библиотеки населены людьми, которые ищут в них книжный контекст, чтобы погрузиться в свои экраны, в этих четырех книги читают в связи с объектами, которые и придают им смысл: тексты ведут к физическому действию, а не к технологиям. В библиотеках по дизайну, кулинарии, музыке и путешествиям книги по-прежнему главные герои.

Библиотека дизайна похожа на маленький музей современного искусства с садом во внутреннем дворике трехэтажного здания. Три этажа организованы согласно классическим критериям библиотековедения: на первом – книги по современному искусству, музейные каталоги, периодические публикации и тома по промышленному дизайну. Эти последние можно взять и на третьем этаже, вместе с книгами по архитектуре, органическому дизайну, дизайну общественных интерьеров и фотографии. На втором собраны издания о книжном дизайне, маркетинге, визуальных коммуникациях, пользовательском интерфейсе и многом другом. В одном из углов, рядом с комнаткой, из окна которой открывается вид на крыши окрестных ханок, подобраны штук двадцать книг о самой идее «малого»: умывальниках, миниатюрах, минимализме, микроквартирах.

Чтобы попасть в фонды этой библиотеки по дизайну, книга должна быть вдохновляющей, полезной, объединяющей, влиятельной, междисциплинарной, классической (уже или потенциально) и красивой. В трех других библиотеках кураторы тоже не скрывают своих критериев отбора изданий в каталог. Таким образом, уникальным этот проект делает не новая концепция книжного измерения библиотеки, а кураторство и «сценография», которые создают атмосферу, совершенно отличную от той, что царит в библиотеке какого-нибудь дизайнерского факультета. Всё поставлено на службу создания другого опыта – персонального, чувственного и очень приятного. Рядом со столами и креслами для чтения стоят кофе-автоматы и холодильник с бутылками воды. На всех поверхностях, куда можно положить книгу, есть деревянные коробки с карандашами Faber Castell и чистыми листами бумаги. Всё продумано и подобрано для того, чтобы читатель чувствовал себя привилегированной личностью, которая наслаждается возможностью превратить свое чтение в заметки, рисунки, проекты.

В каждой из четырех библиотек предлагаются свои закладки для книг – явный выбор в пользу бумаги. Буклет Hyundai Card Libraries выполнен с изысканным вкусом, потому что бумажная книга здесь в центре всего: коллекция изданий по искусству, ремеслу и дизайну в библиотеке дизайна; книги рецептов, о продуктах или гастрономии в кулинарной библиотеке; литература о путешествиях, карты, путеводители или полное собрание номеров National Geographic в библиотеке путешествий; биографии исполнителей, музыковедческие эссе, партитуры и книги для меломанов – в музыкальной.

Вокруг книг – точки взаимодействия, которые позволяют превратить чтение в опыт и воспоминание. Эти карандаши в Design Library. Эти пластинки и проигрыватели в Music Library (которые продаются в соседнем магазине Vinyl & Plastic). Эти интерактивные карты в Travel Library. Эти подносы и кастрюли, плиты и печи в Cooking Library. Читатель превращается в деятеля, maker. В этом вдохновляющем контексте его знания происходят не из YouTube или Википедии, а из книги, которую он чаще всего выбирает со своим спутником или спутниками. Благодаря карте, проигрывателю, кофе или ресторанному столику чтение становится коллективным, групповым опытом, который задействует все пять чувств.

Внутри эти четыре библиотеки напоминают некие жилые пространства. Дизайнерская – деревянную хижину, для путешественников – мансардный этаж bed and breakfast, музыкальная – комнаты, где подростки записывают свои звуковые дорожки (и зал для концертов или дискотеки), кулинарная – нечто вроде оранжереи: та, что выходит наружу, служит столовой, во внутренней разложены по полочкам самые разные ингредиенты.

Всё работает на создание спокойных и уютных пространств, где можно развивать навыки и знания, которые не принадлежат ни академической среде, ни бизнесу, одновременно удобные и связанные с таким домашним досугом, как чтение для удовольствия, а не с профессиональной деятельностью или прямым превращением труда в деньги. Хотя доступ в эти пространства дает кредитная карта.

Где заканчивается бумага и начинается экран? И наоборот.

Прежде чем проститься, я спрашиваю Хан Ган о ее любимых книжных магазинах: «Обожаю ходить в маленькие книжные, как этот, Goyo, как Theanksbooks, Wit-and-cynical или The Book Society».

В последний направляюсь и я. Он был открыт Хелен Ку и Лим Кён Ёном в районе Сонсу-дон в 2010 году, после двух лет издательского опыта в сотрудничестве с проектом Mediabus, посвященном книгам по искусству, а сейчас находится в районе Чонногу на втором этаже, над гаражом, и больше похож на художественную галерею. «С самого открытия, – говорит хозяин, – мы сконцентрировались на создании сообщества и организации мероприятий: концертов, лекций, презентаций, бесед с художниками».

Именно здесь, рассказывает мне испанская писательница Лурдес Иглесиас, они с мужем, Бартомеу Мари, который последние три года руководил Корейским музеем современного искусства, познакомились с местной культурной жизнью. «Мы хотим навести мосты, – продолжает Лим Кён Ён, – между миром артефактов и миром сетей – цифровых и человеческих, – поэтому мы переводим с английского на корейский последние важные тексты по критической теории и распространяем их».

Буквально в соседнем переулке находится Irasun, который сам себя определяет двумя ключевыми словами: «Photobook and Booktalk». Действительно, в уютном магазинчике собраны книги по фотографии лучших издательств со всего мира, и с десяток человек читают или разговаривают вполголоса.

Эти маленькие книжные нелегко найти – они располагаются в переулках, на боковых улочках или не на первых этажах, потому что не в состоянии платить аренду, которую могут себе позволить вездесущие магазины косметики или электроники.

Вход в Alibaba – магазин подержанных книг рядом с Kyobo в районе Каннамгу, выдержанный в эстетике постапокалиптического бункера, – прямо из лифта, который спускается в подвалы торгового здания. Напротив входа – большие столы, где читатели листают книги или делают записи. Настоящий «Каннам-стайл»[43] – это андеграунд.

