Барбара О’Нил

Искусство наследования секретов

Barbara O’Neal

THE ART OF INHERITING SECRETS

Печатается с разрешения литературных агентств Jane Rotrosen Agency LLC и Andrew Nurnberg

© Barbara O’Neal, 2018

© Павлова И., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

ВЕСНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Свое первое впечатление о Розмере я получила перед самым заходом солнца, последние лучи которого придали древним каменным фасадам розовато-золотистый оттенок. Поместье, бывшее в прошлом аббатством, предстало моим глазам обширным, но беспорядочным комплексом – со стенами, расчлененными на несколько ярусов карнизами, четким ритмом ризалитов с «елизаветинскими» окнами и двумя зубчатыми башнями, устремленными в темнеющее небо.

В этот миг все мои представления о родной матери поколебались. Я, конечно же, узнала усадьбу – по ее чудесным рисункам. Я узнала и лес, и сову, что, громко хлопая крыльями, выпорхнула из верхнего окна, и даже лисицу, которая шустро перебежала изрезанную колеями дорогу, заметая следы пушистым хвостом.

А я-то все это считала лишь плодом маминой фантазии…

Печаль, так и не заглохшая за месяц, что минул с ее кончины, снова острыми когтями заскребла по сердцу. И я уставилась в окно арендованного автомобиля. Как будто за стеклом могла вдруг появиться мама.

Моя добропорядочная, сдержанная, типично «английская» мама. Она никогда не рассказывала мне о своей жизни до Сан-Франциско, куда перебралась лет в двадцать с небольшим, и где познакомилась с моим будущим отцом, а потом вышла за него замуж. После моего появления на свет мама стала иллюстрировать детские книги и создала целую галерею невероятно детализированных рисунков девственного английского леса – то завораживающего и манящего, то грозного и пугающего.

Пока машина медленно продвигалась по рытвинам, я обозревала места, послужившие этим рисункам истоками. Все былые годы я полагала, что мама сбежала в Сан-Франциско из какого-то захолустного городка в поисках лучшей жизни. А теперь я удивлялась самой себе – с чего я такое надумала?

– Это тот самый дом? – спросила я шофера, мужчину лет шестидесяти в черной униформе, дополненной фуражкой и красивым галстуком; его нанял поверенный для того, чтобы встретить меня в аэропорту.

– Он самый, – заглушил мотор водитель.

Мы оба воззрились на громадный особняк. Его фасад оплетали плети неукротимого дикого винограда, в безудержном исступлении пытавшиеся заползти внутрь сквозь трещины в оконных стеклах.

– Сколько времени он пустует?

Шофер потер подбородок:

– Лет сорок, около того. Когда я был мальчишкой, в имении постоянно устраивались пикники и празднества. Очень пышные, на широкую ногу.

– А что же случилось?

– Сейчас, мисс, все задаются этим вопросом. Когда-то усадьба ширилась и процветала, жизнь бурлила в ней ключом. И вдруг все разом пошло прахом.

– А те люди, что здесь жили? Куда они подевались?

– Старая леди умерла, насколько мне помнится. А ее сын и дочь уехали за границу, да так и не вернулись.

Сын? Я даже не подозревала о существовании дяди. Сердце вновь затрепетало в волнении.

– Вы их помните?

– Конечно. Лорд Шоу, граф Розмерский, был мне ровесником. Но мы с ним не общались – разного полета птицы… А леди Каролина слыла необыкновенной красавицей. Правда, была себе на уме… Всегда держалась от родни особняком.

Каролина… Это он о моей матери!

Леди Каролина…

– Можем ехать в город, – сказала я. – Там меня ждут.

– Хорошо.

Глядя в боковое зеркало на удалявшуюся усадьбу – величественную и невообразимо огромную, но пришедшую в полное запустение, я почувствовала, как сердце опять защемила боль.

Мама… Почему ты скрывала все это от меня столько лет?

Мамин поверенный снял для меня номер в местной деревушке, Сент-Айвз-Кросс. Когда мы приехали туда, часов в шесть вечера, дверь гостиницы оказалась запертой, а само поселение утопало в темноте. В том разбитом состоянии, в котором пребывал мой организм, почти отключившийся от усталости и сбоя биоритма из-за смены часовых поясов, я мало что смогла разглядеть. Небольшие кирпичные домики с деревянным вторым этажом накренялись над узкими улочками и островками света, отбрасываемого на асфальт фонарями. На центральной площади я разглядела старинную каменную веху – указатель средневековой торговой общины. Из прочитанной когда-то статьи об истории рынков и торговых поселений я знала, что вехи подобного типа назывались «масляными крестами», и почему-то это вернуло меня из задумчивости на землю. Вечер выдался сырым и зябким, но я все равно уловила запах земли, пробуждавшейся к жизни после зимы. Хотя на дворе стоял только февраль.

Водитель понес мой чемодан в гостиницу; я молча, как в тумане, пересиливая обострившуюся хромоту, последовала за ним.

И очутилась в крошечном холле; за стойкой регистрации не оказалось ни одной живой души. Стойка плавно вливалась в паб, где на меня откровенно, разве что не выпуская из рук кружек с пивом, уставились немногочисленные посетители. Я кивнула, но на мое приветствие ответила лишь одна женщина.

Шофер протянул мне визитку:

– Позвоните, если вам что-то понадобится, леди Шоу.

В знак протеста против подобного обращения я помотала головой. Какая из меня леди! Однако суетливый шорох за спиной подсказал мне: постояльцы паба, трое мужчин и две женщины, расслышали мой титул и имя. Растерявшись, я поблагодарила водителя:

– Спасибо! Вы мне очень помогли.

Шофер коснулся пальцем фуражки. И я стала убирать его визитку в бумажник, моля Бога, чтобы за регистрационной стойкой появилась хоть какая-нибудь работница и дала мне ключ от номера прежде, чем я от истощения свалюсь с ног прямо в холле.

Бог услышал мои молитвы! Не прошло и минуты, как передо мной возникла тучная седая женщина, аккуратную короткую стрижку которой портили несколько непослушных прядок.

– Я могу вам помочь?

– Да. Меня зовут Оливия Шоу. Джонатан Хавер должен был забронировать для меня номер…

Оглядев меня с головы до ног, женщина сняла с крючка ключ и положила на стойку:

– Третий этаж. Наверх по лестнице и до конца.

Я крепко сжала трость.

– А лифта у вас нет? Мне не так-то легко пересчитывать ступеньки.

– Нужно было оговорить это при бронировании.

– Извините. Я не подумала, что…

– Гм… – этот возглас прозвучал как полноценное слово. И хотя в глазах уже все плыло от измождения, мне пришлось прикусить губу, чтобы не прыснуть со смеху. – Уже графиня, да? – скривила рот портье.

Будучи редактором весьма уважаемого и популярного кулинарного журнала, я привыкла путешествовать. И в поездках не раз сталкивалась с невоспитанными людьми. Но грубость этой особы граничила с хамством. Глубоко вдохнув, я процедила:

– Послушайте, я провела в дороге почти сутки, и подниматься по лестнице мне в данный момент проблематично, – «Проводить примиренческую политику надо со стальной твердостью в голосе!» – таков был мой девиз. – У вас имеется более доступный номер, или мне снова вызвать водителя, чтобы он отвез меня в другую гостиницу?

Седовласая грубиянка уставилась на меня. Враждебно, даже свирепо.

Какого черта?

Наконец, она схватила со стойки ключ, повесила его обратно на крючок, и сняла другой.

– Вы будете слышать шум в пабе, но петь там не начнут раньше пятницы, – перегнувшись через стойку, ехидна крикнула: – Аллен! Проводи леди до номера.

Из глубины бара вынырнул парень. Лет двадцати, не больше. Изящный и гибкий, как гепард.

– Здравствуйте, – подхватил он мой чемодан. – Нам сюда.

Нырнув под лестницу, мы прошли по извилистому коридору и пересекли чистенький обеденный зал, обставленный обитой чинцем[1] мебелью.

– Завтрак здесь, мисс, с семи утра. Ровно в девять зал закрывается.

– Благодарю.

Мы свернули в другой коридор и прошли до самого конца; провожатый распахнул передо мной широкую дверь, и, скользнув взглядом по уютному номеру, я с облегчением выдохнула.

– Прекрасная комната! Спасибо! – протянула я фунтовую монету Аллену.

Тот с улыбкой опустил ее в карман:

– Не за что.

– А в пабе есть еда?

– Да, рыба с жареным картофелем. Такой вкуснятины вы здесь больше нигде не отведаете. Хотите – принесу вам порцию? Или бокал вина?

– Лучше пинту эля, – высказала я свое предпочтение, не сводя глаз с кресла с подлокотниками, стоявшего у каминной решетки.

– Я мухой, моя леди.

– Вам не нужно торо… – осеклась я. Парень уже исчез.

Но скоро, и правда, вернулся назад, с едой и элем. Аллен показал мне, как зажигать газовый камин, вручил клочок бумаги с паролем Wi-Fi и пообещал прислать кого-нибудь через час за подносом.

Лакомясь горячей, волокнистой рыбой, щедро приправленной солодовым уксусом (как подавала ее и моя мама), я ощутила невероятное облегчение – от того, что оказалась в этом комфортном гостиничном номере, далеко от чудовищного безумия, в котором протекала моя жизнь последние несколько месяцев.

Внезапная и окончательно подкосившая меня смерть матери стала последним ударом в череде бед и несчастий, обрушившихся на меня на тридцать восьмом году жизни. Началась эта черная полоса с автомобильной аварии; из-за перелома правой большеберцовой кости я больше не могла подниматься по лестнице в квартиру-лофт, которую шесть лет делила в Сан-Франциско со своим женихом Грантом. Поэтому временно, на период реабилитации, я переехала в дом на ранчо матери в Менло-Парке. В этом доме я выросла, и хотя мама не отличалась сентиментальностью и окрасила стены в детской спальне в зеленую полоску, на кухне и в ванной сохранилось достаточно следов моих отроческих лет, чтобы привести меня в уныние. Но еще сильнее угнетало то, что мне пришлось стеснить маму. А ей и так уже шел шестьдесят пятый год, и здоровье последние двадцать лет оставляло желать лучшего. А еще я злилась на Гранта за то, что он выбирался из нашей (а фактически моей) квартиры, чтобы меня навестить, всего раз или два за неделю.

Если честно, я и сейчас не перестала на него злиться. Я почти ничего не рассказала Гранту об этой поездке. Сказала лишь, что мне надо уладить кое-какие мамины дела. Возможно, пришло время порвать с Грантом, и мой отъезд подстегнул меня задуматься об этом. Но расставить все точки над «i» в наших отношениях мешало препятствие – время, точнее его острая нехватка. Травма и перенесенная затем операция принудили меня взять отпуск и пока оставить пост редактора в «Яйце и курице», одном из ведущих кулинарных журналов в стране. Я взяла отпуск на два месяца. А теперь счет перевалил уже за пятнадцать недель и грозил растянуться на гораздо больший срок.

Месяц назад я снова принялась писать и редактировать тексты – удаленно. Я действительно хотела вернуться к работе до того, как окончательно потеряю должность. Я любила свой журнал, вкусные, красиво сервированные кушанья и оригинальные рецепты их приготовления. И вкалывала без продыху, чтобы получить место редактора. Мне дышали в затылок многие коллеги. Кто добродушно, кто не очень. Но все они были такие же амбициозные, как я, и все мечтали занять мое место. Мне надо было вернуться к работе как можно скорее, иначе я могла его лишиться.

А последним ударом в этой полосе злоключений и напастей стала смерть мамы. Сразу после Рождества она заболела пневмонией. Это было, в общем-то, неудивительно – маму десять лет преследовали проблемы с легкими. Но ее скоропостижная кончина стала для меня неожиданностью. Мама сгорела за две недели.

А потом я обнаружила в мамином кабинете целую кипу срочных писем от ее поверенного в Англии. В них обсуждались юридические вопросы, понятные, судя по всему, поверенному, но неподвластные моему разумению.

Эта находка побудила меня сделать звонок, а телефонный разговор вылился в поездку в эту унылую английскую деревушку и поедание рыбы с картошкой в номере небольшой гостиницы, где местные именовали меня «леди».

Пищи для размышлений оказалось предостаточно, и переварить все это было непросто.

Поэтому я сделала то, что делала с детства: попыталась все «заесть». Не в смысле – предаться обжорству. А просто перестать витать в облаках своих сбивчивых мыслей и опуститься на землю, сосредоточиться на пище и насладиться ее вкусом, сидя перед газовым камином.

Рыба оказалась свежей, корочка из панировочных сухарей аппетитно хрустела, толстые ломтики картофеля были мастерски посолены, а эль оттенка грецкого ореха имел свой подлинный и несравненный привкус, сбалансированный пивоварами на протяжении веков. Соль приятно щекотала нёбо, и мне вспомнилось эссе, которое М. Ф. К. Фишер написала о еде, отведанной в Париже в ожидании поезда. Ощущение приобщенности ко всему миру затмило горечь одиночества. Я почувствовала себя космополиткой; и впервые со дня маминой смерти испытала нечто сродни умиротворению. «А не написать ли об этом?» – подумалось мне. «Ну, если только поутру…», – одернула себя я. Пока же мне хотелось забыть обо всех жизненных невзгодах и на сытый желудок насладиться спокойствием, разливавшимся по телу.

Но мой мозг частенько проявлял упрямство. И когда я постаралась заснуть, он фанатично попытался сочинить шуточный стих на тему рыбы с чипсами. Для моего неадекватного состояния стишок получился на удивление славным. И я пообещала себе вспомнить и записать его утром.

Но поутру я этого не сделала. Возможно, к лучшему…

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Прошу меня извинить, – прозвучал на следующее утро в телефоне хорошо модулированный голос поверенного, Джонатана Хавера. – Со мной все в порядке, только я действительно тут застрял.

Вздохнув, я постаралась сохранить тон спокойным:

– Понятно… Когда вы думаете вернуться?

– Боюсь, не раньше, чем через пару дней. Дороги от дождей сильно размыло. Мне ужасно жаль, что так вышло.

Я выглянула в окно; утро выдалось пасмурным.

– Всякое бывает. Вчера, по пути в гостиницу, я попросила водителя отвезти меня к усадьбе. Хотелось составить о ней представление.

– Понимаю. А я боялся, что столь долгое путешествие вас утомило.

– Да, я устала, мистер Хавер. Но мне не терпится все побыстрей урегулировать. Я еще не решила вопрос с продажей маминого дома в Калифорнии. И слишком долго отсутствовала на работе. Мне нужно вернуться, как можно скорее. Как мы поступим?

– Ну… – замялся Хавер. – Вы же видели, в каком состоянии дом.

– Там, откуда я приехала, никого не смущает наличие построек на земельном участке.

– Ох, моя дорогая! Боюсь, что ансамбль Розмер входит в список зданий исключительной архитектурной и исторической ценности. А это значит, что усадебный дом не только не подлежит сносу, но его также запрещено перестраивать и ремонтировать без согласия надзорной комиссии.

– С виду не похоже, что его можно отремонтировать.

– Все можно сделать, были бы время и деньги.

– Но вы же не думаете, что оно того стоит.

– Честно говоря, нет. Розмер пребывал в запустении сорок лет, и даже если укрепить стены и привести усадьбу в порядок, содержать ее будет чрезвычайно сложно и накладно. В доме более тридцати пяти комнат. Тридцать семь, если быть точным. Вообразите, сколько средств понадобится на их отопление. Одна крыша сожрет уйму денег. А еще придется бороться с сыростью, плесенью и…

– Так что вы предлагаете? Что можно сделать?

– Рано или поздно усадьба попросту обрушится…

Стоило мне только представить, как золотистые стены превращаются в руины, и сердце почему-то кольнула острая боль.

– Как долго жили в ней мамины предки?

– Думаю, лет триста-четыреста.

Несколько веков! Отсвет минувших времен заиграл бликами перед глазами; на несколько секунд я лишилась даже дара речи. И прежде чем нашлась, что сказать, в трубке снова забормотал мужской голос:

– Послушайте. Я введу вас подробно в курс дела при личной встрече. А пока я направлю к вам свою добрую знакомую. В собственности Ребекки Пул и ее супруга земельный участок, граничащий с Розмером. Она сможет ответить на часть ваших вопросов.

До звонка мистера Хавера я успела позавтракать – яичницей с фасолью и помидорами. Небо за окном грозилось дождем, но это не отбило у меня желания прогуляться. Мне нужно было размяться, снять напряжение с ног.

Ночную дежурную уже сменила другая работница – миловидная девушка с ярко-голубыми глазами на лице Белоснежки. Едва я подошла к стойке, ее губы расплылись в приветливой улыбке:

– Доброе утро, леди Шоу! Меня зовут Сара. Хорошо ли вам у нас спалось?

Заморгав в неловком смущении, я махнула рукой:

– Пожалуйста, не обращайтесь ко мне так официально. Можно просто по имени – Оливия.

Улыбка Сары искривилась от недоумения:

– А мисс Шоу подойдет?

– Вполне.

– Я могу вам чем-либо помочь?

– Я собираюсь прогуляться, но поверенный обещал прислать для разговора со мной свою знакомую. Если она появится, попросите ее меня подождать. Я отлучусь ненадолго. Хорошо?

– Конечно. Не торопитесь! Правда… – Сара покосилась через плечо на окно со средником, – дождь грозит испортить вам прогулку. У вас есть зонтик?

В ответ я подняла привезенный с собой длинный и прочный зонт. Англию и Сан-Франциско сближало одно – приверженность дождливой погоде.

– Я под защитой! – заверила я Сару.

И вышла на улицу. Людей на пешеходной дорожке можно было перечесть по пальцам. Мужчина в свитере и кепке рыбака выгуливал маленькую собачонку в вязаном комбинезоне; ее короткие ножки быстро семенили за хозяином. Две женщины средних лет в непромокаемых дождевиках поспешно обегали магазины.

Как и всегда, свежий воздух приподнял мне настроение. Я всю жизнь предпочитала ходить пешком, привыкнув к подобному способу передвижения с детства – благодаря маме. Она проходила по несколько миль в день, а я частенько сопровождала ее, вприпрыжку шагая сбоку. И, повзрослев, осталась «скороходом». (До той поры, пока не повредила ногу.)

В насыщенном влагой воздухе витал приятный, землистый аромат. Совсем недалеко, за «елизаветинскими» постройками, волнообразно дыбились живописные холмы. А сами дома выглядели так, словно могли в любую минуту «сложиться» под крытыми соломой крышами. Соломенные кровли меня удивили: я читала статью о дороговизне и горючести этого материала. К тому же, на вид они мне показались довольно тяжелыми.

Короткая узкая дорожка вывела меня на площадь – открытое, обсаженное деревьями пространство с «масляным крестом» в центре. Окружавшие ее по периметру узкие улицы были вымощены брусчаткой, ставшей со временем гладкой, скользкой и поблекшей до грязно-серого цвета. Машин на их проезжей части оказалось довольно много, особенно с одной стороны. Вдоль улиц тянулись магазины и лавки, перемежавшиеся с ресторанами, аптекой и ателье, в окне которого просматривались запыленные швейные машинки. На одном углу угнездился книжный магазин; выставленные в его витрине тома с разноцветными обложками, естественно, побудили меня подойти ближе. Магазин еще не открылся, но я пообещала себе вернуться позднее и покопаться на его полках. И еще больше воспряла духом.

А потом мой взгляд привлекла средневековая церковь, венчавшая пригорок на противоположной оконечности площади. И я направилась к ней, рассматривая по пути витрины. Вездесущая лавка с шерстяной пряжей, судя по виду, была открыта в тридцатые годы; магазинчик кухонной утвари заманивал покупателей ярко-бирюзовой посудой и мелкогабаритными бытовыми приборами; из булочной-кофейни разносился соблазнительный аромат, а пока еще закрытый индийский ресторанчик со столами, застеленными белыми скатертями, внезапно пробудил во мне тоску по любимым районам Сан-Франциско.

Подойдя к церкви, я постояла, восхищаясь потемневшими надгробиями с полустертыми надписями. Потом завернула за угол и поднялась на небольшую смотровую площадку. И оттуда увидела Розмер, словно выраставший из леса. Расстояние скрывало все трещины и бреши, и от его великолепия у меня перехватило дух. Ровные ряды окон, величественные башни, окрестные просторы, словно затканные лоскутами зелени… Все это завораживало и волновало. А дом! Тридцать семь комнат! В самом большом доме, где мне прежде доводилось жить, их было всего восемь. Что можно делать на такой огромной площади?

Начал накрапывать мелкий дождик, и я открыла зонт – не в силах сдвинуться с места и оторвать глаза от Розмера. Даже не имей я к усадьбе никакого отношения, я все равно подпала бы под ее очарование. Разум силился осознать: это дом моих предков. Древний. Подернутый патиной времени. Прекрасный. И хранящий мамины тайны…

Когда я подходила к гостинице, дождь уже разошелся вовсю. Штанины моих джинсов по низу промокли насквозь.

Зайдя в холл, я стряхнула воду с зонтика. И в этот миг краем глаза заметила тень. Она стремительно неслась ко мне. Но – слава Богу! – я вовремя спохватилась. Развернувшись, я увидела перед собой огромного пса. Процарапав когтями пол, он внезапно прирос к нему лапами.

– Бернард! – вскричала женщина, кинувшаяся вдогонку за пушистым ухоженным сенбернаром.

– Все в порядке. Он уже остановился.

Хозяйка сенбернара выглядела не менее ухоженной, чем ее питомец – стройная блондинка в толстой шерстяной тунике и леггинсах, засунутых в резиновые сапоги с причудливым цветочным узором.

– Добрый день! – обратилась она ко мне. – Вы, должно быть, Оливия? Джонатан – мой друг, он попросил меня вам помочь. Ему очень неловко из-за вашей сорвавшейся встречи. Меня зовут Ребекка Пул.

Я пожала протянутую мне руку; пальцы Ребекки оказались холодными.

– Здравствуйте!

– О, Господи, у вас молния!

– Молния? – полу-застенчиво, полу-смущенно прикоснулась я к правому глазу. Его голубую радужную оболочку прорезал по диагонали желтый зигзаг – знак, отметина, которую я истово ненавидела в детстве.

– Ваше семейство славится такими метками. Это не обязательно молния. Иногда бывает солнце вокруг зрачка, иногда еще что-нибудь. У многих сельчан тоже имеются отметины, – демонстрируя свою осведомленность, улыбнулась уголком рта Ребекка. – Метки богов… Разве вы не знаете?

– Это наша семейная черта? Наследственная? – моргнула растерянно я.

– Ну, да! Неужели матушка вам не рассказывала об этом?

– Вы не будете возражать, если мы присядем? А то нога… – вздохнула я.

Ребекка, наконец, заметила мою трость, и ее руки взмыли в воздух:

– О, простите! Разумеется! Правда, я запланировала с вами пообедать. Мне хотелось показать вам окрестности. Вы не против?

– Конечно, нет. Это было бы чудесно, благодарю вас, – подняла я палец: – Дайте только мне одну минутку…

– Да-да, пожалуйста.

Опустившись в кресло в крошечном холле, я потерла уплотнение чуть ниже коленки:

– Мне еще нужно захватить сумку и телефон.

– Пусть за ними сходит Сара, хорошо?

Пока я терла колено, пес уселся рядом и вперил в меня глаза цвета виски. С надеждой во взгляде, он обнюхал мое запястье – очень вежливо и не пуская слюнок, как делают многие сенбернары.

– Хороший мальчик, хороший, да? – шерсть пса на ощупь оказалась шелковистой; я погладила его за ухом, почесала под подбородком и нашла волшебную точку на грудке. Довольно заурчав, пес прильнул ко мне еще ближе.

– Бернард – очень хороший пес, – проворковала Ребекка. – Ему всего два года. Мне приходится водить его повсюду с собой, потому что щенком он вел себя крайне несдержанно. Но позволять такой крупной собаке сбивать людей с ног недопустимо. А вы собачница?

Перед глазами всплыл яркий образ моей любимицы по кличке Стрела. Я вспомнила, как она – еще молодая и сильная, с лоснящейся шкурой и пышущая здоровьем – мчалась по пляжу, хлопая ушами.

– Да, – односложно ответила я.

Сара принесла мои сумочку и телефон:

– Он звонил, но я не посмела ответить.

– Спасибо, – покосилась я на экран. Звонил Грант, мой жених. – Прошу прощения, но мне надо перезвонить до того, как мы тронемся в путь.

– Не спешите, говорите, сколько нужно, – вскочив, Ребекка подозвала свистом Бернарда, и пес послушно потрусил за хозяйкой, оставив меня в пабе одну. Я набрала домашний номер.

Грант ответил на третьем гудке:

– Оливия! По-моему, я по тебе соскучился. Как идут дела?

Я представила Гранта в нашем лофте в Сан-Франциско. Высокий мужчина плотного телосложения с живописно спутанными волосами и пальцами, запятнанными краской… Мы познакомились с ним восемь лет назад, на выставке маминых работ. И то, с каким упорством Грант стал добиваться моего расположения, не только польстило, но и глубоко меня тронуло. Крупный парень с ясными, золотисто-зелеными глазами, он тоже рисовал, и его абстрактные композиции высоко ценились в определенных кругах. Я редко удостаивалась такого внимания со стороны мужчин и согласилась с ним поужинать. Познания Гранта в области искусства и кулинарии, его благожелательность и милые комплименты окончательно сразили меня. И через пару месяцев он переехал жить в мою квартиру – «приз», который я отхватила лишь благодаря тому, что оказалась в нужном месте в нужный час.

Свою студию Грант устроил в комнате на верхнем уровне. Она была полна воздуха, света, растений и художественных работ – иллюстраций мамы, его картин и оригинальных натюрмортов с плодами и всякими яствами, которые я приобрела еще до встречи с Грантом.

Как же далеко теперь все это было!

– Поверенный застрял в каком-то городке. Так что я до сих пор не знаю всех деталей.

– Что ж, спешить ни к чему. Не торопись, разузнай все как следует. А продажу дома твоей матери я возьму на себя.

Я не все сказала Гранту. Только то, что после смерти мамы возникли вопросы, нуждавшиеся в урегулировании. Поскольку я еще до отъезда обратилась к риэлтору, мне показалось, что самым простым выходом в моей ситуации было поручить проконтролировать все Гранту.

– Риэлтор уже озвучила тебе сроки?

– Дом можно будет выставить на продажу уже на следующей неделе. Она рассчитывает получить три миллиона, – в тоне Гранта просквозило ликование. – И она рассчитывает получить хотя бы несколько предложений уже в первые часы.

Даже с учетом налогов и пошлин это была очень крупная сумма. Хотя ничего удивительного. Цены на недвижимость в Калифорнии были заоблачными, а стоимость жилья в районе Залива – и вовсе космической. Уэст-Менло-Парк примыкал к Стэнфорду и технологическому кампусу.

– Мы почти так и думали.

– Мы теперь сможем выкупить эту квартиру, Оливия! Это же здорово!

Прежде мы и мечтать о таком не могли. Даже возможность арендовать ее показалась мне в свое время невероятным подарком судьбы. Квартира принадлежала моим друзьям из редакции журнала; они усыновили ребенка и решили переселиться за город. Это было прекрасное помещение на верхнем этаже добротного здания, но еще более потрясающим мне показалось открытое пространство площадью с саму квартиру, с видами на залив в одном направлении и городской центр в другом. Весь прошлый год супруги намекали нам на то, что хотели бы продать квартиру, но до сих пор у нас не было ни средств, ни шансов скопить столько денег, чтобы мы могли всерьез обсуждать ее покупку.

А теперь все становилось реальностью. Хотя… я бы все это отдала за один только час, проведенный с мамой за чаепитием и пустой, беззаботной болтовней… Потерев пальцем бровь, чтобы сдержать эмоции, я кисло пробормотала:

– Да, возможно.

– Нэнси свяжется с тобой по электронной почте, – добавил Грант. – Но, по правде говоря, она хочет очистить дом. Никто не будет все это хранить, – «Ну, да! Оттуда придется многое выгрести, чтобы создать что-то новое». – Так что у тебя есть возможность разом от всего избавиться.

– Нет! – при мысли о том, что в маминых вещах будут копаться другие – чужие – люди, сердце больно кольнуло. – Я сама там все разберу. Я пробуду здесь неделю, максимум, две, и когда вернусь, решу, с чем и как поступить.

– Почему бы не перенести вещи в складское помещение? Кому от этого будет хуже?

– А к чему спешить? Прошел всего месяц.

– Ладно, любимая. Решать тебе, – в голосе Гранта прозвучала знакомая мне тональность – нотка терпеливости: «Скоро ее попустит, и она станет сговорчивей». Что-то в последнее время участились моменты, когда мне этот мужчина не то, чтобы не нравился, а вообще раздражал, и мне все меньше хотелось выйти за него замуж. Иногда я даже задавалась вопросом: может, я и не любила его никогда по-настоящему? – Я так ей и передам, – промямлил Грант.

– Как только я улажу дела здесь, я сразу разберусь и с остальными. Всему свое время.

– Хорошо, – послышался в телефоне глубокий вздох. – Но я вынужден тебе напомнить, что ты уже несколько месяцев зависаешь в режиме ожидания. Ты собираешься вернуться к реальной жизни?

В моей груди всколыхнулась печаль. Возможно, я злилась вовсе не на Гранта, а на то, как события прошедших восьми месяцев перевернули мою жизнь? На меня нахлынули воспоминания. Сначала – взмахи вымазанных в краске рук мамы, стоявшей перед холстом. Потом те же руки – красивые, изящные, с тонкими пальцами – но уже лежащие недвижно на ее теле в больнице…

Неужели мама навсегда ушла? Мне и сейчас не до конца в это верилось. Я все ждала, что кто-нибудь придет ко мне и скажет: «Это ошибка»…

– Наверное… Просто я сейчас ни в чем не уверена.

– Понимаю, любимая. Почему бы тебе не обдумать это денек-другой? Может, лучшее решение – это начать новую главу своей жизни как можно быстрее? После аварии все изменилось и уже никогда не будет, как прежде.

Сенбернар в холле отрывисто гавкнул – словно подчеркнул эту мысль. Или решил положить конец этому разговору?

– Слушай, меня тут ждут. Мне надо идти.

– Да, конечно, нет проблем, дорогая. Я люблю тебя…

Я уже была готова повторить эти слова следом за Грантом, но они вдруг застряли комом в горле. Почему? Потому что это была полуправда или неправда? Я пока еще не могла понять. И просто нажала «отбой». А Грант, пожалуй, даже не заметил.

Ребекка приехала в отель на «Рейндж-Ровере» цвета шампань. И скоро внедорожник примчал нас по узким дорогам через поля в густой лес.

– Это все часть поместья, – махнув рукой, сказала моя новая знакомая. – Почти две тысячи гектаров, в основном лесных и пахотных угодий.

– Поместья? – моргнула я.

– Ну, да! Вашего поместья, Розмера, – бросила на меня поддразнивающий взгляд Ребекка.

Я совершенно не разбиралась в единицах измерения земельных площадей, но озвученная ею цифра показалась мне большой:

– Две тысячи? Это примерно как целый парк или что-то подобное?

– Да. Поместье огромное. Вы разве не знали?

– Я и сейчас ничего не знаю, – призналась я. – Ровным счетом ничего.

– А матушка вам никогда о нем не рассказывала?

– Нет… даже на смертном одре.

Мы выехали на аллею, и Ребекка окинула меня оценивающим взглядом, истолковать который я не смогла. Может, я что-то не то ляпнула?

– Ладно, – подытожила моя спутница. – Значит, есть с чего начать.

Дорога пошла под уклон, и в поле зрения появился дом.

– Это начало наших владений, Давкоута, – снова взмахнула Ребекка рукой. – Границей между Розмером и нами служит вот этот лесистый склон.

Ассиметричный побеленный дом с соломенной крышей стоял на краю выгона, где пощипывали сочную траву три лошади.

– До чего великолепные животные! – прокомментировала я.

– Вы ездите верхом?

– По правде говоря, нет, – улыбнулась я. – Но готова побиться об заклад, что вы освоили искусство верховой езды в совершенстве.

Ребекка рассмеялась, и я снова отметила про себя, как сильно не вязался этот громкий, несдержанный хохот с ее обликом и манерами.

– Вы правы, – кивнула она. – Но в основном я развожу скаковых лошадей. Для участия в скачках с препятствиями, любительском стипл-чезе, а не для высшей лиги. Вот этот чалый конь – мой чемпион. Пьютер.

Хвост Пьютера со свистом рассек воздух, конь вскинул голову в нашу сторону. На спинах всех животных были попоны. А на вид мне больше всех понравился рыжий скакун с черной, как смоль, гривой.

Стипл-чез… К своему стыду, я не знала, что это такое. И мысленно дописала это слово в неуклонно растущий список понятий, которые мне следовало изучить. А ощущение, что я угодила в чужой, неведомый мне мир, где весь мой опыт и знания, которыми я пользовалась в своем собственном мирке, оказались бесполезными, еще больше окрепло.

Ребекка свернула на подъездную дорогу, и я залюбовалась домом. Ассиметричный, длинный, двухэтажный, он внушал уважение прочностью своих стен под кровлей, крытой толстым слоем соломы. На ней трудились да работника. Один на самом верху, на фоне серого неба ловко насаживал снопы на притуги по линии крыши. Другой подавал ему снопы, стоя на лестнице.

– Я еще утром заметила, что в деревне все крыши крыты соломой. А я думала, что солома, как кровельный материал, уже выходит из употребления.

– Так и есть, – откликнулась Ребекка. – Но мы в Сент-Айвз-Кроссе – счастливцы. Потому что Тони – тот парень, что на верху, – потомственный кровельщик. Все его предки занимались этим ремеслом; мастерство передавалось из поколения в поколение, от отца к сыну аж с шестнадцатого века, – Ребекка убрала ключи от машины в сумочку. – Посмотрите, как красиво он укладывает солому. Это его фирменный знак. У каждого кровельщика свой способ укладки.

Оба работника были темноволосыми, высокими, с длинными руками и ногами.

– Значит, один из них приходится другому сыном?

– Нет-нет. Тони – записной холостяк, никогда женат не был. А другой парень – поденщик. Его зовут Сэм.

Парень, поднимавший сноп, забросил его на крышу и встал боком на тонкий деревянный выступ. У меня от этого зрелища голова закружилась.

Переместившись, чтобы вылезти из салона, я поняла, что вся моя больная нога в такой зябкий, сырой день занемела. Под ступнями хлюпнула раскисшая после дождя земля. И мне потребовалось время, чтобы обрести устойчивость. (Просто удивительно, до чего быстро можно утратить равновесие!) А потом, следуя завету мамы – «Хорошую мину надо сохранять даже при плохой игре!» – я двинулась размеренным шагом за Ребеккой.

Та, уже вырвавшись вперед, крикнула кровельщикам:

– Спускайтесь вниз, ребята! Подкрепитесь рагу с олениной. Дождь может снова начаться в любую минуту.

У меня сжалось сердце. Оленина…

– Заходите, – жестом пригласила меня внутрь Ребекка. – Располагайтесь. Чашечку чая?

Огонь в очаге дружелюбно заиграл язычками невысокого пламени. Опустившись в большое, мягкое кресло, стоявшее недалеко от камина, я огляделась. В доме были две комнаты с полами, выложенными широкими деревянными панелями, гостиная с камином и кухня, чьи окна со средниками выходили в сад.

Бернард развалился на ковре у моих ног; из соседней комнаты тут же вынырнул желтый кот и подбежал к сенбернару. Пес лизнул его, и кот пристроился у его пушистого бока.

– Какая прелесть! – не сдержала я восторга.

– Они стали лучшими друзьями, – засуетилась на кухне Ребекка, наполняя чайник. – Мамаша Джимми отказалась от детеныша, когда котенку было всего пять недель, а Бернард его искренне полюбил.

– Вы могли бы накрутить до миллиона просмотров на YouTube.

– Гм, – пожала плечами Ребекка. – У кого есть время на это?

Ее отношение к YouTube меня ошеломило. И вновь напомнило о том, что мой мир остался далеко от меня. В эстетствующем и техничном «Заливе» Сан-Франциско все днями и ночами просиживали в соцсетях. Но, сказать по правде, вынужденный перерыв пришелся мне по душе.

– Верно, – моя нога расслабилась у огня, и я слегка вытянула ее. – Вы давно здесь живете?

– Не очень. Всего пять лет. Мы с мужем, Филиппом, сошлись в Лондоне. Нам обоим захотелось перебраться в какое-нибудь старинное поместье, где я могла бы разводить лошадей. Давкоут идеально подходит для этого, – сняв со спинки дивана шаль, Ребекка присела напротив меня. – Нам потребовался почти год, чтобы сделать его пригодным для жизни. Если вы захотите, я после обеда устрою вам экскурсию.

– Я не против.

– Филипп работает в банковской сфере и всю рабочую неделю проводит в городе. Приезжает сюда только на выходные. Так что большую часть времени я предоставлена самой себе. Но я мечтала о такой жизни с детства, и мне здесь очень нравится.

– Я понимаю, почему.

Чайник засвистел, и Ребекка вскочила с дивана:

– Чай будете с сахаром или с молоком?

– И с сахаром, и с молоком, – рассмеялась я, наблюдая, как Ребекка заливала кипяток в заварной чайник; ее стройная фигура покоряла изяществом, длинные, светлые, ровно подрезанные волосы ниспадали чуть ниже лопаток. – Вы тоже работали в городе?

– Да. И тоже в банке. После женитьбы одному из нас пришлось уволиться – мы с Филиппом работали в одной компании. Возникли… сложности, – Ребекка подняла поднос. – Теперь мои «проекты» – дом и конюшни. А скачки доставляют мне ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Вы тоже в них участвуете?

– Да.

– Потрясающе, – забрала я у Ребекки чашку на блюдце.

– А вы правда ничего не знаете о поместье Розмер? – усомнилась она.

– Правда. Мама умерла месяц назад. Перебирая ее вещи, я нашла письма от Джонатана Хавера. На прошлой неделе я ему позвонила. И тогда впервые услышала об имении.

– Письма? – переспросила Ребекка.

Ее тон показался мне чересчур безразличным, и я предпочла не вдаваться в подробности:

– Я мало что из них поняла. Только то, что кто-то проявлял интерес к приобретению этой собственности.

– Вот как, – по окнам застучали капли дождя, и Ребекка подняла глаза к потолку, словно могла разглядеть сквозь него кровельщика. – Скоро Тони придет. Он любит поворчать, бывает грубоватым, да и за манерами не следит. Вы не обращайте на это внимания. Такой уж он человек, – я пожала плечами. – Даже не представляю, кто мог интересоваться Розмером… – отпила глоток чая Ребекка. – Дом в аварийном состоянии, он разрушается на глазах. И в то же время он числится в списке «неприкасаемых». Вы не сможете даже гвоздя в нем забить без особого разрешения.