Где заканчивается ответ и начинается следующий вопрос? Какая граница объединяет и разделяет каждое путешествие? Не является ли каждый текст наложением слоев, последовательностью вопросов и ответов?

Издатель Сынхван Ли – профессиональная речь, лицо подростка – рассказывает, что на корейском рынке «примерно 80 % продаж приходится на бумажные книги и 20 % – на электронные, но есть издания, которые публикуются исключительно на бумаге, потому что корейскому читателю нравится ее прикосновение и запах». Поэтому общим знаменателем всех книжных, которые я посетил в эти дни, является утонченный дизайн обложек и самих книг.

В этом городе с плохим воздухом, по которому столько людей передвигаются в масках, крайне нужны дорожки и парки, которые не перестают устраивать повсеместно. По той же причине в этом цифровом городе с таким количеством гигантских экранов, десятью миллионами мобильных телефонов в постоянном движении огромное значение имеет «размножение» книжных магазинов и читательских амфитеатров. Хотя читатели здесь – меньшинство: Южная Корея – это не только страна с наибольшим количеством интернавтов в мире, но и самая малочитающая нация на планете. Если индусы читают в среднем десять часов в неделю, а испанцы – почти шесть, корейцы – не больше трех.

Все эти новаторские библиотеки и гибридные книжные, которые открылись в Сеуле за последние годы, – возможно, только мода со сроком годности. Или, быть может, это часть проекта по превращению Южной Кореи в туристическую страну. Или работа над ошибками.

Экономическое чудо за два десятилетия превратило бедную страну в очень богатую, отсталую аграрную экономику – в передовую в области технологий, косметики и автопрома, устаревшие школы и университеты – в образовательную систему настолько же успешную, насколько опасно конкурентную. Будущее пришло так быстро, что не заметило отсутствия прошлого. Во всём мире собрания книг – общественные и частные – составляли физическую и ментальную, критическую и демократическую структуру, которая затем постепенно оцифровывалась. Здесь всё происходит наоборот. На самом деле я побывал не в будущем, а в прошлом, которое должно было ему предшествовать и которое Южная Корея сейчас строит. Или изобретает.

Север Юг Восток Запад: не различая их

белым покрывается мир одинаково

метель не остановить.

Ким Кван Кю[44]

COVID-19 и книжные магазины[45]

Этот День святого Георгия, день розы и книги в Каталонии, день, когда 404 года назад умерли Сервантес и Шекспир, Международный день книги – будет самым странным в нашей жизни. Потому что книги и цветы, которые люди дарят друг другу, книжные магазины, которые выплескиваются на улицу, и атмосфера праздника, которая охватывает людей и города, принадлежат обычному чувственному миру, миру объятий и толп. А 23 апреля 2020 года всё это произойдет на сайтах и в социальных сетях, в мобильных телефонах и на экранах компьютеров. Некоторым из нас посчастливится обменяться поцелуем и книгой в пределах одного дома. Но многие будут физически изолированы.

Если вы думаете воспользоваться курьерской службой, чтобы получить свою книгу или розу, прежде чем нажать кнопку заказа, задайте себе вопрос: «Действительно ли я хочу помнить, что товар мне принес человек в перчатках и маске, который был вынужден подвергнуть опасности свое здоровье в обмен на мизерную зарплату?»

Мой ответ был отрицательным, и именно поэтому я уже купил книги на сайтах любимых магазинов. Я заберу их, как только закончится карантин. Мне кажется, я всегда буду помнить этот момент – воссоединение с продавцами книг, – так же, как всегда буду помнить, как снова оказался в парке или на пляже. Libelista.com и todostuslibros.com – два хороших инструмента для совершения покупок, в которые ты инвестируешь сегодня, чтобы завтра существовало.

Поскольку книжные магазины закрыты ввиду особых обстоятельств, все представители книжной индустрии напомнили нам, насколько они важны. Лучшей поддержкой для книготорговцев стали инициативы таких издательств, как Comanegra или Nórdica, на сайтах которых можно покупать книги и указывать, какому книжном магазину вы хотите перечислить 30 % или 35 % от суммы покупки. Лозунг барселонского издательства: «Возьмите шефство над книжным». Мадридское ему вторит: «Книжные магазины, мы скучаем по вам. И хотим, чтобы вы вернулись. Все».

Менее удачными оказались проекты #LlibreriesObertes дизайн-студии Mortensen и издательства Som и #ЯПоддерживаю Книжные издательской группы Penguin Random House. Потому что обе кампании вызывают обоснованные подозрения. Страница www.llibreriesobertes.cat хоть и помогла многим небольшим каталонским магазинам продать книги вперед и вернуть себе некоторую платежеспособность, удерживает половину их дохода до тех пор, пока они не откроются снова, и сохраняет всю информацию об операциях. Благодаря цепляющей истории (центральной концепцией которой является альтруизм) они добились значительного притока капитала и больших данных (от тысяч читателей на каталонском языке).

Между тем издательский гигант, щедро организовав специальную службу доставки, чтобы книжные магазины могли продавать и доставлять издания Lumen, Reservoir Books или Grijalbo, продвинул также их прямую продажу через свой сайт. Противоречие очевидно. Если зайти на www.megustaleer.com и найти интересующую книгу, появится шесть вариантов покупки: через сам сайт издательского дома, Todostuslibros.com, Amazon.es, Casadellibro.com, Fnac и El Corte Inglés. Возможно, потому, что для корпорации все эти варианты одинаково выгодны, и несмотря на то, что она продолжает розыгрыш купонов, которые можно будет обменять на десятипроцентную скидку в книжных магазинах после их открытия, из Twitter пропал ее хэштег #ЯПоддерживаюКнижные, и остался более надежный #ЯСижуДомаИЧитаю, что, несомненно, ближе к истине.

Llibreries Obertes могла бы напрямую поддержать каталонские книжные, у которых есть свои сайты, подготовленные для онлайн-торговли. PRH могла бы сделать то же самое с помощью таких ресурсов, как Todostuslibros.com, где собрана информация, необходимая для покупок в тысячах испанских книжных магазинов. В момент истины, которым стала эта пандемия, ни крупные компании, ни ответственные за культурную политику люди не знают, как должным образом решить проблему. Боюсь, этого не знают и сами книжные, которые не самоорганизуются и не объединяются даже сейчас, когда их существование действительно находится под угрозой. Некоторые доставляют книги вам домой, а другие нет. Некоторые продолжают общаться со своей аудиторией в Instagram или читают свои образовательные курсы в Zoom, как мадридский Rafael Alberti или барселонская Nollegiu, но многие этого не делают. Некоторые осмелились запустить краудфандинг, например, 80 Mundos в Аликанте, или объявили кампанию по поиску партнеров, как Caótica в Севилье, чтобы получить средства, позволяющие выжить, но подавляющее большинство и этого не сделало.

Хотя пандемия пришла в Испанию на две недели раньше, чем в США, те немногие испанские книжные, которые организовали кампании по сбору средств в свою поддержку, которые бросили этот клич о помощи, сделали всё позже City Lights, культового места битников, основанного в 1953 году Лоуренсом Ферлингетти (которому, кстати, 24 марта этого года исполнился сто один год). Американский книжный быстро собрал полмиллиона долларов. В конце прошлого года книготорговец из Гонконга Лам Винг-Ки собрал около 180 000 евро, также посредством краудфандинга, для открытия своего нового книжного магазина на Тайване. Он был одним из пяти книготорговцев, задержанных китайским правительством в Гонконге в 2015 году за продажу и пересылку запрещенных книг. Тридцать полицейских штурмовали его книжный магазин Causeway Bay Books. Двадцать пятого апреля этого года компания открывает свою новую штаб-квартиру в Тайбэе. Вечеринки не будет, потому что тайваньское правительство рекомендует избегать общественных собраний.

Почему кто-то отдает свои деньги таким книжным магазинам, как Caótica, 80 Mundos, City Lights или Causeway Bay Books? Потому что есть те, кто верит в значимость их брендов и нарративов. Студии дизайна, коммуникационные агентства и отделы маркетинга, использующие слово «книжный магазин» в своих кампаниях, прекрасно понимают, что это отличный бренд. Эксперты по корпоративной репутации знают, что ваш бренд никогда не должен объединяться с брендом менее престижным, что любое соглашение должно быть равноправным или амбициозным. В тот момент, когда вы связываете свой бренд со словом «книжный магазин», вы вызываете положительные эмоции у огромного количества людей, автоматически получаете внимание средств массовой информации и пользователей социальных сетей. Знаковые книжные являются еще и виральными.

Первым, кто присвоил себе легитимность, актуальность, значимость книги и книжных магазинов, стал Amazon ровно четверть века назад. То, что для Джеффа Безоса в середине 1990-х было рыночной нишей, пространством, еще не обнаруженным ни одной компанией электронной коммерции, для миллионов людей было культурой, интеллектуальной и сентиментальной родиной. Десять лет спустя появились Google Books – с тем же намерением присвоить себе культурный и символический капитал, обладающий исключительной ценностью. Несмотря на увеличение количества книг и фильмов о книготорговцах и книжных магазинах, несмотря на вирализацию фотографий книжных пространств и чтения в социальных сетях, несмотря на превращение отдельных книжных по всему миру в туристические символы, сами книжные, похоже, не осознали, что их бренд чрезвычайно силен, намного сильнее, чем у крупных издательских групп и дистрибьюторов, которые их кормят, или у политических институтов, которые регулируют их деятельность. И в том числе он гораздо сильнее, чем Google Books или Amazon. Но нужно действовать. Крупные технологические корпорации зарабатывают много денег в наши катастрофические времена и вкладываются в стратегии, которые сделают их якобы еще более незаменимыми. С каждым днем появляется всё больше мозгов, монополизированных Джеффом Безосом, для которых его логистическая компания – не лучший вариант, а единственный.

В испано-американском мире, без сомнения, нет структур культурного субсидирования, которые мы обнаруживаем, например, в англосаксонском. Благотворительная организация The Book Trade Charity поддерживает книготорговцев уже сто восемьдесят лет и сейчас собрала более пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, которые будут распределены между пострадавшими от пандемии. А 23 марта три лондонских издательства создали краудфандинговый фонд помощи книжным магазинам, целью которого было собрать десять тысяч фунтов стерлингов; но через несколько дней эта цифра выросла до ста тысяч после получения поддержки от Ассоциации книготорговцев и – вуаля – Penguin Random House.

Но я отказываюсь думать, что в нашей культуре нет прочных основ для солидарности, творчества или инноваций. Очень известная китайская актриса Яо Чэнь передала своим восьмидесяти трем миллионам подписчиков в социальной сети Weibo эмоциональный пост директора сети книжных магазинов OWSpace, в котором он признался, что через шесть месяцев они могут обанкротиться: «Мы надеемся, что каждый человек и каждый книжный магазин сможет наконец избавиться от одиночества и встретить весну». А любительница книжных магазинов индийского происхождения Ааканксша Гаур, владелица аккаунта Shelfjoy в Instagram, создала приложение Save Your Bookstore, где собраны тысячи книжных магазинов со всего мира, подарочные карты которых можно купить в один клик.

В эти моменты, когда мы, миллионы граждан, находящихся под домашним арестом, скучаем по книжным магазинам, мы, миллионы изолированных читателей в масках, которые, хоть и общаются в WhatsApp, работают в Skype и потребляют вымышленные истории на Netflix и HBO, но вместе с тем находят отклик, отдохновение и, прежде всего, утешение в нашем слишком большом количестве книг, книжные магазины не могут бездействовать. Они должны вернуть себе культуру книги. Осознать свой престиж, свою власть. Заставить ценить свой бренд и свою историю. Они рискуют своим будущим, которое во многом и наше тоже.