– Мистер Хавер тоже упоминал об этом списке. Но я не вполне понимаю, что это значит. Дом охраняется государством как исторический памятник? Или что-то другое?

– Головная боль – вот, что это значит. Давкоут включен в список зданий II категории. И то нам пришлось вывернуться наизнанку, чтобы установить в дамской комнате нормальную раковину. Местный совет возглавляет миссис Стоунбридж… – я рассмеялась: в устах Ребекки это имя прозвучало как прозвище бой-бабы, если не разбойницы с большой дороги из старых преданий. – Гортензия Стоунбридж охраняет эти здания как сущий цербер, даже в кабинет к ней попасть непросто. Держит круговую оборону, – поставила чашку на блюдце Ребекка. – А главным критерием для включения того или иного здания в список служит его историческая ценность. К первой категории причисляются здания, имеющие особое значение для страны. Есть и другие условия, но суть одна: любые меры по восстановлению, обновлению и ремонту невозможны без одобрения местного совета. Наш дом относится к зданиям второй категории. Но миссис Стоунбридж потрепала нам нервы.

– Звучит пугающе.

В дверь постучали, и Ребекка метнулась к ней.

– Заходите, заходите! – проговорила она, сдернув с вешалки у двери полотенце.

Забежав в дом, две большие собаки тут же помчались к Бернарду, и их хозяйке пришлось прикрикнуть:

– Сидеть!

Царапнув по полу когтями, собаки замерли на месте. Кот предусмотрительно удрал.

Слово «ворчливый» (а именно так охарактеризовала кровельщика Тони Ребекка) всегда ассоциировалось у меня со старостью. Но переступивший порог высокий мужчина оказался моего возраста. Может, чуть-чуть постарше – лет сорока. Одет он был в видавшую виды коричневую кожаную куртку и джинсы. Почти не задержав на мне взгляда, он скинул куртку:

– Дождь зарядил надолго. Я приду завтра. С сырой соломой невозможно работать.

– Оливия Шоу, это Тони Уиллоу. Оливия – новая графиня Розмерская.

– Здрасьте, – не изменив тона, сказал Тони; его акцент оказался менее выраженным, чем у Ребекки.

– Приятно с вами познакомиться, – любезно ответила я.

Второй мужчина топтался на дворовом половике. Он был такой же высокий, как Тони, но моложе его лет на десять. Черные кудри, растрепавшиеся от дождя, обрамляли вытянутое, довольно примечательное лицо – большие темные глаза под черными бровями, широкий рот. Когда он вошел внутрь и посмотрел на меня, мне показалось, что я его напугала.

– Здравствуйте, – сказал он через пару секунд и осклабился: – Значит, это вы – новая графиня. Ваш приезд взбудоражил всю деревню.

Я невольно зарделась до самых ушей. И затрясла головой:

– Пожалуйста, зовите меня просто Оливия.

– Оливия так Оливия, – приблизившись, протянул руку парень. – А я – Самир Малакар. Большинство здешних жителей зовут меня просто Сэм.

– А как вам больше нравится?

– Вообще-то, Самир.

– Хорошо, Самир, – улыбнулась я. – Будем знакомы.

– Заходите, присаживайтесь. Вы тоже садитесь, Оливия, – расстелила на старом деревянном столе тканевые коврики Ребекка.

Я направилась к столу с чашкой чая, но сырая, холодная погода все же сказалась: хромота стала более выраженной.

«До чего же неловко», – подумала я, но молодой кровельщик молча забрал у меня чашку и, пока я, прижимаясь к стене, преодолевала расстояние всего в один шаг, поставил ее передо мной.

– Спасибо.

– Мы как раз обсуждали Розмер, – раскладывая по мискам рагу, сказала Ребекка. – Оливия узнала о его существовании всего неделю назад.

Расправив свою салфетку, Самир кивнул в мою сторону:

– Вот вы удивились-то в тот день.

– Это еще мягко сказано…

– Вы – типичная американка! – рассмеялась Ребекка. Она поставила передо мной миску с сочным коричневатым рагу с ломтиками мяса, моркови и помидоров. Запах у кушанья был в точности такой, какой вы ждете от рагу в дождливый февральский денек.

Но тут я вспомнила об оленине, упомянутой Ребеккой. Я ела ее всего пару раз, и оба раза она мне на вкус не понравилась – жестковатая, с душком дичи. А кроме того, мне вспомнились олени, однажды забредавшие на мамино ранчо. С их большими темными глазами и длинными ресницами. Эти животные объедали все цветки роз, пока мама не решилась их отстреливать.

Но делиться этим воспоминанием за столом Ребекки мне не хотелось.

– А что во мне американского? – полюбопытствовала я, не поднимая рук с колен.

Ребекка подала миску Тони; тот ее взял, и в его жесте мне привиделось что-то личное, даже интимное. Они были любовниками?

Ребекка поставила на стол свою миску:

– Вы не производите впечатление человека, осознавшего, что он унаследовал огромное поместье с титулом в придачу, – сказала Ребекка, старательно артикулируя свистящие согласные. – Обычная англичанка способна убить за такое наследство.

– Наследство застало меня врасплох, мне до сих пор это кажется какой-то… нелепостью, – призналась я.

– Как выигрыш в лотерею! – встрял Тони.

– Нет, раз в придачу не прилагаются деньги, – заметил Самир.

– А то ты знаешь! – ухмыльнулась Ребекка. – Ладно, давайте лучше поедим.

Самир пожал плечами, но, похоже, не рассердился на нее за язвительный выпад.

Я взяла ложку – из чистого серебра, явно недавно отполированную, но уже побывавшую в употреблении. Ребекка и кровельщики с видимым удовольствием поглощали рагу. И пересилив свои сомнения, я зачерпнула ложкой маленький кусочек. И поднесла его к губам.

Время остановилось.

Иногда пища, попавшая на язык, переворачивает все твои представления о мире еды. И это рагу оказалось одним из таких блюд – сочное, питательное, ароматное. Густой бульон с кубиками нежной моркови и картофеля аппетитно пах ароматной зеленью и специями. Помешивая ложкой темное, непрозрачное озерцо подливы, я пыталась подобрать слова, чтобы описать его в своем эссе. Но для верности мне пришлось бы описать и обстановку комнаты, и шведскую плиту AGA, стоявшую в углу, и окна со средником, и двух кровельщиков в потертых джинсах.

– Это оленина? – спросила я и зачерпнула полную ложку. – Потрясающе!

– Спасибо, – спокойно отреагировала Ребекка. – А вы никогда ее не пробовали?

– Пробовала, но не такую. Мы практически не едим оленину в Штатах, – я снова попыталась разгадать ингредиенты по привкусам: красное вино, чеснок, бекон и что-то еще, но я так и не разобрала, что это. – Что придает рагу сладковатости? Ни на мед, ни на коричневый сахар вроде не похоже…

Тони хихикнул:

– Не ждите, что она раскроет вам свои секреты.

– Ну, конечно же, раскрою. Это джем из красной смородины, – наклонила голову Ребекка. – Вкус отменный, верно. А вы повар?

– Автор гастрономических эссе, – хмыкнула я. – До того как сломать ногу, я работала редактором в одном кулинарном журнале. Собственно, я и сейчас там работаю. Просто взяла отпуск.

– Редактор… – повторил Самир. – А мы знаем этот журнал?

– Не знаю, – Самир не показался мне гурманом, да и откуда ему могли быть известны американские журналы. – «Яйцо и курица», слыхали о таком?

Губы Самира в удивлении выгнулись:

– Правда?

– А вам известен этот журнал?

– Да. У сестры их целая стопка. Она промешана на кулинарной теме. И владеет одним Индийским ресторанчиком.

– О! Я видела его сегодня утром. На вид – первоклассный.

– А то! – воодушевился Самир. – Она столько сил в него вложила. И обязательно захочет познакомиться с вами, когда я ей о вас скажу.

– Надо будет попробовать ее кухню. Северо-индийская или южная?

– Сестра создала нечто особое, совершенно новое. Но лучше ей самой вам рассказать, – Самир снова сосредоточился на рагу, поедая его с аппетитом мужчины, все утро выполнявшего тяжелую физическую работу. Лишь отпив глоток чая, он снова обратил на меня свой взгляд. Невероятно густые ресницы придавали его глазам бархатистость, присущую глазам оленей в окрестностях маминого ранчо. – Должно быть, это очень увлекательная работа.

– Да, – подтвердила я, а в груди что-то больно кольнуло. – Работа интересная. Я скучаю по ней.

– Но теперь, получив такое наследство, вы ведь можете не утруждать себя больше работой? – вмешалась в разговор Ребекка; и не успела я ответить, что не мыслю жизни без работы, спросила: – Кстати, почему известие о наследстве показалось вам нелепостью?

– Не знаю, – запнулась я, подбирая верные слова для описания чувств, что меня тогда обуяли. – Моя мать была художницей и не производила впечатления богатой наследницы. Сколько я себя помню, она жила в одном доме. И… – снова осеклась я, потупив взгляд на руки, опять оказавшиеся на коленях, – она никогда не рассказывала мне о другой недвижимости. Должно быть, тому была причина. Но…

– Что?

– Не знаю. Возможно, мне следует все это выяснить до принятия каких-либо решений.

– Это поместье проклято, чтобы вы знали, – сказал Тони.

– Ну, конечно, как иначе? – откликнулась Ребекка. – Над каждым старым английским домом витает проклятие.

– Проклятие Розмера еще хуже. Оно действует. Все мужчины из этого рода умирают насильственной смертью, – сверкнул глазами из-под насупленных бровей Тони. – Убийства, войны, суицид. Трудно это отрицать.

Я подумала о маме, сбежавшей в Америку:

– А женщины?

– С ними все в порядке. Страдают только мужчины.

– А что за проклятие? – спросила я.

– Его наложила одна деревенская девушка, полюбившая монаха, когда Розмер был аббатством. Она пообещала, что ее дух и после смерти будет тревожить руины церкви. Или колодца. У легенды есть несколько версий, – поведал Самир.

– Я никогда ее не слышала, – сказала Ребекка. – А откуда ты это знаешь?

– Моя бабка состояла в услужении у старой графини после ее возвращения из Индии. Вашей бабушки, – покосился на меня Самир.

Моей бабушки! Мной снова овладело странное ощущение: моя жизнь – как лабиринт, головоломка. Я встретилась глазами со взглядом Самира – открытым, бодрым и, как ни странно, приглушающим вдруг накатившую на меня тревогу:

– А что еще вам известно?

– Немногое. Отец знает больше, – оторвав от хлеба здоровый ломоть, парень опустил его в миску и, придерживая так длинными пальцами, добавил: – Если дождь закончится, мы можем прокатиться после обеда до усадьбы, и вы осмотрите ее. При желании, конечно.

– Сэм, ты меня удивляешь! – воскликнула Ребекка. – Не мужчина, а кладезь тайн и сокровенных знаний!

Самир в ответ лишь слегка пожал плечами. И забавно приподнял брови, помешивая рагу:

– Люди видят только то, что хотят видеть, – произнес он.

Я вспомнила мультфильм, любимый в детстве.

– В бескрайнем лесу… – пробормотала я бездумно и попыталась насвистеть мелодию песенки «Я и моя стрела».

Самир посмотрел на меня; в его взгляде появилось что-то новое:

– Такова жизнь, таковы люди.

Мне захотелось ударить с ним по рукам:

– У моей собаки была кличка Стрела.

– Я догадался бы с первого раза.

Я рассмеялась:

– И у нее была очень острый нос.

– Как наконечник стрелы, летящей в цель, – добавил уже без ухмылки Самир и покосился на меня: оценила ли я его сравнение.

Я снова не сдержала смех.

– Добавки, Сэм? – встряла Ребекка.

– Не откажусь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Словно пожелав склонить меня к сговорчивости, дождь прекратился сразу после обеда. И мы с Ребеккой отправились в путь на ее «Рейндж-Ровере», а кровельщики последовали за нами в рабочем грузовике Тони. В иных обстоятельствах я рискнула бы преодолеть это расстояние пешком, хотя дорога петляла среди полей вверх по довольно крутому холму. Но из-за дождя под ногами хлюпала грязная жижа.

На этот раз мы подъехали к Розмеру с тыла. Дом предстал перед глазами, едва мы свернули за угол. Под лучами солнца, уже прибившимися сквозь низкие тучи, он отливал ярким золотом и выглядел гораздо менее ветхим, чем показался мне накануне. Я узнала и линию крыши, и деревья, стройными рядами отступавшие от него по склонам возвышенности. Все – как на маминых иллюстрациях. Мамочка! Все эти годы она рисовала место, которое давным-давно покинула. О чем она думала? Насколько сильно тосковала по нему? Мое сердце опять сжала боль.

– Красиво, правда? – вклинился в мои воспоминания голос Ребекки.

– Каждый раз, когда я на него смотрю, меня охватывает благоговейная дрожь, – призналась я.

– Слева то, что осталось от садов, – указала Ребекка на подпорные стенки и террасы, спускавшиеся уступами по склону холма. – Они были разбиты еще в восемнадцатом веке и прослыли на всю округу. Старая графиня – полагаю, ваша бабушка – возродила их, но вы видите, как обошлось с ними время.

Я кивнула. Сады поросли густым непролазным бурьяном.

– А справа – фермы. Как видите, они в порядке и полноценно функционируют. Графское семейство никогда не отгораживалось от внешнего мира – и с момента основания поместья часть земель отдали на откуп местным жителям. Здесь до сих пор живут и трудятся несколько семей.

Поля были по-зимнему пустынны, но они эффектно перекатывались вдаль ровными волнами. Повсюду виднелись коттеджи и изгороди, обрамлявшие наделы.

– Сколько людей занимается здесь сельским хозяйством?

– Точно не знаю, – нахмурилась Ребекка. – Этот вопрос надо будет задать Джонатану. Но, думаю, достаточно для уплаты налогов.

– А что они возделывают?

– Большинство – рапс, некоторые – ячмень. А еще разводят овец, – Ребекка указала жестом на дальнее поле, где паслось стадо белых барашков. – Выращивают и другие культуры, но рапсовое масло – главный продукт здешних фермеров, – Ребекка помолчала, давая мне возможность обозреть поля. – Здесь очень красиво, когда все в цвету – ярко-желтые цветы сплошным ковром выстилают округу.

На вершине холма Ребекка припарковалась; мы вылезли из машины. И пока поджидали отставших от нас Тони и Самира, я воспользовалась паузой и немножко прошлась, стараясь размяться и осмыслить увиденное. Все эти фермы и коттеджи – точь в точь как на картинке календаря. Запущенный сад расстелился по склону как истощенная куртизанка, а неподалеку – словно в поклоне – припадала к земле согбенная теплица, отливавшая зеленоватой голубизной в рассеянном свете прохладного дня. «Надо будет осмотреть ее внутри», – подумала я. И, достав телефон, сделала несколько снимков. Меня так и подмывало сделать зарисовки. Но свой этюдник я оставила в гостиничном номере.

Когда я в первый день разглядывала поместье спереди, оно показалось мне заброшенным. Но с этой стороны мои глаза узрели множество признаков жизни. У крыльца строения, которое я посчитала кухней, подремывали в ожидании весны огородные грядки.

– Кто там живет? – поинтересовалась я.

– Смотрители поместья, – ответила Ребекка. – С тех самых пор, как ваша мать с братом исчезли. Сколько уж лет прошло? Сорок? Пятьдесят? …Но сейчас они, по-моему, в отъезде.

«Опять «брат»! Надо бы побольше о нем узнать», – сделала я зарубку в памяти. Но почему поместье досталось мне, если на него могли претендовать дядя или его наследники?

– Здесь особо не за чем присматривать. Почему они не следили за состоянием дома?

Рядом со мной возник Самир:

– Они делали, что могли. Дом начал ветшать еще до отъезда владельцев. Ваша бабка ненавидела усадьбу и мечтала о ее разрушении.

– Но почему?

Самир скосил на меня глаза, и я поняла, насколько высоким он в действительности был.

– Это длинная история. Пойдемте! Давайте заглянем внутрь.

– А что – ключ не нужен?

– Нет. Замок сломан.

– Я несколько лет прожила у подножия холма и не знала, что можно зайти внутрь! – в возбуждении фыркнула Ребекка. – Тони, ты идешь?

Кровельщик закурил и потряс головой:

– Я вас здесь подожду.

Заколебавшись, Ребекка перевела взгляд с Тони на дом, с дома на нас и обратно на Тони:

– Мне не терпится осмотреть его изнутри.

Едва кивнув, Тони выпустил изо рта облачко сигаретного дыма. И остался на месте.

А мы втроем устремились к задней двери. При мыслях о том, что мы могли за нею увидеть, мое сердце заколотилось как бешеное. Повернувшись, Самир подал мне руку.

– Графиня! – произнес он с толикой иронии в голосе.

Скривив губы при упоминании титула, я все же оперлась на его руку и, последовав за парнем по разбитым ступенькам, оказалась в большой и достаточно чистой комнате. Из мебели там были только стенные шкафы и полки. В большинстве своем пустые.

– Должно быть, это была часть кладовки или буфетной, – предположила Ребекка.

В комнате было очень холодно, хотя и не до той дрожи, что пробрала нас, когда мы вышли из машины. Глухую, абсолютную тишину нарушала лишь наша поступь. Я последовала за Самиром в следующее помещение, оказавшееся просторной кухней в стиле 1960-х. Пол покрывал желтоватый листовой линолеум; и на нем, и на рабочих столах высились горы коробок, уподоблявшие комнату свалке.

Но огромные окна пропускали внутрь много света даже сквозь накопленную за десятки лет пыль. Под чехлом горбилась громадная уродливая плита бирюзового цвета.

– Да это же шведская плита-печка AGA! – воскликнула Ребекка, проведя пальцами по слою пыли. – Самая дорогая модель в свое время! Интересно, она в рабочем состоянии? Мне как-то довелось писать статью о британских плитах.

– Не уверена, что они могут выйти из строя…

– В детстве мы часто пробирались сюда и играли, – сказал Самир. – И подначивали друг друга – кто отважится пройти по дому в одиночку как можно дальше.

– Здесь не так уж и страшно, – заметила я. – Я ожидала худшего.

– Не спешите с выводами, – взмахнул рукой Самир, позвав нас за собой.

Пробравшись по хаотичному лабиринту из коробок, мы вышли в более парадную буфетную, заставленную сервантами и шкафами с полками. Мне захотелось заглянуть в них, посмотреть, не осталась ли посуда, из которой могла есть моя мама, или какая-нибудь красивая, старинная утварь. Но я подавила это желание и последовала за Самиром в другую комнату.

– А здесь, и правда, жутковато, – призналась я.

Окна комнаты оплетали лианы дикого винограда. Многие заползли сквозь разбитые стекла внутрь, придав интерьеру зеленоватый оттенок. Обеденный стол с шестнадцатью или двадцатью стульями усеивали куски отвалившегося гипса и штукатурки. Еще больше мусора было на полу. Вспучившиеся и отклеившиеся полотна обоев свисали вниз затейливыми сталактитами. По одной стене и половине потолка расползалось огромное черное пятно. А на другой стене я заметила более светлый прямоугольник.

– И где же та картина? Тут был чей-то портрет?

– Не знаю, – засунув руки в карманы своего худи, вывернул нижнюю губу Самир. – В одной из спален наверху есть несколько картин, но это не портреты. Что-то фантастическое.

Я сразу же вспомнила мамино творчество:

– На них изображен лес?

Самир обернулся и посмотрел на меня:

– Нет. Сады и всякое такое.

– Мышь! – взвизгнула за моею спиною Ребекка и стрелой помчалась к выходу.

Я огляделась по сторонам. Но если мышь и была где-то, то со страху уже убежала. Я покачала головой, и Самир провел меня через кучу мусора на пороге в следующую комнату. Похоже, она служила гостиной. Деревянная филенчатая дверь висела – перекошенная – под углом на нижних петлях. Высокие окна до потолка почти полностью оплетали растения.

– Взгляните на это, – указал Самир на цветущую белую розу, светившуюся, как маленький ночник в темноте. – Должно быть, здесь теплее, чем снаружи.

– Волей-неволей вспомнишь «Красавицу и чудовище», – хмыкнула я и, не удержавшись, подошла понюхать розу. – Дом под вековым проклятием…

– И что потребовалось, чтобы его снять? То проклятие?

– Чудовище научилось любить и сумело добиться ответной любви, – наклонив к розе голову, я приятно удивилась ее нежному лимонному аромату.

– Да-да. Женщинам всегда нравятся брутальные, грубые и примитивные типы.

Пристроившись сбоку от Самира, я улыбнулась:

– А вы себя к этой категории не относите?

– Нет, – вздохнул парень.

– Не теряйте надежды. Женщины в конечном итоге понимают, что брутальные грубияны – всего лишь примитивные животные.

– Да? – приподнял густую бровь Самир.

– Ну…

– Буду иметь в виду, – он снова подал мне руку, чтобы помочь перелезть через сгнившую оттоманку. – Вы как? Не устали?

– Все нормально. Ведите дальше.

– Это лучшая часть дома, – замер у дверного проема Самир; его глаза лукаво сверкнули: – Готовы?

– Да.

Самир надавил плечом на дверь, довольно сильно, и она нехотя, со стоном, но поддалась. В воздух взлетело облако пыли. Мы нырнули в просторный холл с широкой резной лестницей. Комнату заливал свет.

– Ух ты! – пройдя в самый центр, я вскинула глаза вверх.

Помещение было огромным, высотою в три этажа. И каждый дюйм был отделан резными квадратиками золотистого дерева. Они искрились и переливались на свету, проникавшем внутрь сквозь громадные витражные окна, состоявшие из трех широких арок, в которых были запечатлены святые, творившие чудеса. Я знала, что особенностью ранних витражей было преобладание ярко-красных и чистых голубых цветов. Ни одно стеклышко не было разбито. Я прижала к груди кулачок:

– Это, должно быть, одиннадцатый или двенадцатый век. Как такое могло сохраниться?

– Невероятно, да? – Самир тоже смотрел вверх; его черные волосы падали назад, открывая высокие, четко выраженные, крепкие скулы и точеную линию подбородка. – Говорят, что эти витражи из аббатства.

– А где располагалось аббатство?

– Чуть южнее. Сейчас оно в руинах. А основано было, опять же по преданию, на месте древнего языческого капища. Там есть источник, и местные ведьмы разбили там огород и выращивали лекарственные растения.

– Правда? – рассмеялась я.

– Правда, – кивнул Самир. – Этот огород существует со времен Средневековья. Там собрано множество видов полезных растений и целебных трав. Это один из лучших «аптекарских огородов» в стране.

– Со времен Средневековья, – повторила я. – Такой срок! – глядя вверх, я снова подумала о маме. Представила, как она сходила по ступенькам парадного крыльца, а до нее по ним сходила ее мать и моя бабушка, а еще раньше – «елизаветинцы», перенесшие сюда витражи, а до них – монахи, жившие в аббатстве. Я обвела взглядом стены, всматриваясь в утонченную резьбу филенок. – Просто удивительно, что все это в таком хорошем состоянии!

– Не все, – избавил меня от иллюзий голос Самира, прозвучавший за спиной. – Некоторые помещения полностью разрушены, другие выглядят так, словно их только что покинули, – я кивнула. – Это одно из мест, где якобы появляется призрак.

– Здесь действительно холодно, – легкомысленно отшутилась я. – А чей это призрак?

– Девушки, сбросившейся с галереи, – Самир указал на брешь тремя этажами выше:

– Там когда-то были башни?

– Да.

– А почему она выбросилась?

– Всегда и всему причиной любовь. Разве не так?

– Гм-м. Наверное, – я подняла глаза на притененную галерею, где когда-то, должно быть, играли менестрели. Вообразила себе девушку – настолько обезумевшую, что предпочла жизни страшную смерть на этих изразцах. И ощутила дрожь, пробежавшую по спине.

От холода у меня снова заболела нога. И внезапно мне захотелось, чтобы рядом оказалась мама, рассказала мне старинные предания и поделилась со мной своей собственной историей.

– Откуда вам все это известно?

– Если бы выросли в этой деревне, вы бы тоже знали все эти предания, – обойдя кучу мусора, оставшуюся от сгнивших журналов, Самир снова вскинул глаза к потолочному своду: – В детстве меня влекла сюда какая-то неведомая сила. У этого места особая атмосфера. Какая-то потаенная печаль. Словно оно хочет освободиться… избавиться от проклятия, – подмигнул мне парень.

В груди снова защемило, Самир задел меня за живое:

– Я думала, что мама родом из маленького, убогого местечка. Какого-нибудь унылого промышленного городка. Она не любила рассказывать о своей жизни в Англии… – вздохнула я, – А мне казалось, это потому, что она сбежала в Сан-Франциско из жуткой дыры. Не могу поверить, что мама могла все так тщательно скрывать в себе. Она ни разу, ни единым словом не обмолвилась об этом поместье, – покачала я головой.

– Вам стоит побеседовать с моим отцом. В имении что-то произошло перед тем, как все его покинули. Но я многого не знаю. А отец был здесь в то время.

– Сколько ему лет? – спросила я Самира.

Уголки его рта выгнулись вниз, парень почесал щетину на подбородке:

– Вроде бы шестьдесят семь…

Мама умерла в шестьдесят шесть.

– Я к тому, а были ли они знакомы?

Самир тихо фыркнул:

– Конечно, были. Вы видели площадь деревни?

– Все так. Но они могли… вращаться в разных кругах.

– Верно. Но наши бабки были добрыми подругами.

– Да что вы?

– Да. Они еще девочками вместе жили в Индии.

Меня захлестнула волна грусти:

– Я даже имени ее не знаю…

Самир лишь посмотрел на меня большими темными глазами. Но на душе почему-то сразу сделалось легче.

Краем глаза я заметила какое-то движение; меня пробрала оторопь. Резко развернувшись, я увидела кота, сидевшего примерно на середине лестницы. Он был очень большой, с густой черно-белой шерсткой и порванным ухом.

– Привет, – сказал ему Самир. – Охотишься тут на мышей?

Кот даже не шевельнулся; он только молча буравил нас своими желтыми глазищами.

– В точности такого кота изображала на всех своих рисунках мама, – сказала я с дрожью в голосе.

Рука Самира ласково коснулась моего плеча:

– Здесь их целая армия. Амбарные кошки.

– По-моему, этот экземпляр может сойти и за домашнего кота.

Кот, похоже, совсем не боялся. Его большой пушистый хвост вилял то верх, то вниз. Внезапно совершенно озябнув, я прислонилась к нижней стойке лестничных перил – резной балясине выше моей головы.

– Может, мы перенесем осмотр остальной части дома на другой день? Мне нужно в тепло, где я могла бы чем-то подпереть ногу.

– Конечно, – протянул мне руку Самир.

Пару секунд я колебалась, почувствовав себя не в своей тарелке – дурехой под сороковник, по-старушечьи ковылявшей на нетвердых ногах. Но взгляд Самира меня успокоил, и я шагнула вперед, чтобы взять его под локоть. Мы вышли тем же путем, каким и вошли. Перебросившись лишь парой слов.

– Впечатляюще, правда? – спросил Самир.

– Да, – кивнула в ответ я.

В окне кухни мы увидели Тони и Ребекку, стоявших у грузовика.

Самир замедлил шаг:

– Будьте осторожнее с этой парочкой.

– О чем вы?

– Просто поостерегитесь, – помолчав, сказал парень. – Здесь далеко не все рады вашему приезду.

– Под «не все» вы подразумеваете «никто»? – усмехнулась я.

– Большинство, – с сожалением скривил губы Самир. – Вам следует это знать.

– Спасибо за предупреждение.

Самир повернулся ко мне лицом и прижал руку к груди.

– А вот я благонадежен как бойскаут и верен как голубь, – сверкнул глазами парень.

Уж не флиртовал ли он со мной? Самир стоял так близко, что эта мысль не показалась мне насквозь абсурдной. И настолько близко, что я могла уловить запах дождя, пропитавший его волосы, и осознать широту его плеч.

Сложив руки в молитвенном жесте, я поклонилась:

– Благодарю вас, молодой человек.

– Не такой уж и молодой, – пробормотал Самир, и в удивлении я вскинула на него глаза, но парень легкой поступью уже двинулся к выходу.

Как бы глупо это ни прозвучало, но настроение мое приподнялось. Я уже позабыла, когда со мной в последний раз так флиртовал мужчина. Тем более – с глазами, как ночное море.

Подслушав свои мысли, я закатила глаза. Самир был слишком молод для меня, и уже одно это обстоятельство служило препятствием. А кроме того, у меня еще имелся жених!

На крыльце Самир замялся:

– Давайте я оставлю вам номер мобильного. Если вам захочется еще раз приехать сюда, можете мне позвонить.

Чисто деловое предложение! Почему нет? Забив в смартфон свой пароль, я открыла список контактов. Как ни в чем не бывало, Самир забил свой телефон и имя и вернул мне мобильный.

– Спасибо, – кивнула я, но парень уже направился к грузовику, передвигаясь той гибкой пластичной походкой, которая присуща некоторым высоким мужчинам, как будто у них нет костей – только мышцы и кошачья грация.

Похоже, смена часовых поясов и усталость пагубно сказались на мне: с каждой минутой я все больше глупела. «Пора хорошенько выспаться и отдохнуть!»

Вечером дождь пошел с новой силой. Изнуренная и эмоционально взвинченная, я опять поужинала в номере и, укутавшись в одеяло у камина и попивая чай, занялась поисками в интернете информации о поместье. К моему несказанному удивлению, в «Википедии» ему была посвящена довольно солидная статья.

Прилагавшийся к статье снимок – из более ранней эпохи – был сделан в солнечный день. Дом ослепительно сиял золотом на фоне пасторального неба, а на обрамлявших его тополях распускались листочки.

Оказалось, что история Розмера восходила к одиннадцатому веку, когда был основан монастырь и заложен знаменитый аптекарский огород. Когда при Генрихе VIII начался процесс секуляризации монастырей, право на владение этой землей было пожаловано Томасу Шоу; тогда же появился титул «граф Розмерский». Граф построил величественный особняк в елизаветинском стиле, который сохранился поныне. Выгодное местоположение земельного надела – с садами, пастбищными угодьями, озером и рекой – обеспечило графскому семейству столетнее процветание. Но во время гражданской войны поместье отошло парламентариям.

После войны леди Кларисса Шоу, славившаяся красотой и, по слухам, бывшая любовницей Карла II, обратилась к королю с петицией о возвращении и реставрации усадьбы. Король согласился с условием, что она выйдет замуж за человека, которого он ей назначит в супруги. И Кларисса уступила с единственной оговоркой: при отсутствии преемников мужского пола поместье имела право наследовать женщина. С тех пор – почти четыре столетия кряду – Розмер оставался во владении Шоу. Пока они не покинули его по загадочной причине в 1970-х.

После этого текста приводилась генеалогия графов (включая женщин, наследовавших поместье), аж с 1555 года. И перечислялись заслуги каждого в перестройке, расширении, украшении и благоустройстве усадьбы. Заложенный монахами Аптекарский огород, о котором упомянул в разговоре Самир, тоже развивался с веками. «Надо будет туда наведаться», – сделала я себе зарубку в памяти. А один из моих предков, 6-ой граф Розмерский, заложил «георгианский» сад и стал пополнять коллекцию своей оранжереи растениями, которые привозил из разных экспедиций.

Мне вдруг до боли стало жалко, что и сад, и оранжерея пребывали теперь в запустении.

Сравнительно недавними представителями рода были: Джордж Шоу (1865–1914), 12-й граф Розмерский, погибший, вероятно, на войне; Ему наследовал Александр Шоу (1892–1941), чью жизнь, судя по всему, тоже оборвала война.

Тремя последними владельцами Розмера были Виолетта Шоу, графиня Розмерская (1917–1973); Роджер Шоу, 14-й граф Розмерский (родившийся в 1938 г., пропавший без вести в 1975 г. и считающийся умершим) и Каролина Шоу (1951 – …), местопребывание которой было авторам «Википедии» неизвестно.

Прочитав статью, я долго сидела с планшетом на коленях, пытаясь осмыслить скудные, странные факты. Я могла бы пополнить их. Мама умерла. И теперь я не только звалась Оливией Шоу, но и носила титул графини Розмерской.

Но править «Википедию» я не стала. А вместо этого забила в поисковике Гугла «Каролина Шоу, графиня Розмерская».

Первая же ссылка вернула меня в «Википедию». Кроме уже знакомой мне статьи я не обнаружила ничего, кроме «иконок», выстроившихся в ряд по верху странички. Поколебавшись, я подняла палец и кликнула на значок «Просмотр».

Миг – и я увидела во весь экран маму. Только гораздо более юную, чем та женщина, которую я знала. Стройная, изящная девушка в юбке «карандаш» улыбалась в окружении других подростков. На другом снимке мама в вечернем платье с волосами, зачесанными на макушку, стояла на крыльце усадьбы, с витражным окном на заднем плане, а рядом с ней вкрадчиво улыбался подчеркнуто учтивый на вид мужчина. На третьем фото мама застенчиво (или жеманно?) смотрела прямо в камеру; и ее глаза обрамляли кокетливые стрелки. Макияж в технике «кошачий глаз» совсем недавно снова вернулся в моду.

По моим щекам потекли слезы, но я осознала это только тогда, когда они увлажнили мне запястье. Как она могла отказаться от всего этого и не обмолвиться мне даже словом?

Ошеломленная и подавленная, я закрыла планшет и сбросила одеяло. Только душ и какой-нибудь роман могли отвлечь меня от тягостных раздумий.

Внезапно зазвонил мой мобильник. Я глянула на часы – они показывали почти десять. Я уже хотела переключить звонок на голосовую почту, но, бросив взгляд на номер, сообразила: звонила моя риэлтор из Сан-Франциско.

– Привет, Нэнси.

– Оливия! Извините, что позвонила так поздно. Я вас не потревожила? Просто у меня масса новостей. И мне захотелось переговорить с вами как можно скорее.

Я снова присела:

– Все в порядке, Нэнси. Что случилось?

– У меня потрясающее предложение по покупке дома!

– Но он же еще не выставлен на продажу.

– Формально нет. Но эта покупательница положила глаз на дом еще три года назад. Она хотела бы договориться с вами до того, как дом будет выставлен на продажу.

Я прикрыла глаза; перед ними сразу возникла кухня, на которой я в детстве поедала свои завтраки. И где мама постоянно кипятила и заваривала чай.

– Сколько она предлагает?

– 3,2.

У меня перехватило дыхание; озвученная цифра обескуражила меня, лишила дара речи. А когда он вернулся, я прохрипела:

– Это немыслимо… Бред какой-то…

– Сумма большая, но на этом рынке такое не редкость. Район очень высоко ценится.

– Вы считаете, мне надо согласиться?

– Не обязательно. Но мне уже не терпится выставить дом на продажу. Он может уйти и за бо́льшую сумму.

– А что будет с мамиными вещами?

– Послушайте, Оливия, – мягко сказала Нэнси. – Мы можем показывать дом потенциальным покупателям даже с вещами. И, скорее всего, нам так и придется поступить. Потому что его купят в ту же минуту, как только мы объявим продажу. Но почему бы вам не перевезти вещи в хорошее хранилище с надежной системой климат-контроля? Там они точно будут в безопасности, и вы сможете разобрать их не спеша, на досуге.

Я почувствовала себя истощенной, даже опустошенной.

– Возможно…

– Решать вам. Я не желаю вас подгонять. И, честно говоря, этот лот уйдет по высокой цене независимо от того, когда мы выставим его на торги.

Три миллиона долларов. Три миллиона двести тысяч долларов. Это сумма, способная изменить всю твою жизнь! Как выигрыш в лотерею!

В ушах вдруг прозвучал рассудительный голос мамы: «Надо быть практичной, дорогая!» Мама так часто повторяла эти слова, что они прочно засели в моей голове. Маме хотелось бы, чтобы я заключила эту сделку. Чтобы у меня появились возможности, которые приносят человеку деньги.

– Хорошо, выставляйте дом на продажу, – сказала я. – Но вам придется выделить маминой галерее несколько дней, чтобы они могли вывезти оттуда ее картины и рисунки. До этого ничего не предпринимайте.

– Ладно. Хотите, чтобы я это организовала?

– Нет, я сама.

– Договорились. Буду ждать вашу команду.

– И вот еще что, Нэнси, – замялась я. – Мне не хотелось бы, чтобы вы обсуждали все это с Грантом. Контактируйте напрямую со мной.

– Нет проблем. Вы – хозяйка.

Нажав «Отбой», я поискала нужные мне номера. За двадцать минут я договорилась об упаковке, перевозке и складировании всех работ мамы в хранилище галереи. В безопасном месте от…

Гм-м… От Гранта! Он всегда проявлял алчный интерес к ее картинам, мечтал повесить их в нашей квартире. Некоторые работы оценивались очень высоко, и, возможно, я бы их продала. Но не сейчас… Когда-нибудь потом…

Внезапно мне вспомнился триптих, созданный мамой. Три огромные картины с изображением леса – такие многоплановые и многослойные и с таким множеством деталей, что нужно было долго и пристально всматриваться, чтобы разглядеть, что скрывалось за первым, вторым, третьим слоем… А что, если в этих картинах мама «зашифровала» какие-то тайны? Я снова позвонила в галерею и попросила выслать мне их репродукции наряду с самыми старыми мамиными рисунками. Это было только подозрение, интуитивная догадка. Но как знать? Может, мне удалось бы разгадать ее тайны и собрать из них паззл, если бы я изучила эти работы сквозь призму новых знаний – той информации, что я узнала здесь?

Я выглянула из окна на край соломенной крыши, подсвеченной уличным фонарем. Голова окончательно пошла кругом. «А что же будет дальше?»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Через три дня я, наконец-то, встретилась с Джонатаном Хавером. Сами эти дни протекли спокойно, что мне несомненно пошло во благо. Я написала два эссе для «Яйца и курицы». Одно из них я посвятила М. Ф. К. Фишеру и поеданию простой пищи в одиночестве, другое – более углубленное и подробное, с тщательным анализов нюансов – рагу с олениной.

А еще я отправила владельцу журнала – человеку, уполномоченному вершить мою судьбу – следующее послание:

Дорогой Дэвид!