Против Amazon.com, Inc:

Семь аргументов / один манифест[46]

I. Не желаю быть соучастником символической экспроприации

В течение пятидесяти пяти лет в этом здании, одном из редких примеров современной индустриальной архитектуры Барселоны, располагалась штаб-квартира издательства Густаво Гили.

Однако после реконструкции, обошедшейся в несколько миллионов евро, его помещения занял офис американского гиганта Amazon.com, Inc.

Проведенная модернизация штаб-квартиры и внедряемые современные технологии обеспечили Amazon крайне завидную эффективность и оперативность. Так Барселона уже стала одним из сорока пяти городов мира, где доставка товара, по заверениям компании, занимает всего лишь час.

В стенах книжного Canuda, закрывшего свои двери в 2013 году после более чем восьмидесятилетнего существования, теперь находится очередной магазин испанского ритейлера Mango космических масштабов.

А на месте Catalònia, некогда одного из старейших книжных Барселоны, радовавшего читателей города в течение века, ныне стоит ресторан McDonald’s, модернистски оформленный в свойственном ему стиле китч.

Если набрать в поисковике Google запрос «книжный Amazon», откроются десятки ссылок на страницы с рекламой книжных шкафов. Не устану повторять: Amazon – это не книжный, а гипермаркет. На его складах книги соседствует с тостерами, детскими игрушками и самокатами.

Американский гигант интернет-торговли может позволить себе выставить на витрины пять тысяч книг, среди которых будут только бестселлеры и фавориты публики. Но для традиционных книжных лавок такая роскошь непозволительна – они каждый раз идут на риск, выбирая, какими обложками привлечь внимание прохожих.

В данный момент руководство компании рассматривает возможность использования схожей стратегии и с сетью небольших супермаркетов; ведь для Amazon нет особой разницы между учреждением культуры и заведением, торгующим продуктами питания и другими товарами массового потребления.

История основателя Amazon Джеффа Безоса – это в первую очередь история де-факто продолжительной символической экспроприации. В свое время американский предприниматель предпочел продажу книг электронным устройствам и технике, увидев на рынке пустующую нишу: в книжных магазинах выбор был значительно ограничен, интернет же позволял заказать практически любое интересующее издание.

В 1990-е годы на книжном рынке практически не было крупных игроков-монополистов (в основном Barnes & Noble и Borders), а дистрибьюторы, адаптировавшиеся к эпохе цифровых технологий, постепенно начали включать коды ISBN в свои каталоги.

Окончив курс обучения в Американской ассоциации книготорговцев, Безос в рекордно короткие сроки смог воспользоваться выгодной ситуацией на рынке, добившись небывалого успеха. Теперь его личный бренд напрямую был связан с престижем многовековой книжной индустрии.

Несмотря на то, что спустя годы крупнейший американский цифровой маркетплейс стал выпускать телесериалы, предлагать музыкальные сервисы, пополнил свой ассортимент запчастями для автомобилей и мотоциклов и даже подумывает о предоставлении услуг мобильной связи, большинство ассоциирует Amazon лишь с одним товаром и символом – книгой.

С момента своего появления в 2007 году модели электронных книги Kindle разрабатывались с помощью технологий, позволяющих имитировать страницы бумажных книг и передавать эффект настоящих чернил. К счастью, мы еще не научились воспроизводить на электронных носителях текстуру книжного листа или симулировать запах лигнина, вещества, содержащегося в клетках растений.

Нравится нам это или нет, но человеческий мозг пока не способен с той же точностью воспринимать и запоминать информацию с электронного носителя, с какой он это делает с бумажного.

Перестройка и перепланировка зданий происходит стремительно, но с когнитивными процессами дело обстоит иначе.

II. Все мы киборги, но не роботы

У всех нас есть импланты. Все мы зависим от протеза – мобильного телефона.

Все мы киборги – по большей части люди и немного машины.

А вот роботами мы быть не хотим.

Работа, которую приходится выполнять сотрудникам Amazon, не имеет ничего общего с осознанным и вдумчивым трудом: она полностью роботизирована.

И так было с самого начала: в 1994 году первые пять сотрудников компании, работавшие в гараже дома Джеффа Безоса в Сиэтле, уже были одержимы скоростью и высокой продуктивностью.

Последующие двадцать лет существования интернет-гиганта прошли в том же духе: СМИ изобилуют историями о постоянном стрессе работников, домогательствах, нечеловеческих условиях труда. Но все эти жертвы шли лишь для того, чтобы достичь ужасающей машиноподобной производительности.

Теперь же амазонцам ассистируют роботы-кладовщики Kiva, способные поднимать 340-килограммовые грузы и перемещаться со скоростью полтора метра в секунду.

Синхронизируясь с работниками при помощи специального алгоритма, они за мгновение перемещают складские полки с товарами из одного места в другое, тем самым облегчая и ускоряя сборку заказов.

После комплектации купленные товары попадают на огромную конвейерную ленту, где так называемый механизм SLAM сканирует и упаковывает их.

Роботы Kiva и система SLAM – результат многолетних исследований. В свое время компания Amazon, стремясь улучшить темпы обработки заказов, провела соревнования роботов на Международной конференции по робототехнике и автоматизации в Сиэтле.

В ходе одного из состязаний машины, разработанные Массачусетским технологическим институтом или, например, Техническим университетом в Берлине, соревновались в том, кто из них быстрее всего сможет найти на складе резиновую утку, упаковку печенья Oreo, игрушечную собаку или книгу. Для Amazon существенной разницы между каждым из этих четырех товаров нет – они равноценны.

Но не для нас.

Amazon стремится постепенно устранить человеческий или, скорее, человечный аспект. В первые годы компания специально нанимала специалистов, писавших рецензии на продаваемые издания; теперь самостоятельно разместить на сайте собственную книгу можно за один клик. Корпорация успешно роботизировала и автоматизировала цепочки поставок и ждет, что мы, потребители, будем плясать под ее дудку. Ну уж нет!