Вы не поверите, в какую сумеречную зону я попала волею провидения. Моя мать оказалась наследницей крупного поместья в Англии, и мне пришлось поехать сюда, чтобы определиться на месте, что мне со всем этим делать. Тем не менее, я полагаю, что даже на расстоянии могу приносить пользу журналу. Речь о серии эссе об английской пище и способах ее приготовления, с описанием самых популярных в Англии блюд. В приложении к письму – пара эссе, которые я написала на этой неделе в пояснение своей задумки. Мне кажется, можно было бы посвятить английской кухне целый номер. Идея пока еще сырая, требует проработки. Что, если сделать акцент на сезонную еду или различные культурные влияния? Буду рада обсудить это с Вами, когда у Вас появится свободное время.

Вы с пониманием и терпением отнеслись к моему вынужденному и, увы, затянувшемуся отъезду, и я заверяю Вас, что ищу любые способы загладить свою вину.

Оливия

Остальное время я старалась расслабиться, почитывая романы, которые нашла в общей гостиной отеля, и принуждая себя не погружаться в раздумья о доме или семье. Предыдущие тяжелые месяцы не прошли бесследно: я действительно устала и душой, и телом.

Погода держалась ужасная: то дождь, то пасмурно и сыро, то новая угроза дождя, то сильный туман. В день встречи утро тоже выдалось мглистым. Я надела розовый шерстяной свитер (один из моих любимых), утепленные флисовые леггинсы и резиновые сапоги – единственную практичную обувку в таких условиях. И направилась в булочную-кофейню, заглянуть в которую мечтала со дня прибытия.

На улице было безлюдно. Туман, клубившийся вокруг фонарных столбов и плывший по аллеям и пешеходным дорожкам, то заволакивал плотной завесой витрину магазина, то слегка рассеивался. «Масляный» крест проступал сквозь дымку под стать древнему языческому монолиту. А вниз по улице медленно и осторожно ползла машина. Заметив ее, я передернулась: ездить в такую погоду было опасно и неблагоразумно.

Аромат кофе и свежей корицы шлейфом вклинился в густой воздух. Двинувшись на запах, я вышла к булочной-кофейне; в животе уже заурчало. Порог магазина я переступила под веселый звон колокольчика.

Внутри оказалось много людей. Большинство столиков были заняты; вокруг стеклянной стойки с пирожными и хлебобулочными изделиями змеилась очередь. Кассирша приободрила меня:

– Доброго утречка! Очередь лишь кажется длинной, а движется быстро.

– Я никуда не тороплюсь, – сказала я, и стоявшая передо мной женщина обернулась.

– Американка…

На женщине было пальто из ворсованной шерсти и дорогие кожаные сапожки; судя по всему, в булочную-кофейню она заглянула по дороге на работу. А работала она явно не в этой деревне.

– Звучит, как обвинение, – улыбнулась я.

– Не цепляйся к ней, Алиса, – встряла кассирша.

– Я и не собиралась…

– А то я тебя не знаю… Следующий! – воскликнула высокая, поджарая и мускулистая булочница с коротко подстриженными седыми волосами. «Жизнеспособный подвид», как сказала бы мама. Когда подошла моя очередь, она спросила:

– Чем желаете подсластить себе утро, дорогуша?

– Чашку чая, пожалуйста, и вот это, – указала я на соблазнительную булочку в темной глазури.

– Челсийскую булочку, – крикнула кому-то женщина через плечо, а потом снова повернулась ко мне и перегнулась через прилавок: – Я принесу ее вам буквально через секунду. Мы едва успеваем крутиться в час-пик.

– Благодарю вас, – оплатив заказ на кассе, я обвела взглядом зал в поисках свободного места. И поняла, что оказалась под прицелом нескольких десятков глаз. Почти все посетители откровенно пялились на меня. Я зарделась; к смущению примешалось смятение. Опустив голову, я прошла к столику на двоих, стоявшему у стены рядом с окном. Зал снова заполнил гул голосов. И когда я собралась с духом и снова оглядела зал, на меня уже никто не смотрел. Глаза людей были обращены на экраны мобильников или своих приятелей и спутниц, а два клиента и вовсе уткнулись в газеты. И напряжение с меня спало.

Булочница принесла поднос; кроме заварного чайника и булочки на нем стояла кофейная кружка.

– Вы не будете возражать, если я присяду с вами на минутку?

«Странная просьба от незнакомого человека…» Похоже, эта мысль отобразилась на моем лице, потому что булочница сразу добавила:

– Я знала вашу мать… давно, правда.

– О! Присаживайтесь, конечно, – взмахнула рукой я.

– Я бываю дерзкой и бесцеремонной. Ну такой уж уродилась, – опустилась на свободный стул булочница. – Меня зовут Элен Ричмонд. Я – владелица этого заведения. А вы – Оливия Шоу, новая графиня Розмерская.

– Да.

Элен склонила голову набок:

– Вы унаследовали материнскую грацию.

Глаза защипали предательские слезы.

– Благодарю, – сглотнула я. – А как близко вы знали маму?

– Мы вместе посещали уроки по рисованию.

– Вы тоже – художница?

– Так, балуюсь время от времени. Но всерьез, как Каролина, я никогда этим не увлекалась. А она реализовалась как художница?

– Да, – из-за нахлынувших эмоций язык как будто онемел. И несколько секунд я не могла выговорить ни слова. Мне еще не доводилось встречать человека, лично знавшего маму в молодости. Уткнувшись глазами в чашку и размешав в ней сахар, я машинально подлила в чай молоко и тоже размешала. И только после этого успокоилась, улыбнувшись благотворной силе напитка. – Мама очень хорошо рисовала. Она иллюстрировала детские книги и еще писала картины.

– Детские книги! Замечательно! – глаза у Элен были ясные, ярко-голубые. – Она была счастлива в Америке?

Счастлива? Мама всегда была такой сдержанной, закрытой. И ко всему относилась так рассудительно, даже практично, что счастье для нее, пожалуй, было слишком абстрактным, эфемерным понятием.

– Думаю, что была. Мамины картины и рисунки имели успех, и у нее было много друзей. И я…

– А ваш отец? – выпрямилась Элен. – Ой, простите! Я слишком далеко зашла?

– Нет. Ничего. Мне приятно поговорить о маме, – отпила я глоток горячего, крепкого чая. – Отец умер, когда я была еще совсем маленькой. Я практически не помню его.

– Ах, какая трагедия! Мне очень жаль… – опустила голову Элен; на ее лице отразилось искреннее сожаление. – У Каролины тоже было не самое счастливое детство, вы ведь знаете…

Я устала объяснять, что почти ничего не знала о мамином прошлом до ее бегства за лучшей жизнью. И просто кивнула.

– Элен! – позвала булочницу кассирша. – Проблема!

– Мне пора, – подскочила со стула Элен. – Заходите, дорогуша! Мне хотелось бы поподробней поговорить о вашей матушке. Я ее обожала.

– Спасибо, – сказала я. – Зайду.

Попивая горячий, сладкий чай с молоком, я почувствовала, что успокаиваюсь. Наверное, я больше не могла пребывать в состоянии нервного возбуждения, а в предстоящие несколько дней или недель мне еще многое нужно было сделать. И в эту самую минуту я радовалась возможности посидеть – просто так! – за столиком в приятной булочной-кофейне в маленькой английской деревеньке. Люди начали потихоньку расходиться, а мой взгляд упал на аппетитную челсийскую булочку. Закрученная спиралью, эта сладкая сдоба с изюмом источала тонкий аромат лимонной цедры. И я уделила ей внимание, которое она заслужила. Человеку никогда не могут приесться ни булочки с пирожными, ни яичница с беконом. Уж мне-то точно. В отличие от худенькой и стройной мамы, моя фигура с годами округлилась. А теперь я еще и ходить не могла столько, сколько привыкла.

Чай тоже был восхитительный. Элен подала его мне в толстостенном серебряном чайнике в паре с кружкой, не совпадающей по дизайну ни с одной другой кружкой на столиках. К запаху дрожжей, кофе и корицы примешался аромат духов, зависший за спиной прошедшей мимо женщины. Легкая классическая музыка звучала тихо и неназойливо. И время от времени в нее врывались голоса женщин с кухни, выпекавших все эти кондитерские шедевры с витрины. Ощущение благополучия так сильно завладело мной, что даже нога перестала болеть.

Когда я помешивала сахар уже во второй кружке чая, к столику приблизилась темноволосая женщина.

– Извините, что нарушаю ваше уединение, – сказала она, – Но я так рада вас видеть! А Сэм сказал, что я могу к вам подойти и представиться при встрече.

– Сэм?

– Да, мой брат. Я – Пави Малакар.

Как только незнакомка сказала это, я тотчас же увидела сходство. Ее волосы, хоть и прямые, но тоже густые и тяжелые, подстриженные под боб, ниспадали по плечи. Черные, как и у Самира, они отливали таким же ярким, «вороным» блеском. И глаза у нее были такие же огромные и ясные.

– Сэм сказал, что до недавнего времени вы были редактором журнала «Яйцо и курица». А мне он так нравится!

– Да что вы! – усмехнувшись, пожала я руку Пави. – Вы даже не представляете себе, до чего же мне приятно повстречать здесь человека, готового поболтать со мной об этом мире…

Пави хмыкнула, глаза лукаво сверкнули:

– Мне нравятся ваши обзоры, когда вы пишете о каком-либо одном ингредиенте. Статья о джемах вышла потрясающей.

– Спасибо! По правде говоря, этот очерк и у меня в числе самых любимых.

– А мне всегда хотелось, чтобы вы написали такой же о кориандре.

На мгновение я задумалась над этой идеей, но почти сразу отклонила ее.

– А у вас здесь ресторан, верно?

– Да, – Пави положила на мою ладонь вторую руку. – Вам следует в него заглянуть. Я радостью попотчую вас своими кушаньями.

– С удовольствием загляну.

– Как насчет вторника? У нас в этот день обычно не бывает большого наплыва посетителей.

– Хорошо.

– Здорово! – британский акцент Пави отличала переливчатая мелодичность, которой я не услышала в акценте Самира. И я невольно озадачилась вопросом: чем объяснялось такое различие? – Приходите в семь. Вы знаете, где находится ресторан?

– Да.

– Прекрасно. Буду ждать вас с нетерпением! – махнув мне рукой, Пави вихрем помчалась к кассе.

Надевая пальто, я подумала: «А не застану ли я там и Сэма?» Вернее, Самира – ведь он сам сказал, что ему больше нравилось, когда его называли полным именем.

В любом случае, перспектива выбраться в ресторан, выпить бокал вина и насладиться нетипичной для стандартных пабов едой меня воодушевила. Я столько времени уже не «выходила в люди»!

К конторе Хавера вел узкий проулок, обрамленный еще более узкими пешеходными дорожками. Они были вымощены брусчаткой – неровной и влажной из-за тумана. И мне пришлось держаться рукой за стену, чтобы не поскользнуться. Мной тут же овладело раздражение: только я почувствовала себя лучше! Не хватало снова повредить травмированную ногу!

«Ладно, справимся…»

Офис Хавера находился в темном конце проулка. Дверь была выкрашена в ярко-голубой цвет – словно для того, чтобы отгонять мрак. Пожилая женщина в чистой, светло-желтой блузе, впустила меня внутрь и жестом указала на два стула, приставленные к стене в крошечной комнатке:

– Он сейчас выйдет. Ему таких трудов стоило вернуться. Проклятые дожди! И столько дел накопилось…

– Могу себе представить. Спасибо, – чтобы занять себя чем-то в ожидании, я вытащила телефон, но Wi-Fi не работал, а мобильный интернет обошелся бы мне в копеечку. И я убрала телефон обратно в сумку.

Пожалуй, имело смысл обзавестись местной симкой, если бы мне пришлось здесь задержаться.

– Простите, вы не подскажете мне – есть тут где-нибудь поблизости магазин электроники?

– В деревне нет. Вам надо съездить в Летчуэрт.

– Это далеко?

– Всего несколько миль. Примерно полчаса езды.

И в ожидании я предалась размышлениям – о том, что прочитала в сети о поместье. И о том, как долго мне придется ждать репродукции маминых картин и рисунков. Я уже получила по электронной почте уведомление о том, что они подготовлены к отправке. А Нэнси договорилась с мувинговой компанией о перевозке из дома вещей в складское помещение. Показ дома был намечен на следующее воскресенье, через неделю. Значит, в моем распоряжении была неделя, чтобы продумать очередные шаги. Я не горела желанием застрять навсегда в деревенской гостинице…

– Леди Шоу?

Я воображала себе Джонатана Хавера стройным, подтянутым, седеющим мужчиной в очках. А моим глазам предстал человек крепкого, атлетического телосложения, с широкими плечами, на которых, как на барабане, была натянута ткань полосатой рубашки, и щегольскими усиками. Интуиция призвала меня к недоверию и, подчинившись ей, я тут же прониклась настороженностью.

– Рад, что мы с вами наконец-то встретились, – произнес Хавер.

– Я тоже, – пожала я протянутую руку.

Крепкое, выверенное и приличествующее обстоятельствам рукопожатие.

– Заходите. Вы, должно быть, ошеломлены всем этим.

– Это еще мягко сказано.

В кабинете Хавера царила зябкая прохлада, отсутствовали окна, а стены были выкрашены в ярко-голубой цвет. Это помещение совершенно не походило на офис успешного законника, но, возможно, я судила по меркам Сан-Франциско. А Хавер был всего лишь юристом небольшого городка.

– Я с нетерпением жду от вас подробную информацию и пояснений.

– Что ж… У меня для вас радостная новость: нам поступило очень выгодное предложение по поместью.

Я подняла руку:

– Не спешите! Мы можем с этим повременить? Для начала мне нужна общая информация.

– А-а… конечно, – скрестил руки Хавер. – Что вас интересует?

– Все. Я ничего не знаю о Розмере. Мать никогда мне о нем не рассказывала. Я так понимаю, у меня имеется дядя?

– Мы полагаем, его нет в живых. К сожалению…

– А куда он уехал?

– Неизвестно, – поправив очки, которые только слегка очеловечивали его лицо, Хавер открыл толстую папку. – Мой отец вел ее дела до самой своей кончины семь лет назад. Но так и не дал мне каких-либо конкретных указаний по этому вопросу. Я каждый квартал посылал вашей матери отчеты, но кроме этого ничего больше не знаю.

– Мама получала выплаты?

– Конечно. Мы ежеквартально отправляли переводы. Мы сохранили ее аудиторскую фирму, и они осуществляют надзор за всеми текущими счетами и финансовыми документами.

– Мне бы хотелось их посмотреть, – мой палец быстро застучал по клавиатуре мобильнике, занося в записную книжку комментарии поверенного.

– Само собой разумеется…

Я опустила руки на колени:

– Расскажите мне о поместье.

– А вы что-нибудь читали о нем?

– Так, кое-что. Общий экскурс в историю.

– Ясно, – Хавер порылся в бумагах. – Розмер – поместье площадью в 1710 гектаров, из которых 350 гектаров занимают леса, 890 гектаров – пастбищные и фермерские угодья, а остальные – сады, лужайки, клумбы и все в таком духе.

– Какие культуры выращиваются на полях? Ребекка упомянула рапс и ячмень.

– Да. Думаю, там практикуется севооборот. Если хотите, я соберу информацию по этому вопросу, хотя и полагаю, что вы мало знакомы со спецификой фермерства, – посмотрел на меня поверх очков поверенный.

– Да, мало. Но мне хотелось бы составить более ясное представление.

– Из домашних животных здесь растят овец, преимущественно ягнят – для продажи их мяса на рынке. Но ведь вы, американцы, едите мало ягнятины?

Я вспомнила подробную статью, которую написала пару лет назад о бурно развивающемся в Штатах рынке баранины и ягнятины, и свой любимый рецепт – жареную ногу ягненка, нашпигованную чесноком и розмарином. Когда я теплым майским вечером поставила это кушанье перед мамой на столе в своей квартире, она чуть голову не потеряла от радости и съела за один присест больше, чем когда-либо съедала на моих глазах за все время нашего совместного проживания.

– Уже гораздо больше, чем раньше, – ответила я поверенному и задала свой встречный вопрос: – А кто по факту сейчас занимается сельским хозяйством? Я видела коттеджи.

– Да. Они принадлежат поместью. Но фермеры арендуют земельные наделы и коттеджи и в урожайные годы поставляют поместью часть урожая. Большинство семейств живут на этой земле на протяжении поколений.

– Вы ведете учет этих доходов?

– Конечно. И буду счастлив предоставить вам отчетность, – Хавер что-то черканул в своем блокноте. – Я поручу миссис Уэллс свести все данные в единый отчет, чтобы вы могли его просмотреть.

– Спасибо, – поблагодарила я поверенного, а мысленно взяла на заметку: «Надо будет привлечь другого юриста, чтобы он проверил этот сводный отчет. А может быть, еще и бухгалтера». – А что с домом?

– Ну… вы же его видели.

– Да… Снаружи… Мне хотелось бы осмотреть его, определить, в каком он состоянии. И что можно сделать.

– Уверен – ничего.

Выдержав многозначительную паузу, я спокойно сказала:

– Дом ведь мой, не так ли?

– Да, безусловно. Вы можете делать, что захотите.

– Ну, вот и хорошо, – я сделала пометку в телефоне и сверилась со списком вопросов, составленным этим утром. – Расскажите мне о доме поподробнее. Сколько в нем комнат, как долго он оставался в запустении? Все, что знаете.

– Ну, что ж… давайте посмотрим… – Хавер снова нацепил на нос очки и пробежал глазами по другому листку бумаги. – Усадьба Розмер… тридцать семь комнат, дополнительные площади в бывшем гостевом домике. В нем три квартиры для обслуги. В одной из них в настоящее время проживают смотрители. Но, насколько мне известно, они сейчас отсутствуют, уехали в отпуск.

– А за чем присматривают эти люди, мистер Хавер? Какой порядок можно поддерживать в доме, который рушится?

– Они следят за состоянием остальной части имения. В их ведении – руины аббатства, примыкающий к нему сад и все вопросы или проблемы, которые могут возникать с арендаторами.

Меня покоробили слова Хавера. До чего широким оказался круг обязанностей и полномочий этих «смотрителей»! Я начала закипать. Но мамина практичность снова возобладала:

– А почему они не стали следить за домом?

– Полагаю, они ждали, когда кто-нибудь из владельцев вернется и даст им указания. Ваша матушка распустила всю прислугу в доме, поэтому…

– Никто не знал, что с ним делать.

– Именно так, – наклонив голову, поверенный щелкнул большим пальцем по краю листа. – История этой усадьбы довольно темная, мисс Шоу. Мне думается, ваша бабушка хотела, чтобы дом разрушился. И это мнение здесь разделяют многие.

Мне вспомнились центральный зал с его вздымающимся ввысь сводом и изумительной деревянной резьбой, заброшенные комнаты, плети дикого винограда, заползающие в разбитые окна, и розочку, цветущую внутри.

– Почему? – не удержалась я от вопроса.

– Ну… Говорят, усадьба проклята. И хотя я – человек практичный и прагматичный, но все произошедшее с ней лишь подкрепляет эти слухи.

– Я не суеверная, – произнесла я и осознала: за чтением и сомнительным отдыхом я уже выработала план. – Мне хотелось бы обсудить состояние дома со строительным подрядчиком. Интересно, что скажут специалисты. На вид каркас еще прочный. Мое желание, возможно, вам покажется сентиментальным вздором, но я хочу выяснить, есть ли шансы на спасение дома, прежде чем я позволю ему окончательно развалиться.

– Ох, моя дорогая… – поджал губы поверенный; встопорщившиеся усики придали ему сходство со зверьком, нахохлившимся и насупившимся в ханжеском благонравии, – Мне не хочется развенчивать вашу романтическую мечту, но цена за спасение усадьбы будет поистине безмерной. На мой взгляд, это бессмысленное расточительство, граничащее с безумием. Доходы от аренды не окупят расходов. А когда вы уплатите налог за наследство, резервы существенно истощатся.

«Ах, ну да! Этот пресловутый налог на наследство…»

– А сколько он составляет?

– Сорок процентов.

Словами не передать, с каким наслаждением поверенный озвучил эту цифру.

– Да, сумма солидная. А какова рыночная оценка поместья на текущий момент?

– Я укажу ее в отчете. Как и предложение о покупке, конечно.

– Благодарю вас. Для принятия окончательного решения мне необходима полная картина.

– Разумеется… – Хавер пронзил меня цепким взглядом; как будто оценивал, чего я стою. – Эти величавые старинные усадьбы в наши дни – ненужное обременение. Многие из них уже разрушились, остальные готовы обанкротить своих владельцев. А предложение о покупке Розмера, которое нам поступило, на самом деле внушительное. Уверен, вам захочется его рассмотреть.

Репортер внутри меня учуял историю со странным душком. Кому вдруг захотелось приобрести «обременительное» поместье за «внушительную» сумму? В чем была выгода?

Но вслух я эти вопросы задавать не стала. А только сказала:

– Безусловно. Включите все детали в отчет.

– Что-нибудь еще?

– Нет. С нетерпением ожидаю от вас все бумаги.

ГЛАВА ПЯТАЯ

После встречи с поверенным я вернулась в гостиницу. Когда я проходила мимо стойки портье, меня окликнула Сара.

– Леди Шоу! Пока вы отсутствовали, вам пришло письмо! – с заметным возбуждением произнесла она.

Волнение выдавала и ее дрожащая рука, которой девушка передала мне скромный квадратный конверт плотной бумаги из льняного тряпья. Почерк на конверте показался мне старомодным и очень «английским» – с теми квадратными основаниями у букв по низу строчки, как будто их писали по линейке. Адресовано письмо было «Леди Оливии Шоу, графине Розмерской». В конверте лежал листок, исписанный той же рукой:

Дражайшая леди Шоу!

В грядущее воскресенье, с 15:00 до 18:00, я устраиваю небольшой прием в саду, если позволит погода. Времени осталось немного, но если Вы пожелаете, я пришлю за вами в 14:30 водителя, который доставит Вас на место. Я знавал Вашу матушку и бабушку и буду несказанно рад, если Вы почтите мой прием своим присутствием.

Искренне Ваш,

Джордж Барбер, граф Марсвик.

Марсвик-Холл

(01632) 960401

Сара все еще сияла за стойкой так, словно перед нами в любой миг могла предстать добрая фея и перенести ее в другую жизнь. Постаравшись сохранить свой тон спокойным и ровным, я сказала:

– Это граф Марсвик. Вы, должно быть, это уже знаете.

Сара кивнула.

– Это его герб. Вон там – на оборотной стороне конверта. И привез письмо его водитель на «Бентли», – на последнем слове девушка понизила голос до шепота.

– Полагаю, мне следует принять его приглашение на прием в следующее воскресенье хотя бы для того, чтобы прокатиться в таком автомобиле?

Глаза Сары округлились:

– Конечно!!!

Убрав приглашение обратно в конверт, я поддалась нелепой робости и панике:

– Я даже понятия не имею, что мне надеть…

– О, это не будет иметь никакого значения!

– Спасибо, что приободрили. Но почему-то я убеждена в обратном, – порывисто втянула я воздух ноздрями. – Сомневаюсь, что в моем чемодане найдется наряд, приличествующий такому случаю. Куда посоветуете отправиться за покупками?

– Разве что в Лондон, мисс Шоу. В наших магазинчиках вы ничего подходящего не найдете.

– Может быть, – наклонила я голову. – А что здесь носят люди в эту пору года?

– Вам лучше посоветоваться с миссис Пул.

«Да, верно! Ребекка! Возможно даже, и она приглашена!»

У меня был ее номер, но я снова ощутила себя «стреноженной» своим мобильником и «материально-техническим» обеспечением.

– Мне нужно съездить в Летчуэрт. Вы знаете мистера Дженкинса, который доставил меня сюда из аэропорта? Мне бы хотелось, чтобы он отвез меня туда после обеда. Вы могли бы позвонить ему и узнать, сможет ли он?

– Конечно! – потянулась к телефону Сара. – Прислать мне к вам Аллена с чашечкой чая?

– Это было бы чудесно!

В номер я вошла, ощущая себя избалованной предупредительностью Сары и призывая себя не расслабляться. До чего же быстро привыкаешь к повышенному вниманию и заботе о своей персоне!

Настроив камин на слабый обогрев и поставив чашку с чаем у локтя, я открыла ноутбук и занесла детали разговора с Джонатаном Хавером, а также список вопросов.

Памятуя о предложении поверенного, я дополнила его новыми вопросами, которые мне предстояло выяснить: удавалось ли кому-нибудь сохранить такую усадьбу? Какие методы использовались для управления подобным поместьем? Я не знала, кого встречу на приеме у графа Марсвика, но надеялась, что новые знакомства окажутся мне полезными.

Сняв трубку стационарного гостиничного телефона, я набрала номер, указанный в конце приглашения.

Мне ответила женщина высоким переливчатым голосом:

– Марсвик-Холл.

– Здравствуйте, – сказала я и внезапно ощутила рядом маму, одалживающую мне такт и манерность графини: – Это леди Оливия Шоу. Мне только что передали от графа письмо. Я с удовольствием приму его приглашение на прием в Марсвике в ближайшее воскресенье.

– Мы очень рады! Я пришлю за вами машину к гостинице в половине третьего, если вас это устроит.

– Да, вполне. Благодарю вас.

Положив трубку и глядя на язычки пламени в камине, я осознала, что внутренняя растерянность, еще совсем недавно сковывавшая мои мысли и действия, наконец-то прошла. Я вновь почувствовала себя собой. В полной мере! И теперь могла без колебаний положиться на собственную интуицию.

Хавер не внушил мне доверия. Как и Ребекка, кстати сказать. Еще до того, как меня предостерег Самир, она мне показалась чересчур дружелюбной и радушной. Хотя… возможно, Ребекка была просто очень коммуникабельной особой, для которой социальный статус и внимание окружающих имели первостепенное значение. По мне, не слишком привлекательная наклонность человека, но и не преступная.

А теперь появился граф, передо мной забрезжила возможность обрести на его приеме новых знакомых. И в этой связи было уместно напомнить себе: в жизни ничто не случается просто так. Каждый человек руководствуется своими соображениями, и его поведение определяют личные мотивы и планы. Так что мне стоило действовать с осторожностью. Сохранять голову трезвой и быть начеку. Да не забывать об особенностях английского менталитета и той культурной среды, в которой я оказалась.

К тому моменту, как за мной заехал мистер Дженкинс, настаивавший, чтобы я называла его просто Питером, дождь начал затихать. Сквозь тучи пробились лучи солнца, покрывшие муравой зеленые поля и крыши деревенских домиков в отдалении. Меня всегда поражало, какой пустынной кажется порой сельская английская глубинка, хотя, на самом деле, в ней живет масса людей.

– А какова численность населения графства Хартфорд, Питер? Вы не знаете?

– Думаю, что больше миллиона. И, похоже, в скорости возрастет вдвое. Если наши поля продолжат отдавать под жилую застройку.

– Что, много новых домов строится?

– Слишком много, – прошипел Питер. – У нас уже такие пробки случаются в Сент-Айвзе, мама не горюй! И все благодаря новому жилому массиву к югу от городка. Вы видели, какая очередь выстраивается в нашей булочной-кофейне в понедельник? Длиной с милю! Все заглядывают в кофейню по пути к железнодорожной станции в Летчуэрте.

– Да, я видела, – кивнула я. И подумала об Уэст-Менло-Парке, где находился еще один мамин дом, стоящий как несколько домов благодаря своему местоположению. – А сообщение между деревней и Лондоном удобное?

– А то! Здесь проходит автострада А1. Можно и на поезде через Летчуэрт или Бэлдок.

Да, действительно, добраться до города было легко. Мне вспомнилось «внушительное» предложение за поместье и две тысячи гектаров. Сколько домов можно было построит на таком огромном участке земли?

«Много», – предположила я.

В Летчуэрте Питер довез меня до торгового центра:

– Я подожду вас здесь, моя госпожа.

– Вы не обязаны сидеть сиднем в машине, – сказала я. – Я пробуду в магазине энное время. Сходите, выпейте где-нибудь чаю. Или прогуляйтесь. Я позвоню вам с нового мобильника, когда обзаведусь им.

– Ладненько, – ухмыльнулся водитель. – Пойду тогда, перекушу.

С мобильником проблем не возникло. Я купила в точности такую же модель, как мой американский телефон. И прямо в магазине перенесла все контакты и приложения. Даже удивительно, насколько более уверенной я ощутила себя, выйдя из магазинчика сотовой связи. Присев за столиком в кофейне, я первым делом проверила «Контакты». Чтобы убедиться, что номер Питера сохранен. Вторым в списке был забит телефон Самира Малакара.

Поддавшись импульсивному порыву и даже не дав себе шанса подумать – а надо ли это делать? – я написала ему смс-ку:

«Привет, это Оливия Шоу. Может быть, наведаемся еще раз в усадьбу? Мне хочется понять, что там и как на самом деле.»

Я отправила это сообщение. А вдогонку отправила второе:

«Это мой новый номер».

Я впервые с того дня, как приехала в Англию, выбралась в городок за покупками. И с удовольствием выкроила несколько минут, чтобы понаблюдать за людьми. Положив мобильник экраном вниз, я скрестила руки и огляделась по сторонам. «Эх, был бы у меня сейчас альбом для зарисовок!» Бог обделил меня таким талантом, как у мамы. Но рисовать я – сколько себя помнила – любила всегда. Я не часто позволяла себе этого в последнее время, но в это пятничное утро руки просто зачесались от нетерпения. Тут был такой выбор тем и идей для рисования! Мамочки с карапузами-малышами, пожилые дамы в опрятных отутюженных брючках, деловые мужчины в костюмах…

Я вытащила из сумки блокнот «Молескин» и карандаш, которые всегда носила с собой на всякий случай – вдруг осенит какая-нибудь идея для эссе или захочется описать впечатления от окружающей обстановки. Здесь все привлекало мое внимание – одежда, осанка и взгляды прохожих, типы магазинчиков, разместившихся в торговых рядах. И, конечно же, пирожные в витрине – столь отличные от тех, что я видела в сетевых кофейнях «Старбакс» в Америке. Куски тортов потрясли меня размерами, ассортимент был гораздо богаче; рядом с традиционными пирожными теснились сладкие пирожки с фруктовой начинкой.

Я решила зарисовать их. Поначалу линии получались неровными. Но рука довольно быстро обрела уверенность, и карандаш вывел волнистый контур тарталетки, а затем чувственные округлости слойки.

Вышедшая из-за стойки длинноногая девушка-бариста с растрепанными черными волосами принялась протирать столики.

– Какое из этих пирожных ваше любимое? – поинтересовалась у нее я.

– Морковный кекс, – без колебаний ответила девушка. – Желаете попробовать?

«Если я каждый раз буду поедать за чашечкой кофе пирожные, то вернусь в стройный Сан-Франциско растолстевшей коровой», – одернула себя я.

– Нет, спасибо. Я просто ими любуюсь. А вот этот с чем? – указала я на аппетитный пышный пирог.

– С яблоками, – смахнула волосы с лица девушка. – Это бранденбургский пирог. А вон тот пирог из овсянки с малиной. Вы не англичанка?

– Нет, американка.

– Ну да? – усомнилась бариста. – У вас вообще нет американского акцента.

Люди повторяли мне это постоянно. Правда, я не понимала – почему. То ли из-за того, что у меня был западный говор, то ли потому, что на мое произношение повлиял мамин акцент.

– В наши дни и в некоторых местах это не так уж и плохо, – криво усмехнулась я.

Девушка ответила ухмылкой.

Мобильник на столе зажужжал. Повернув его к себе экраном, я прочитала текст пришедшей смс-ки:

«Привет, это Самир. Хотите, съездим сегодня? Из-за дождя у меня простой».

Я сразу же согласилась:

«Да! Я сейчас в Летчуэрте. Возвращаюсь через час или два».

«Сообщите, когда вернетесь».

«ОК».

Отлично! У меня появилась возможность совершить вылазку в Розмер, а Самир, как никто другой, подходил на роль проводника и гида.

– Спасибо, – поблагодарила я девушку, двинувшись к выходу.

– До свиданья! – помахала она мне в ответ.

Нырнув снова в торговые ряды, я поискала глазами магазины одежды, которые могли бы подсказать мне идею, что надеть на прием. Но зайдя в один из них и увидев качество тканей, я тут же развернулась и вышла. И только в тот момент осознала, что пыталась представить себе, что бы надела мама. Модели в магазине были вполне приемлемыми, но мама всегда предъявляла завышенные требования и к материалам, и к качеству пошива. Она одевалась просто, но изысканно – шерстяные брюки, блузки из воздушного хрустящего хлопка или нежнейшего натурального шелка. Без единого пятнышка, без торчащей в шве ниточки. И посадка на фигуре всегда была идеальной. Даже когда мама рисовала, она надевала длинную спецовку поверх одежды, чтобы та не запачкалась. Правда, туфли мама носить не любила. Но эта причуда только добавляла ей очарования. Дома мама предпочитала ходить в мягких, теплых носках. А летом она разгуливала в саду босиком и что-то тихо напевала себе под нос, обрывая головки отцветших цветов и вырывая с корнем сорняки. Будучи очень светлокожей, она всегда надевала на голову большую соломенную шляпу – чтобы затенить лицо. А вот мамины руки – они всегда были загорелыми, запачканными и не похожими на руки леди.

При воспоминании об этом я невольно улыбнулась. И через пару шагов повернула за угол. Мимо меня прошла женщина в добротном пальто из верблюжьей шерсти с щегольским шарфиком. Аромат, протянувшийся за ней шлейфом, снова напомнил мне о маме. Мама тоже пользовалась этими духами, «Джой». Но волосы незнакомки… их запах содержал еще какой-то слабый, едва уловимый оттенок, который также ассоциировался у меня с мамой. Я осознала это только в тот момент, когда уловила его. И сердце снова защемило.

Так сильно, что мне пришлось присесть на скамью и порыться в сумке в поисках солнечных очков и салфеток. Склонив голову так, чтобы никто не увидел моего лица, я постаралась незаметно вытереть потекший нос и промокнуть увлажнившиеся глаза. Одновременно заставляя себя дышать, превозмогая накатившую волну боли.

Мама-мама, моя мама, мамочка…

Через минуту мне полегчало. Как всегда…

Я огляделась – не глазеет ли кто-нибудь на меня. Но, естественно, никто на меня не смотрел. Это же была Англия! Где никто не вторгся бы в мое личное пространство, даже если бы я рыдала в голос посреди магазина. «Какое облегчение!» Воистину…

Мама была рядом. Я почувствовала ее присутствие. И, глубоко вздохнув, тихо заговорила с ней:

– Ты ведь умрешь только вместе со мной? Да. Когда я умру? Договорились?»

Мама посмеялась бы над моими словами. Уж мне ли не знать…

Сделав еще раз глубокий вдох, я распрямилась и скользнула взглядом по торговому ряду. «Мне не найти здесь такого наряда, который я ищу; как бы не пришлось ехать в Лондон. Ладно, что-нибудь придумаем», – пронеслось у меня в голове.

Набивая на ходу смс-сообщение Питеру, я устремилась к парковке. А в машине меня вдруг охватило неуемное желание.

– Здесь есть художественный магазин или салон? – спросила я Питера.

Я могла бы там купить хороший альбом и несколько карандашей для рисования. И, пожалуй, еще маленький набор акварельных красок. У меня появилось бы занятие. А это – самый простой способ обуздать и заглушить воспоминания.

После обеда Самир заехал за мной на маленькой темно-синей машине. А я-то думала, что парень, занимавшийся строительными работами, должен был непременно водить грузовик, как у Тони.

Дождь снова пошел, и мне пришлось торопливо проковылять от двери гостиницы до дверцы автомобиля, которую Самир распахнул передо мной. Стоило мне приземлиться на сиденье, Самир резко захлопнул ее, и я невольно вскрикнула. Парень ухмыльнулся, его черные кудри игриво заплясали вокруг привлекательного лица, и мне вдруг захотелось, чтобы он был постарше. В смятении я брякнула:

– Откуда столько воды!

Ну, надо же было сморозить подобную глупость! Откуда вода во время дождя?

– Мать говорит, что Англия – холодная, сырая и унылая страна, – Самир вильнул на обочину, пропустив встречный грузовик, который прогромыхал в двух с половиной дюймах от моей дверцы, и затем снова выехал на дорогу. – Вот почему она уехала.

– А куда она уехала?

– Обратно в Индию. Она жила там до четырнадцати лет, а с годами у нее обострился ревматоидный артрит. Здешний климат пошел ей во вред.

Тон Самира и его лицо, лишенное всяких эмоций, сказали за парня все красноречивее слов.

– Давно она уехала?

– Два года назад. – буркнул Самир, дав мне понять: «Тема закрыта».

Еще одна машина со свистом пронеслась мимо всего в полудюйме, и парень пробормотал себе под нос слово, значение которого я, честно говоря, не поняла.

– Откуда едет так много машин? Деревня ведь такая маленькая.

– Это дорога ведет к «Теско» в Стивенэйдже и вокзалу в Летчуэрте. Но на самом деле такие дороги просто не рассчитаны на интенсивное движение. Их прокладывали под повозки, запряженные лошадьми, – Самир свернул влево, в природный тоннель из деревьев, переплетавшихся друг с другом ветвями над нашими головами; летом он, наверное, был зеленым, темным и глубоким.

Этот участок дороги был мощеным, но не намного шире машины. Перед глазами у меня снова встал лес с маминых картин и рисунков – загадочный, опасный и интригующий.

– Мама постоянно рисовала этот лес, – выглянула я в окошко. – Непрестанно. Сотни раз. А, может, и тысячи. В иллюстрациях для книг, картинах, набросках.

– Правда? – покосился на меня Самир, выжав педаль сцепления и включив первую передачу, чтобы машина смогла въехать на крутой склон холма.

– Да…

Дождь с силой забарабанил по крыше автомобиля и лобовому стеклу, салон автомобиля показался мне внезапно тесной, сырой пещерой. От волос Самира повеяло чем-то неуловимо знакомым, и я вспомнила свой нервный срыв в торговом центре утром.

– Она никогда не говорила мне, что этот лес настоящий! Она вообще мне ничего не рассказывала об этом месте! И я злюсь на нее из-за этого.

– Что ж, за дело… – машину качнуло, и наши плечи соприкоснулись. – Пардон. Эта дорога неровная и грязная. Но если вам захочется прогуляться, вы сможете дойти сюда из деревни.

– То есть мне не придется идти по той оживленной дороге?

– Нет, за церковью вьется тропинка. Я покажу вам ее, если захотите.

– Я люблю ходить пешком. И надеюсь, что найду в округе места для продолжительных прогулок, когда начну здесь, наконец, ориентироваться.