Потому что для нас книга есть книга. А ее чтение – акт заботы и подарок себе; это ритуал, протяжное эхо, отголосок отголоска того, что когда-то было священным.

III. Я отвергаю лицемерие

Бесспорным пятном на образе Барселоны, города со множеством превосходных книжных лавок, является тот факт, что на его улицах в течение двадцати четырех лет продолжал как ни в чем не бывало работать книжный «Европа», у руля которого стоял неонацист Педро Варела, превративший магазин в центр распространения антисемитизма.

К счастью, он закрылся в сентябре прошлого года.

На Amazon продается бесчисленное количество изданий «Майн Кампф», многие из которых сопровождаются сомнительными предисловиями и примечаниями. Более того, в 2013 году Всемирный еврейский конгресс напрямую обратился к руководству компании, выразив свою обеспокоенность тем, что на сайте маркетплейса можно беспрепятственно приобрести труды десятков авторов, отрицающих Холокост.

Другими словами, двери «Европы» закрыли в том числе за разжигание ненависти, а двери Amazon – нет. Это при том, что отрицание Холокоста является преступлением во многих странах, где доступны услуги корпорации.

Amazon же оправдывается тем, что просто не верит в цензуру. Поэтому компания продолжала продавать «Руководство педофила по любви и удовольствию: кодекс поведения любителя детей» Филиппа Р. Гривза, несмотря на поднявшийся шквал критики. Впоследствии, однако, Amazon пошел на попятную и снял ее с продажи.

Нечто подобное произошло ранее и с книгой Дэвида Л. Ригеля «Ключи к пониманию любимых мальчиков и любовников». Amazon, якобы ссылаясь на борьбу с цензурой, в равной степени отстаивал право своих покупателей иметь доступ как к литературе, пропагандирующей чувственную любовь по отношению к детям, так и к авторам, разделяющим взгляды нацистов.

Но правда заключается в том, что Amazon подвергает книги цензуре или же, наоборот, поощряет их продажу в угоду собственным интересам.

Так американская писательница Урсула К. Ле Гуин однажды выразила недовольство тем, что продолжительное время ее книги с трудом можно было приобрести на Amazon. Именно тогда она находилась в конфликте с издательской группой Hachette.

По-видимому, единственное, что имеет значение для Amazon, это скорость и эффективность обслуживания клиентов.

Человеческого элемента в этом обмене практически нет. Всё происходит автоматически, в мгновение ока. Однако за всеми частными, механически осуществляемыми операциями скрывается экономическая и политическая конструкция колоссальных масштабов.

Именно под ее давлением, в ее тени издательства гонятся за максимизацией прибыли, точно так же как это делают производители тех же самокатов или замороженной пиццы. Она представляет собой особую макроструктуру, которая определяет и диктует условия, регулирующие видимость, доступ и влияние на рынке. Так она формирует наше будущее.

IV. Не хочу быть пособником неоимперии

На Amazon не представлены книжные магазины, там нет продавцов книг. От рецензий и обзоров решили избавиться в силу их неэффективности, ведь они нарушали основной принцип функционирования американского интернет-гиганта – тормозили скорость совершаемых покупок. Теперь рекомендация находятся сугубо в руках алгоритма, воплощения быстроты.

Механизм превращает потребителя в пациента, которому выписывают рецепты: «c этим товаром так же покупают…», «другие покупатели рекомендуют…» Возможность размещения в онлайн-магазине собственного товара – и тем более книги – полностью ликвидирует посредников, обезличивает, делает их незримыми (как если бы они были роботами), передает «производителю» контроль над всем процессом купли-продажи. Другими словами, роботизирует – компания Amazon становится похожей на что-то вроде автомата для заказов. Предельно рационализируя все операции, компания гонится за молниеносностью и нейтральностью, почти невидимостью.

Желая обеспечить дешевизну товара, она устраняет стоимость доставки, торгуется с поставщиками, выбивает низкие цены для своих клиентов. И добивается своей цели. Покупки на Amazon – это дешево, даже очень. По крайней мере, на первый взгляд. Но нам-то известно, что бесплатный сыр – только в мышеловке. В итоге платим мы за него очень большую цену.

Ведь невидимость – это просто камуфляж: всё настолько быстро, настолько прозрачно, четко, как будто есть только алгоритм и покупатель, и никого между ними. Но это ошибка. И платим за нее мы не только кошельком, но и своей приватностью.

Спрос, товары, цены, доставка – они растворяются в нематериальной логике потока, стремительности и мгновенности. Для Джеффа Безоса – как и для Google или Facebook – пиксель и ссылка взаимосвязаны материально: мир вещей может функционировать как мир байтов.

Три мегакорпорации объединяют имперские амбиции завоевать планету путем защиты неограниченного доступа к информации, средствам связи и потребительским товарам. С этой целью они заставляют сотрудников подписывать соглашения о неразглашении коммерческой тайны, разрабатывают изощренные схемы уклонения от уплаты местных налогов в странах, где базируются. Они возводят параллельное, трансверсальное, глобальное государство со своими правилами и законами, бюрократией и иерархией, с собственной полицией. Наконец, со своими спецслужбами и сверхсекретными лабораториями.

Google X, центр исследования и разработки будущих проектов, находится в неопределенном месте, недалеко от штаб-квартиры корпорации.

Основная задача Google X состоит в создании сети стратостатов, которые в ближайшем будущем смогут обеспечить доступ к интернету половине населения планеты, на данный момент изолированной от глобальной сети.

Параллельно Amazon разрабатывает так называемый сервис доставки Amazon Prime Air, сеть дронов, двадцатипятикилограммовых гибридов самолета и вертолета.

В августе 2018 года Федеральное управление гражданской авиации США сняло ряд ограничений на использование дронов в коммерческих целях и ввело упрощенный порядок сертификации пилота дрона. Да здравствует лоббизм!