– А вам известно о праве прохода или проезда по земле, принадлежащей частному владельцу?

Я помотала головой.

– Вся Британия испещрена пешеходными дорожками и тропами. Один старик в нашей деревне ходит по таким поочередно, чтобы они оставались общедоступными. Доктор Муни. Вам стоит с ним познакомиться.

Я улыбнулась.

– Что?

– Похоже, вы знаете здесь всех и каждого.

Самир едва повел плечами, почти незаметно качнул головой:

– Мне нравится доктор Муни. Он работал врачом в городе, а сейчас на пенсии. С ним увлекательно общаться. Он много интересного может рассказать.

Между тем мы оказались у начала проселочной дороги, тянувшейся между полями и домиками фермеров. С этого места я смогла разглядеть кур, клюющих корм под навесами за коттеджами, и делянки, выделенные под новую застройку. И опять мне этот край показался благодатным и процветающим. Почему же усадьба пребывала в таком плачевном состоянии? И стоило ли мне от нее отказываться?

Самир припарковал машину под навесом.

– Думаю, мы сможем зайти в дом через эту дверь. Подождите здесь, я проверю.

С этой точки – высоко на холме – я увидела крыши фермерских домиков, рассеянных по всей местности до самого леса, и неогороженные делянки, по-видимому, превращавшиеся после уборки урожая в выгоны. Городка видно не было, но я знала: он лежал там, за пределами моего зрения. Всю округу из-за дождя заволакивала серая дымка, но вдали, на горизонте, голубела полоса безоблачного неба.

– Заходим! – позвал Самир.

Я вылезла из машины и, разбрызгивая грязь из-под ног, пошагала ко входу. Глазам открылась передняя – скромная и пустая, если не считать позабытой метлы, висевшей на крюке. Я притопнула ногами:

– Разуваться будем?

Самир лишь посмотрел на меня.

– Ой, ну-да… Сама не знаю, что удумала. Ведите, я за вами.

Парень нырнул в узкий коридор, завернул за угол и поднялся по лестнице.

Скользнув взглядом по каменным стенам и простым деревянным перилам, я предположила:

– Служебная лестница? Для прислуги?

– Да, – подтвердил мою догадку Самир. – Но она ведет в менее поврежденные части дома. Увидите – в нем не все помещения в таком состоянии, как те, что мы осмотрели на прошлой неделе.

Самир попытался открыть дверь на следующем этаже, но она не поддалась, даже когда мы вдвоем налегли на нее.

– Разбухла. Ничего страшного. Можно подняться этажом выше и вернуться сюда с другой стороны.

Из окон, расположенных с одинаковым интервалом, открывался чудесный вид на окрестности, нежную зелень вступавшей в свои права весны и ряды заостренных кипарисов. А когда мы поднялись выше уровня живой изгороди, я разглядела серые руины. «Должно быть, старинное аббатство».

На очередном этаже дверь, слетевшая с верхней петли, кренилась набок. Самир поставил ее вертикально, освободив проход, и жестом пригласил меня пройти первой. Я покачала головой:

– Ни за что. Только после вас.

– Вы серьезно? – весело блеснули глаза парня. – Боитесь призраков?

– И пауков, – действительно страшившаяся всех гнусных, отвратительных существ, я приложила руку к груди. – У меня уже сердце заходится от ужаса.

Самир сверкнул в ухмылке зубами, и на мгновение я позабыла, зачем мы пробрались в усадьбу. У парня была широкая и красивая улыбка, а зубы – ровными, крепкими и белоснежными, что выдавало хороший уход. И эта улыбка так изменила его лицо, что я невольно вздрогнула. Как будто кто-то резко раздвинул шторы в темной комнате, позволив солнечному свету хлынуть внутрь. Неподдельная искренность тронула меня до глубины души. Меня давно никто не одаривал такой сердечной, открытой улыбкой и таким прямодушным, бесхитростным взглядом.

– Мы с сестрой Пави частенько забирались сюда тайком. – Самир протянул мне руку с длинными пальцами, и, вложив в нее свою ладонь, я позволила своему «гиду» увлечь меня вперед. – Все будет в порядке.

Я с трепетом переступила порог и, несмотря на нестерпимое желание вцепиться в парня обеими руками (мое сердце, и правда, колотилось как бешеное), заставила свои подгибающиеся ноги шагать. Перед нами был одна длинная часть буквы «Е», лежащей в плане всех домов в «елизаветинском» стиле. Коридор тянулся во всю ее длину, вливаясь в самом конце в комнату, настолько разрушенную, что я сумела различить лучи света, проникающие внутрь сверху. Слева находилась величественная лестница, и я инстинктивно двинулась к ней. Самир схватил меня за локоть:

– Осторожно!

Кивнув, я стала внимательно смотреть себе под ноги, ступавшие по ковру, не сохранившему былого узора, к перилам, что венчали роскошные балясины, ограждавшие лестничный марш. На теплых золотистых деревянных панелях стен причудливо играли блики от света, проникавшего сквозь витражные стекла, когда-то перенесенные из разоренного аббатства. И, словно пожелав нас впечатлить еще больше, пробившийся из-за туч столп солнечных лучей «зажег» половину окна разноцветием красок, осияв весь зал аурой жизни.

– Вот это да! – пробормотал Самир.

– А если серьезно, – скосила я глаза вниз, на замусоренную лестницу и затененную галерею за ней, – как вы туда проникаете?

– По лестнице из бального зала, но именно эта часть дома повреждена очень сильно, – Самир поднял руку по диагонали к заднему левому углу, а другую руку вытянул в сторону переднего правого угла: – Вот эти углы и приличная часть помещения в целости.

Воодушевленная солнечным светом, я уже не могла удержаться:

– Я хочу ее увидеть.

Развернувшись к лестнице спиной, мы направились к коридору. Его стены с ритмичными интервалами расчленяли дверные проемы. Одни двери закрыты, другие распахнуты, и царящий в коридоре мрак прорезали просеки бледного света. Старые половицы кряхтели и поскрипывали под нашими стопами.

– Жутковато, – поежилась я. – Это все спальные комнаты?

– Да. Не припомню точно, что в них, но мебели мало. Возможно, это были гостевые спальни или что-то в этом роде.

– Ну да! Разве можно обойтись без семи-десяти гостевых спальных комнат?

– Мои друзья спят на диване, когда мы выпьем лишнего.

– А в моем мире отчаливают домой на такси.

– Похоже, мои приятели живут дальше ваших.

Мы заглянули в первую открытую дверь, и я впервые забыла про страх. Высвободив руку из твердой пятерни Самира, я вошла внутрь, привлеченная видом, который открывался в длинных витражных окнах. Они выходили на фермы и поля, волнистые холмы и лес, высившийся по краю, как граница Волшебной Страны. Тут и там сквозь тучи пробивались игривые лучики света, скользившие по полю, дереву и отдаленной возвышенности.

От этого зрелища у меня перехватило дыхание. А еще… мне показалось на миг, будто меня окружили все предки, самодовольно ухмылявшиеся от распиравшей их гордости.

– Как же красиво! – пробормотала я, постаравшись избавиться от наваждения.

Все в комнате покрылось за десятки лет пылью, но обстановка большей частью сохранилась. Я пробежалась глазами по кровати с голубым или блекло-сиреневым пологом на четырех столбиках, большому гардеробу, ковру на полу. Драпировки были обтрепаны и изодраны. Мой чуткий нос уловил слабый запах мочи и плесени.

– Здесь все, и в правду, не в таком уж ужасном состоянии.

Самир произвел инспекцию на свой лад – постучав ногой по полу в разных местах и побив ладонью по стенам.

– Похоже, еще прочные, – заключил он и указал на пейзаж: – Вот вам одна из картин. А то вы спрашивали, почему их нет внизу.

Картина не произвела на меня особого впечатления, и художника я тоже не признала. Впрочем, экспертом в области английской пейзажной живописи я никогда не была.

– Я думаю, что надо пригласить сюда специалиста, чтобы он оценил все, что осталось, а потом избавиться от лишнего.

– Правильно, – смахнул пыль с комода Самир. – Вы собираетесь оставить дом себе и содержать его?

– Пока не знаю. Мой поверенный Хавер явно считает эту усадьбу разорительным имуществом, но я не стану принимать решение, пока не буду владеть всей информацией.

Уже не столь мнительная, я пошла по коридору дальше. Мы заглянули во все комнаты на этаже – просто для того, чтобы получить о них представление. Большинство нуждались в той или иной мере в ремонте. Плесень на стенах и драпировочных тканях, дырки в портьерах и трещины в оконных стеклах, в которые местами уже заползли плети девичьего винограда – все это беззвучно свидетельствовало о длительном запустении. Но две залы, как и первая комната, были практически не тронуты. Только пыль лежала повсюду.

Я вообразила себе бал или какой-нибудь торжественный прием – с гостями, съехавшимися сюда со всей Англии. Мои представления о старинных усадьбах во многом сформировал сериал «Аббатство Даунтон». И я представила себе, как женщины в изысканных эдвардианских платьях, с нитками жемчуга и рубинов, обвитыми вокруг их тонких лебединых шей, величаво подходили к столу, уставленному яствами. Словно из желания подкрепить мое видение, интуиция побудила меня открыть следующую дверь. За ней оказалась комната, в декоре которой растительные мотивы сочетались с изображениями павлинов и павлиньих перьев, напоминая об ушедшей колониальной эпохе.

Еще одна дверь висела – перекошенная – под углом. И стоило Самиру просунуть в щель голову, как его рука тот же оттолкнула меня назад:

– Отойдите! Там нет пола.

– Правда? Дайте посмотреть.

Тело Самира на пару минут стало защитным ограждением. Заглянув поверх его руки внутрь, я увидела комнату, служившую, должно быть, ванной. Половина пола в ней провалилась. И ванная, рухнувшая вниз вместе с ним, лежала на боку рядом с другой ванной, этажом ниже.

Я рассмеялась.

– Как в том ролике об импотенции, – опять, не подумав, ляпнула я и покраснела.

– Вы о чем? – покосился на меня Самир, и уголок его рта выгнулся; но я уже знала, что значило такое выражение на лице парня: он собирался меня поддразнить: – О покупательской импотенции? Это так дорого?

– Нет… Вы ведь поняли, что я имею в виду… Ну, средство для лечения… – уставилась я на хаос, царивший в ванной. – В том ролике две ванные стоят рядом.

– Тем бедолагам вместо приема пилюль надо было залезть в одну ванную.

Я снова рассмеялась.

Пока мы отходили в сторону, Самир так и держал руку вытянутой. Как будто я была маленьким ребенком, который мог не устоять на ногах, заступить за край и упасть в прореху в полу.

– Давайте я вам покажу худшую часть дома, – сказал мой «гид». – А потом мы спустимся на этаж ниже. Там моя любимая комната. Вам она тоже понравится.

– Вы уверены?

– Убежден.

Мы направились в конец коридора. Проходя мимо двери, открывавшейся в кладовую, я не утерпела и заглянула внутрь. И на меня сразу повеяло тьмой, грязью и холодом; по коже пробежали мурашки. Кладовая занимала часть южной башни; стены в ней были сложены из нешлифованного камня. Груды мусора источали смрад. Притворив дверь, я поспешила вдогонку за Самиром. Он распахнул последнюю дверь и, посторонившись, предостерег:

– Не заходите, тут тоже плохой пол.

Навстречу мне хлынула волна спертого, пропитанного тленом и гнилью воздуха. Прикрыв рукой лицо, я попятилась.

– Фу!

– Пави никогда не доходила до конца этого коридора.

Здесь, без всякого сомненья, был пожар. Стены чернели подпалинами, от портьер остались клочья. Зато – как ни иронично – теперь ничто не загораживало обзор. Это были те самые эркерные окна, что украшали передний фасад дома. На этажах ниже их закрывали лианы девичьего винограда и плетистых роз. А тут панорамный вид ничто не заслоняло. И я опять застыла в изумлении, разглядывая крыши Сент-Айвз-Кросса и купола церкви на холме.

– Виды потрясающие!

– Это точно.

– А где начался пожар? Мы находимся… – прищурив глаза, я повела головой из стороны в сторону: – двумя этажами выше трапезной и гостиной, верно?

– Верно. Возгорание произошло в комнате этажом ниже. Никто не знает, что случилось. Как всегда. Мы с Пави думаем, что здесь кто-то жил. Какой-нибудь бездомный. Кто-то разводил костер прямо посреди той комнаты. Возможно, огонь вышел из-под контроля.

– К счастью, он не уничтожил весь дом.

– Да, – хлопнул меня по плечу Самир: – Пойдемте, посмотрим хорошую комнату. Вам она полюбится.

В конце башни мы свернули влево и спустились на нижний этаж по выстланной ковром, но замусоренной лестнице. Интерьерное убранство мгновенно преобразилось, в нем еще витал дух былого великолепия. Петляя по коридорам, Самир привел меня в противоположную часть дома, еще одно длинное ответвление буквы «Е».

И я опять замерла у перил лестницы, оглядывая помещение – бальный зал? – сильно пострадавшее от воды и осыпавшейся штукатурки. Подняв глаза вверх, я увидела свет, просачивавшийся в приличную дыру в крыше. Длинный и когда-то явно величественный зал теперь пустовал, если не считать обломков и всякого хлама.

– Похоже, его стены были расписаны, – заметила я.

– Да, – наклонил голову Самир. – На этом этаже кое-где сохранились росписи. Пойдемте, посмотрим.

Коридор зеркально повторял тот, что был на верхнем этаже. И также тянулся во всю длину «Е». Но этот этаж был более роскошным. Чего стоили только фризы и деревянные панели с золочением, которыми были отделаны стены!

– Сюда! – толкнул Самир скрипучую дверь в комнату, разительно контрастировавшую с другими помещениями. Как оазис в пустыне. Время и запустение не прошли бесследно и для нее. Но краски еще не поблекли в узорах цветистых тканей и вышивок. А на стенах до сих пор висели картины разной величины и разнящиеся по жанрам. Их рамы были покрыты густым слоем пыли и облеплены нитями паутины. Но изображения не утратили красоты и казались полными жизни. Павлины и тропические пейзажи соседствовали с портретами экзотических людей – султана в гареме и высокой темнокожей женщины с темными глазами, загадочными, как бездонные озера. И тут же на ковре валялся тигр в окружении прекрасных дев… Картин было много, очень много. Самых разных!

– Как будто попадаешь в иной мир! – я прошлась по кругу, пытаясь окинуть взглядом необъятное. А потом остановилась и посмотрела на Самира: – Это комната моей бабушки, так?

Парень кивнул, скользнув глазами по картинам:

– Она умерла, мечтая попасть в Индию.

– Откуда вы знаете?

– Моя бабка была ее личной горничной. Как это правильно назвать?

– Вы меня спрашиваете? Я – американка. Камеристкой?

И снова этот легкий, почти не заметный изгиб губ:

– Вы выглядите как девушка, которая должна знать подобные вещи.

– Женщина.

– Ну да, – Самир опустил голову, но свои темные глаза – глубокие как озера – от моих не отвел. Он был слишком молодым для меня. Я была связана запутанными, еще не законченными отношениями. Но я могла в тот миг поклясться, что парень со мной флиртовал: – Да, женщина.

«Не заблуждайся и не поддавайся иллюзиям!» – велела я себе и отошла от Самира подальше.

– Моя бабка рассказывала отцу о леди Виолетте, кажется, на протяжении всей своей жизни. Я думаю, что он познакомился с ней до ее кончины. Но все те события, что произошли сразу после этого… Все это странно.

– А что за события?

– Я не знаю всего в точности – отец лучше бы вам рассказал – но моя тетя, его сестра, исчезла. Моя бабка на тот момент еще была жива, а вот здравствовала ли ваша бабушка или уже упокоилась, я не помню. Вам лучше расспросить отца.

Я прищурила глаза:

– Его сестра так и не вернулась?

Самир приподнял плечо:

– Нет. Ее так и не нашли. Ей было всего пятнадцать.

– Печально.

– Да, – прошелся взад-вперед парень.

– А ваш отец… он до сих пор живет здесь?

– Угу.

– Во вторник я ужинаю в ресторане Пави.

– Она говорила. Это очень любезно с вашей стороны.

– Это с ее стороны любезно, – парировала я. – А поначалу это ведь был ресторан вашего отца, так? Он все еще помогает Пави?

– Временами, – смахнув древнюю паутину с фотографии в орнаментированной рамке, Самир протянул ее мне: – Вот они, в Индии. Наши бабушки.

Мое сердце екнуло. На черно-белом моментальном снимке были запечатлены две женщины. Индианка смотрела в камеру прямо, не улыбаясь; длинная черная коса свисала с плеча ее сари. Белая женщина, моя бабушка, сидела в кресле, положив руку на голову большой светлой собаки. Она была в безукоризненно пошитой, приталенной сорочке, бриджах и сапогах для верховой езды. И я мгновенно узнала ее лицо.

Потому что это было мое лицо!

– У нас даже волосы одинаковые, – пробормотала я, прикоснувшись к своим вьющимся локонам. Непослушные, они своенравно падали на плечи – совсем как у бабушки Виолетты.

– У отца есть копия этого снимка, – сказал Самир и, пристроившись позади, заглянул через мое плечо на фото: – Я даже испугался, когда вас впервые увидел. Вы словно перенеслись во времени вперед.

Я заглянула в свои глаза, перевела взгляд на свой слишком широкий рот, с него – на подбородок и скулы, гораздо более резкие и решительные, чем утонченные черты мамы:

– Не знаю даже, что и думать…

– А Пави похожа на мою бабушку, – откликнулся Самир, – хотя не так сильно, как вы на леди Виолетту.

Его дыхание взъерошило волосы на моем плече, и смятение, в которое повергла меня фотография, приумножила неловкость от близости его тела. И опять этот ускользающий знакомый запах…

«Так, не все сразу!» Вернув фотографию Самиру, я отстранилась:

– Что-то я разволновалась.

– Понимаю.

Под картиной с пышнотелой обнаженной красавицей, возлежавшей на кушетке, стоял инкрустированный туалетный столик с множеством разных флакончиков. Взяв один из них, я вытянула затычку. Духи высохли, от былого аромата остались лишь последние терпкие нотки. Но это, без сомнения, был «Шалимар».

– Этот флакончик сам по себе, наверное, стоит целого состояния. Это, должно быть, «Лалик», – не выпуская его из руки, я обвела глазами комнату и внезапно ощутила всю тяжесть решений, которые мне предстояло принять. Картины, все эти бесценные сокровища и ненужный старый хлам, загадки и подарки на память, обветшалые стены и идеальный музей ушедшего времени… – Что мне со всем этим делать? Здесь так много всего… Я даже не знаю, с чего начать…

– Вам не нужно принимать решение сегодня, – Самир взял из моих рук флакончик и поставил его на то место, где он стоял – идеальный, не запыленный овал. – Может, на сегодня хватит впечатлений, а? – подтолкнул он меня к двери. – Каждому открытию – свое время.

Кивнув, я бросила через плечо взгляд на залу, когда-то утопавшую в расточительной роскоши. Самир был прав. В тот момент я уже вряд ли могла воспринять адекватно новые откровения и разоблачения. И все же я спросила:

– А у вас есть предположения, где была спальня моей мамы?

– Возможно, – наклонив голову, Самир постучал по губам указательным пальцем: – Дальше по коридору.

Он провел меня мимо нескольких дверей. Одна из них была открыта, и я, конечно, не преминула заглянуть внутрь. Комната оказалась в плачевном состоянии: потолок лежал на кровати, отклеившиеся обои свисали со стен покоробленными, заплесневевшими полотнами. Около изысканной лестницы я остановилась и скосила взгляд вниз, к ее основанию. А потом подняла глаза к галерее:

– Мы можем подняться туда?

– Конечно. Но, пожалуй, это лучше сделать в другой день.

– Ох, извините! Я в своей ненасытности, наверное, замучила вас.

Рот Самира слегка выгнулся. В тусклом свете его глаза лукаво блеснули, призывая меня погрузиться в их бездонную черноту, узнать, что за нею скрывалось. Так мужчины не смотрели на меня настолько давно, что я не сразу поняла, что это было.

– Мне нравится ваша ненасытность, – рука Самира взметнулась вверх, пальцы лишь слегка коснулись моего локтя и тотчас же отпрянули в сторону. – Но мне показалось, что вы устали.

– Я?

– Вы начали прихрамывать.

– А-а, – я только в этот миг почувствовала, что нога действительно стала побаливать. – Похоже, вы правы. Но мне, правда, хочется увидеть мамину комнату. Если это возможно…

– Конечно, – Самир предложил мне руку, и мне очень захотелось прильнуть к нему вплотную, уловить запах его рубашки.

Пришлось взять себя в руки.

– Показывайте путь, – отмахнулась я от руки парня с легким смешком.

– Думаю, вот эта комната была опочивальней вашей матушки, – произнес Самир, распахнув передо мной полуоткрытую дверь. Черно-белый кот спрыгнул с кровати и сначала юркнул под нее, а когда мы вошли, прошмыгнул мимо нас в коридор. Похоже, в усадьбе обосновалась целая колония диких кошек. «И что с ними будет, если я затею в доме ремонт?» – почему-то подумалось мне.

Мамина спальня сохранилась не так хорошо, как бабушкина. И меблировка ее оказалась скромнее. Никаких картин или флакончиков с духами. Постель была убрана, потолок практически голый. На большей части стены с окнами кривились водяные разводы, а в углу с потолка предостерегающе свисали отваливающиеся куски лепного фриза. Я попыталась выдвинуть ящик комода, но он от сырости разбух и не поддался.

Больше рассматривать здесь было нечего. Я испытала гораздо большее разочарование, чем следовало, и тот же прилив эмоций, что накатил на меня в торговом центре, выплеснулся на лицо слезами, потекшими из глаз. В смущении отвернувшись от Самира, я поспешила смахнуть их с щек руками.

Но это не помогло. Тоска по маме захлестнула меня с новой силой. Возможно, это была ее комната. Быть может, она засыпала в ней тысячи раз. Самир, должно быть, понял, что я заплакала, но с деликатностью отошел в сторону. Через пару минут я сделала глубокий вдох и огляделась. У ближайшей стены стоял красиво декорированный гардероб. Я попробовала отворить его дверцы. Они открылись легко; внутри висели вечерние платья – истлевшие настолько, что превратились в отрепья, цеплявшиеся друг за друга нитями. Дотронься я до них, и они бы рассыпались в прах. Но в глубине шкафа я заметила какой-то предмет. И, как можно осторожнее отодвинув подолы нарядов, достала его. Одно из платьев упало с вешалки, но меня это уже не озаботило.

В моей руке оказалась картина. Маленькая – примерно десять на десять дюймов. И явно работа молодой художницы, еще не освоившей в совершенстве все те техники, что впоследствии отличали мамины картины. Тон был темным, и изображению не хватало той фантазийной причудливости, что отличала ее поздние картины и рисунки леса. Но это, несомненно, был тот же лес. Только угрюмый, даже зловещий. Деревья, трава, переплетающиеся тени, глаза, смотрящие отовсюду…

– Это мамина работа, – передала я картину Самиру.

Лицо парня нахмурилось:

– Мрачновато как-то, да?

– Верно, – я всмотрелась в изображение пристальней. – Что такого может быть в этом лесу? Там ведь больше не водятся волки?

– Нет. Если только кабаны время от времени появляются. Но тогда, может быть, в нем водились какие-нибудь хищники. Надо поспрашивать старожилов.

Я забрала у парня картину:

– Ладно. Я возьму ее с собой. И, пожалуй, на сегодня хватит.

– Как скажете.

Мы двинулись к выходу. На главной лестнице Самир вдруг остановился и, стиснув рукою перила, сказал:

– А знаете, что вам надо сделать? Позвонить Примадонне Реставрации.

– Кто это?

– Она ведет телепрограмму о восстановлении старых поместий. Находит старые развалины и придумывает, как привести их в божеский вид, да еще и срубить за это деньжат, – Самир продолжил спуск по лестнице.

– Правда? Это вроде реалити-шоу?

– Да. Посмотрите ее программы в YouTube, – остановившись у подножия лестницы, Самир вскинул глаза вверх: – Готов поспорить, ей понравится этот домик. Хорошая история, тайна и… хозяйка-красавица, – улыбнулся мне парень.

Я закатила глаза:

– Льстец!

– Вовсе нет.

Телевидение… Все прошлое могло раскрыться. Все тайны мамы, понудившие ее уехать. Все ее секреты, какими бы они ни были… Вряд ли это пришлось бы ей по душе.

А с другой стороны… Быть может, это был реальный способ спасти усадьбу? И моя невероятно практичная мама сказала бы: «делай, что должно, дорогая!» Мне надо было обо всем хорошенько подумать. Грех было не воспользоваться помощью, которую я могла получить. Закончив спуск с лестницы, я спросила Самира:

– Почему вас так волнует, что случилось с этим домом?

Он пожал плечами, потом снова вскинул глаза вверх. Сначала – на окно, потом – на высокий потолочный свод. А затем перевел взгляд на резные деревянные панели.

– Не знаю. Просто жаль, если все это разрушится, – он поднял руку: – Посмотрите!

С галереи на нас глазел кот. Возможно, тот самый, что выскочил из-под маминой кровати. Но совершенно точно не похожий на кота, который нам попался на глаза первым. Этот был почти весь черный, с белыми пятнышками на мордочке и лапках.

– Привет, котяра! – сказала я.

Но кот не шелохнулся. Лишь его длинный хвост тихо раскачивался из стороны в сторону. Прижав к груди найденную картину, я подумала обо всех котах и кошках, что выглядывали из-за деревьев в лесу, что так часто рисовала моя мама. Слезы снова подступили к глазам, и мне пришлось отвернуться:

– Что-то меня сегодня одолели эмоции.

– Это нормально. Вы скучаете по матери.

– Да, – кивнула я. – Мне так хотелось бы, чтобы она до сих пор была рядом.

Самир на мгновение сжал мою руку, чуть выше локтя.

Весь обратный путь мы молчали. Припарковавшись возле гостиницы, Самир протянул руку назад, подхватил с заднего сиденья мамину картину и передал мне. А вместе с ней – еще и фотографию наших бабушек в рамке:

– Возможно, вам захочется иметь ее у себя.

– Благодарю. И спасибо за то, что показали мне усадьбу.

– Не за что…

Самир сидел совсем близко от меня в своем маленьком авто. Пока мы лазили по дому, волосы парня растрепались: кудри упали на лоб, почти нависли над одной бровью, где серела полоска пыли. И пахло от парня сумерками и прохладной росой. На долю секунды я позволила себе удовольствие – разглядывать его лицо, этот прямой нос, широкий рот и шелковистую, черную-пречерную бородку.

Чуть дольше времени мне понадобилось, чтобы осознать: Самир тоже смотрел на меня. По радио какая-то женщина напевала какой-то меланхоличный блюз. И я понимала – мне следует уйти, забрать свои вещи и вылезти из машины. Но я продолжала сидеть, вглядываясь в бездонную темноту его глаз. Воздух вокруг нас сгустился; что-то земное, зеленое и плодородное вдруг расцвело между нами, оплетая нас под стать виноградным лозам в окнах Розмера.

«Бежать!»

Распахнув дверцу, я уже готова была выскочить из салона, как Самир меня окликнул:

– Стой!

Мимо пронесся автомобиль. Не с той стороны, естественно.

– Ой, простите. Я никак не привыкну к левостороннему движению.

– Да, нужно время.

– Угу. Спасибо.

Мою спину обжег его взгляд:

– Послушайте… Это может быть немного… э-э… в часе езды отсюда находится один особняк. Он должен вам понравиться. Я мог бы свозить вас туда, если вы не против… В это воскресенье.

– В это воскресенье? Я сожалею, но не смогу – граф Марсвик устраивает прием.

– Граф… – тон парня стал ровным.

– А что? – я разрешила себе оглянуться.

– Это один из богатейших людей в Англии.

– Отлично. Это все упрощает, – вздохнула я. – Спасибо, что поделились со мной.

– Вы так ничего и не поняли?

– Не поняла чего?

– Не важно, – помотал головою Самир и выглянул в окно: – Теперь все чисто.

– Спасибо еще раз, – я вылезла из машины.

– Пожалуйста, – только и сказал он.

И сразу же уехал. А я, сжав картину и фотографию, побрела в номер, сознавая, что топаю слишком сильно.

Намеренно? Вот этого я не знала.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я приняла душ, смыла с волос паутину и внезапно осознала: до чего же длинным выдался день! Нога болела, эмоциональное напряжение достигло предела из-за «откровений» усадьбы и… всего остального.

Завернувшись в уютный купальный халат, я открыла свой ноутбук. И забила в поисковике «Примадонна Реставрации».

Гугл выдал сотни сносок. Все они касались темноволосой женщины лет пятидесяти, по имени Джокста Эдвардс. Она была высокой, с прямым и открытым взглядом; живое, привлекательное лицо лучилось энергией, к которой примешивалась толика капризной эксцентричности. Похоже, она умела решать дела и добиваться цели и, вместе с тем, всегда была не прочь похохотать до колик в животе. Я просмотрела сайты, несколько выпусков ее шоу и блоги. Энтузиазм Джокасты и ее увлеченность делом – спасением старинных домов в Англии – был ощутим. Она также привлекала группу специалистов по архитектуре, истории искусства, садово-ландшафтному дизайну и реставраторов. И это могло сослужить мне огромную пользу.

После всего, что я успела наслушаться о непомерных затратах на восстановление старых домов и о том, каким обременительным, если не разорительным имуществом они порой оказываются для владельцев, Джокаста предлагала целый спектр вариантов и возможностей.

Идея обратиться к ней за помощью была не так плоха! И сделать это мне ничто не мешало. Кликнув по ссылке «Контакты» на странице ее шоу на Би-Би-Си, я начала придумывать текст обращения.

«Меня зовут Оливия», – напечатала я и тут же стерла.

«Я – леди Оливия Шоу, новая графиня Розмерская. Совсем недавно я узнала о наследстве, включающем полуразрушенный елизаветинский особняк. Я не уверена, что его можно спасти, но…».

Внезапно я осознала, что мною двигало.

Подспудно я чувствовала, что подведу свой род, предам память о тех женщинах, что до меня владели Розмером, если хотя бы не попытаюсь его спасти. И почему я до сих пор не отождествляла себя с ним?

«Как Вам, возможно, известно, усадьба пустовала с конца семидесятых годов, когда ее покинули все члены семьи. Моя мать уехала в Сан-Франциско, где родила и вырастила меня, не обмолвившись ни словом о своем прошлом. Следы ее брата, по-видимому, потерялись. И совершенно не ясно, когда умерла моя бабушка. Среди местных жителей бытует верование, будто она прокляла Розмер, потому что не желала жить в Англии, но была вынуждена переехать сюда из Индии, когда получила поместье в наследство.

Я сама родилась в Калифорнии. По профессии – кулинарный критик, автор статей и эссе. И совершенно не имею опыта в той сфере, которой занимаетесь Вы. Но история поместья Розмер длинная и легендарная, переплетенная с жизнями и судьбами женщин, которые им владели. Я нахожу ее загадочной и захватывающей. Надеюсь, что и Вам она покажется такой. Буду рада нашей встрече и общению, если Вы сочтете ее стоящей Вашего шоу. Мой телефон: (01632) 961796. Вы также можете связаться со мной по этому эмейлу.

С уважением, Оливия Шоу, графиня Розмерская»

Я щелкнула «Отправить». И – словно мне в награду – в ящике электронной почты тут же высветилось письмо от издателя:

«Дражайшая Оливия!

Вы унаследовали поместье? Неужели вы еще в нас нуждаетесь?

Мне понравились обе Ваши статьи, как и идея о создании цикла эссе об английской пище и способах ее приготовления. Я готов обсудить эссе, посвященное английской кухне, но хотел бы привлечь еще Линдси. Давайте переговорим в начале следующей недели. В среду, например? Сообщите, в какое время мне удобнее Вам позвонить.

Дэвид»

Моей реакцией на это послание было безусловное облегчение. Если бы мне удалось убедить Дэвида в целесообразности британского цикла, я смогла бы выторговать для себя столь нужное сейчас время. Линдси, исполнявшая в мое отсутствие обязанности ответственного редактора, скорее всего, молила всех чертей, чтобы я не возвращалась как можно дольше. Так что помех с ее стороны ожидать не стоило. Открыв блокнот на чистой страничке, я записала несколько новых идей – о девушке с пирожными, овцеводстве и производстве ягнятины и, возможно, крафтовом пиве. Вспомнив о предстоящем ужине в ресторане Пави, я добавила: «Индийская кухня в Британии»? Потом отправила Дэвиду ответное письмо с указанием временных интервалов, в которые мы могли бы пообщаться с ним по Скайпу, и, довольная, откинулась на спинку кресла, предоставив горшочкам с идеями медленно «томиться» на задних конфорках своего воображения.

Лежавший на столе мобильник разразился простейшим позывным: дзынь-дзынь, дзынь-дзынь (я еще не успела установить мелодию). Сердце заколотилось: «А вдруг это Самир?» Кто еще мог позвонить мне на этот номер?

Но на экране высветился неизвестный мне телефон.

– Алло?

– Здравствуйте, леди Шоу, – произнес нараспев бодрый британский голос. – Это Джокаста Эдвардс. Вы посылали мне электронное сообщение о поместье Розмер?

Я резко выпрямилась:

– Да! Здравствуйте.

– Ах, моя дорогая! Я полюбила эту усадьбу еще девочкой. Я выросла на окраине деревни Хорндон на Холме. И в детстве часто хаживала на празднества и пикники, которые устраивались в поместье. Именно Розмер привил мне любовь к старинным домам и усадьбам. Это просто трагедия. Что с ним случилось!

– Значит ли это, что вы заинтересованы?

– Разумеется! Я могла бы приехать из Лондона во вторник, если вам это подходит.

– Здорово! Конечно, подходит! Только должна вас предупредить, что пока не располагаю ни полной информацией, ни реальными цифрами. Я жду отчета от поверенного.

– Не беда. На данном этапе это не так важно. Мы могли бы встретиться… ну, скажем, в час, во вторник, прямо в доме?

Я рассмеялась:

– Да! Это было бы прекрасно!

– Вы в курсе, что мы не оплачиваем работы по ремонту и реконструкции? Мы только подбираем специалистов и иногда помогаем найти лиц, способных оказать вспомоществование.

– Чудесно. Это то, что мне нужно.

– Мое шоу показывают в Америке?

– Нет, насколько мне известно. Кое-кто здесь посоветовал мне к вам обратиться.

– Гм-м. Интересно. Ладно, дорогая. Увидимся через несколько дней.

– Хорошо. До свиданья!

– Пока-пока!

С минуту я просидела с мобильником на коленях, в очередной раз пораженная тем, как стремительно развивались события. «Может, написать смс-ку Самиру и рассказать ему? Я вспомнила холодную натянутость в его машине под конец нашей поездки и свою собственную неловкость.

«Нет. Пожалуй, не стоит. Лучше все оставить, как есть».

Я встала и потянулась, пытаясь решить, где поужинать. Опять остаться в гостинице и обойтись едой из паба? Мой желудок сразу воспротивился. Я не привыкла есть тяжелую пищу каждый день. Похоже, пришло время узнать, что еще готова предложить эта деревня.

Одеваясь, я перехватила взгляд бабушки, взиравшей на меня с фотографии на столе. И внезапно меня обуяло негодование. Как могла мама смотреть на меня, как две капли воды походившую на ее собственную мать, и ничего не говорить мне об этом? Любила ли она свою мать? В раздумьях я натянула свитер через голову. Казалось ли ей мое сходство с бабулей благословением, или маме оно было ненавистно?

Неужели для нее поделиться со мной тайной было смерти подобно? Ведь мама не могла не понимать, в какой ситуации я окажусь, когда она умрет.

А, может быть, она, и правда, этого не сознавала? Может, думала, что в наследство вступит кто-то другой, или все поместье отойдет властям?

Нога почти перестала болеть, но долго проходить на каблуках я не смогла бы. Мощеные булыжником улочки были мокрыми после прошедшего дождя. В лужицах отражались огни витрин и свет, горевший в квартирах над ними. В одном окне я заметила женщину, мывшую посуду. И мне отчаянно захотелось оказаться на ее месте – самой приготовить и накрыть себе ужин. Как же давно я не жила нормальной жизнью! Сколько еще времени должно было пройти прежде, чем я смогла бы вернуться к прежнему, привычному ритму – ходить без трости, собирать материал, писать и редактировать, готовить и есть. Я скучала по той жизни, но пока возвращение к ней представлялось нескорым.

«Но, возможно, у меня теперь получится воссоздать хоть какое-то подобие нормальности? После беседы с Джокастой во вторник будет ясно: подыскивать ли мне квартиру на пару месяцев или и дальше оставаться в гостинице», – утешила себя я.

Несколько ресторанов еще работали. Из любопытства я заглядывала в каждый. И с удивлением обнаруживала в них довольно фешенебельную публику, если судить по опрятным брюкам и модным стрижкам. Должно быть, эти люди съезжались из тех новых жилых микрорайонов, о которых мне рассказывал Питер. И большинство ресторанов выросли в деревне на потребу этому контингенту. «Надо будет выяснить», – сделала я в памяти зарубку. Жилые массивы под стать спальным районам города – это было мне знакомо. А вот их отличия от американских пригородов могли стать темой интересной статьи.

В раздумьях я даже не заметила, как подошла к ресторанчику Пави. Название «Кориандр» было выписано золотыми буквами на зеркальном стекле окна. Свет внутри был вкрадчиво приглушенный. Стоявшие на столах свечи в латунных подсвечниках отбрасывали на белые скатерти геометрические узоры. «Павлиний» мотив обыгрывался бирюзовыми штрихами – деревянными салфетницами, окрашенными в бирюзовый цвет, зеленовато-голубыми платочками в жилетных кармашках работников. Официанты были в черных брюках и жилетах поверх белых рубашек. Классика.

Мне вдруг расхотелось ждать вторника. Аромат, разносящийся из ресторанчика, был несказанно аппетитным.

Но что поделать – приходилось ждать. Ужина с Пави. Приема у графа. И того момента, когда моя жизнь снова сдвинулась бы с мертвой точки.

И вместо «Кориандра» я выбрала бистро во французском стиле, тихое и уютное. Официант уговорил меня отведать тушеного кролика, который оказался невообразимо нежным, а подливка к нему – такой сбалансированной текстуры, что я поспешила вытащить из сумки блокнот и записать угаданные ингредиенты. Тимьян, розмарин, морковь и петрушка. Грибы, горчица и лук-шалот.

Божественно! Столь идеальное блюдо быстро избавило меня от ощущения одиночества, и, неспешно опустошая второй бокал вина, я извлекла из сумки альбом, купленный в Летчуэрте. Мой столик стоял в темном углу у окна, и я зарисовала предметы сервировки, бокал, ингредиенты моего блюда, а потом переключила внимание на местных жителей, гуляющих по площади и мостовым под звездами, блиставшими над округлыми холмами окрест. Пара юных влюбленных обнималась у древнего каменного «масляного креста» в центре площади. Их фигуры высвечивал фонарь, и на расстоянии они могли сойти за героев любого времени – и периода Реставрации Стюартов, когда Карл II вернул моим предкам земли и дом; и Викторианской эпохи, и даже военных сороковых, когда бомбы практически уничтожили это небольшое островное государство.

Люди жили и умирали в этой маленькой деревушке на протяжении многих сотен лет. И я внезапно окунулась в прошлое, поколение за поколением промелькнули перед глазами. И рука быстро заводила карандашом по бумаге, воссоздавая силуэты людей в разных нарядах, сообразно моде своего времени, двигавшихся вокруг и сквозь друг друга, ступавших по тем же улочкам и дорожкам. Тихую площадь вдруг наводнили их призраки, со своими историями и семейными преданиями. И я почувствовала странное умиротворение, словно и моя судьба была связана с их планидами какими-то тайными, мистическими узами.

Жизнь мне судила очутиться в этой деревне. И, наверное, лучшее, что я могла сделать, – это просто подождать, когда она мне явит, для чего.

Ранним утром во вторник, взяв с собой альбом с карандашами, я поднялась на холм к церкви. Утро, наконец, выдалось сухое и ясное. Косые лучи желтого светила, поднимавшегося на востоке, искрились над полями и покрывали глянцем траву на волнистой гряде. Поместье Розмер оставалось в тени, но я зарисовала его тоже. Линии получались дрожащими и прерывистыми, но рисование внушило мне то же спокойствие, что и всегда. Мне никогда не удавалось расслабиться и обрести душевное равновесие путем медитации в сидячей позе. А вот приготовление пищи, ходьба и работа над эскизами или этюдами приносили мне то самое ощущение, которое описывали люди, практиковавшие медитацию – чувство отрешенности, сосредоточенности на текущем моменте, безучастности ко всем назойливым, безумным голосам, наперебой пытающимся завладеть твоим вниманием.

Ночью мне по электронной почте пришло письмо от Нэнси. Ей поступило с десяток заявок на воскресный осмотр дома, и теперь нам нужно было только выбрать лучшее – по предлагаемой сумме. Просто поразительно, как много людей изъявили желание выложить за этот небольшой участок земли кругленькую сумму. А она превысила предсказанные Нэнси 3,5 миллиона долларов на триста тысяч! И даже после уплаты всех пошлин и налогов это был серьезный куш.

Сидя на низкой старинной стене и зарисовывая кладбище, я невольно поддалась противоречивым эмоциям, которые всколыхнула во мне потенциальная продажа дома. Мне никогда уже не удалось бы посидеть на маминой кухне. Но зато на моем банковском счету появилась бы нехилая сумма. И эти средства можно было вложить в Розмер, реши я его восстанавливать. Или в новую недвижимость в Сан-Франциско. Да во что угодно, на самом деле!

Единственное, что меня не привлекало – это покупка квартиры в Сан-Франциско вместе с Грантом. Год или два назад такой шанс показался бы мне лучшим подарком Вселенной. Мы были счастливы.

Но на поверку оказалось, что не были.

На обратном пути в гостиницу, я заглянула в офис Хавера.

– Доброе утро! – поприветствовала меня та же самая секретарша. – Я как раз собиралась вам позвонить. Сообщить, что все готово. Вот, – передала она мне очень пухлый конверт. – Там все, что вы просили. Если у вас возникнут вопросы и потребуется что-то уточнить, просто позвоните нам.

Миссис Уэллс сцепила на столе руки, и я поняла, что она была намного старше Хавера.

– Благодарю вас, – сказала я, не открывая пакет. – Скажите, вы работали секретаршей и у предыдущего мистера Хавера?

– Да, почти сорок лет.

– Значит, вы здесь были, когда все покинули Розмер. Или что там с ними произошло. Верно?

– Все это очень прискорбно, леди Шоу.

– Гм-м. Мне просто хочется все разложить по полочкам в голове. Моя бабушка умерла, так?

– Да. Это случилось в 1973-ем году, – миссис Уэллс, нахмурившись, запнулась: – Или в 74-ом.

Я родилась в 1978-ом, в Сан-Франциско; а маме нужно было время, чтобы эмигрировать, найти мужа, зачать и выносить меня.

– А кто стал графом после смерти Виолетты?

– Ее сын, конечно же. Роджер Шоу был четырнадцатым графом Розмерским.

– Это брат матери. Мой дядя.

– Да.

У секретарши зазвонил телефон: дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь! И, подняв палец вверх, она призвала меня к молчанию.

Дождавшись, когда она переговорит с позвонившим и положит трубку на рычаг, я задала следующий вопрос:

– Куда уехал Роджер Шоу?

– В Индию, насколько мне известно… мы именно туда переводили деньги. Но теперь и он исчез.

– Исчез?

– Никто не снимает деньги с его счета довольно долго.

– Индия… А почему он уехал именно туда?

– Откуда мне знать? Он там родился, а некоторые люди… ну, они не в состоянии привыкнуть…

– Что вы имеете в виду?

Телефон снова зазвонил.

– Прошу прощения, леди Шоу, – сказала миссис Уэллс. – Но телефон все время звонит. Почему бы вам не прочитать эти материалы, а потом мы могли бы продолжить беседу, – и, не дав мне шанса ответить, секретарша сняла трубку.

Отвергнутая, я направилась к выходу.

Вернувшись в гостиничный номер, я обнаружила на своей аккуратно заправленной кровати посылку. В коробке оказалась целая стопка маминых альбомов. К посылке прилагалась записка от ее менеджера, Мадлен Рид:

«Таких коробок много. Я попыталась найти, по вашей просьбе, самые ранние работы Каролины, но рисунки не датированы. Я судила по стилю и проработанности изображений. Те, что я отобрала и посылаю Вам, выдают еще не умудренную опытом руку молодого художника. Но они все равно очень ценные. Уточните, что вам нужно. С уважением, Мадлен».

Альбомы были разного размера и форм. Тот, что лежал сверху, был квадратным, десять на десять дюймов. Я отвернула коричневую картонную обложку и увидела маму в линиях птицы, нарисованной черным карандашом. С распростертыми крыльями, она словно готовилась слететь со страницы. Да, Мадлен была права. В этом рисунке не было той утонченности и своеобразия, что отличали поздние мамины работы. Но в нем все равно сквозила уверенность – и в формах крыльев, и в изогнутой линии клюва, и в наклоне головы.

Это, несомненно, была рука мамы. «Интересно, сколько ей было лет, когда она его нарисовала?» – подумала я, представив, как она сидит в лесу, прислонившись спиной к стволу дерева, и делает набросок. Мне захотелось перенестись в прошлое, поглядеть на нее… всего минуточку. Эх, если бы я могла путешествовать во времени!

Что бы мне сказала мама сейчас? Кому мне доверять, а кому не верить? Как мне поступить?

Несмотря на увлеченность рисованием, мама была очень практичной женщиной. И в эту минуту она, без сомненья, сказала бы мне: «Перестань оглядываться назад, займись лучше бумагами Хавера!» Хотя, скорее всего, их подготовила миссис Уэллс.

Я так и сделала. Будучи особой, не больно искушенной в банковском деле, я, тем не менее, сумела разобраться в цифрах, интересовавших меня в тот момент больше всего – в прибыли и доходах от ренты. И они оказались весьма солидными. Мне требовались советники. Много помощников и консультантов. И моей задачей было возглавить предприятие.

Это было пугающе. Но не невозможно.

С внезапно накатившей на меня самонадеянностью я открыла ноутбук и начала составлять списки. Вещей, которые мне нужно было понять. Вопросов, по которым следовало проконсультироваться. Своих преимуществ. И слабых мест.

Это было только начало.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Встреча с «Примадонной Реставрации» была назначена на час пополудни. Я решила воспользоваться случаем и прогуляться от церкви к поместью. Дорожка петляла по лесу, среди рослых деревьев с густыми, раскидистыми кронами. В воздухе витал запах листьев, земли и влажной прохлады. Крошечные цветы – по-моему, пролески – усеивали прогалины, на которое падало солнце. Птицы щебетали и перекликались на все лады. Такого многоголосого концерта пернатых мне еще слышать не доводилось. Голубые сойки резко взмывали ввысь, оповещая лесных обитателей о моем присутствии, голуби мило ворковали, а несколько незнакомых мне птах насвистывали свои песенки, потом на время замолкали и снова заходились свистом.

«Почему мама изображала этот лес на свой лад – с пронзительными, злобными глазами, выглядывавшими из-за каждого поворота?» – закрался голову вопрос. Ведь как я ни силилась, но никакой угрозы не ощущала.

Дорожка привела меня к двери кухни, что я – памятуя о том, что сельчане приходили в свое время в усадьбу – сочла вполне логичным. Я обошла кухню, и, не обнаружив Джокасты, обратила взор на сады. Погода установилась прекрасная – безветренная и теплая. На небе не было ни облачка, и вид, открывавшийся с вершины холма, заставил меня онеметь от восхищения. Поля уже переливались зеленой муравой. Хаотично рассеянные коттеджи с соломенными кровлями походили на затейливые грибы под желтыми шляпками. Я направилась по краю террасированной зоны садов к руинам аббатства, которое еще не видела. Едва я обогнула угол изгороди, аббатство сразу предстало моим глазам – серое и какое-то печальное. Большая его часть действительно лежала в руинах; устояли лишь задняя стена, да часть южной. Они мрачно чернели пустыми глазницами окон, витражные стекла которых пошли на отделку усадьбы. Обрушившуюся северную стену притеняла сосновая роща.

На ухоженной делянке трудилось несколько человек. «Должно быть, это и есть тот самый Аптекарский огород, который заложили монахи», – догадалась я. И, подойдя поближе, поприветствовала людей:

– Здравствуйте!

Полная женщина, благоразумно надевшая для полевых работ слаксы и большую, садовую шляпу, призванную защитить от солнца ее светлую кожу, резко выпрямилась. Но не сказала ни слова, а застыла с лопаткой в руке. Остальные вскинули глаза, однако работать не прекратили.

То, как женщина молчаливо, но придирчиво рассматривала мою персону, слегка деморализовало меня. Она явно знала, кто я такая. Вопреки словам Самира о том, что лекарственные растения выращивали ведьмы, Ребекка заверила меня, что это вотчина местных жителей. К тому времени, как я приблизилась к самшитовой границе, женщина так и не заговорила.

– Здравствуйте! – повторила я, уже более нетерпеливо. – Вы, должно быть, из клуба садоводов Сент-Айвз-Кросса, верно? А я – Оливия Шоу.

Мои слова повисли в воздухе. Не зная, что сказать дальше, я кинула через плечо взгляд на усадьбу:

– Похоже, я унаследовала этот дом.

– Да, да, – пробормотала женщина и, стряхнув с перчаток грязь, запрокинула назад голову – чтобы еще тщательнее изучить меня из-под полей своей шляпы. Очки, угнездившиеся на ее переносице, сверкнули: – Да, мы о вас слышали. Я – Гортензия Стоунбридж, председатель клуба садоводов.

– Ах, вот как! – Та самая, грозная Гортензия! У нее был такой серьезный, деловитый вид, какой напускают на себя многие англичанки в определенном возрасте. На ее лице почти не было морщин, но дряблость кожи на подбородке навела меня на мысль, что ей уже давно за семьдесят. – Рада нашему знакомству, миссис Стоунбридж. Я знаю, что ваш клуб уже долгое время ухаживает за этим садиком.

– Да, – моя новая знакомая сняла шляпу, обнажив густую шевелюру серебристых волос. Похоже, миссис Стоунбридж стеснялась своей седины. – А вот то, что я – сотрудник местного органа по охране окружающей среды, вам вряд ли известно. Учтите! Если вы задумаете производить какую-либо перестройку в усадьбе, вам потребуется разрешение. Вы должны понимать, что поместье Розмер – бесценная жемчужина нашего графства. И мы всеми силами его бережем.

– Я в курсе. Меня уже просветили о зданиях, поставленных на учет как исторические или архитектурные памятники, – нервно скрестив руки, я снова покосилась через плечо. «Стоит ли сказать этой грымзе о том, что здесь скоро появится Примадонна Реставрации? Или я лишь наврежу самой себе?» – подумала я. И вслух заявила: – Я пока еще не знаю, как поступлю с поместьем. Мое решение зависит от того, что скажут мне консультанты.

– Гм-м, – поджала губы миссис Стоунбридж, и пятна помады в кисетных морщинках стали заметней. – Поживем – узнаем. Мне неприятно видеть Розмер в запустении.

– Мне тоже.

Голубые глаза женщины, поблекшие с возрастом, остановились на моем лице с нескрываемой неприязнью.

– Вы похожи на свою бабку.

– Мне уже об этом говорили. Вы ее знали?

– Да, – уперев в пояс сжатую в кулак руку, миссис Стоунбридж отвернулась.

«Что ж, все ясно…»

– А вы не расскажете мне об Аптекарском огороде? Я тут жду одну знакомую, но она пока не появилась.

На мою просьбу откликнулась другая женщина – более доброжелательная и молодая с виду, в блузке в красный горошек.

– Я покажу вам его, леди Шоу!

Миссис Стоунбридж кивнула:

– Мне пора ехать на собрание. До свиданья! Уверена, что мы еще увидимся.

– Приятно было познакомиться, – сказала я и одарила ее своей самой ослепительной улыбкой.

Женщину, вызвавшуюся побыть моим экскурсоводом, звали Энн Чоп. Аптекарский огород оказался не только старым, но и старомодным. От него веяло Средневековьем. Тысячелистник и рута, пупавки и левкои – все эти растения росли на аккуратных грядках с четко очерченными геометрическими формами. Их границами служили узенькие бордюры из низко постриженного самшита.

– Полагаю, оригинальных растений здесь не сохранилось.

– Конечно, нет. Все это много раз саживалось-пересаживалось. Но мы опираемся на карты, составленные монахами в 1298-м году.

Я уставилась на провожатую:

– В 1298-м году? Это просто невероятно!

– Это замечательно. Правда, в нашем клубе садоводов есть только копии, а подлинники хранятся в музее Шрусбери. Там чудесное собрание материалов по средневековым садам, если вас это интересует.

– Спасибо. Честно говоря, мне придется сначала изучить кое-что другое, но я признательна вам за рекомендацию.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Энн Чоп.

Гудок клаксона заставил нас обеих обернуться. На проселочной дороге показался новенький, сверкающий, вишневый «Ленд Ровер» с женщиной за рулем. Решив, что это Джокаста Эдвардз, я помахала. И она тоже махнула мне рукой из окошка. Когда она остановилась и вылезла из машины, Энн Чоп тихо взвизгнула:

– Это что – Примадонна Реставрации?

– Думаю, она самая.

– Вы не будете возражать, если я с ней познакомлюсь? Она приехала посмотреть дом? Ой, какая она высокая, правда?

«Не менее шести футов», – прикинула я, когда Джокаста устремилась к нам с телеоператором на хвосте. Темные волосы женщины равномерно колыхались у загорелых плеч; одежда на ней была в сельском стиле, но дорогая: скромная блуза, юбка с разрезами и высокие сапоги на низком каблуке. Джокаста выглядела готовой к длительной пешей прогулке.

А еще она обладала той внешностью, что позволяла выглядеть образцово на камеру – широкий рот; прямой, четко очерченный нос и проницательный взгляд темных глаз, который она сразу же зафиксировала на мне.

– Леди Шоу? – протянулась ко мне рука. – Джокаста Эдвардс. Счастлива познакомиться с вами!

– Ох, пожалуйста! Зовите меня просто Оливией! А это – Энн Чоп; она показывала мне Аптекарский огород. Он под опекой клуба садоводов в Сент-Айз-Кроссе.

– Я – ваша фанатка, – призналась Энн. – Смотрю все выпуски вашего шоу. Мой любимый сезон «Замок Терлингтон».

– Да, это была удачная программа. Это здорово, когда все получается, правда?

– Да.

– Спасибо, что обратились ко мне, дорогая. У меня сердце разрывается, когда эти старые английские гнезда не удается спасти. Так что я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пожав руку Энн, Джокаста умышленно развернулась так, чтобы представить меня своему оператору – мужчине под тридцать, с взъерошенными русыми волосами и короткой бородкой битника. – Это Йен. Если вы не против, он будет снимать нашу встречу. Чтобы у нас уже был какой-то материал на тот случай, если мы решим посвятить передачу вашей усадьбе. Хорошо?

На мгновение я засомневалась: а хорошая ли эта идея? Может не стоило раскрывать тайны дома? «Вдруг мне не захочется предавать их огласке?» Но, честно говоря, из-за всех этих проблем у меня уже голова шла кругом так, что разглашение семейных секретов, насчитывавших уже десятки лет, а, может, и века, показалось мне не слишком большим злом. У Джокасты был доступ к информации, которая могла мне понадобиться. И я готова была принять любую помощь.

– Да, конечно. Пусть снимает. Я не против.

Мы не стали обходить весь дом, но я провела Джокасту по тому же маршруту, по которому на прошлой неделе водил меня Самир – по задней лестнице на третий этаж, а затем вниз. На всем пути Джокаста что-то записывала в свой блокнот. В бальном зале она задержалась, дав Йену время на съемки, а мне – понаблюдать за тем, как ее оценивающий взгляд скользил по стенам и своду. Потом она велела Йену заснять ванну, упавшую сквозь провалившийся потолок на пол нижнего этажа. А затем я, зажав нос, показала им разрушенную комнату, в которой кто-то разводил костер.

В комнате Виолетты мы снова остановились, и Джокаста громко ахнула:

– Это же Энгр!

Я глянула через ее плечо:

– То-то мне стиль показался знакомым.

Джокаста зашла в комнату и медленно обошла ее по кругу, рассматривая картины.

– Невероятно! – в коридоре она вздернула голову: – А где-то еще сохранились произведения искусства?

– Я тоже задавалась этим вопросом. Но, похоже, никто не знает. Библиотека также пуста.

Джокаста поджала губы:

– Почему все вынесли, а в спальне Виолетты картины остались?

Я лишь пожала в замешательстве плечами и развела руками:

– Без понятия.

Джокаста снова сделала пометку в блокноте:

– За этой историей кроется что-то большее. В ней есть какая-то нестыковка.

– В ней многое не сходится, – согласилась я.

– Возможно, копание в ней вскроет какие-нибудь неприятные или отвратительные семейные тайны, – допустила Джокаста. – Подобное случается сплошь и рядом. Вы готовы к такому обороту? К тому, что может всплыть нечто такое, о чем вы даже не подозреваете?

– Знаете, еще месяц назад я даже не подозревала о существовании этой усадьбы. Так что я не вижу резона цепляться за общепринятую версию событий.

– Да, пожалуй, верно, – нависнув над перилами, Джокаста снова оглядела бальный зал. – Вы знали свою мать. Что, если секреты касаются и ее?

– Думаю, у мамы была своя тайна. Иначе она бы не уехала отсюда, разом от всего отказавшись.

Кивнув, Джокаста снова начала обходить комнату. Медленно, внимательно все изучая. Встав у кровати, она помолчала, а потом пустилась в воспоминания:

– Эта комната в точности такая, какой я представляла себе графскую опочивальню. Когда я была маленькой, графиня устроила бал для всех девочек графства. Наверное, для того чтобы мы почувствовали вкус к жизни на другом уровне, поняли, как следует одеваться и держать себя. Мне было двенадцать, я танцевала в голубом платьице и больше никогда в жизни не ощущала себя такой красивой…

– А моя мама была на том балу?

– Конечно! Тогда ей было лет двадцать или около того. И она казалась нам такой прекрасной, такой гламурной… как какая-нибудь кинозвезда. Принцесса Грейс… печальная, немного отстраненная, очень добрая.

Мне не составило труда вообразить маму обходящей зал в сопровождении холеного, красивого пажа, под восхищенными взглядами юных девушек.

– Спасибо вам за этот рассказ. И за то, что помогаете мне составить представление о бабушке. А то о ней разное говорят.

– Графиня была незаурядной, выдающейся личностью. Ее либо любили, либо ненавидели. К концу жизни она стала еще более эксцентричной, то и дело впадала в крайности… Со стороны это казалось помешательством. А так – обычная старческая деменция.

– А с моим дядей вы были знакомы?

– Вы имеете в виду Роджера? Он вроде жил в поместье одно время, но я его не помню.

Мы продолжили обход дома. И закончили его у основания величественной лестницы. Коты в этот раз нам на глаза не попадались. Возможно, они стали более осторожными. Издавая благоговейные возгласы, Йен произвел круговую съемку всего пространства. У меня самой сердце вновь затрепетало от восторга. Резные узоры на дереве так красиво играли в лучах света, струившегося сквозь разноцветные витражные стекла. Рубиновые, сапфировые и топазовые блики скользили по лестнице и стенам. И создавалось впечатление, будто мы внутри калейдоскопа.

– Это потрясающе, правда?

Джокаста кивнула.

– Чудесный дом. Он еще удивительнее, чем запомнился мне в детстве, – оглядев галерею, Джокаста снова перевела взгляд на меня: – Но и разрушения в нем большие. На восстановление уйдет целое состояние и, возможно, годы работы. Вы пойдете на это?

– По правде говоря, не знаю, – призрак мамы замаячил на лестнице в красных, синих и желтых всполохах света, и я проследила за ее спуском по ступеням глазами бабушки. Обе ненавидели Розмер. – «Для чего же мне его спасать?» – Но мне больно видеть, как он разрушается. И еще больней думать, что однажды его не станет.

– Мне тоже, – сказала Джокаста. – Пойдемте… взглянем на сад. Возможно, следует начать с него. Его проще всего восстановить и заставить приносить деньги.

– Почему?

– Я покажу вам.

Мы вышли из дома через заднюю дверь.

– Кухня почти не пострадала, – заметила Джокаста, когда мы снова проходили мимо. – Из нее выйдет неплохое временное жилье.

Я представила себе, как живу в ней одна, рядом с пустым и безмолвным домом, и содрогнулась:

– Я бы предпочла гостевой домик. Кто-то мне сказал, что в нем несколько жилых комнат.

– Давайте осмотрим его на обратном пути, – Джокаста уже бодрым шагом маршировала с холма вниз по дороге.

Я последовала за ней, стараясь не отставать, но уклон был довольно крутым, и нога быстро отреагировала на напряжение мышечными спазмами.

– Вы не против, если мы пойдем чуть помедленней?

– Нет, конечно. Это вы меня извините, – хмыкнула Джокаста. – За мной никому не удается угнаться.

Мы остановились у подножия холма.

– Я вчера провела кое-какие изыскания, и то, что отложилось у меня в памяти, оказалось правдой. Один из ваших предков заложил в восемнадцатом веке этот сад – в классическом стиле, с фигурно постриженными кустарниками и деревьями и с регулярно разбитыми клумбами. Это было одно из красивейших мест во всем Хартфордшире; люди съезжались издалека, чтобы им полюбоваться. Во время войны сад был уничтожен, но ваша бабушка восстановила и облагородила его. Ее стараниями сад сделался «Меккой» для туристов и начал приносить приличный доход, – Джокаста повернулась к оператору: – Карта при тебе?

Йен извлек из кожаного ранца сложенный лист бумаги и передал его Джокасте. Та, развернув карту, сверилась с ориентирами:

– Так, мы находимся вот здесь. Пошли!

Джокаста устремилась вниз по тропке – запущенной, почти заросшей, но все еще различимой.

– Это террасы, – махнула рукою Джокаста. – Они вошли в моду в Георгианский «век элегантности», отчасти в результате повального увлечения всем итальянским. Молодые лорды отправлялись в путешествия по Европе и возвращались назад, очарованные Италией. Многие из них привозили с собой мавров или какое-нибудь новое растение. Вот это, – указала Джокаста, – тюльпанные деревья. Необыкновенно красивы весной. А вон проклевываются нарциссы. Похоже, через неделю с небольшим уже зацветут.

Я не преминула вообразить своего предка удалым, энергичным молодым лордом, пораженным красотой садов Италии.

– Сама я мало что смыслю в садоводстве, – призналась я спутнице. – Всегда жила в городе. А у мамы есть… то есть был… красивый сад.

– Что ж, при желании у вас появится возможность освоить эту «науку», – искривила губы в полу-улыбке Джокаста. – Наши лорды и леди обязаны знать подобные вещи. И вам придется купить себе породистую гончую.

Я рассмеялась, но зерно истины словах Джокасты было. И намек я поняла. Мне следовало расширить свои познания, если я планировала остаться.

Тропинки, петлявшие по листопадному лесу, вывели нас к длинному пруду. Грязная стоячая вода была затянута водорослями, и все равно от пруда исходил какой-то особый, мощный дух. Я замерла, захваченная удрученной атмосферой этого места, странным холодком и шепотом, веявшим от теней. Через пруд был перекинут мостик, позеленевший от времени. И я снова дала волю воображению: наверное, на нем встречались влюбленные. Достав мобильник, я сделала несколько снимков.

– Красивое место.

– Здесь есть несколько прудов и озерец. Этот пруд еще в довольно приличном состоянии. Только просит, чтобы его почистили и засадили водяными лилиями.

Я представила, как в чистой водной глади отражаются небо, облака и деревья.

– Я бы тут поставила лавочку.

– Да.

Джокаста пошагала вперед, я поспешила следом, а Йен, похоже, тоже подпал под чары места. Заметив, что оператор задержался, Джокаста крикнула ему:

– Догоняй!

Проходя мимо насаждений рододендронов, она заметила:

– Здесь будет сказка через месяц.

Участок, который, судя по всему, когда-то украшали регулярные клумбы, сменился полу-огороженным розарием. Мы остановились у края огромного поля розовых кустов, на длинных побегах которых только начинали распускаться листочки.

– Как они так хорошо сохранились? – удивилась я.

– Вовсе нет. Розы переродились в шиповник.

– У мамы был розарий. Теперь я понимаю – почему.

Джокаста посмотрела на меня:

– Думаю, в программе надо будет рассказать, что вы не знали ничего о том, что являетесь наследницей этого поместья. Еще стоит покопаться и выяснить, что с вашим дядей. И более подробно осветить историю усадьбы.

– Наверное…

– Что вам известно о ней… Я имею в виду – об усадьбе?

– Немногое. Мне запомнилось предание о возлюбленной Карла II, убедившей его даровать право наследования женщинам.

– Благодаря которому и вы унаследовали Розмер?

– Верно. А бабушке пришлось покинуть Индию.

– История полна неожиданных поворотов.

– А жизнь – сюрпризов, – добавила я.

Из розария мы попали в закуток, сравнимый с монастырскими руинами. Заросшие русла, потрескавшиеся вазоны и предавшиеся безудержному буйству кустарники не могли скрыть того, что в прошлом это место было самым романтичным в поместье – уединенным и располагавшим к созерцанию и размышлениям. Рядом протекал ручей.

– Его питает источник в центре Аптекарского огорода, – сказала Джокаста, сверившись с картой. – Это строение, похоже, служило кладовой для хранения масла, пива или еще каких продуктов, поскольку здесь заметно холоднее из-за ручья.

Старые камни оплетали плети смоковниц; но все остальные растения разрослись так, что их было не опознать.

У живой изгороди Джокаста остановилась:

– Это главная достопримечательность сада. Лабиринт.

– Лабиринт? – оживилась внутри меня семилетняя девочка. – Как мы в него войдем?

– Войти не проблема. Проблематично будет выйти. Поскольку он давно не знал ухода, а гида у нас нет, – и все же Джокаста зашла в брешь, прорубленную в изгороди, как в стене окно. – Вот это да! – восторженно воскликнула она. – Вы только взгляните!

Я заглянула в «окошко» и увидела, что оно открывалось в еще одну квадратную брешь, чуть дальше первой, а та – в следующую. Так что я смогла рассмотреть длинный путь в лабиринт, но не весь. Каждое «окошко» позволяло заглянуть лишь на немного глубже.

– Волшебно!

– О да! – Джокаста хлопнула а ладоши. – Засними это, Йен. И пойдемте назад, на вершину холма. Пока мы не слишком от него удалились.

Вынырнув из зарослей, я заметила, что мы забрались на самую верхнюю зону сада. Взгляд выхватил разрушенную оранжерею – ту самую, что я приметила в свой первый приезд сюда вместе с Ребеккой.

– Это придется снести, – заявила Джокаста.

– Нет, как же так? – застыла я, бессильно повесив руки. Все, что мы видели, снова воскресло перед глазами – искрящийся самоцветами свет на лестнице, стоячий пруд, магия лабиринта, а теперь еще и эти прекрасные останки оранжереи. Из трещин в стеклах торчали побеги растений. Они словно молили меня о пощаде. И мне передалось их отчаяние: «Неужели эта красота исчезнет?»

– Неужели на ее восстановление потребуется так много денег?

– Вы будете поражены. Но решать, конечно, вам, – Джокаста указала на гостевой домик. – Давайте взглянем на его комнаты.

Моя нога недовольно заныла, но я из последних сил заковыляла за неугомонной «Примадонной». Заметив, каких усилий мне стоила ходьба, Джокаста замедлила шаг, а я убедилась в том, что между ней и Йеном царило полное взаимопонимание. Потому что тот продолжил снимать, не дожидаясь от нее указаний и не боясь от нас отстать.

Двери в первые две комнаты гостевого домика были заперты, но третья открылась, и, переступив порог, мы оказались в запущенном, но залитом солнцем помещении с видом на усадьбу. Кирпичные стены не были ни оштукатурены, ни покрашены, старые потолочные балки тоже оставались не зашитыми. У дальней стены стоял камин с резным порталом. Похоже, это помещение служило гостиной или столовой, примыкавшей к кухне, которая, судя по раковине, была построена и оборудована в двадцатые годы прошлого века.

– Прелестно, – прокомментировала Джокаста.

– Угу, – согласилась с ней я и, заглянув за угол, обнаружила спаленку – маленькую, но тоже со стенами из открытого кирпича и окнами, смотревшими на холмы. Ванная того же возраста, что и кухня, оказалась гораздо более милой – с умывальником-стойкой и ванной на выгнутых ножках. – Душа нет, но его установка труда не составит.

Если я и допускала, что когда-нибудь вернусь к своей прежней жизни, то этот момент стал переломным. Я вдруг так ясно увидела себя в этом пространстве – пишущей очередное эссе у камина, готовящей ужин на кухне. «А, может, я и собаку опять заведу», – подумала я. И тут же представила себе рыжего ретривера, лежащего у очага.

– Здесь классно, – озвучила я свое мнение.

– Только зябко. Давайте встанем на солнце и все обсудим.

– Ну, что вы думаете? – уже на улице поинтересовалась я.

– Великолепные руины, – резюмировала моя спутница. – Одну ту лестницу окупится показывать за плату, как музейный экспонат. В лабиринт тоже можно будет водить, – Джокаста оглянулась на дом, затем обвела взглядом коттеджи и фермы. – Согласно публичным данным, аренда жилья и земельных наделов приносит около двухсот тысяч фунтов в год. Этого вам хватит на достойное проживание в гостевом домике. И даже на его ремонт останутся средства.

Я кивнула.

– Но этих денег никоим образом не хватит на реконструкцию усадьбы, которая ей требуется.

– Допустим. И…?

– Я думаю, что сад – если вы начнете с него – принесет вам более солидную прибыль.

– Как?

– За счет экскурсий. Туры с посещением садово-парковых ансамблей набирают с каждым годом все большую популярность. Автобусы с туристами съезжаются со всего мира, – уперев одну руку в бок, Джокаста махнула другой в направлении сада. – Мы привлечем ландшафтного архитектора и историка, произведем расчеты, составим смету и, когда дело наладится – возможно, через несколько лет – можно будет показывать и усадьбу. В доме имеются и красивые покои, и ценные предметы. Их тоже надо изучить и заставить работать на прибыль.

– Мне нравится идея начать с сада. Но мне не хотелось бы оставлять дом в его нынешнем состоянии. Я располагаю кое-какими средствами.

– Всегда можно скорректировать правила игры. Посвятите меня в свои планы.

– Я продала мамин дом за три с лишним миллионов долларов. Не знаю, какой сейчас курс конвертации и сколько составят мои налоговые обязательства, но думаю, что для начала я смогла бы сформировать фонд в миллион фунтов.

Джокаста моргнула. Потом откинула назад свои прекрасные волосы и зашлась громким смехом, сотрясшим все тело. И мне вспомнилась Джулия Чайлд – спонтанная, эмоциональная, умеющая находить во всем (и, прежде всего, в приготовлении пищи!) упоительное наслаждение.

– Вот это сюрприз, леди Шоу! – приобняв меня рукой, Джокаста развернула меня лицом к дому. – Возможно, этого не достаточно, чтобы закончить, но точно хватит, чтобы начать.

Сделав круг, мы остановились перед фронтальным фасадом усадьбы.

– Как же мне нравится эта развалюха, – тихо пробормотала Джокаста, запрокинув голову и скользнув взглядом по верхнему этажу. А потом, опустив глаза на меня, добавила: – Я не обладаю полной самостоятельностью в выборе материала, но я постараюсь пробить вашу тему. А пока что мы можем наметить программу действий.

Мы включили в план визиты разных подрядчиков, историков, архитекторов, садовых дизайнеров и искусствоведов. Джокаста наметила в своем календаре повторный приезд в Розмер через месяц – после отчетов всех визитеров и монтажа отснятого на пленку материала.

– Я пришлю вам разрешение на допуск, и вы сможете просмотреть его лично. Если у вас возникнет предубеждение против кого-либо из тех людей, что я подключу, говорите, не стесняйтесь. Это все лишь ради дела. Я знаю много деловых людей благодаря своему профилю, и при их содействии дело пойдет гораздо быстрее.

– Это хорошо.

– Думаю, в конце недели я смогу прислать в Розмер подрядчика – пусть посмотрит на месте, что да как. Историк ландшафтного дизайна, по-моему, по окончании учебного года собирается в Италию. Так что я постараюсь уговорить ее приехать сюда как можно скорее. Посмотрим, сможет ли она раскопать какие-нибудь рисунки и чертежи этого террасного сада и помочь нам разработать план по его восстановлению.

– Отлично!

– Ох, моя дорогая, не стоит рассчитывать только на себя, когда дело касается такой усадьбы. Ее мало спасти, ее придется еще содержать. А это довольно расточительно. Такие огромные дома требуют бесконечных денежных вложений, и вам придется изыскивать другие способы их пополнения. Одних экскурсий по усадьбе будет мало. Вы должны придумать что-либо еще.

– Что, например?

– Вы же редактор, верно? Вам не приходит на ум никаких идей, связанных с сочинительством или едой? Возможно, вам стоит…

– Организовать субботнюю ярмарку, чтобы привлечь сюда больше народа.

– Для начала пойдет.

– Можно еще попробовать открыть кулинарную школу. Или…

– Подозреваю, что вы еще много чего придумаете…

А я заподозрила, что буду вынуждена это сделать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В гостиницу я вернулась, еле волоча ногу. Не удивительно – ведь я подвергла ее такому испытанию! И не то, чтобы меня это сильно обеспокоило, но нога, и правда, разболелась не на шутку. Я даже заколебалась: «Может, позвонить Пави и перенести ужин?»

Но, конечно же, я не смогла. Отменять встречу в последнюю минуту было бы верхом неприличия и невежливости. Тем более что я понимала: Пави заинтересована во мне – по крайней мере, отчасти. Из-за того места и должности, что я занимала в журнале. А еще в голове неотступно свербела мысль: а увижу ли я там Самира? Хотя… с чего ему там быть? Ведь ресторан не его… Я понадеялась, что мы станем хорошими друзьями, но Самир пропал и даже не звонил. Так что на дружбу с этим парнем рассчитывать не приходилось.

Ну и ладно! Мне было, чем занять мысли, и помимо этого «горячего» кровельщика. Не хватало еще влюбиться в него! Хотя… перебирая те немногочисленные наряды, что я захватила с собой, я была вынуждена признать: влюбленность стала для меня забытым удовольствием. Я давно не испытывала всего этого – неожиданные приливы симпатии, оживление и легкий трепет, которые я ощущала, вспоминая его чувственные красивые губы и ищущий взгляд бездонных темных глаз. Да… после всего пережитого, я заслужила надежду и право влюбиться.

Со дня своего прибытия в Англию я жила исключительно в джинсах и свитерах. «Джемперах», – напомнила я себе и вытащила из шкафа скромное черное платье из джерсовой ткани с глубоким V-образным вырезом, длинными рукавами и завышенной талией. Подол и рукава были отделаны тонкой вышивкой из бирюзовых и серебристых нитей. Самым большим достоинством этого платья было то, что оно меня стройнило, скрывая те лишние двадцать фунтов, что я набрала без привычной ходьбы.

Оглядев себя в высокое зеркало за дверью, я с удовлетворением отметила про себя: платье не утратило своей чудодейственной способности. Оно ловко сглаживало мои округлившиеся формы, но низкий вырез выглядел почти скандально. Я подтянула его края поближе друг к другу и на всякий случай повязала на шее яркий шарфик с абстрактными брызгами бирюзового и синего оттенков. Ни к чему было давать повод для сплетен в первый же «выход в свет»!

Подкрасив губы ярко-красной помадой, я почувствовала себя готовой к встрече с миром и новым знакомствам. Отступив назад, я одобрила свое отражение. «Графиня!» – сказала я женщине в зеркале, и она согласно кивнула. Так и должна была выглядеть графиня в моем лице.

Дождь опять разошелся, когда я подошла к рыночной площади и «Кориандру». А в нем и на этот раз оказалось полно клиентов. Даже в будний вечер большинство столиков были заняты. Витавшие в воздухе и взбудоражившие воспоминания ароматы пряностей заставили меня поспешить внутрь.

Зал ресторана оказался больше, чем выглядел с улицы. Все пространство было поделено на более интимные зоны ширмами с оттиснутыми изображениями павлинов. Ко мне тотчас же приблизилась девушка:

– Добрый вечер! Вы, должно быть, леди Шоу.

– Да.