Пусть наше небо заполонят роботы-беспилотники, набитые упаковками Oreo, плюшевыми собачками, самокатами, тостерами, резиновыми уточками и… книгами.

Facebook и Google приходится мириться с тем, что пользователи зачастую берут ненастоящие имена или сообщают о себе иную ложную информацию. Потому они делают всё возможное, чтобы заполучить номера телефонов потребителей – при регистрации указывать мобильный не обязательно. Amazon, однако, с самого начала располагает всеми реальными персональными данными клиентов, будь то имя, адрес – вплоть до реквизитов банковских карточек.

Возможно, Amazon сложнее составить эмоциональный и интеллектуальный профиль своих пользователей, чем, например, Google и Facebook. Тем не менее американский гигант интернет-торговли знает практически всё о том, что мы читаем, едим и покупаем в подарок нашим близким.

Чтобы прочитать наши мысли, вычислить, что мы за люди, что у нас на сердце, нужно лишь беглым взглядом просмотреть список наших покупок на маркетплейсе. Империя Amazon зародилась благодаря предмету, обладающему наибольшим культурным авторитетом, – книге. Она соорудила крупнейший в мире гипермаркет, огражденный внушительной дымовой завесой в виде библиотеки.

V. Не хочу, чтобы за мной шпионили, пока я читаю

Всё началось с одной-единственной цифры.

В 1994 году Безос, узнав, что количество пользователей всемирной паутины ежемесячно увеличивается на 2300 %, оставил свою работу на Уолл-стрит, переехал в Сиэтл и решил продавать книги через интернет.

С тех пор информация, цифры, факты только множатся, группируясь и превращаясь то ли в своеобразного монстра с щупальцами, то ли в грозовую тучу или же нашу вторую кожу, – мы сами становимся данными.

Мы повсеместно оставляем многочисленные следы и отпечатки пальцев, осуществляя тысячи ежедневных операций в сети. Их оставляют и датчики наших мобильных телефонов. Мы без конца переписываем и дописываем нашу автобиографию каждым кликом или нажатием на клавиши.

В Международный день книги в 2018 году Amazon обнародовала список цитат, которые пользователи Kindle чаще всего сохраняли на своих девайсах за последние пять лет. Другими словами, компания может узнать всё о том, что и как мы читаем.

На какой странице мы бросили книгу. Какие решили дочитать. С какой скоростью читаем. Что подчеркиваем и выделяем. Получается, существенным преимуществом книги печатной является не возможность везде носить ее с собой, долговечность, автономность или же ее тесная связь с нашей памятью и роль в развитии когнитивных способностей, а, скорее, постоянная оторванность, нахождение вне зоны доступа, «выключенность» из глобальной сети.

При чтении бумажной книги наши мысли, ощущения и чувства, которые мы передаем глазами или касанием кончиков пальцев, принадлежат только нам. У Большого брата связаны руки. Никто не в силах отнять у нас этот опыт, проанализировать его, истолковать – он исключительно наш.

И потому Amazon запустил всемирную кампанию Kindle Reading Fund: якобы с целью поощрения чтения в бедных странах. Но в действительности она преследовала цель совсем иную – приучить новое поколение пользователей к чтению с экрана, чтобы в будущем анализировать и изучать их как набор фактов, чтобы трансформировать пять континентов в удобоваримые базы данных.

Вот почему Grupo Planeta – мультимедийная корпорация, шестая по величине медиагруппа в мире, объединяющая под своим началом более ста компаний, – столь активно финансирует бизнес-школы, академии и университеты: она крайне заинтересована в поддержании высокого уровня грамотности, который гарантирует многотысячные тиражи лауреатов премии Planeta. Посмотрим, кто одержит победу.

Точнее, удастся ли нам всем выйти победителями.

VI. Я сторонник неоднозначности и ценю переключение скоростей: медленно, но быстро, относительно рядом

Наше время пришло. Amazon присвоил себе наши книги. А мы присвоим логику Amazon. Каким образом?

Во-первых, убедив остальных читателей, что торопиться некуда. Нельзя мгновенно исполнить желание, иначе оно перестанет быть таковым, оно становится ничем. Оно должно растягиваться во времени, не иметь конца.

Для начала мне нужно пойти в книжный магазин; поискать книгу; найти ее; пролистать; решить, было ли желание оправданным; возможно, положить книгу на место и отправиться на поиски новой; начать грезить о другой книге, до тех пор пока не отыщу и ее; а если всё-таки не отыщу; ее не оказалось; я оформляю заказ; ее доставят в магазин через двадцать четыре часа; или семьдесят два; я смогу взглянуть на нее; наконец-то куплю; может, прочту, а может, и нет; вероятно, я отложу ее, оставлю желание остывать несколько дней, недель, месяцев или лет; там она и будет, на своем законном месте на одной из полок, и я всегда буду помнить, когда и в каком книжном приобрел ее.

Потому что покупка в книжном магазине – это воспоминание. Покупка на Amazon, с другой стороны, ничем не отличается от предыдущей или последующей покупки. Опыт прочтения отдельно взятой книги теряет уникальность, растворяется среди прочих, утрачивает очертания.

Как только мы приручим время и желание, возможно, наступит момент сделать еще один шаг вперед и разложить всё по полочкам. Давайте не будем бояться смешения, взаимопроникновения – это то, что делает нас людьми. Пусть в наших книжных будет кофе и вино. Пусть бутылки аргентинского вина стоят бок о бок с полным собранием сочинений Борхеса, компакт-дисками Gotan Project, научно-фантастическим комиксом «Этернавт», фильмами Лукресии Мартель, книгами из магазина Eterna Cadencia в Буэнос-Айресе, виниловой пластинкой Мерседес Соса, романом «Голод» Мартина Капарроса и тремя биографиями Карлоса Гарделя (хоть он и не был аргентинцем).

Или, что еще лучше, давайте забудем национальные категории, как мы когда-то предали забвению аристотелевские категории. Единства времени и пространства больше не существует. В XXI веке границы не имеют никакого значения.