– Я – Амика. Пави дала мне четкие инструкции, как вас обслуживать. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Амика повела меня по ресторану, и я ощутила на себе десятки взглядов, а уши уловили за спиной шепотки. Представив, как повела бы себя мама, я сделал вид, будто ничего не заметила. Но я отметила про себя, что столы были сервированы с большим вкусом: изящная столовая посуда, красивые приборы и цветы в стеклянных вазочках – все в лучших традициях семейного ресторана.

В задней части ресторана находились три огороженные ниши на выступе, возвышавшемся над уровнем пола на целый фут. Идеальные закутки для влюбленных или маленькой компании друзей! Две ниши были заняты. А третья пустовала – явно предназначенная для меня. Когда я села, довольная тем, что смогу озирать ресторан, Амика сказала:

– Пави сейчас подойдет. Вам принести бокал вина?

– Да, это было бы прекрасно. Она случайно не проинструктировала вас – какое?

– Да, мэм, проинструктировала, – улыбнулась девушка. И, отвесив мне легкий поклон, устремилась на кухню.

Через секунду оттуда выскочила Пави в белоснежном наряде шеф-повара и бирюзовым фартуке. Зачесанные с лица назад волосы были убраны под туго завязанную косынку.

– Здравствуйте! Я так рада вас видеть! – воскликнула она, занырнув в нишу и схватив меня за обе руки. – Все готово. Я только переоденусь и сразу же присоединюсь к вам.

– Отлично.

Снова сжав мои руки, Пави обдала меня волной тепла и радушия:

– Я мигом.

Амика принесла вино, я отпила глоток – превосходное, розовое полусухое, обычно подаваемое в Калифорнии лишь в летнюю пору. Но зато я смогла сразу понять, насколько оно хорошо с индийскими специями. Покрутив бокал, я снова пригубила. Да, вино было чудесное! И это был мой первый бокал вина за многие недели; оно защекотало мне язык, раззадорило все вкусовые рецепторы, резко взбодрило меня.

А тут и Пави подошла – в скромном платье с цветочным принтом и струящейся юбкой, с волосами, зачесанными в пучок и в туфлях на плоской подошве.

– Как вино?

– Потрясающее, – рассмеялась я.

– К нам присоединится еще мой отец, если вы не против. Он весь день так волновался в предвкушении этой встречи. По-моему, он немного робеет, – глаза Пави лукаво блеснули, совсем как у ее брата, и мое сердце дрогнуло. – Папа поначалу будет держаться слишком официально, но потом освоится и расслабится.

– Я и сама уже волнуюсь перед разговором с ним. Он вроде бы знал мою маму и бабушку.

– Откуда вам это известно?

– Мне сказал Самир.

На какую-то долю секунды – такую малую, что я даже усомнилась, что это случилось, – Пави замолкла.

– Вы подружились? – оторвав кусочек чечевичной лепешки, она макнула ее в крошечный стеклянный соусник с чатни, сдобренным мятой и кориандром.

– Да, немного, – не стала юлить я, решив сразу прояснить подтекст ее вопроса: – Какая-то проблема?

– Ой, что вы! Нет! Извините. Просто брат – довольно замкнутый человек. Записной одиночка, – улыбка женщины была искренней. – Из нас двоих я более общительная, – подхватив маленькую чашу с йогуртовым соусом риата, она поставила ее передо мной: – Попробуйте. Я довела его до совершенства. С кориандром, естественно, – свернула улыбкой Пави.

Улыбнувшись, я послушалась. Риата растеклась по моему небу, наполнила рот свежестью, острым и одновременно нежным холодком.

– Волшебно! – одобрила я. – Я бы ела ее ложками.

Пави кивнула.

– Самир старше вас? – окунула я еще один кусочек чечевичной лепешки в мятный чатни. – Я обожаю этот соус, а у вас он просто отменный.

– Да, брат старше меня на три года. Мне лишь недавно исполнилось тридцать.

Горло царапнула горечь. Значит, Самиру было всего тридцать три. А мне тридцать девять, летом – уже сорок! Потянувшись за бокалом вина, я с трудом выдавила улыбку:

– Честно говоря, я думала, что вам около двадцати трех. Мне бы такую кожу!

– Генетика, – пожала плечами Пави. – Моя мать выглядит на сорок, а ей уже за шестьдесят.

– А моя мама всегда выглядела на свой возраст, – сказала я. – Но она всю жизнь курила. И не бросила, даже когда эта пагубная привычка сделала ее социальным изгоем в Сан-Франциско.

– Как давно ее не стало?

Мне не нужно было это высчитывать:

– В понедельник будет полгода.

– Ох, дорогая! Мне очень жаль! – Пави накрыла мою руку, лежавшую на столе, своей. Ее теплота поддержала меня, не дав опять предаться скорби. – Примите мои искренние соболезнования.

– Спасибо, – перевернув руку, я с благодарностью сжала пальцы Пави. И в тот же миг почувствовала, что в ее обществе мне было так же комфортно, как и в компании Самира. – А ваша мама вернулась в Индию… да?

И снова едва уловимая пауза. Словно Пави от удивления лишилась на миг дара речи. Но она быстро оправилась:

– Самир вам и это сказал… Я просто поражена. Брат не любит о ней говорить.

– Он и не говорил.

Амика на пару с юным официантом – длинношеим и большеруким подростком – принесла блюдо с креветками и овощами на шпажках.

– Панир-тикка с креветками, – провозгласил подросток и покосился на свою начальницу. – С манговым чатни и красным луком.

Нас тут же обволок шлейф пряного и теплого аромата; от нетерпения отведать популярное пенджабское кушанье у меня едва не потекли слюнки.

– Расскажите мне о вашей поездке, – попросила я Пави, пока она, пользуясь щипчиками, наполняла мою тарелку. Сервировочное блюдо было латунным, с орнаментом по краям, и я вытащила из сумки мобильник: – Вы не возражаете, если я запощу все это в Инстаграмме?

– Конечно, нет, – рассмеялась Пави, подвинув ко мне низкий и плоский соусник с чатни. – Я только за то, чтобы редактор одного из самых почитаемых кулинарных журналов запостила в Инстаграмме мои блюда.

Усмехнувшись, я сфотографировала креветки, кромку блюда и соусник с чатни, а потом откинулась назад, выбрала ракурс получше и сняла саму Пави, выгнувшую губы в улыбке – достаточно легкой для того, чтобы выглядеть интригующей.

– Ну, а теперь – рассказывайте!

– Подождите… вон отец идет. Он тоже захочет вам кое-что рассказать.

К столику приблизился высокий, широкоплечий мужчина. Его лицо, потрепанное временем, прорезали глубокие морщины; уголки рта сборились складками, а на лбу что-то или кто-то оставил отпечаток неизбывной печали. Дети явно унаследовали от него широкий рот и выразительный нос, а вот глаза им, похоже, достались от матери. Глаза старшего Малакара прикрывали густые, нависшие брови.

– Добрый вечер, – произнес он с сильным британским акцентом. – Я – Харшад Малакар, а вы – леди Шоу. Вы очень похожи на свою бабушку. Как будто сошли с ее фотографии.

– Мне уже говорили об этом, – сказала я и хотела подняться, но отец Самира и Пави взмахом руки удержал меня на месте. – Очень рада знакомству с вами, мистер Малакар.

– Пожалуйста, зовите меня Харшад.

– Тогда и вы меня зовите просто Оливией.

– Ох, нет. У меня не получится.

Я покосилась на Пави. Та лишь едва мотнула головой:

– Ты будешь есть, папа?

– Буду, конечно, – подозвав жестом официантку, мистер Малакар попросил ее принести столовые приборы и чай. – Как вы находите нас, леди Шоу?

– Деревню, вас лично или ваше семейство? – уточнила я, зажав пальцами креветку. – Деревушка изумительная. А ваши дети укрепляют меня в этом мнении.

– Что ж, очень хорошо. А все потому, что наши семьи знавали друг друга много-много лет. Пожалуй, целое столетие.

– Правда? Так долго? – креветка оказалась приготовлена идеально, пикантный привкус – и вовсе шедевром сбалансированности ингредиентов. Закатив глаза, я поспешила высказать комплимент Пави: – Это божественно!

– Спасибо, – наклонила она голову: – Папа, я как раз собиралась рассказать леди…

– Ах! Пожалуйста, никаких леди. Просто Оливия!

Пави улыбнулась:

– Я собиралась рассказать Оливии историю ресторана. Может быть, ты начнешь?

– Нет-нет. Начинай ты.

Официантка принесла чай, и мистер Малакар велел ей принести еще панир-тикки, за что я была ему очень признательна. Кушанье состояло из панира и идеально обжаренного лука, и я, как ни старалась, но так и не смогла определить все специи, входившие в рецепт. Опознала лишь кориандр да свежий имбирь.

– Свою «зеленую» юность отец провел в Лондоне. Там на одной свадьбе он познакомился с мамой. Они приехали сюда, создали семью, а потом папа взял на себя руководство бизнесом одного друга его отца.

– Хороший бизнес, – встрял Харшад. – Всегда есть клиенты. Люди приезжали со всей округи, чтобы поесть в «Карри Пот».

– Был… – спокойно согласилась Пави. – Мы с Сэмом поступили в Лондонский университет. Я хотела стать экономистом, – словно дивясь самой себе, приподняла бровь Пави. – Но на третьем курсе у меня сменилась соседка по комнате в общежитии. Новенькая была шеф-поваром; она стала таскать меня по всем ресторанам. И я влюбилась во все это – рестораны, атмосферу, кушанья, ворожбу с рецептурой на кухне, таинства сервировки и подачи блюд!

Мистер Малакар покачал головой:

– Забросили свое образование! Оба!

Но это было старое обвинение, и прозвучало оно без особой горячности.

Пави погладила его по руке:

– Папа мечтал учиться в университете.

Блюдо с панир-тиккой опустело. Подошедшая Амика его унесла.

– Вы бросили учебу, Пави?

– Нет. Я получила диплом и покорно приступила к работе в одной научно-исследовательской компании, – Пави потрясла головой, словно от этих воспоминаний ей сделалось дискомфортно, и глотнула вина. – Но не выдержала там и через три месяца уволилась, – Пави бросила взгляд на отца.

Судя по виду мистера Малакара, его в тот момент подмывало завыть.

– А я хотела пойти в художественную школу, но мама не позволила. В итоге я стала работать в журнале. Забавно, как все порой оборачивается, – вмешалась я. – А вы закончили еще и кулинарные курсы?

– Да. Почти четыре года работала в Лондоне, а три года назад, когда мама заболела, мы с Сэмом вернулись домой. У меня была масса идей, связанных с ресторанным бизнесом, папа выслушал мои предложения и… вуаля! Вот он – наш ресторан!

Едва Пави договорила, как перед нами – словно по мановению волшебной палочки – выросли два официанта с новыми подносами. Мясо со свежим зеленым горошком было присыпано мелко порубленной мятой, а гарниром к нему шел рис с тмином, поданный в большой, глубокой чаше.

Слегка наклонив голову, я сделала глубокий вдох:

– Пахнет фантастически!

И, как всегда, я приступила к мысленному разбору рецептуры. Я легко выделила в букете пряных ароматов имбирь и кардамон, но понять, от какого блюда исходил каждый, так и не смогла.

– Ваш брат вернулся домой для того, чтобы помочь с рестораном?

– Если бы! – фыркнула Пави, но в пояснения вдаваться не стала. А начала накладывать новое кушанье нам на тарелки. – Этот рецепт я сама изобрела: этакая адаптация на английский манер кхемы из баранины с пряным рисом Джира, – Пави улыбнулась: – Что может быть более индийским и более английским одновременно, чем баранина с горошком в весенний сезон?

– Чудесное кушанье!

Мистер Малакар закивал головой над своею тарелкой почти с молитвенным почтением.

– Это ваше любимое кушанье?

– Пави все готовит хорошо, – прохрипел в ответ Харшад, отправив в рот большой кусок мяса. – Когда она мне в первый раз рассказала, что удумала сделать, я засомневался: кто будет это есть? Люди предпочитают традиционные, уже давно известные им индийские блюда. Карри и все такое. Но дочь оказалась права, – мистер Малакар махнул рукой на полный зал: – У нас раньше никогда не было столько клиентов.

– Мы должны гордиться Пави.

– Да. В ее головке постоянно роятся всякие идеи, и ей хватает ума воплощать их в жизнь.

– Да, вижу…

Некоторое время мы ели молча, с благоговением. Обжаренная с чесноком и специями баранина – нежна, как масло – буквально таяла во рту; горошек – лишь слегка пропарен, чтобы быть теплым.

– Как вам удается рассчитать время приготовления горошка?

– О! – брови Пави взметнулись вверх. – Мы доводим его до кипения и охлаждаем. А перед самой подачей к столу подогреваем на пару.

– Насколько мне помнится, для кхемы обычно используется мясной фарш.

– Вы снова правы. Но свежая обжаренная баранина с имбирем – более здоровая и легкая пища. А рис Джира – вполне традиционный индийский гарнир.

– Мне нравится, – сказала я, положив на язык очередную порцию смеси. Кумин усиливал пряность имбиря, имбирь подчеркивал восхитительный вкус баранины; горошек, мята и листики кориандра, припорашивавшие кушанье, придавали ему яркое, весеннее настроение. – Это потрясающе, Пави! Просто пальчики оближешь! – причмокнула я. – Спасибо вам за доставленное мне удовольствие!

Пави опять рассмеялась. И, протянув руку, дотронулась до моего запястья:

– Это мне в удовольствие, Оливия! Я очень рада, что вам понравилось.

Насладившись вдоволь бараниной с индийскими лепешками наан и еще тремя легкими овощными блюдами вкупе с вином и смехом (потому что Харшад, как оказалось, любил пошутить и рассказывал анекдоты с лукавым блеском в глазах), мы дружно откинулись на спинки стульев. Я немного захмелела и возбудилась – от вкусной еды и чудесного вечера.

И в этот момент Харшад напомнил:

– Я знал вашу мать.

Я заморгала, пытаясь унять подступившие слезы.

– Прошу прощения, – отвернулась я, чтобы выдохнуть.

– Это вы меня извините, – сказал Харшад. – Я не подозревал, что для вас это такая чувствительная тема.

– Нет-нет! Пожалуйста! Продолжайте. Мне будет приятно послушать о маме, – сглотнула я. – Просто… мне ее очень не хватает.

– Это нормально. Любая дочь скучает по матери, – заметила Пави и – словно желая меня защитить – подвинулась ко мне чуть ближе.

– А мою бабушку вы тоже знали?

– «Знал» – не совсем точное слово.

Я кивнула:

– Видите ли, в чем дело… До смерти мамы я не имела ни малейшего представления о том, кем она была на самом деле. Я не знала, что у меня была бабушка. Или дядя – где бы он сейчас ни находился. Я даже не подозревала о том, что мама была английской аристократкой. Обо всем этом я узнала всего несколько недель назад. И вам в любом случае известно гораздо больше, чем мне.

– Моя мать и ваша бабушка были хорошими подругами, – начал мистер Малакар; его лицо омрачила тень. – Они вместе жили в Индии, и моя мать продолжала заботиться о вашей бабушке даже после того, как они обе вышли замуж. Отец порою злился из-за этого, но не препятствовал ей, – на несколько секунд Харшад, постукивая пальцами по столу, погрузился в воспоминания. – Мы ходили в большой дом, и мать навещала леди Виолетту. Я всегда ее так называл – леди Виолетта. И пока они пили чай, мы, дети, играли в прятки или в игру «Утка, утка, гусь». Позднее, лазили по деревьям или пытались выловить в ручье рыбу.

– Вы с моей мамой?

– И еще с Санви, моей младшей сестрой. Она была на пять лет моложе меня.

Я кивнула и запнулась: я даже не представляла, что еще спросить, с чего начать.

– Мама была счастлива в те дни?

Харшад в раздумье выпятил нижнюю губу:

– Нет. Она не была счастливой девочкой. Очень тосковала по отцу.

– Он тоже умер?

– Он развелся с леди Виолеттой, когда Каролина была совсем маленькой. Я его никогда не видел, – взяв вилку, Харшад немного поел, и я последовала его примеру, ощущая кожей настороженное внимание Пави, следившей за мной. – Впрочем… – продолжил Харшад, – И несчастливой ваша мать не была. В детстве об этом много не задумываешься, вы же понимаете, – улыбка мистера Малакара получилась кривой, и его лицо приобрело то же выражение, что я не раз наблюдала у Самира. – Мы просто жили и росли.

– А мама уже тогда рисовала?

– Она всегда рисовала.

Мне следовало остановиться – уж больно это походило на инквизицию. «Еще пару вопросов и все…»

– А моя бабушка? Что за человек она была?

Мистер Малакар покосился на Пави; та кивнула:

– Говори, как есть, папа. Ее нет в живых уже больше сорока лет.

– Гм-м… Мы немного побаивались ее. Все дети, включая Каролину. Леди Виолетта могла быть доброй, щедрой, великодушной и очень веселой. Но порой бывала злобной, придирчивой и мелочной. И ты никогда не знал, какой ее застанешь. Однажды она прямо на моих глазах залепила матери такую пощечину, что отметина потом не сходила полдня.

– Что? Это правда? И ваша мать после этого продолжала к ней хаживать?

– Они поссорились из-за чего-то. Что-то старое, еще с Индии. Мать тогда сильно разозлилась, но сказала, что леди Виолетту порой обуревают демоны, и не нам ее судить.

Перед моими глазами всплыла фотография: бабушка, не улыбаясь, смотрела прямо в камеру…

– Она не хотела уезжать из Индии.

– Нет. Там ей было вольнее. Но она унаследовала титул и была вынуждена вернуться.

В голове завихрился, наконец, рой вопросов.

– Тогда почему все покинули Розмер, если его наследование было настолько важным, что Виолетта пожертвовала той жизнью, которая ей так нравилась, ради того чтобы в него вступить?

– Она исполнила свой долг. В те времена люди такие понятия чтили. И она жила в Розмере до самой кончины, хотя, со слов матери, не переставала скучать по Индии, – Харшад проткнул зубцом вилки горошину. – Леди Виолетта похоронена на церковном погосте.

– Я этого не знала. Надо будет сходить на ее могилу.

Между отцом и дочерью что-то промелькнуло, и я решилась задать еще один вопрос:

– А вы оставались с мамой друзьями до ее отъезда?

– Для нас все со временем переменилось. Мы выросли, я горевал по сестре, и все тогда было так… Просто тяжелое выдалось время.

– А что случилось с вашей сестрой?

– Она пропала, – Харшад провел рукой по лицу, словно желая стереть тот день в памяти. – Санви пошла однажды на рынок, и больше мы ее не видели. И никто так и не сознался в ее убийстве или похищении. Она просто исчезла.

– Это, должно быть, очень мучительно – пребывать всю жизнь в неведении, – медленно проговорила я.

– Да, – Харшад положил свою салфетку рядом с тарелкой. – Прошу меня извинить.

– Мне так жаль! Я не желала разбередить у вас болезненные воспоминания. Я просто не знаю, как найти ответы на все свои вопросы.

Мистер Малакар помолчал.

– Возможно, в действительности, вы вовсе не хотите их найти. Иногда лучше не будить спящую собаку.

Мистер Малакар ушел, сгорбившись так, словно нес на плечах слишком тяжкое бремя.

– Извините меня, – обратилась я к Пави. – Мне не следовало задавать ему все эти вопросы.

– Все нормально. Я даже представить себе не могу, каково это – ничего не знать о том, кто ты и кем на самом деле являешься.

Я вздохнула и опять почувствовала пустоту в груди.

– Вот именно.

– Ну, а теперь, – поспешила сменить тему Пави, – расскажите мне все о журнале «Яйцо и курица». И о том, каково это – писать для такого издания.

Голос Пави прозвучал легко и задорно, и я мысленно поблагодарила ее за это.

– Хорошо. Давайте поболтаем об этом… Только я отлучусь ненадолго, – указала я на дамскую комнату.

Пави кивнула:

– А я пока схожу, посмотрю, как отец. Встретимся здесь же через несколько минут. У вас еще осталось в животе местечко для индийского десерта? Глуба-джамун называется. Слышали о таком? Я сама готовлю розовый сироп.

Рассмеявшись, я шлепнула себя по животу:

– Возможно, чуть позже.

В оформлении дамской комнаты также присутствовал мотив павлина: две стены были белые, а третью украшал ритмичный узор из красочных пернатых. Вымыв руки, я заметила, что мои щеки ярко алели – выпитое вино всегда сказывалось на их цвете. Помада на губах держалась хорошо, но я решила ее все же подновить. И, наклонившись к зеркалу, осознала, что мой шарфик вовсе не скрывал слишком глубокую ложбинку на груди, как я надеялась. «Пожалуй, придется отказаться от этого платья, пока физические упражнения не вернут мне прежнюю, пусть и не стройную, но благопристойную форму», – подумала я. И сокрушенно покачала головой. Платье было моим любимым.

Опять завуалировав шарфиком откровенное декольте, я направилась обратно к столику. Пави еще не вернулась, но Амика замедлила шаг при моем приближении:

– Что-нибудь еще? Может быть, воды?

– Да, – многозначительно кивнула я. – Пожалуйста.

Усаживаясь за столик, я неудачно приземлилась на шарф, и он сбился на сторону. Попеняв себя за неловкость, я стала вытаскивать его из-под своей пятой точки. И почувствовала на себе взгляд Пави. Рассмеявшись, я сказала ей:

– Мой друг всегда мне говорил: «Трудно строить из себя классную красотку, когда…

Но это была не Пави. Передо мной стоял Самир в выходном прикиде – светло-голубой рубашке в тонюсенькую темную полоску и черных джинсах, плотно облегавших его ноги.

– Когда? – эхом откликнулся он, чуть выгнув вверх уголок рта.

Мне удалось высвободить шарфик и зажать его в кулаке. От осознания того, что моя «слишком глубокая ложбинка» оказалась полностью оголенной, мне стало не по себе. И поплохело еще сильнее, когда я поняла, что и Самир ее заметил. Стараясь не смотреть на парня, я обмотала шарфиком шею и связала его концы.

– Когда ты недотепа, – договорила я, скрестив руки на груди.

– А мне понравилось, как было, – сказал Самир, опершись на столик кистью руки – изящной, с длинными пальцами и идеальными овалами ногтей. Это были руки художника. Любовника.

Дрожь пробежала по моей спине, как будто эти руки уже прикоснулись к моему телу. Но Самир продолжал стоять возле столика неподвижно – как кот, гипнотизировавший меня своим взглядом. Я поспешила напомнить себе: «Ему всего тридцать три!». И он вполне мог встречаться с девушками лет двадцати пяти.

Но взгляд Самира ждал, когда я загляну ему в глаза. И я, наконец, на это отважилась. Позволила увлечь себя в иллюзорный интимный мир, сотканный из наших флюидов.

– Самир!

Мир текучих энергий исчез вместе с возгласом Пави. Вынырнув из кухни, она двинулась к нам с широкой, мелкой чашей в руках. «Гулаб-джамун!» Пави поставила десерт на стол. Он был присыпан розовыми лепестками. «Красиво!»

– Я не ждала тебя сегодня вечером, – приподнявшись на мысках, Пави поцеловала брата в щеку. Самиру пришлось наклониться, и в это мгновение я убедилась, насколько они были близки.

– А я подумал, что мне стоит посмотреть, как ты обхаживаешь знаменитого редактора, – ухмыльнулся Самир. И, обойдя нас обеих, сел рядом со мной. От парня пахло ночью и росой, а его плечи показались мне шириной с милю. – Я так и знал, что ты приготовишь этот десерт.

Значит, он знал, что застанет меня в ресторане. Волна легкой дрожи снова прокатилась по моим рукам, до самых бедер.

Пави шлепнула Самира по руке:

– Сначала гостье.

– Я не уверена, что осилю его!

– Конечно, осилите. Попробуйте хотя бы розовый сироп, – Пави положила на маленькое белое блюдце коричневый шарик, полила его сиропом и припорошила десятком розовых лепестков. Затем положила порцию Самиру и себе. Я достала мобильник и сфотографировала десерт в Инстаграм. Снимок получился классным – сироп, как водопад, стекал каскадами по шарику, унося три розовых лепестка в «бассейн» на блюдце, в котором эффектно переливался всеми цветами радуги золотистый свет.

Брат с сестрой принялись лакомиться, и я, понаблюдав за ними пару секунд, тоже взяла ложечку и зачерпнула десерт. Как и все, что мы ели в тот вечер, традиционный десерт оказался необыкновенным на вкус. Я ощутила аромат трепещущих роз, брызги сахарного дождя и нежную, пористую текстуру молочного шарика.

– Это просто сказка, Пави! Вам придется показать мне, как вы его готовите.

– С удовольствием. Мы можем посвятить этому целый день. Надо будет только выбрать, какой.

– А где отец? – спросил Самир. Он пригладил бородку большим и указательным пальцем, но его кудри, судя по всему, не поддавались приручению.

– Мы разговаривали о Санви и матери Оливии. И о всяком таком.

Самир кивнул и бросил на меня взгляд, значение которого я разгадать не сумела:

– Печальные истории.

– Да, – согласилась я, а про себя подумала: «Может, мне стоит откланяться, раз Самир пришел?»

Но Пави меня опередила:

– Раз ты уже съел свой десерт, братец, можешь идти. Мы еще поболтаем о еде и рецептах, а ты нам будешь только мешать.

– Я? – на этот раз губы Самира расплылись в игривой улыбке: – Вы тоже так полагаете, Оливия?

– Не в моих правилах выбирать чью-то сторону между братом и сестрой.

– Ладно, – хлопнув рукой по столу, Самир поднялся: – Еще увидимся, графиня.

Я подняла руку, хотела махнуть, и осознала, что повела себя глупо. Я – как четырнадцатилетняя девчонка, окрыленная обещанной встречей – едва сдержала радостную улыбку. Встретившись с глазами Самира, я поняла, что и он это заметил. И подмигнул мне:

– Поосторожнее с шарфиком!

– Тебе что – двенадцать лет? – одернула его Пави. – Давай, ступай уже.

И пока Самир шагал к выходу, покачала головой:

– Не обращайте на него внимания.

Я только вздохнула:

– Нет-нет. Не буду…

И мы, наконец, завели разговор о пищевой индустрии. О еде и ресторанах, о рецептах и секретах гастрономического искусства, о журналах и авторах. И я впервые за столько месяцев почувствовала себя самой собой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

После обеда в воскресенье перед гостиницей остановился черный автомобиль, и из него вышел водитель в безукоризненном черном костюме. Я сильно переволновалась, пока его поджидала. К тому же сказывалось утомление из-за недосыпа. Витавший в холле гостиницы запах пива и сигарет ощущался даже за дверью номера, хоть он и находился в самом конце коридора. А от громкого шума и музыки, разносившихся из клуба до глубокой ночи и в пятницу, и в субботу, его стены периодически сотрясались, заставляя вздрагивать и меня.

Обе ночи я спала очень плохо, и это отразилось не только на моей нервной системе, но и на лице. Я трижды переодевалась, пока, наконец, не остановила выбор на широких шерстяных слаксах песочно-бежевого цвета и простой зеленой блузке. Из верхней одежды у меня было только пальто – из непромокаемой ткани и на подкладке. Я проходила в нем не одну зиму в Сан-Франциско и носила здесь со дня приезда. Но то был все-таки «Барберри», и я решила: «Пойдет!»

– Добрый день! – поздоровалась я с водителем.

– Добрый день, леди. Меня зовут Роберт. Я отвезу вас на прием, – прикоснувшись к фуражке, водитель распахнул передо мной дверцу. – Граф Марсвик устраивает его в саду, под открытым небом. И, похоже, погода не подведет. Правда?

Я в удивлении вскинула глаза к небу. Мало того, что не было дождя, так еще и сквозь облака просачивались лучи солнца! Кое-где в разрывах облаков даже проглядывали голубые лоскутки. А там, где солнечный свет ласкал холмы окрест деревни, трава искрилась золотом.

– Вот это да! Неужели проясняется?

– Всю неделю обещают ясную и солнечную погоду, – дождавшись, когда я села, Роберт захлопнул дверцу и добавил: – Давно пора. Такого дождливого марта я не припомню. Уже весна, барашкам не терпится порезвиться.

– Надеюсь, прогноз сбудется, – улыбнулась я. – Мне тоже дождь порядком поднадоел. С тех пор, как я приехала, он шел почти каждый день.

Автомобиль тронулся с места, а я спохватилась: «Как же я не обратила внимания на марку! Что же я скажу Саре?» Я провела рукой по кожаному сиденью, скользнула взглядом по деревянной отделке. Салон выглядел роскошно. Но, поскольку я не шибко разбиралась в больших машинах и не знала, чем отличается «Бентли» от других моделей этого класса, понять он это или нет, не смогла. «Ладно, – утешила себя я. – Опишу Саре кожу и дерево».

– Далеко ехать? – поинтересовалась я и зачем-то уточнила: – До поместья?

– Думаю, примерно час. Сегодня ведь воскресенье. Я захватил для вас бутылочку воды. Может быть, вам нужно что-то еще?

– Нет. Спасибо.

– Музыку включить?

– Да. Это было бы клево, – даже моему уху вырвавшееся слово показалось непристойным. Но я же была американкой! И не собиралась себя менять. С какой стати? «Оставайся всегда собой!» – с детства внушала мне мама. Будь самой собой.

А вот сама она собой не осталась… Разве не так?

Объездные проселочные дороги были практически свободными, автомобиль – невероятно комфортабельным. Я задремала и пробудилась только тогда, когда мы медленно поползли по изрытой колеями дороге. Солнце уже отогнало тучи к морю, небо окончательно расчистилось и засияло ослепительной лазурью. И на этом изумительном фоне моим глазам предстал обширный дом из золотистого камня, окруженный протяженными зелеными лужайками, усеянными живописными деревьями.

– Ну, вот мы и приехали, – объявил Роберт. – Это Марсвик-Холл.

В отличие от Розмера, Марсвик впечатлял своей ухоженностью. Сверкающие ряды окон прорезали его фасад от начала и до конца на всех четырех этажах. С каждым рядом оконные проемы уменьшались в размере, и под свесом крыши тянулась вереница уже совсем маленьких, обычных окошек. Широкая каменная лестница вела к паре огромных дверей, выкрашенных в темно-синий цвет. Створы одной из них были распахнуты, и их охранял еще один мужчина в костюме – лысеющий и нарочито надменный, как дворецкий из старого кино.

Но это было не кино, а человек тот – не дворецкий. Разгладив брюки, я набрала в легкие побольше воздуха. А мужчина сошел вниз по ступеням, чтобы поприветствовать меня.

– Леди Розмер, – согнулся он в почтительном поклоне. – Извольте следовать за мной.

Дом был длинным, но не глубоким. Отделанный мрамором коридор у входа вывел нас к стеклянным дверям в его тыльной части. Двери открывались в сад. Я расслышала музыку и голоса, чей-то звонкий, заливистый смех. Я напряглась, готовя себя к встрече с другими гостями. Но «дворецкий» повернул направо и провел меня по коридору до залы – своеобразной маленькой гостиной. Добродушный с виду черный лабрадор вскочил на лапы и потрусил ко мне. Наверное – поприветствовать. А «дворецкий» торжественно провозгласил:

– Графиня Розмерская, Оливия Шоу.

– Хорошо, мистер Тимс! Благодарю вас, – поднялся мне навстречу мужчина преклонного возраста. Но стройный и подтянутый не по годам. Насколько я поняла, он знал не только мою маму, но и мою бабушку. И, должно быть, относился к ее поколению. Значит, ему было под восемьдесят? Или уже пошел девятый десяток?

– Здравствуйте, моя дорогая! – голос графа сохранил свою силу и звучность. – Не откажите посидеть и пообщаться немного со мной, прежде чем мы окунемся в это безумие.

– С удовольствием!

Солнечный свет, проливавшийся в высокие окна, переливался в изысканных узорах персидских ковров. Сотни томов заполняли книжные шкафы у стен. Разительный контраст с запустелым, ветшающим Розмером заставил мое сердце сжаться от боли. Так, должно быть, выглядело и мое поместье. Когда-то… Давно…

Граф ждал меня у своего кресла, опершись на утонченную резную трость из темного дерева, сделанную в виде переплетенных ветвей. Я не стала скрывать восторга:

– Какая красивая!

– Да. Мне привез ее племянник из какого-то путешествия. Не припомню сейчас точно, откуда. То ли из Эквадора, то ли из Аргентины. Словом, из Южной Америки, – постучав тростью по полу, граф посмотрел на меня. Его глаза были ярко-голубые и совсем не слезились. Взгляд ясный и прямой. – Я с ней выгляжу, скорее, бравым, чем старым.

– Это так, – рассмеялась я.

Граф протянул мне руку, и я ее взяла.

– Вы, стало быть, дочь Каролины. Оливия, верно? Можно мне называть вас по имени?

– Конечно.

– А вы называйте меня просто Джордж.

Я прищурилась:

– Мне кажется, это будет не очень вежливо с моей стороны.

– Ладно. Тогда – Марсвик. Договорились?

– Да.

– Давайте присядем, моя дорогая. У нас не так много времени. Скоро нас позовут. Но мне хотелось бы воспользоваться моментом, побеседовать с вами тет-а-тет. И поздравить с «новосельем»!

– Спасибо.

На пороге появилась женщина с подносом, и граф махнул ей рукой.

– Чай? Или имбирный лимонад?

– Лимонад, пожалуйста, – попросила я, заинтригованная.

Граф тоже взял высокий, узкий бокал с лимонадом и плавающим в нем ломтиком лайма. Я осторожно пригубила напиток. Он нежно защекотал мое небо, во рту осталось пикантное, выраженное послевкусие. Я едва не вскрикнула от восхищения, но взяла себя в руки и – как истинная леди – сделала лишь еще маленький глоточек.

– Как вам у нас? – полюбопытствовал Марсвик.

– Замечательно. Мне все здесь готовы помочь, – снова отпила я из бокала, попытавшись определить «вкусовой профиль». Имбирь, лайм, газировка или, может быть, тоник?

– О, я в этом даже не сомневаюсь, леди Розмер. Иначе и не может быть! Все хотят куснуть пирога, который оказался в ваших руках.

Мне вспомнились поверенный с Ребеккой.

– Возможно, кто-то и хочет… Но не все. Не думаю, что все.

– Хм… Исходя из собственного опыта, скажу вам так: женщины вашего ранга должны быть начеку. А вы – как я вижу – совсем не опытны.

– Увы… Мама никогда не говорила мне о поместье. Я думала, что она выросла в каком-нибудь захолустном промышленном поселке.

– А ее акцент?

– Мы в Штатах не различаем акценты так, как вы здесь. Они все для нас просто английские.

– Подумать только! – откинулся на спинку кресла граф. – Вы, верно, были потрясены такой новостью.

– Да.

– Что ж, буду с вами откровенным: здесь хватает выскочек, которые давно положили глаз на эту собственность. И уже готовы были ее перехватить, как вдруг – нежданно-негаданно – явились вы.

– Я это предполагала. Но, думаю, что земля их интересует, как потенциальная площадь для будущей застройки.

– Возможно. Хотя я подозреваю, что есть и такие, кто желал бы купить себе титул.

– А они могут это сделать? – удивившись, спросила я графа.

Уголки его губ опустились вниз:

– Могут. Это, безусловно, не просто. Но в последние годы практикуется довольно часто, – граф сцепил руки на своих костлявых коленях. А мне подумалось: «Он был когда-то очень крупным мужчиной». Кисти Марсвика были длиною с мое предплечье. – А титул без ответственности – это мерзость. Так что я надеюсь убедить вас взять сию ответственность на себя.

– Но что я знаю об этом?

– У вас это в крови.

– Гм-м… Сомневаюсь, – покачала я головой. – Вы видели усадьбу? Она почти полностью разрушена.

– Да. Но земли приносят хороший доход, и со временем все можно исправить.

Возможно, недостаток сна сыграл свою роль. Но мне вдруг сделалось невмоготу. Эти тайны, этот дом, перспектива отказаться от привычной жизни в Сан-Франциско и поселиться здесь навсегда, хотя я думала сначала, что ограничусь недельной поездкой… От всего этого меня бросило в дрожь. И реакцией стал уже почти заученный ответ:

– Мне нужно больше информации, чтобы принять какое-либо решение. Я не знаю, ни где мне жить, ни какие шаги предпринять, ни…

– Арендуйте коттедж и отремонтируйте одну из комнат в гостевом домике.

«Как у него все легко! – невольно улыбнулась я. Кого-нибудь, пожалуй, и оттолкнул бы его повелительный тон, но мне интуиция подсказала: графу доверять можно.

– Почему это так важно для вас?

Граф вперил в меня пристальный взгляд своих ярких голубых глаз:

– Наши семьи соседствовали на протяжении четырех веков. Четырех сотен лет, – добавил он для пущего веса. – И во все времена, Барберы и Шоу держались рядом, бок о бок. Мы солидаризировались по многим вопросам, спорили и ссорились из-за других. Но все представители наших родов – я в этом глубоко убежден – всегда оставались верны одной идее: великое богатство сопряжено с ответственностью и налагает на тебя определенные обязательства. И эта ответственность приобретает особое значение, когда дело касается защиты поместий и титулов от посторонней алчности, – граф зримо выпрямился и расправил плечи: – Мы призваны также… мы обязаны заботиться о нашей земле, а всем этим выскочкам на нее наплевать.

– Noblesse oblige. «Положение обязывает», – вспомнила я французский фразеологизм. Благородное происхождение или большой чин накладывают на человека известную ответственность. Я подумала о шофере такси, который по дороге в гостиницу вспоминал о пикниках, что устраивались в Розмере, когда он был маленьким. О проселочных дорогах, обрамленных с обеих сторон рядами коттеджей. О полях, простиравшихся далеко-далеко, куда только взгляд достигал, когда я выглядывала из окна дома. И обреченно повторила: – Я не знаю, на что решиться, с чего начать. Я не знаю, как воспринимать свой новый титул. И не понимаю, что с этим делать.

– Я подскажу. Я помогу вам, Оливия, если вы захотите.

И внезапно уступив, я склонила голову.

– Спасибо вам, – глубоко вдохнув, я выпрямилась и посмотрела графу в глаза: – Ловлю вас на слове! Если я решу здесь остаться, я непременно воспользуюсь вашим любезным предложением.

– Это не любезность, дорогая. Это мой долг, – но глаза графа моргнули, когда он говорил эти слова. – Ну, а теперь пойдемте. Нам все же следует пообщаться с гостями. И это будет ваш первый урок. Вы должны побеседовать со всеми и запомнить что-то важное о каждом.

Граф предложил мне руку, и я оперлась на нее, сознавая, что ему, скорее всего, нужна твердость, которую он находил в моем лице.

– А в другой раз вы расскажете мне все о жизни вашей матушки в Америке, – пожелал граф, когда мы приблизились по коридору к стеклянным дверям. – Знаете, она ведь мне очень нравилась.

– С удовольствием расскажу, – пообещала я, и мы вышли в стеклянные двери из дома.

Мне показалось, что на нашу пару вскинула глаза вся честная компания.

– Добрый день! – зычно громыхнул граф.

Бормотание и перешептыванья стихли. Женщины в по-весеннему нарядных платьях и босоножках на высоких каблуках и мужчины в отутюженных брюках и спортивных куртках замерли в ожидании. Несколько человек в знак приветствия подняли бокалы.

– Полагаю, вам известно, что нашего полку прибыло. Круг местного дворянства пополнился еще одной представительницей старинного рода. И я с неподдельным удовольствием представляю вам графиню Розмерскую, Оливию Шоу!

Слова графа были встречены аплодисментами. Все взгляды обратились на меня. «Мне надо что-нибудь сказать!» – догадалась я. Но мозг – уставший и опустошенный – отказывался соображать. Пауза затягивалась, и я все же выпалила:

– Я буду рада знакомству с каждым из вас!

И с облегчением похвалила себя: «Молодец!»

– Ну, сейчас они оживятся, – пробормотал себе под нос граф.

– Наверное, начнут судачить о моей умственной отсталости.

– Вовсе нет, – хмыкнул граф. – Пойдемте! Я представлю вас кое-кому, с кем вам стоит завязать более тесное знакомство.

Остаток вечера прошел для меня в сплошном мелькании лиц, воздушных, струящихся платьев и хрустящих слаксов, рукопожатиях и поцелуях в щеки. И я испытала неподдельную радость, когда мой взгляд, наконец-то, сфокусировался на знакомом лице. Поприветствовать меня подплыла Ребекка, со своим мужем в кильватере.

– Оливия! – воскликнула она, поцеловав меня в обе щеки. – Как приятно тебя видеть! – и, прильнув к графу (пожалуй, ближе, чем следовало бы), она поцеловала в щеки и его. – Вы еще не знакомы с моим мужем, Филиппом.

Филипп тоже наклонился, запечатлел на обеих щеках поцелуи и обдал меня волной резкого, отдававшего душком кожи одеколона. Кончики его русых волос эффектно выделялись на загорелой шее. «Похоже, гольфист!»

– Рад познакомиться с вами, Оливия! Ребекка рассказала мне о вашей совместной поездке в усадьбу. Вы действительно хотите попытаться ее спасти?

– Я еще не решила. Пока…

– По-моему, это очень разорительное имущество.

– Допускаю. Но пока я только собираю информацию.

– Да и Бог с этим… Вы непременно должны у нас отужинать. В один из вечеров. На следующей неделе. Согласны?

– Конечно.

Ребекка слегка сжала мою руку:

– Я вам позвоню.

Я кивнула.

– Да-да. Рад вас видеть, – произнес граф и подтолкнул меня дальше.

Мне показалось, что он утомился.

– Джордж, – обратилась я к нему по имени, как он сам просил: – Я справлюсь сама. Может, вы присядете и отдохнете немного?

– Вы устали от общества старика? – приподнял густую, кустистую бровь граф. – Хотите найти себе мужа на моем приеме?

Я громко рассмеялась, и по огоньку в его глазах поняла, что мой смех доставил графу удовольствие.

– Сейчас мне не до мужа, спасибо.

– И, тем не менее, приготовьтесь. За вами скоро будет увиваться целый сонм ухажеров. Увидите! Так что будьте настороже! – опершись на трость, граф выдержал паузу. – Красивая молодая наследница… Удивительно, что вы еще не попали в газеты.

– Главное – не попасть на третью страницу, – отозвалась я, намекнув на одну крупную газету, ежедневно размещавшую фотографии девушек топлес.

Теперь расхохотался граф – в голос, запрокинув назад голову. И я тоже засмеялась, довольная тем, что смогла вызвать такую реакцию. Но через пару минут граф зашелся сильным кашлем, и я проводила его до кресла у портика.

– Может, принести воды?

– Нет-нет. Просто скучные деньки выходят боком, – граф погладил меня по руке. – Вы просто прелесть, Оливия Шоу. И очень похожи на свою бабушку. И не только внешне. Вы унаследовали ее ум и хорошее чувство юмора. Поместью это могло бы пригодиться. Вам известно, что ваша бабуля утроила доходы с Розмера за те годы, что им управляла?

– Правда? А мне говорили, что она его ненавидела.

– Ну, в каком-то смысле да. Но, скорее, она ненавидела не Розмер, а Англию в целом. Она не ощущала себя здесь такой же свободной, как в Индии. А Виолетта с малых лет привыкла все делать по-своему. Вот почему ее брак продлился недолго, когда она решила попробовать себя в роли супруги. Я бы женился на ней, не будь я сам уже женат к тому времени, – граф подмигнул мне, но его тут же одолел новый приступ кашля. Встревожившись, я огляделась по сторонам в поисках воды.

К нам подошла женщина лет сорока. Она держалась непринужденно, а ее мелодичный голос прозвучал как ласковое мурлыканье.

– С вами все в порядке, дядюшка Джордж?

– Отведи меня в дом, Клавдия. Но сначала познакомься с местной наследницей, графиней Розмерской. Благодаря Леди Шоу я почувствовал себя восемнадцатилетним юнцом, жизнерадостным и остроумным.

Клавдия была такой же высокой, как граф; темные волосы зачесаны назад и уложены валиком. Взгляд прямой и уверенный.

– Это так? Приятно познакомиться с вами. Я – Клавдия Барбер. И по мере сил и возможностей стараюсь приглядывать за этим бунтовщиком. Похоже, и правда, ему пора в дом.

– Похоже, – лицо графа раскраснелось от кашля, а прядка волос выбилась из прически. Как бы Джордж ни бодрился, но он уже был очень старым человеком. – Обещайте, что заглянете ко мне на ланч на следующей неделе, – сжал мою руку граф. – Мне надо многому вас научить, а времени, возможно, у меня не так уж и много.

– Назовите день, – я встала и поцеловала его в щеку. – Я с удовольствием вас навещу.

– Оставьте номер телефона миссис Тимс, – сказала Клавдия. – Приятно было познакомиться, – повторила она, помогая подняться дяде.

Что ж, свой долг я выполнила. На приеме меня уже ничего не держало, и я собралась уходить. Но на ступеньках меня остановила супружеская чета – барон Какой-то и его супруга. Мы поболтали о Сан-Франциско и путешествии в Англию, а потом к нам присоединилось еще одно трио. И битых два часа я провела в головокружительном водовороте местных лиц. Я честно силилась припомнить и запомнить о каждом хоть что-нибудь, но потерпела полное фиаско.

Какой-то мужчина лет сорока принес мне напиток.

– Джин с тоником, – сказал он. – Похоже, у вас в горле пересохло.

– Да? – с благодарностью отпила я глоток. – Спасибо, очень вкусный.

– Я и сам с трудом выдерживаю такие сборища, – протянул мне руку спаситель: – Александр Барбер, графский племянник. С моей сестрой вы уже познакомились.

Я пожала руку. У моего нового знакомого были такие же темные, густые и непослушные волосы и крепкое, мускулистое тело пловца на длинные дистанции (как у моего бойфренда в средней школе).

– Оливия Шоу.

Александр ухмыльнулся, и его лицо приняло мальчишеское выражение:

– Да, я так и полагал. Вы ведь американка, верно? Чем занимаетесь там, в Америке?

До сих пор ни один человек не поинтересовался у меня об этом. И в этот миг я осознала, насколько мы разнились ментально.

– Я – редактор журнала. Кулинарного журнала «Яйцо и курица».

– Да что вы? И сами пишете?

– Да. В основном, эссе, иногда репортажи. Сейчас вот – оказавшись здесь – задумала серию статей о британской кухне и традициях. Мы можем предложить миру гораздо больше, чем он думает.

– Я тоже так считаю, – Александр был довольно привлекательным мужчиной, с резко очерченными чертами лица и сильно загорелой кожей. – Надо же какое совпадение! Я ведь также сочиняю и редактирую. Я – пишущий редактор журнала «Путешествия и приключения». Осенью выходит моя книга о лучших туристических маршрутах в мире.

– Ну и ну! Это же здорово! – джин уже проник в мою кровь, напряжение спало, и я сделала еще пару глотков. – А какой маршрут у вас самый любимый?

– Это зависит от многх факторов. Если речь о доступном и не слишком долгом путешествии, то ничто не сравнится с поездкой по Англии, от побережья до побережья. А любителям активного отдыха я бы посоветовал Лангтанг в Гималаях. Не слишком экстремально, не так много туристов и множество культурных памятников.

– Ах, я, пожалуй, предпочла бы первый маршрут.

К нам присоединились еще три гостьи. Они мне представились, но было видно, что их больше интересовал Александр, нежели моя персона. Махнув на прощание рукой, я поспешила уйти. Дворецкий послал за водителем Робертом, и, пока я поджидала его на переднем крыльце, разглядывая ухоженное поместье, в моей голове завертелись вопросы: смогу ли я жить в Англии? Получится ли у меня найти себе место в этом новом мире? И главное – хотелось ли мне этого? А если оставаться, то как быть с визой? Это мне тоже следовало выяснить.

Все это смущало и обескураживало меня.

Но чего я совсем не ожидала – так это того, что во мне вдруг взыграет чувство долга, ответственности за Розмер. Однако граф умудрился посеять во мне нечто такое, что побудило меня взглянуть на саму себя по-новому. И мне следовало определиться: где мое истинное место – в поместье, родовом гнезде, или же в Сан-Франциско, в кипучем творческом мире?

Пока я этого еще не понимала.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Когда я вернулась в гостиницу, паб уже гудел, что меня порядком удивило – ведь воскресный вечер только зачинался. Было всего четыре часа. Большое объявление у двери рекламировало «воскресное жаркое со всеми традиционными приправами». На обесцвеченном фото были запечатлены тарелка с ростбифом, жареный картофель, морковь и йоркширский пудинг. Вид у них был совершенно не аппетитным, а громкий гул голосов вызвал только раздражение.

Даже в номере я продолжала их слышать. И это было не пение караоке, а волны мужских выкриков, смеха и визгливых женских комментариев. Наверное, по телевизору транслировались какие-то спортивные соревнования.

Неугомонная, я переоделась в джинсы и легкую футболку с длинными рукавами. От долгого стояния нога разболелась; и я поспешила сесть вместе с грелкой, купленной в аптеке. Немного выдохнув, проверила электронную почту.

Первое письмо было от Гранта. В строке «Тема» я прочитала: «Ты скрываешься от меня?»

Черт! Я забыла послать ему свой новый номер. А, уж если начистоту, то я действительно – подсознательно – скрывалась от него. Но это было нечестно с моей стороны. Я открыла письмо.

«Я пытался связаться с тобой несколько дней. Все ли у тебя в порядке? Нэнси ничего мне не рассказывает о продаже дома. Я хотел получить хоть какую-то информацию о картинах твоей матери в галерее, но они тоже отказались мне что-либо говорить. Я в недоумении и растерянности, Оливия. Что с тобой происходит? Что бы это ни было, мы не должны иметь друг от друга тайны. Лучше все обсудить. Я люблю тебя, и я на все готов ради тебя».

Чувство вины резануло мне по сердцу острым ножом. Что бы ни случилось, Грант заслуживал быть в курсе. Но, если начистоту, то я не ощутила ничего, читая его трогательное послание. Его образ уже поблек в моей памяти, стал мутно-серым, невыразительным. А сам Грант уже не вызывал у меня никаких эмоций. Любовник, о котором я еще недавно пеклась…

Все прошло?

Но что мне было написать ему в ответ? Я не раз имела возможность убедиться: чем больше выжидаешь, чем больше тянешь, тем труднее потом объясняться. Я заварила чашку чая, включила камин, подсчитала разницу во времени и набрала его номер.

Грант ответил сразу:

– Оливия! Я уже извелся от беспокойства! У тебя все нормально?

– Да. Да, извини меня, Грант. Я тут завертелась как белка в колесе. Столько вопросов необходимо уладить. И я купила себе новый телефон. Только забыла сообщить тебе номер.

– Забыла?

– Знаю-знаю… Мне очень жаль…

– А старый мобильник… Ты его что – потеряла? Зачем тебе понадобился новый телефон?

– У меня здесь очень много дел. Придется задержаться. И купить новый мобильник было дешевле, чем пользоваться старым.

– Что ты такое говоришь? Ты не можешь там оставаться! Мы должны продать дом твоей матери. Билл и Хоакин ждут нашего ответа – будем ли мы покупать эту квартиру или нет. Им ведь надо знать, выставлять ли ее на продажу. Я тут, как могу, от них отбиваюсь, а ты – вне доступа! Что, черт возьми, происходит? Почему я не могу получить информацию ни от Нэнси, ни в галерее? – возмущенный Грант замолк, чтобы перевести дыхание, а я представила, как он хлопнул себя по колену огромной ручищей, заляпанной пятнами краски. – Ты не можешь так долго торчать в этой Англии!

– Оказывается, могу. Я здесь, в Англии, – командирский тон Гранта становился чересчур напористым, что я осознала лишь в последние несколько недель. Смысла продолжать игру в кошки-мышки больше не было. – Грант, я не знаю, как тебе это сказать по-другому. Так что скажу прямо: ты не можешь получить информацию, потому что я сказала им обсуждать все вопросы только со мной, – я сделала глубокий вдох: – Я больше не хочу быть с тобою.

Мои слова встретила мертвая тишина. А потом я услышала:

– Ох, солнышко! Ты просто все еще скорбишь по маме. Из-за переживаний тебе все видится в ложном свете. Не нужно доводить ситуацию до абсурда. Мы с тобой – одна, единая команда.

– Да неужели, Грант? Что-то мы не были командой, когда я девять дней пролежала в больнице, а ты заскакивал ко мне на часок. И то не каждый день! Разве мы были с тобою командой, когда мне пришлось переехать в старый мамин дом, потому что вашему величеству было недосуг ухаживать за мной после больницы в нашей квартире?

– Ты не справедлива, Оливия! Я же заканчивал картину к выставке, когда все случилось. И ты это знаешь! Я старался как лучше!

– Нет. «Как лучше» было бы, если бы ты находился рядом со мной, – выплеснула я, наконец, затаенную обиду. – Я же чуть не умерла, Грант!

– Я понимаю. Я тебя подвел. Но я был страшно напуган. Я потерялся!

– А каково было мне, как ты думаешь?

– Прости! Я люблю тебя, Оливия. Ты это знаешь, – Грант на пару секунд замолчал, но у меня не нашлось слов, чтобы заполнить возникшую паузу. – Послушай, Оливия! Возможно, дело не в утрате и не в тоске. Но разве ты забыла, что говорили врачи? В таком состоянии не стоит принимать важных решений. Пускай хотя бы год пройдет после смерти родного человека. Возвращайся домой, и мы спокойно все обсудим.

На какой-то леденящий, пугающий миг мне подумалось: а, может Грант прав? Может, у меня такая реакция на все происшедшее?

Но я снова вспомнила одиночество, снедавшее меня в больнице, ощущение брошенности в мамином доме и помотала головой:

– Близость между нами исчезла еще до аварии. Я просто не желала отказываться от жизни, к которой привыкла. Я не хотела этого признавать, но… все кончено.

– Подожди, Оливия? А как же квартира? И все твои вещи?

– Мне все равно. Мне нужны лишь мамины картины и рисунки. А больше в ней нет ничего, без чего я не могла бы обойтись.

– Ты говоришь серьезно?

– Да. Мне жаль…

– Но это сумасшествие, Оливия! Мы были вместе восемь лет! Восемь!

– Я помню. Но лучше разбежаться сейчас, чем после свадьбы.

– Но мы приложили столько усилий, чтобы до нее дошло. И вот теперь, когда появилась надежда на лучшую жизнь… Дом твоей матери… Квартира… Ты же любишь эту жизнь! И ты обязательно пожалеешь, что отказалась от нее, когда переживешь всю эту драму.

– Драму? Моя мама умерла, Грант.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Обстоятельство заставляют тебя сомневаться во всем. Но ты любишь меня, любишь нашу жизнь. И ты это знаешь!

– Любила. Теперь уже нет, – произнесла я редакторским тоном, прямо и четко. – Я расстаюсь с тобой, Грант. И это не обсуждается. Давай вести себя, как взрослые.

– А-а, вот как ты заговорила? Поняла, что скоро получишь денежки за материн дом, и решила от меня отделаться? После всего, что я…

– Я не собираюсь все это выслушивать, – перебила я Гранта. – Мне нужны мамины картины. Ты можешь позвонить в галерею.

– Я оставлю эти картины себе. Они послужат мне компенсацией, раз ты решила не делиться со мной прибылью от продажи дома.

– Грант, пожалуйста! Мы можем обойтись без лишних дрязг? Ни дом, ни картины тебе не принадлежат.

– Ну… Подай тогда на меня в суд.

– В суд? Быстро же ты пошел на эскалацию…

– Это ты слишком быстро пошла на разрыв. Мы прожили вместе шесть лет. И все, что мы за это время заимели, будет считаться совместно нажитым имуществом.

– Это же абсурд, Грант…

– Я больше не желаю разговаривать, – произнес он и отключился.

Потрясенная, я долго пялилась на телефон, потом принялась исступленно нажимать на кнопку повторного вызова. И лишь через минуту, осознав бесперспективность этого занятия, прекратила.

Мое дыхание стало прерывистым, и я встала, чтобы унять разбушевавшийся гнев. Какой урод! Я, конечно, получила бы обратно картины. Никто бы не присвоил ему столь личное имущество. Но меня не на шутку разъярило то, что Гранту вздумалось на него притязать. Мне нужно было позвонить маминому агенту и выяснить законность его гнусных поползновений. «А что, если он попытается продать картины?» – пронеслось у меня в голове. Ярость сменилась легкой паникой.

Но вместе с тем я испытала глубокое облегчение, осознав, что поступала правильно, не рассказывая Гранту об остальном: усадьбе, поместье, своем новом титуле.

И еще я ощутила облегчение от того, что, наконец, освободилась от него. До этого разговора я все-таки не понимала, как злило меня его дезертирство, насколько преданной я себя чувствовала, лежа на больничной койке. Снова ощутив это глубокое, болезненное одиночество, я потерла колено. Что меня удерживало от разрыва с Грантом так долго?

Переполненная эмоциями, негодуя и радуясь одновременно, я натянула свитер, надела на голову кепку и вышла на улицу. Солнце еще висело над холмами достаточно высоко, и в моем распоряжении оставалась пара часов для прогулки при дневном свете. После долгой и темной зимы поворот к лету уже казался очевидным и необратимым. Я двинулась вниз по главной улице.

Пешеходный поток меня удивил. Когда я только начала летать в Англию – в основном, по работе – найти хоть какие-то открытые заведения в воскресенья и после пяти вечера в будние дни было невозможно. А здесь магазины работали немногие, а вот кафе и рестораны – практически все. Я притормаживала около каждого, чтобы прочитать меню и заглянуть внутрь. Поначалу я хотела лишь прогуляться. «Может быть, поужинать заодно?» – заколебалась я. Но «Кориандр» оказался закрытым; столы белели свежими скатертями, уже приготовленные к новой смене. А табличка в окне оповестила меня, что ресторан не работает по воскресеньям и понедельникам.

Пройдя дальше, я обогнула церковь и поискала глазами тропку, что, по словам Самира, должна была привести меня к Розмеру. Довольно быстро я увидела ее. Тропинка вилась по полю, мимо маленького пруда, а потом вдоль шеренги высоких кустов, которые я приняла за рододендроны. Я направила по ней свои шаги. Пересекла ручей по крошечному старинному мостику и остановилась полюбоваться на густые заросли. Ответвлявшаяся от тропинки узкая стежка привела меня к верхней части деревни. Замерев, я оглянулась в недоумении: как же я проскочила нужный поворот? Но оказалось иное: я просто-напросто пошла в другом направлении. Розмер виднелся вдали – безмолвный, величественный, прекрасный. Все бреши, трещины и изъяны с такого расстояния были невидны.

На мгновение я представила себе, как могла выглядеть усадьба, когда в чистые окна струился солнечный свет, коридоры и лестницы оглашал топот бегущих вниз или вверх ног, а в комнатах звенели голоса людей.

Я все же поднялась на вершину холма и оказалась на уже поросшей травкой поляне, с которой открывался вид на лес и небольшое озеро. Не оно ли дало название поместью? «mere» ведь значило на староанглийском «озеро, болото, топь». А еще моим глазам предстала вся деревня – в своей причудливой хаотичности, с дорогами, стекавшимися к центральной площади со всех сторон. Когда-то они, наверное, были грунтовыми просеками, проторенными телегами сельчан и копытами животных.

При мысли об этом ощущение истории и бесконечного времени снова захлестнуло меня. Сейчас я стояла на этом холме. А сколько людей стояло тут до меня? И сколько еще будет останавливаться здесь после меня?

У меня даже дух захватило! Я почувствовала себя такой маленькой, пылинкой в человеческой истории. И в то же время я испытала странное умиротворение. Моя жизнь имела значение, хоть и была короткой вспышкой в вечности.

Немного вспотевшая, но заметно взбодренная свежим воздухом и прогулкой, ставшей отличной тренировкой для ног, я спустилась с холма вниз и пошагала по узкой улочке. В глаза бросилась беспорядочная застройка. Старые, уже ветшавшие сельские домики с соломенными крышами соседствовали с трехэтажным особняком в викторианском стиле, а рядом с ним стояли современная, «практичная» коробка из пятидесятых годов и пара типовых коттеджей. Но независимо от стиля построек, все палисадники пестрели буйством весенних красок – яркими тюльпанами любых сортов и видов, пастельными россыпями гиацинтов, живописными кизилами и свидинами. Какая-то женщина, наклонившись и выдергивая сорняки, напевала песенку, не обращая внимания на то, что ее голос из-за сбитого дыхания, то и дело прерывался.

«А что могло бы цвести в садах Розмера? – задумалась я, абсолютно не сведущая в садоводстве. – А ну, как мне не понравится копаться в земле и сражаться с сорняками?» Мама была одержима цветами, но из этого не вытекало, что ее страсть передалась мне.

Из-за угла коттеджа вышел мужчина с тачкой, полной рассады. Я не сразу выделила его из общей картины. А лишь когда он вскинул на меня глаза, и его лицо осветилось неподдельной радостью:

– Оливия! Вы пришли повидаться со мной?

Это был Самир – в заляпанных грязью джинсах, в садовых перчатках на своих большущих руках и с волосами, пуще обычного выбившимися из-под контроля.

– Нет… То есть, я могла бы… Но я просто гуляла, – замолкла я, любуясь палисадником, расцвеченным тюльпанами, нарциссами и гиацинтами, которые росли и в других садах, но почему-то именно здесь были самыми пышными и эффектными. А еще – какими-то стелющимися растениями с нежными зелеными листочками и яркими трубчатыми цветками. – Это ваш цветник?

– Да, – уперев руки в бедра, Самир покосился назад через плечо. – Должен признаться, что не я это сажал, но я поклялся ухаживать за ним в соответствии с условиями аренды. Красиво, правда?

Я кивнула:

– Повезло вам.

– Хотите чаю? Или кофе? – склонил голову к двери Самир. На его подбородке вокруг бороды небритой щетиной наметились баки, а грациозный изгиб шеи вызвал у меня в груди странный трепет. Мне захотелось посмотреть, как он жил. Посидеть рядом с ним.

– Да, – ответила я и позволила себе зайти в калитку. Слегка взволнованная, я указала на цветы у забора: – Как они называются?

– Примулы.

– Очень веселые.

– Они такие, – усмехнулся Самир. – А тюльпаны довольно кичливые. Мнят себя лучше остальных цветов.

– Но они действительно очень нарядные. Я словно свернула с дороги на аллею Тюльпанов.

– Садоводство в этих краях – соревновательный спорт.

– Да, я уже это поняла. Джокаста предупредила, что мне придется освоить технику выращивания плодовых и цветочных культур.

– Значит, вы ей позвонили?

– Да. Мы встретились во вторник, и она заверила меня, что хочет снять программу об усадьбе.

– Это же здорово! – Самир тряхнул головой, чтобы смахнуть с лица кудри, потом стянул с рук перчатки и бросил их в тачку. – Заходите!

Он придержал дверь, и я проскользнула мимо парня в дом, призывая себя не терять головы. Внутри солнечный свет, проникавший в широкое панорамное окно, заливал комнату, показавшуюся мне одновременно очень «мужской» и очень уютной. Под окном стоял диван, обтянутый тканью, похожей на твид; с подлокотников свисало яркое, цветастое покрывало. Все полки были заставлены книгами. Стопки томов грудились также на стульях и вдоль стены. Огромный сиамский кот, нежившийся в лужице солнца, приподнял голову при нашем появлении и приветственно мяукнул.

– Какой милый! – растрогалась я и, протянув руку, погладила его по кремовой спинке с рыжевато-коричневыми полосками.

Самир, наклонившись, почесал коту брюшко.

– Это Билли. Он как тряпичная кукла. Мое единственное ценное приобретение от брака.

– Брака? – в ушах немного зашумело. – Вы выглядите слишком молодым для человека, уже успевшего жениться и развестись.

– Брак оказался несчастливым, – пожал плечами Самир. – Но я, на самом деле, не такой молодой, – его длинные пальцы подтолкнули подбородок кота вверх. – И мне сказали, что я стар душой.

– Вы? – я все ласкала кота, ощущая под ладонью тихое, довольное урчанье. – А я иногда чувствую себя белой вороной.

Самир покачал головой:

– Нет, вы – птица редкая. Ясноглазая и прозорливая.

– Ха! Спасибо…

Воздух между нами снова заискрил; по коже словно пробежал электрический заряд. Мне захотелось посмотреть на его губы.

Но вместо этого я отвела взгляд на книги.

– Вы, похоже, большой чтец, – «Что я несу?» – Извините, глупость ляпнула. Язык мой – враг мой: прежде ума говорит.

Самир тихо рассмеялся:

– Все нормально. Проходите на кухню. Будем пить чай. Он поможет.

«Чем? – озадачилась я. – Вернет мне достоинство? Или благоразумие?»

Кухонька была крошеной, но распахнутая дверь выходила в задний сад, и Самир жестом указал на него:

– Полюбуйтесь пока, а я поставлю чайник.

– Хорошо, – я поспешила выйти в сад, чтобы снова не выставить себя идиоткой. И, выйдя на воздух, поспешила сделать глубокий вдох. Нос уловил ароматную прохладу, повеявшую от едва зеленоватых теней. Задний сад оказался таким же красивым, как и палисадник. Гармония присутствовала во всем – и в композициях растений, и в их подборе по высоте. В дальнем углу стояла небольшая теплица, а за забором холм круто уходил вниз, открывая вид на поля с одной стороны и причудливую мозаику из крыш, крытых одинаковой красно-коричневой черепицей, с другой.

Как только я уселась за маленький стол, кот медленно подкрался ко мне и мяукнул. Я похлопала по коленке:

– Залезай, я не против.

Тушка весом в пятнадцать фунтов тут же запрыгнула и распласталась у меня на коленях.

– Спасибо тебе, – тихо поблагодарила я кота, поглаживая мягкую пушистую шерстку на брюшке. – Мне сегодня так необходима чья-то бескорыстная любовь, – Билли щелкнул по моей руке хвостом. – Все-то у меня пошло кувырком, а поговорить не с кем. Ни мамы, ни собаки у меня больше нет. И я чувствую себя немного растерянной. Не знаю, как дальше жить…

Кот замурлыкал, повернул голову и посмотрел на меня – прищурив голубые глаза (мне кто-то говорил, что это признак доверия).

– Ты такой душка, правда?

Билли моргнул, и я подмигнула ему в ответ – похоже, коту тоже хотелось любви. И мне стало легче. На дереве поблизости защебетала какая-то птаха, вдали зашумела косилка. Над рядком неизвестных мне белых цветочков закружилась пчела, и я, еще раз погладив кота, позволила себе испустить долго сдерживаемый вздох.

– Он всегда так действует на людей, – сказал Самир, поставив на столик поднос с заварочным чайником, чашками и блюдечком с печеньем. – К сожалению, мне больше нечем вас угостить. Ко мне не часто захаживают гости.

– Мне очень нравится английское печенье.

Лицо Самира осветила улыбка; он налил чай в чашки:

– А что, в Америке печенья разве нет?

– Такого нет.

– Что значит «такого»? – хмыкнул парень.

– В рецептуре английских бисквитов идеально соблюдены пропорции. Умеренность и сдержанность во всем.

– Это присуще всем англичанам, – еще шире улыбнулся Самир. – Сахар? Молоко?

– И то, и другое, пожалуйста.

Самир добавил в мой чай сахар и молоко, размешал и поставил чашку у моей правой руки. А потом передал мне на бумажной салфетке пару печений:

– Не будем беспокоить Билли, да?

– Конечно, не будем, – снова заскользила я рукой по нежной шерстке, находя в этом движении успокоение. Мне опять задышалось легко. Моя жизнь была чересчур ненормальной последние месяцы. – Сколько ему лет?

– Сказать по правде, не знаю. Он однажды заявился в задний сад – как к себе домой. Да так и остался.

– А кто-то, быть может, по нему скучает!

– Я пытался разыскать хозяина, объездил всех местных ветеринаров и кошачьи приюты. Но так никого и не нашел.

– Значит, этот кот был сужен вам, – подняла я глаза на Самира.

Парень кивнул – с легкой грустинкой. И я подумала: «Он появился мне помочь перенести разрыв». Самир потрепал Билли за ухом, и кот тихо, довольно мяукнул.

– А у вас есть домашние питомцы?

– Была. Собака… Она умерла несколько месяцев назад.

Самир не отвернулся, как частенько поступают люди, когда ты признаешься им в своих невзгодах и горестях. А продолжая глядеть мне прямо в глаза, сказал:

– Значит, вы всего за несколько месяцев сломали ногу, потеряли собаку, похоронили мать и унаследовали титул, о котором даже не подозревали?

Мои брови взметнулись вверх:

– В вашем изложении звучит ужасно. Как будто я пережила то, что человеку не по силам вынести.

– Но так оно и есть.

– С ногой и собакой все случилось в одну ночь, – я отпила еще глоток чая; мне показалось, что он придал мне крепости духа. – Стрела была старой, под шестнадцать лет. Но все произошло неожиданно – она просто начала задыхаться. Я повезла ее в ветеринарную лечебницу, но спасти Стрелу не удалось, – я прокашлялась. – В ту ночь шел сильный дождь, а я была не в себе, когда поехала домой. И разбила машину, – в ушах снова зазвенело бившееся стекло, перед глазами замелькали проблесковые огни мигалок и встревоженное лицо врача, осматривавшей меня. – Все случилось в один миг, но я сломала правую голень, повредила легкое и провела в больнице девять дней.

– Оливия! – наклонившись вперед, Самир сжал рукой мое предплечье – почти что повторив жест сестры, которым та меня уже однажды успокаивала. – Может, вам добавить в чай бренди?

Я рассмеялась:

– Билли и бисквиты утешают лучше…

Я отвернулась от доброты его взгляда, ощутив и смущение из-за того, что раскрылась Самиру, и странное успокоение. Как будто поделившись с ним, я облегчила – пусть и ненамного – то тяжкое и тягостное бремя ужаса, что надо мной довлело.

Когда молчание затянулось, я виновато посмотрела на парня:

– Простите… Наверное, я чересчур вас нагрузила…

Самир расслабил руку, но уже через секунду его пальцы обхватили мое запястье:

– Вовсе нет. Я просто искал верные слова. Чтобы они не показались вам дежурными. Мне, правда, очень жаль, что вам все это пришлось пережить.

Река эмоций, клокотавшая в моей груди, уже готова была выплеснуться наружу слезами, и я поспешила кивнуть:

– Спасибо.

Словно прочувствовав мое состояние, Самир выпрямился:

– Хотите посмотреть мои книги?

– Да.

– Я всегда любил читать, а, вернувшись в деревню, я целый год ничего не делал. Только читал. За что бы я тогда ни брался, мне ничего не удавалось. И с людьми я общаться не мог. В итоге я арендовал у маминого приятеля этот коттедж, мы с Билли изолировались от мира. И я погрузился в чтение.

– Этим закончился ваш брак?

Самир кивнул, скривив лицо в кислой мине:

– Она – архитектор в Лондоне. И хотела, чтобы я стал тем, кем быть не мог, – вздохнул парень.

Мне захотелось засыпать его вопросами, но я вовремя осознала: в такой тихий вечер это было бы неуместно. И в ожидании принялась грызть печенье. Смахнув с лица кудри, Самир задержал руки на голове. Словно окунулся мысленно в недавнее прошлое.

– Наш брак продлился недолго. Всего два года.

– Ох, простите, – приложила я руку к сердцу.

– Мне не следовало жениться. Я понимал, что у нас ничего не получится. Но… – вздохнув опять, парень выгнул уголок рта: – Она стояла на своем, а я не пожелал сдаваться. Семейная жизнь обернулась скоротечной драмой, – покачал головою Самир.

Мне вспомнилась песня Тейлор Свифт, и я пропела строчку:

– Я клянусь привнести в нашу жизнь много драмы…

– Да-да, – рассмеялся Самир.

– Пави мне сказала, что вы оба учились в Лондоне. Вы бросили учебу, чтобы стать кровельщиком?

– Нет. В университете я изучал литературу. Получил диплом преподавателя, – Самир подобрал с блюдца отломившийся кусочек печенья. – А потом заделался писателем.

– Правда? А что вы писали?

– Романы. Но вы их не читали, я уверен. Они остались незамеченными в литературных кругах.

– Подождите. Вы написали романы? И не один?

Я заметила, как напряглись его плечи.

– Нет, не один. Целых три. Но все, кроме первого, потерпели полный провал. А я усвоил урок.

С минуту я переваривала услышанное – как сладкий, долгоиграющий леденец. Признание Самира объяснило мне многое в его характере и поведении – его внимание к деталям и мелочам, хорошую память, энциклопедические познания об усадьбе, деревне, данной местности и стране. Его интеллект и сообразительность.

– Хм-м, – глотнув чаю, выдохнула я; кот спрыгнул вниз, и я уселась поудобнее. – Не могу в это поверить!

– Во что?

– В то, что вы усвоили урок, а под ним вы, вероятно, подразумевали полный отказ от писательства. Неужели вы сдались? Почему? Книги терпят неудачу по множеству причин, не зависящих от автора. И вы тоже это знаете, – я выдержала паузу. – Вы писали не те книги?

Самир вздернул вверх густую бровь – совсем как отец:

– Не знаю… Когда я оглядываюсь назад, мне все кажется каким-то временным помешательством – эти вечеринки и литературные кружки, студенты и сочинительство. Именно тогда я познакомился с Тапаси, на вечере, посвященном выходу в свет первой книги, – Самир потряс головой и повторил: – Помешательство.

– Поверьте: мне знакомо это чувство, – горько усмехнулась я и, подавшись вперед, водрузила на стол локти: – Я сегодня порвала со своим бойфрендом.

– Сегодня… – эхом отозвался Самир, потупив глаза.

– Да. Вот почему я отправилась на прогулку. Мы были вместе восемь лет. Восемь…

– Вы в порядке?

– Это давно пора было сделать, – покачала я головой. – Когда мне потребовалось отвезти Стрелу к ветеринару, потому что она начала задыхаться, Грант не счел нужным поехать со мной. Ему, видите ли, не до того было! Он писал свою чертову картину… – осекшись, я покосилась на Самира: – Ой, простите.

– Я уже это слышал, – слабо улыбнулся он.

Мой гнев – раскаленный и текучий, как магма, месяцами клокотавший где-то в глубине моего тела, – прорвался фонтаном наружу:

– Когда я лежала в отделении интенсивной терапии, он заглядывал ко мне раз в день, и то на пять минут. И даже не подумал подготовить квартиру к моей выписке. Ему было без разницы, как я справляюсь – в гипсе и на костылях. И мне пришлось переехать к маме. Как оказалось – к лучшему. Потому что я была при ней до последнего ее вздоха. И все же я не понимаю, почему… – я посмотрела на Самира: не надоели ли ему мои излияния? Но он все так же внимательно слушал. – Почему я не рассталась с ним тогда? Как могла не замечать его подлой натуры? Он урод. Большой жирный урод…

– Но вы все-таки расстались с ним, – Самир поднял ладонь. Мы ударили по рукам.

И я, подняв чашку, озвучила тост:

– За окончание плохих отношений!

– Да будет так! – залпом допив чай, Самир взял чайник и наполнил обе наши чашки. – Вам понравился прием у графа?

– Как вам сказать? В принципе, да. Точнее, не сам прием и все те люди… Честно говоря, я даже не знала, что им говорить. А вот граф – замечательный человек! Такой почтенный, умудренный жизненным опытом старец. И он знал мою маму и бабушку.

– Я рад. А то мне показалось, что вы очень нервничали из-за него.

– А мне показалось, что вы отреагировали на него враждебно, – эти слова вырвались у меня прежде, чем я прикусила язык.

Самир кинул на меня оценивающий взгляд. Отпил глоток чая, а затем откинулся назад:

– Допустим… В этой стране очень развит классизм. И никто ни на миг не забывает об этом, – парень сцепил пальцы, и в этом жесте я разглядела преподавателя, которым он когда-то являлся. – Классовость присутствует везде и во всем, во всех суждениях и оценках.

– Верно. Но судить о других по классовой принадлежности мне представляется странным. То есть, я хочу сказать, что я – американка. Мы не делим людей по классам и сословиям.

– Вы сами-то в это верите?

Пораженная, я подняла взгляд на Самира. Но он отвел в сторону свои влажные черные глаза.

– У нас все иначе, нежели здесь.

– Возможно. Но вы не можете отрицать, что у вас это тоже есть.

– Пожалуй… – я подумала о тех приемах и ужинах, на которых бывала, о самой привилегии проживать в Сан-Франциско, о районе, в котором мамин дом стоил миллион долларов, тогда как окрестности Трит-авеню кишели бездомными. А еще я вспомнила рассказы о людях, добиравшихся до своей работы на поезде по два часа из таких городков, как Стоктон, и о людях, вынужденных выселиться из-за ставших неподъемными для них налогов из домов, в которых они прожили несколько десятков лет. – Да, наверное, есть, – почувствовала я себя немного пристыженной: в Америке тоже существовало сословное неравенство. – И все же у нас по-другому. Как вы не понимаете? Америка по своей сути – меритократия. У нас ценят за способности, а не социальное происхождение. И любой человек может сделать карьеру и добиться руководящей должности, получив хорошее образование и проявив себя.