Расположим шкафы в тематическом порядке, смешаем книги с комиксами,

DVD-диски – с CD-дисками, игры – с картами. Давайте присвоим себе логику смешения Amazon, но при этом создадим смыслы. Маршруты чтения и путешествий.

Потому что, несмотря на зависимость от экранов, мы не роботы. И нам нужны обычные книжные магазины. Пусть они продолжают наносить на карту все плеяды удаленных от нас точек, которые позволяют нам определить свое место в мире.

VII. Я не наивный

Нет, я не такой.

Я далеко не наивен. Я смотрю сериалы от Amazon. Я заказываю книги, которые невозможно раздобыть нигде, кроме как на AbeBooks.com, который Amazon приобрел в 2008 году.

Постоянно пользуюсь поисковиком Google. И также регулярно сообщаю медиагигантам, включая Facebook, свои данные, более или менее вымышленные.

Я в курсе, что это «три кита» глобализации. Прекрасно знаю, что они ставят музыку и задают тон всему.

Но я верю, что нельзя опускать руки, что сопротивление – в малых делах. Например, в поддержании определенных ритуалов. В разговоре – это искусство взаимодействия со временем; в желании – это время, обращенное в искусство. Шагая от своего дома к книжному магазину, я насвистываю мелодии, звучащие только для меня, не принадлежащие никому другому.

Я всегда покупаю «новые» книги, еще не пропавшие из издательских каталогов, в независимых книжных магазинах, с которыми я ощущаю особую связь. Что я и сделал на днях. Я заглянул в Nollegiu, книжный магазин по соседству, и купил «О городе» за авторством нидерландского архитектора и теоретика Рема Колхаса. И пока я допивал свой кофе, пролистывая недавно приобретенную книгу, мне на глаза попалась фраза: «Порой такие города, как Барселона, уникальные, с богатой историей, при чрезмерном упрощении и размывании своей идентичности становятся обычными, похожими на все остальные». «Прозрачными», – добавляет он. Взаимозаменяемыми, «как логотип».

Как раз в этом самом городе эту самую книгу, между прочим, редактировал Густаво Хили еще во времена, когда офис его издательства не превратился в штаб-квартиру Amazon.

Вместо эпилога

Соразмерные читателю библиотеки как новый тип культурного пространства

Представьте идеальную библиотеку. Наверняка она будет большой, с высокими потолками: этажи полок с приставными лестницами, ковры и люстры, много камня, дерева и света, возможно, даже витражи. Читальный зал с зелеными настольными лампами, которые по вечерам превращаются в длинные тени, продолжающие силуэт склоненного над книгой читателя.

Признайте – это скорее эпичное пространство, чем камерное, что объяснимо: в понимании большинства из нас библиотека – нечто сакральное, и отношения с ней сродни религиозным. Ей нужен храм, а не подвал, и, как в любом храме, входящий должен соблюдать правила – гласные и негласные: знать место каждого из предметов, говорить вполголоса, поддерживать «тихую скуку порядка» и испытывать трепет перед коллекцией знаний, а также трепет перед теми, кто знает, как этими знаниями распорядиться и присвоить себе.

Наша библиотека не такая.

Возможно, в вашем городе есть место, где читатель – не потребитель, а полноценный участник, как любой работник библиотеки; словно в фильме, он перебирает десятки корешков, прежде чем найти нужный; читательские клубы с жаром обсуждают новинки, а библиотекарь – не уставшая пожилая женщина с зарплатой в размере прожиточного минимума. По сути, это и есть та самая идеальная библиотека, где не нужен студенческий билет или профессорский пропуск, чтобы получить доступ к книжным полкам. Огромное пространство с широкими лестницами и ярким светом, льющимся из-под купола, не заставляет чувствовать себя маленьким. Фонд пополняется со скоростью хорошего книжного, читатель – не свидетель коллекции, а вовлеченный совладелец, который знает все свои экспонаты и чувствует себя уместно. Но в нашем городе такой библиотеки нет.

Вопрос, который не дает покоя: что делать человеку, у которого нет академических амбиций, но который хочет обладать публичной библиотекой как читатель-книжный-червь, чье знакомство с литературой не станет в результате трудом, монографией, диссертацией, амбициозным эссе, статьей или колонкой? Библиотеки нашего города либо требуют основательного подхода и изучения всех многочисленных ритуалов (такие библиотеки несоразмерны запросам тех, для кого чтение – не профессиональная необходимость, а утешение и поддержка), либо быстро устаревают, не включаясь в книжную гонку за постоянным обновлением фонда.

Поэтому мы выступаем за соразмерность библиотеки – человеку и его запросу. Десятки тысяч женщин и мужчин нуждаются в месте, которое мы определяем как «книжное убежище», и ключевой момент этой концепции – открытость ко всем и отсутствие исключительности, а также надменности, которая, к сожалению, присуща не только многим библиотекам, но и книжным магазинам. Отношение библиотекаря к посетителю – лишь один из маркеров; в их числе также простая система получения читательского билета, понятный по структуре каталог, доступный каждому желающему, регулярное обновление книг[47], постоянная просветительская работа о наполнении фонда и, в случае независимых библиотек, прозрачная финансовая система[48].

Особенно важна причина, по которой мы говорим о доступных посетителю книгах. Дело не только в том, что это часть сервиса и способ продвижения проекта. Читатель получает возможность присвоения библиотеки себе как пространства, зная, какие книги можно взять почитать, имея представление о коллекции, пусть даже она несравнима с фондами больших государственных учреждений. На самом деле небольшой объем нашей библиотеки[49] дарит посетителю уникальный опыт: читатель не может себе представить, что у него когда-нибудь получится объять все книги государственной библиотеки, но десяток шкафов – вполне. В конце концов, не все понимают, что почитать, если у них нет конкретной цели: лишь немногие люди вооружены книжными каналами, следят за издательскими программами, формируют свои вкусы – это работа, которой не всегда хочется заниматься, иногда есть желание просто почитать хорошую книжку. И важно, чтобы у соразмерной библиотеки на такой случай всегда нашелся совет.

Современность выдвигает запрос на горизонтальные, демократические и непатерналистские пространства. С низким порогом вхождения, гибкими, не карательными правилами и контентом на актуальном языке. Это не значит, что большие библиотеки должны исчезнуть – только то, что они должны стать разными. Мы знаем это, потому что у нас самих был такой запрос: более экономное чтение современных книг как «акт заботы и подарок себе»[50]. Появление таких библиотек сделает чтение понятным и близким, а значит – даст любому человеку возможность обладать своей собственной книжной коллекцией.

Лидия Кравченко,

совладелица независимой библиотеки «Библиотека ПМ»

Примечания

1

Каррион Х. Книжные магазины [2013] / пер. А. Дунаева. М.: Ad Marginem, 2019. – Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примеч. ред.

2

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instargam, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена.

3

Перевод Марии Данилкиной

4

Перевод Анны Папченко

5

Цит. по: Армстронг К. Библия. Биография книги [2007] / пер. М. Черняк. М.: АСТ, 2008. С. 39. – Примеч. пер.

6

Там же. С. 40. – Примеч. пер.

7

Там же. С. 74. – Примеч. пер.

8

Перевод Марии Данилкиной

9

Пер. В. Кислова https://magazines.gorky.media/inostran/2012/5/dumat-klassificzirovat.html

10

Пер. В. Алексеева. – Примеч. пер.

11

Перевод Марии Данилкиной

12

Перевод Марии Данилкиной

13

В тексте оригинала, кажется, есть нарушение хронологии. «Темные тропы» вышли в 2007 году, а «Ночные происшествия» – в 1999-м. – Примеч. пер.

14

OULIPO (сокр. от Ouvroir de littérature potentielle, франц.) – «Цех потенциальной литературы». – Примеч. пер.

15

Перевод Анастасии Невокшановой

16

Движение признано экстремистским и запрещено в РФ.

17

Перевод Марии Данилкиной

18

Перевод Марии Данилкиной

19

Перевод Елизаветы Гончаренко

20

Перевод Марии Данилкиной

21

Название Синклера отсылает к фразе Гекльберри Финна: «Я, должно быть, удеру на индейскую территорию раньше всех, потому что тетя Салли собирается меня усыновить и воспитывать, а мне этого не стерпеть. Я уж пробовал» (пер. Н. Чуковского). – Примеч. пер.

22

Перевод Марии Данилкиной

23

Перевод Анны Папченко при участии Анастасии Никифоровой, Анны Куренковой

24

Сервантес М. де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский [1605] / пер. Н. Любимова. М.: Художественная литература, 1970. С. 84.

25

Верн Ж. Таинственный остров [1875] / пер. А. Худадовой, Н. Немчиновой. М.: Детская литература, 1980. С. 217. – Примеч. пер.

26

Неточная цитата из перевода Н. Яковлевой и Е. Корша 1956 года. – Примеч. пер.

27

Пер. В. Кулагиной-Ярцевой. – Примеч. пер.

28

Здесь и далеее – пер. В. Кулагиной-Ярцевой. – Примеч. пер.

29

Перевод Анны Папченко

30

Малапарте К. Шкура [1949] / пер. Г. Фёдорова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 185. – Примеч. пер.

31

Перевод мой [А. П.]. – Примеч. пер.

32

Столбы, прибрежные скальные образования, размытые морем (итал.).

33

Здесь и далее перевод мой [А. П.]. Приводимые строфы относятся к стихотворениям «Стихи капитана» и «Любовники с Капри», включенным не в упоминаемые автором сборники, а в сборник «Баркарола» (1967). – Примеч. пер.

34

Перевод Анны Папченко

35

См. новеллу «Память Шекспира» Х. Л. Борхеса.

36

Перевод Юлии Карповой

37

Перевод Анны Папченко

38

Перевод Анны Папченко

39

Перевод с испанского мой [А. П.]. – Примеч. пер.

40

Часть уникальной корейской жилищной культуры; дом, который строится с учетом особенностей каждого времени года.

41

«Всегда есть другая игра» (англ.).

42

Цит. по: Ган Х. Вегетарианка [2015] / пер. Ли Сан Юн. М.: АСТ, 2018. – Примеч. пер.

43

«Каннам стайл» – разговорное выражение в корейском языке, означающее роскошный образ жизни, которым славится Каннамгу, богатый и модный район Сеула.

44

Перевод с испанского мой [А. П.]. – Примеч. пер.

45

Перевод Анны Папченко

46

Перевод Марии Данилкиной

47

Наша библиотека называется «библиотекой актуальной современной литературы», поэтому для нас особенно важно обновлять фонд в еженедельном режиме.

48

В нашем случае – оплата читательского билета, которая финансируют работу библиотеки.

49

Около четырех тысяч книг.

50

Цит. из эссе «Против Amazon.com, Inc» настоящего издания.

Content

Хорхе Каррион
Вымышленные библиотеки

Предуведомление к русскому изданию

От автора

Против библиофилии

Я распаковываю свою библиотеку

Борхес до и после Борхеса

Мифологические вселенные Давида Б.

Мой книжный Буэнос-Айрес Интервью с Альберто Мангелем в Национальной библиотеке Аргентины

От Маленькой Гаваны до Майамисуэлы

Лучшие книжные магазины мира – далеко не те, о которых вы могли подумать

Непостижимая тайна книжных магазинов

Путешествие на край света. Прогулка по Лондону с Иэном Синклером

Самые значимые библиотеки мира

Вымышленные библиотеки

Собаки острова Капри

В защиту книжных

Букинистические магазины против современных книжных Беседа с Луиджи Амарой

Новые книжные Токио

Где заканчивается бумага и начинается экран? Путешествие в Сеул с вопросительным знаком

COVID-19 и книжные магазины

Против Amazon.com, Inc: Семь аргументов / один манифест

Вместо эпилога Соразмерные читателю библиотеки как новый тип культурного пространства

Примечания