– И вы можете? В самом деле? Учеба в университете жутко дорогая, разве не так? Не каждый может позволить себе «хорошее образование».

– Это правда, – кивнула я. – Но мы действительно не судим о людях по их акценту.

Правый уголок рта Самира выгнулся вверх:

– Действительно?

И я снова поняла, что была неправа. Диалект и принадлежность к тому или иному региону влияли на восприятие людей. – Гм-м… Вы опять правы.

Самир улыбнулся:

– Классовое расслоение существует и в Америке. Просто в более изощренной форме.

– Но у нас нет аристократии. Точнее, титулованной знати.

– Точно.

– Насколько я могу судить, британцы индийского происхождения стремятся двигаться вверх по социальной лестнице, и многие в этом преуспевают.

– Да, это так, – пожал плечами Самир. – Но правда также и в том, что в Британии нет индийских поместий, насчитывающих несколько столетий. Таких, как ваше.

Я пристально вгляделась в его лицо. Мне действительно послышалась в его словах горечь, или это была лишь сухая констатация факта?

– Я не знаю, что сказать на это…

– А вы подумайте.

– Хорошо. Но мне сказали, что вы сейчас можете покупать себе титулы. И мне думается, многие люди из тех, что были на приеме у графа, этого желают. Купить Розмер, чтобы стать обладателем титула.

– Не сомневаюсь. А еще они хотят сколотить состояние на создании жилых микрорайонов, – Самир указал рукой на типовые, однообразные красные крыши. – Как неприятно будет видеть вашу землю, застроенную такими стандартными жилищными комплексами.

Стоило мне вообразить, что на месте волнистых полей вырастут дома, и сердце защемило.

– В Розмере устраивались празднества и пикники. Вы знали об этом?

– Отец вроде что-то об этом рассказывал, – у Самира зажужжал мобильник, слегка сдвинувшись на столе, и он покосился на его экран: – Извините, я забыл. Мне надо привести себя в порядок. У меня кое-какие планы на вечер.

Я, почти как ошпаренная, вскочила на ноги:

– Конечно-конечно. Извините, что вас задержала.

Самир схватил меня за руку:

– Я же сам вас приглашал, помните?

Он опустил руку, но остался стоять в рассеянных лучах солнца, падавших под косым углом из-за дерева. Солнечные блики заплясали на его макушке и лбу, высветили яремную ямку. На миг он показался мне каким-то неземным существом, явившимся по чьему-то заклинанию.

– Мне хорошо в вашем обществе, Оливия. В последнее время такое в моей жизни случается нечасто.

– Мне тоже, – сглотнула я. – Спасибо, что позволили мне выговориться, и нашли силы выслушать мои откровения.

– Всегда готов…

Самир повел меня через дом, мимо книг, и я остановилась:

– Какую бы из ваших книг вы посоветовали бы мне почитать?

– Никакую, – ответил парень с легкой усмешкой.

Я повернулась к нему лицом:

– Вы же понимаете: я вернусь в номер и найду ваши романы в интернете.

– А по-моему, вам этого делать не стоит, – скрестил на груди руки парень.

Защитная поза?

– Но почему?

Самир вздохнул:

– Все мои романы – плоды того большого периода в жизни, когда я тратил время впустую. К настоящему они никакого отношения не имеют.

– Даже первый?

Пожав плечами, Самир заглянул поверх моей головы в какое-то неизвестное мне место в своем прошлом.

Наклонив голову, я сказала:

– Ладно. Оставим разговор на эту тему. Но лишь пока. Не навсегда.

– Спасибо вам, Оливия, – улыбнулся Самир.

– Пожалуйста.

На крыльце Самир попросил:

– Напишите мне смс-ку после того, как поговорите с «Примадонной реставрации». На следующей неделе обещают ясную погоду, так что мы будем работать допоздна. Но мне было бы интересно узнать ее мнение.

– Обязательно, – пообещала я и выскользнула за калитку, ощущая на спине его взгляд. Самир провожал меня им, пока я не спустилась по холму. А, может, я просто себя тешила надеждой, что он за мной наблюдал?

«Планы на вечер», наверняка, подразумевали свидание с женщиной. А в жизни такого мужчины, как Самир, должны были быть сотни женщин. Я представила, как он сидел один в своей полной книг комнате с котом под боком и читал, читал, читал… чтобы вылечить разбитое сердце. И это причинило мне боль.

«Так! Хватит!»

Я решительно переключила внимание на желудок. А он уже настойчиво напоминал мне: пора ужинать! Весь день я обходилась лишь перекусами. Пришло время подкрепиться основательно. Я подумала о воскресном жарком в пабе. Почему бы нет? Я могла бы даже написать о нем потом. Что могло быть более «английским», чем это жаркое?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Потребовалось напрячься, чтобы выкроить вечер, когда бы муж Ребекки был дома, но мы, наконец, выбрали дату ужина. И Ребекка заехала за мной на «Рейндж-Ровере», благоухавшем каким-то невероятно приятным, пряным одеколоном.

– Мы решили вызволить тебя отсюда, – заявила она, когда я села в машину. – В выходные тут, наверное, стоит адский шум. Неужто у них и караоке есть?

– Конечно, есть, – рассмеялась я. – А вечерами они смотрят футбол или что-то в этом роде.

– Может быть, крикет.

Бернард, сидевший на заднем сиденье, тихо тявкнул в приветствии. Я обернулась и поздоровалась с ним. «А не завести ли мне сенбернара?» – прикинула я. Нет! Слишком большой!

– Мне, правда, не хватает собаки…

– Собаки – хорошая компания, – согласилась Ребекка.

– Моя собака умерла полгода назад. Это была собака-спасатель. Помесь овчарки и хаски.

– С нее шерсти, наверное, было много.

Я хмыкнула:

– Я могла бы начесать весной на шерстяные одеяла для всего человечества.

– Человечество делится на людей, которые любят животных, и тех, кто их не любит, – философски изрекла Ребекка. – Просто не представляю, каково людям, не имеющих домашних питомцев, в тяжелые, грустные дни…

– Понимаю, – после таких слов Ребекка мне понравилась больше. – Как, получилась крыша?

– Замечательно! Мы хотим, чтобы ребята нам покрыли еще и конюшню, – Ребекка плавно свернула на подъездную дорогу, и мне вспомнился Самир, стоявший на ее крыше в день нашей первой встречи.

Филипп ждал нас дома – в кухонном фартуке.

– Здравствуйте, Оливия! – сердечно поприветствовал меня он. У Филиппа было очень доброе лицо, чего я почему-то не заметила на приеме в графском саду. – Мы так рады видеть вас сегодня вечером у нас в гостях! Я готовлю шаурму с курицей.

– Пахнет божественно, – воскликнула я, не покривив душой.

– Филипп отлично готовит, – взяв у меня пальто, похвалила мужа Ребекка. – Этим качеством – наряду, конечно, с остальными достоинствами – он меня и покорил.

– Вы тоже чудесно готовите, – сказала я. – Я даже написала статью о рагу с олениной после того, как отведала ваше.

– Правда? Фантастика! Я так польщена!

На этот раз я попробовала шаурму с отварным рисом и «Израильский» салат, запивая все прекрасным белым бургундским с богатым букетом и изысканным вкусом. Меня все еще немного пугали французские этикетки, столь непривычные в Калифорнии. Но Франция всегда славилась своими винами, а Калифорния их только импортировала. Наполняя наши с Филиппом бокалы во второй раз, Ребекка поинтересовалась:

– Так вы придумали план для поместья?

– План?

– Да. Что вы будете с ним делать – продавать или восстанавливать? – уточнила она, отпив глоток воды.

– Я до сих пор в раздумье. Пока не склонилась ни к тому, ни к другому варианту. Я собираю и изучаю информацию, консультируюсь с разными специалистами. Но многие вопросы остаются пока без ответа.

Филипп кивнул:

– Вам предстоит принять ответственное решение. Но было бы хуже, будь вы по-настоящему привязаны к этому дому. Если бы вы выросли в нем, например.

– Если бы я здесь выросла, усадьба не оказалась бы в таком плачевном состоянии.

– Полагаю, что нет, – еще больше смягчил тон Филипп. – Но сейчас она гибнет. Мне порой кажется, что ее проще не трогать: пусть разрушится сама до конца. Эти старые развалины только деньги высасывают у владельцев подобных поместий.

Мнение Филиппа было так созвучно словам Хавера, что я лишь улыбнулась и прибегла к эхо-технике, которая так блестяще срабатывает при интервьюировании: – Высасывают?

– Ну, да, – промокнув губы салфеткой, Филипп положил локти на край стола и сжал кисти в неплотные кулаки, приготовившись развить тему: – Вы даже не представляете, сколько моих клиентов спустили все свое состояние на сохранение «родовых гнезд». Сентиментальность – плохой помощник на пути в будущее.

– Вы должны извинить моего мужа, – вмешалась Ребекка. – Он считает историю отягчающим балластом.

Филипп негромко рассмеялся.

– Это правда. Я – кретин, когда дело касается таких вещей. У вас в Америке со всем этим проще – если здание не функционально, его сносят, и дело с концом.

Я рассмеялась вместе с ним:

– Да, все так. Но даже у нас есть Реестр исторических памятников. И горе тому, кто покусится на один из них, – съев еще немножко салата, я насладилась освежающим, пикантным послевкусием во рту. – Здесь точно также, судя по тому, что говорят. Да вы и сами мне рассказывали, Ребекка, сколько сил уходит на получение разрешения в Надзорной комиссии.

– Да уж, мы все это пережили, – подтвердил Филипп. – Ребекка размечталась вернуть старому фермерскому дому аутентичный вид, и нам пришлось из кожи вон вылезти, чтобы эта старая бой-баба пошла нам навстречу, – Филипп с любовью взглянул на жену, а я почему-то подумала о здоровяке Тони, напарнике Самира.

– Это заслуга Филиппа. Он очаровал ее. А со мной она не желала иметь дела.

– Я пообщалась с мисс Эдвардс, вашей «Примадонной Реставрации». Надеюсь, что она поможет мне с дельными советами.

– Что??? Она вам помогает? – спросила Ребекка.

– Пока еще нет, – честно ответила я. – Но думаю, что она могла бы взяться за этот проект для своего шоу.

– Это было бы чудесно! – вскричал Филипп. – У Примадонны есть ресурсы, к которым вы лично никогда бы не получили доступ, даже невзирая на ваш титул.

Ребекка положила руки на колени:

– А вы не находите, что это не совсем комильфо – выставлять всю свою жизнь напоказ на Би-Би-Си?

– Я не вижу в этом ничего зазорного. Если есть хоть какой-то шанс спасти Розмер, я приму любую помощь.

– А вы не боитесь, что вскроются ужасные семейные секреты?

– Я не отрицаю такой возможности. Кто убегает от счастливой жизни?

Ребекка посмотрела на меня с разочарованием, которому я не нашла объяснения. И поспешила заявить в свою защиту:

– Мне кажется, и Джордж, и Самир полагают, что усадьбу следует спасти. И, по-моему, я подсознательно тоже склоняюсь к этому.

– Джордж? – переспросил Филипп.

– Самир? – синхронно с ним уточнила Ребекка. – Вы имеете в виду Сэма, кровельщика?

– Да, – сказала я. – А Джордж – это граф Марсвик.

– О, о! Ну да, конечно! – покачал головою Филипп. – Я и не знал его имени во крещении.

– Я смотрю, граф взял вас под свое крыло, – заметила Ребекка. – Но какое дело до усадьбы Сэму? – ее недоумение показалось мне непритворным.

– Он мне очень помог. На самом деле. Это он посоветовал мне обратиться к Джокасте.

– Простите, я запуталась, – очаровательно насупилась Ребекка. – Кто такая Джокаста?

– Это я плохо объясняю. Джокаста – «Примадонна Реставрации».

– А-а, точно, точно! – хмыкнула Ребекка и вперила хмурый взгляд в свой бокал, как будто это он был повинен в ее оплошности.

– А Самир, он же Сэм – это Самир Малакар, писатель, проживающий в Сент-Айвз-Кроссе? – осведомился Филипп.

– Он самый, – подчеркнула я. – По словам его отца, наши семьи знались больше ста лет.

– Неужели? – метнув на меня быстрый взгляд, Ребекка посмотрела на мужа: – Сэм – писатель? Почему ты это знаешь, а я нет?

Глаза Филиппа блеснули, он забавно шлепнул губами, а затем шутливо пояснил:

– Потому что я – не сноб, как моя женушка, – отпив вина, он добавил: – И я его читал. По крайней мере, первый роман. Второй, правда, так и не одолел.

– А я не подозревала, что он – писатель. Сэм, конечно, очень привлекательный, и я знала, что он закончил университет, но… Ладно, что уж там, – повела Ребекка плечом.

Филипп встал и забрал наши тарелки:

– У меня еще предусмотрен десерт, так что не вздумайте ускользнуть.

– Я об этом и не мечтала, – сказала я.

Через неделю я снова увиделась с Джокастой. С собой она привезла архитектора, топографа и ландшафтного историка.

– У меня хорошие новости, – сияя, объявила она мне, когда мы встретились в саду Розмера. – Мы начинаем работать.

Разволновавшись, я схватила ее за руки:

– О, Господи! Да это отличные новости!

– Да. Я очень рада. И, если вы не возражаете, пускай эти люди приступают к работе. Нам же надо понять, с чем мы имеем дело. Йен и Диана будут следовать за ними и снимать, а мы с вами пока присядем и все обсудим. Из Америки новости есть?

– Все еще в процессе, но я не сомневаюсь, что суммы для начала хватит сполна.

– Хорошо. У вас еще будут доходы от поместья, так что я уверена: в наших силах сдвинуть все с мертвой точки. План таков: каждые два месяца мы будем выпускать по одному эпизоду, пока у нас будет интересный материал. Начнем с нашей первой ознакомительной прогулки двухнедельной давности, добавим к отснятому тогда материалу то, что снимем сегодня. И этот выпуск выйдет в эфир в апреле. Годится?

Я моргнула. Я думала, что съемки ведутся заблаговременно, что у Джокасты уже готово множество программ, и пока черед дойдет до сезона о Розмере, утечет много воды.

– Это очень быстро, – пробормотала я.

– Да, – кивнула Джокаста.

– Кто сказал «А», должен сказать и «Б», – пожала я плечами.

– Вот это настрой! – подхватила Джокаста. – Мы сегодня будем снимать только поместье. А потом – в какой-нибудь из дней на следующей неделе – я привезу с собой парикмахера и гримера, и мы отснимем ролик с вашим и моим участием. Он станет квинтэссенцией истории. Как звучит? Хорошо?

– Конечно.

Денек выдался напряженный. Историк нам привел такую уйму фактов, что у меня ум за разум зашел, и я решила упорядочить свои записи по возвращении в гостиницу. Голова оказалась забита веками истории и поколениями, сменявшимися на их протяжении. Ей было от чего пойти кругом!

Едва съемочная группа отъехала, я набрала смс-ку Самиру:

«Джокаста говорит, что проект запущен!»

«Это ПОТРЯСАЮЩЕ. Где вы сейчас?»

«Все еще в Розмере. Она только что уехала».

«Я только что выдвинулся домой. Еще в рабочей одежде. Но скоро буду. Встретимся у оранжереи».

Пока я спускалась по холму вниз, к оранжерее, вдали показалась гряда тучевых облаков. Похоже, снова собирался дождь. Но такой был в Англии апрель. Что еще можно было от него ожидать? На одном из холмов стадо барашков – белых кудрявых шариков – разбрелись по склону, пощипывая нежную зеленую травку. Поля, еще черневшие в день моего приезда, теперь покрылись изумрудной муравой. Это взошел рапс – для масла канола. Я представила себе, как преобразятся поля, когда он зацветет. Похоже, Ребекка не без причины восторгалась их красотой!

Я еще не почувствовала себя собственницей поместья, но при взгляде на волнистые просторы, сердце заныло. Может, стоит сохранить эту землю такой, какой она была веками? И спасти усадьбу для грядущих поколений? Но ради чего? Или кого? Ради себя? Ради мамы? Я не знала…

Косые лучи вечернего солнца преломлялись в разбитых рамах оранжереи, отбрасывая на голубые стекла острые тени и золотистые блики. Железный каркас подвергся коррозии неравномерно, и причудливый орнамент на крыше в виде спиралей и завитков пестрел хаотичными рыжими пятнами. Где-то в отдалении прокричала птица; ее призыв – громкий и резкий – показался мне знакомым, но опознать крикунью я не смогла. А когда я пригнула голову, чтобы войти в низкую дверь оранжереи, мне почему-то стало страшновато.

Затаив дыхание, я все же переступила порог. Феерия одичавших растений тут же увлекла меня вперед. Без ухода лианы и кустарники безудержно разрослись; некоторые были покрыты цветами, но их названий я не знала. Внутри оранжереи было теплее, чем снаружи, но в огромную брешь возле крыши врывался со свистом ветер. Мои шаги спугнули двух голубей; вылетев из скрытого где-то гнезда, они, отчаянно работая крыльями, устремились к этой дыре. Их обиженное гурчание еще несколько секунд разносилось над оранжереей.

Вынув телефон, я стала снимать на камеру стеклянные рамы, разъеденное коррозией железо и безумное буйство растений. Некоторые плети были толщиной с мою руку. Я узнала ярко-пурпурные герани в одном углу и прелестные белые петуньи.

В усадьбе я везде ощущала незримое присутствие мамы. Но здесь, в оранжерее, витал бабушкин дух. Не успела я об этом подумать, как буквально ниоткуда – словно по волшебству! – вышел павлин. Как призрак, вызванный мысленным заклинанием. Его яркие черные глаза воззрились на меня с любопытством, но без всякого страха. И я вспомнила, что эти сильные птицы отличались наглостью и даже агрессивностью. Впрочем, этот павлин, шагая ко мне, проявлял лишь интерес. Синее оперенье на его голове и шее чарующе переливалось в размытом свете парного воздуха. А роскошный, словно инкрустированный самоцветами хвост тянулся за пернатым, как длинный шлейф расшитой мантии.

– Привет, красавчик, – сказала я.

Сделав около меня полукруг, павлин издал тихий бормочущий звук и исчез в дыре под длинным столом. Я рассмеялась. Как же я сразу не узнала тот птичий крик? Это же был зов павлина!

Такие индийские птицы… Неужели бабушка привезла их с собой? И что еще могло найтись в ее почти нетронутой спальне? Журналы, письма, счета?

«Надо будет проверить», – мысленно наказала я себе.

– Привет? – послышался у входа голос Самира. – Оливия, вы здесь?

– В оранжерее, – откликнулась я. – Уже выхожу.

Подождав в конце прохода, парень при виде меня взмахнул рукой:

– Вы видели павлина?

– Он соизволил мне показаться – как хозяин этого места.

– Пожалуй, он таковым и является. Я слышал, что в лесу павлинов тьма. Но я ни одного из них не видел.

– Отряд хвастливых павлинов? – улыбнулась я.

– Так называется их особый подвид?

Самир посмотрел на меня сверху вниз, и его тяжелые черные кудри свесились вперед. По своему обыкновению, парень откинул их рукой назад. Нетерпеливо, порывисто. А я озадачилась? Почему он их не острижет, раз они так ему досаждают? И тут же пожелала, чтобы он никогда этого не сделал.

– Нет, павлины относятся к отряду курообразных. Это я так назвала их стаю. У многих народов, включая англичан, павлины ассоциируются с хвастовством.

– Я предпочитаю конгрегацию аллигаторов.

– А стаю ворон называют «убийцей», – сказала я.

– Ну, это всем известно.

– Ладно, сэр. Тогда удивите меня.

Самир в задумчивости прищурил глаза.

– Парламент сов, – акцент парня, слегка проглотившего «р» и растянувшего «л», придал этому выражению благородное и утонченное звучание.

– Прекрасно, – сочетание «хвастливые павлины» само пришло мне в голову. Теперь мне пришлось пораскинуть мозгами: – Батарея барракуд!

– Отлично! – поднял большой палец Самир; когда наши ладони, хлопнув друг друга, заключили мировую «ничью», он сказал: – Так, значит, вы остаетесь здесь. В Англии, то есть.

– На какое-то время остаюсь. По-любому.

Легкая улыбка тронула его губы:

– Хорошо.

– Поживем – увидим. Возможно, это окажется самой большой глупостью из всех, что я совершала в жизни.

– Я так не думаю. Я в вас верю, – оглянувшись через плечо на дом, Самир обвел рукой окружающий нас пейзаж. – Вы только вообразите, как бы все это выглядело, если бы Розмер вернул свое былое величие.

На мгновение я увидела роскошные комнаты, наполненные жизнью, светом и прекрасными, диковинными редкостями.

– Надеюсь, что когда-нибудь это случится, – я указала на холм: – Хотите посмотреть сад?

– Не хотелось бы показаться бестактным, но я заметил, что вы стали сильнее прихрамывать. Может быть, перенесем осмотр сада на другой день? Давайте лучше вернемся в деревню, – Самир устремил взгляд на уже плотно сгустившиеся тучи. – Хотите отведать индийскую пищу?

– Гм-м… Вы знаете подходящее заведение?

Самир ухмыльнулся:

– Да ладно вам. Давайте, решайтесь. Только сначала заедем ко мне. А за ужином вы нам расскажете о поместном саде.

Я почти, почти уже вытянула руку, чтобы опереться на его. Мне показалось это самой естественной вещью в мире. И все же… Нет! Мне не следовало забывать, что Самир был моложе меня на семь лет. Я всего пару недель назад рассталась со своим женихом, с которым прожила восемь лет. У меня умерла мама. Моя жизнь была ненормальной…

Но Самир… Он был – как луч света в темном царстве…

– Давайте сначала заглянем в гостевой домик. Я собираюсь обустроить в нем свое временное пристанище.

– Вы не хотите жить в доме? – судя по ухмылке парня, он знал, что я не захочу.

Но ради пущего эффекта я пожала плечами:

– Джокаста предложила мне занять кухню, но… я даже помыслить об этом не могу.

Самир наклонил голову:

– Чего вы боитесь?

– Не знаю… всего, – я округлила глаза: – Здесь как-то жутковато. Вы бы согласились тут заночевать?

Теперь пожал плечами Самир:

– Почему бы нет? Меня это не пугает.

– О, сказать легко, решиться труднее. Сколько призраков здесь обитает?

– Это же все ваши родственники…

– Но я никогда с ними не встречалась и вряд ли захочу познакомиться с ними, предстань они передо мной в своей телесной оболочке.

Самир рассмеялся, и я почувствовала себя окрыленной.

Распахнув дверь в свое будущее жилище, я снова представила собаку у камина и большой деревянный стол, заставленный блюдами собственного приготовления. И эта картина мне снова пришлась по душе.

– На ремонт уйдет пара месяцев, но думаю, здесь будет хорошо.

– Здесь замечательно. Правда, вы окажетесь в изоляции…

– Вовсе нет. Все фермеры живут по этой дороге. И Ребекка в пяти минутах езды.

– Ребекка…

– Что?

– Хитрая она. Я ей не доверяю.

– А я ужинала у них на прошлой неделе.

– Несомненно, под сплетни и джин.

Пришел мой черед рассмеяться:

– Мы запивали шаурму с курицей белым бургундским, а ее муж читал вашу книгу.

– Хмм… Вы разговаривали обо мне?

– Так, вскользь, – повернувшись к Самиру спиной, я прошла к дальнему окну и выглянула в него. – Речь зашла о судьбе поместья, и я сказала, что и вы, и граф Марсвик полагаете, что Розмер стоит спасти.

– Его действительно следует сохранить, – встал рядом со мною Самир. – Но готов побиться об заклад, Ребекка думает иначе.

– Не знаю, не знаю. Похоже, они с мужем считают усадьбу бесполезным и разорительным имуществом.

– А по-моему, они хотят титул. Если вы сдадитесь, они тут же подсуетятся, завладеют Розмером и станут графьями, – постучав по стене, Самир устремил глаза вверх: – Потолочные перекрытия надо будет заменить.

– Почему вам не нравится Ребекка?

– Без понятия. Не обращайте на меня внимание. Возможно, просто сказывается сословная предвзятость, – подмигнул мне парень.

– Но вы мой друг.

– Да, – его бархатистые глаза остановились на моем лице, и я могла бы поклясться, что они разглядывали мои губы, мою шею… – Это потому что вы похожи на Кейт Уинслет.

– Ну да, конечно, – рассмеялась я.

Внезапно – возможно потому, что я смотрела «Титаник» вместе с мамой – меня захватила мысль, не посещавшая меня прежде.

– Подождите, – застыла я на месте, словно мне открылась правда.

– Что такое?

– Я все не так воспринимала. Я мыслила в неправильном направлении, – помотала я головой. – Мама знала, что однажды умрет, и все откроется. Я думала, что она скрывала это от меня, и я лишь случайно узнала. Но она все прекрасно понимала. Она знала, что я найду бумаги в ее кабинете и свяжусь с Хавером.

Самир кивнул:

– Звучит логичнее.

– Тогда что я должна выяснить? Это что – своеобразный экзамен?

– Ваша мама могла бы вам устроить проверку?

Прикусив губу, я задумалась.

– Могла бы… Она любила скрывать тайное у всех на виду. В своих изображениях…

Перед глазами всплыла картина: мама в студии и ключ, висевший на оборотной стороне мольберта вместе с запиской «С днем рожденья!»

– Это охота за сокровищами, – сказала я. – Ну, конечно! Она их любила. И всегда устраивала на мой день рожденья или на Рождество. А иногда и в обычный день. Некоторые были очень тяжелыми.

– Мне нравится ваша мама, судя по тому, что вы рассказываете, – заявил Самир.

– Да, она бы вам точно понравилась. Мама обладала неподражаемым остроумием и склонностью к абсурдности, нетривиальным поступкам. Мне так ее не хватает, что словами не передать. Это не просто одиночество или тоска…

Рука Самира, теплая и крепкая, опустилась на мое плечо.

Сглотнув, я сморгнула подступившие слезы и убрала с лица волосы:

– Если речь идет о поиске сокровищ, то я не знаю, где первый ключ к разгадке. Я должна его найти.

– Вы его уже нашли.

– Разве?

– Вы же здесь. Вы приехали в то место, куда вас хотела направить мама.

– Да, так оно и есть, – я глянула в окно на усадьбу. – Хотелось бы знать, где вторая подсказка. Может, в доме?

– Возможно, – Самир опустил руку, и плечо сразу обдало холодом.

– В любом случае, мне нужно собрать как можно больше информации. Любой, – нахмурившись, я помолчала. – Очень много деталей недостает, отсюда путаница. Пока я не пойму, о чем думала мама, я не смогу разгадать ее загадку.

– Нужно свести все факты в таблицу, все сопоставить. Я могу вам помочь, если хотите.

– Да, пожалуйста.

– Договорились, – кивнул Самир. – А пока давайте вернемся назад. Я уже изголодался, – рука с длинными пальцами легла на его живот. – Вам что-нибудь нужно в гостинице?

– Нет, спасибо, – я слишком устала от одноместного номера и шума караоке! Притворив за собою дверь, я сказала: – Мне нужно поискать жилье. Я соскучилась по домашней пище.

– Поговорите с Элен Ричмонд. Она знает все.

– С булочницей?

– Да. Вы уже попробовали ее морковный пирог?

– Нет.

– Поверьте мне: просто райское наслаждение. Ну просто пальчики оближешь!

Мы поехали в его коттедж. Мне казалось – все довольно просто, пока я не села рядом с ним в машину, и голову не одурманил его запах, запах травы, сумрака и земли. При взгляде на запястья парня, на игру мускулов в его предплечье при движении рукой, на форму его бедер, меня неожиданно захлестнуло волнение. Такое сильное, что я побоялась заговорить, опасаясь сморозить чушь. И упорно хранила молчание.

Я вовсе не была невинной. Я умела флиртовать, принимать ухаживания и при этом сохранять бесстрастие, демонстрируя «высокий класс игры». Но меня еще ни разу в жизни от запаха другого человека – мужчины! – не охватывало такое мгновенное, неодолимое желание сбросить с себя всю одежду. Из-за этого запаха Самир казался опасным. А я напрочь утрачивала стойкость и хладнокровие.

– Все в порядке? – привел меня в чувство вопрос.

– Все отлично! – с деланной веселостью заявила я.

Уже в коттедже Самир сказал:

– Я отлучусь на пару минут. Располагайтесь! Будьте как дома, – он запустил в телефоне какое-то приложение, и из динамика полилась музыка, что-то легкое, ненавязчивое, блюзовое. – Пойдет?

– Да. Чудесно!

В комнату вбежал Билли, замер на секунду, чтобы меня поприветствовать и позволить себя погладить, а затем умчался в коридор.

А Самир уже, наверное, раздевался, чтобы принять душ. От одной этой мысли у меня внутри все затрепетало.

«Хватит!» Заложив руки за спину, я стала изучать полки с книгами. Часть библиотеки Самира составляла литература, которая должна быть у любого студента филфака – классика и современные художественные романы британских, индийских и американских авторов.

Но были на полках и старые издания в мягких бумажных обложках – преимущественно научно-популярные тексты, «ужасы», книги по истории различных эпох, множество томов по военной истории и беллетристика. Довольно приличное место в собрании Самира занимали произведения в жанре «магического реализма» за авторством Салмана Рушди, Габриэля Гарсиа Маркеса, Элис Хоффман.

Я вытащила небольшую книгу с обложкой в стиле ар-деко – «Шоколад на крутом кипятке» мексиканской писательницы Лауры Эскивель. И по моему телу разлилась волна теплоты – это был один из самых любимых моих романов, «магический реализм», приправленный кулинарными рецептами и сдобренный сексуальными сценами. Пролистывая страницы, я вновь испытала то наслаждение, которое получила, когда одним туманным зимним днем читала его, попивая горячий шоколад, в Сан-Франциско. А еще мне было приятно, что ему нашлось место в собрании Самира. «Надо будет узнать его мнение об этом романе», – сделал я зарубку в памяти.

Ах, чтение! Лучшее из всех известных занятий! Я поставила книгу на полку. А там, в самом конце, стояли три тома в жестком переплете с мягкой суперобложкой. Это были романы Самира Малакара! Я снова сцепила руки за спиной. Названия показались мне вполне художественными. «Интересно, какой из них первый?»

– Все нормально. Не стесняйтесь, – донесся с порога голос Самира.

Он стоял в дверном проеме, суша волосы. Его кожа все еще оставалась влажной; чистая рубашка с короткими рукавами прилипла к плечам. Ноги Самира были босые и под стать рукам длинные и изящные. Я отвернулась:

– Который из них первый?

– «Долгие дни».

Я достала роман с полки. Обложка была оформлена в абстрактном стиле, но в ней не наблюдалось ни намека на серьезность. Наоборот, тональность рисунка указывала на то, что это комедийный роман. И напряжение в моих плечах спало. «Ну, конечно, он мог написать только комедию!» Я пробежала глазами краткую аннотацию; роман о юноше, раскрепостившимся и пустившимся во все тяжкие в свободном от закоснелых предрассудков Лондоне, но сумевшем найти обратный путь к самому себе. Я открыла задний клапан. Там было фото Самира – более молодого, глядевшего на меня с веселой улыбкой. Вряд ли ему было на снимке больше двадцати пяти: волосы коротко стрижены, и бородку он еще не отрастил. Но и тогда парень был невероятно красив.

– Вы дадите мне его почитать?

– Читайте, если хотите, – едва пожал он плечами.

Неохотно, но считаясь с его истинными желаниями, я поставила книгу на полку.

– Почитаю, когда вы сами не будете против.

И воздух между нами смягчился.

– Спасибо вам.

«Со временем Самир, возможно, станет мне доверять настолько, что сам предложит прочитать его книгу». А пока мне хватало вещей, занимавших мои мысли.

Дождь полил до того, как мы вышли из коттеджа Самира. И мы оба промокли прежде, чем добежали до машины. Смеясь, мы запрыгнули в салон, обильно оросив пол каплями. И я вытерла лицо:

– Надо пользоваться солнечной погодой, пока она держится.

– Благодаря апрельским ливням расцветут майские цветы, – завел мотор Самир. – Отец будет рад новой встрече с вами. Он очень хорошо о вас отзывался.

– Правда? А мне показалось, что я вызвала у него плохие воспоминания.

– Ну, да, так и есть. Но это не значит, что вы ему не понравились, – Дворники («То есть стеклоочистители», – поправила себя я) быстро задвигались в борьбе с сильным дождем. – Отец никогда не переставал задаваться вопросом: что сталось с сестрой? Эта утрата убила мою бабку.

– Ужасная трагедия. Я даже не представляю, что чувствует при этом человек.

– Я тоже, – Самир свернул к заднему входу в ресторан: – Готовы к пробежке?

– Насчет пробежки сомневаюсь, но доковылять постараюсь как можно быстрее.

– Три, два, один!

Хлопнув дверцами, мы бросились к высвеченному прямоугольнику кухонной двери. Пави, одетая в белую униформу шеф-повара, поспешила сдвинуть в сторону сетку:

– Скорее!

Я забежала первой и едва не опрокинулась на спину, когда моя нога заскользила по полу. Пави схватила меня за запястье, а Самир поддержал спину, и я выпрямилась прежде, чем успела сообразить, что могла упасть.

– Ой! Спасибо! – я отбросила с лица мокрые пряди волос. – Дождь льет, как из ведра!

– Где твой зонтик, Самир? – нахмурилась Пави.

– Где-то валяется, – пожал плечами ее брат. – Но мы не сахарные, промокли, но не размокли, правда, Оливия?

– А то! – рассмеялась я.

Пави обняла меня:

– Я так рада видеть вас снова! Сегодня вечером я экспериментирую. И жду от вас экспертного мнения.

Вместо того, чтобы зайти в зал ресторана, она повела нас по узкой, старинной лестнице на второй этаж, а оттуда на третий.

– Мы живем на третьем и четвертом этажах, – сказала Пави. – Второй этаж отдан под склад. Там хранятся продукты и всякая всячина.

– Под зону со столами лучше использовать нижний этаж, – понимающе заключила я.

Квадратный метраж ресторана был небольшим, а в него еще была втиснута кухня.

– Да, – кивнув, Пави вошла в открытую дверь на верхней площадке лестницы и крикнула: – Папа? У нас гостья.

Мистер Малакар отложил газету в сторону:

– Леди Шоу! Приятно опять вас увидеть, – поднявшись, он изогнулся в церемонном полупоклоне.

– К чему эта официальность? – пробормотала я беспомощно. – Правда… Пожалуйста, зовите меня Оливией!

– Попробую.

– Вот сюда. Самир, захвати рис, – скомандовала Пави.

– Сегодня приезжала посмотреть Розмер «Примадонна Реставрации», – сказал тот.

– Джокаста Эдвардс? – оживился Харшад. – Мне нравится ее шоу! Она – личность известная.

– Как и Оливия, – встряла Пави.

– Вовсе нет, – возразила я. – Но Джокаста была великолепна. Я так понимаю, что она выросла неподалеку отсюда. И даже бывала на празднествах в Розмере. Возможно, вы встречались там с ней, Харшад.

– Сомневаюсь.

– Так что она сказала, Оливия? – проявил нетерпеливость Самир.

– Джокаста осмотрела усадьбу и сад и сказала, что на восстановление всего ансамбля уйдет целое состояние.

– Не удивительно, – согласилась Пави.

Я пересказала беседу с Джокастой о саде и доме:

– Она посоветовала мне подумать над тем, что могло бы приносить доход после восстановления усадьбы. И, честно говоря, я пришла в замешательство.

– Вы могли бы организовать сафари-парк, как в Лонглите, – предложил Харшад.

– Со слонами и жирафами? – фыркнул Самир.

– А почему нет?

– Такой парк нелегко поддерживать в порядке, – сказала Пави. – Вообразите, во сколько встанет прокормить этих диких животных.

– И то верно, – сдался Харшад.

– А если что-то связанное с едой? – спросила Пави. – Ведь это же ваша страсть? Может быть, откроете кулинарную школу, курсы или что-нибудь в таком духе?

– Вот это реально, – оторвала я крошечный кусочек от лепешки наан на своей тарелке. – А что еще организуют владельцы усадеб? Ну, экскурсии, конечно. Только мне не верится, что Розмер привлечет массу туристов.

– Вы можете проводить литературный фестиваль, – сказала Пави, и мне не померещился взгляд, который она искоса бросила на брата.

Как и молнии, которыми в ответ сверкнули его глаза.

– Или кулинарный фестиваль, – поддел сестру Самир.

– Вам стоит возродить традицию пикников. Я по ним скучаю, – с грустью в голосе признался Харшад. – Хотя вряд ли они принесут много денег…

– А как часто их устраивали в Розмере?

– Каждую последнюю субботу месяца. С мая по сентябрь.

Я представила широкую зеленую лужайку, протянувшуюся между домом и садом. И озадачилась: «Сколько времени и средств уйдет на то, чтобы привести в порядок главную кухню? В рабочем ли состоянии плита и мойка?» Возможно, этого бы хватило. А пока можно было поставить продуктовые фургоны или устроить что-то вроде кухни под открытым небом.

– Над этим можно подумать. А местные шеф-повары, – обхватила я ладонью руку Пави, – согласились бы приходить и готовить?

– Мне идея нравится, – сказал Самир.

И я сразу ей прониклась:

– Я несколько раз участвовала в организации продовольственных ярмарок. Такие ярмарки можно проводить в гораздо меньших масштабах, только для местных жителей.

– Замечательно! – одобрила Пави и с воодушевлением наклонилась вперед. – Вы говорили, что готовите для «Яйца и курицы» цикл статей об английской пище, верно? А что, если вы напишите несколько статей о каждом из поваров, кто будет приходить готовить?

– Хорошая мысль, – я уже представила журнальные развороты: бархатистые зеленые просторы, английская закусочная на колесах, аппетитный крамбл на тарелке. Мне показалось хорошей задумкой сосредоточиться на том, в чем я была компетентна, на чем-то из моего реального мира. – Можно использовать под это дело лужайки, установить там шатры и туалетные кабинки, – я посмотрела на Харшада: – Значит, в последнюю субботу каждого месяца?

– Да, – просиял он.

– Возможно, я переоцениваю свои силы, и это дело мне окажется не по плечу, но я бы хотела организовать такую ярмарку. Хотя бы пару раз за лето. Просто посмотреть, что из этого выйдет. Вы поможете мне, Пави? Наверное, в мае устроить ярмарку будет проблематично, а вот в июне вполне реально.

– Я – за!

Я позволила себе взглянуть на Самира, смотревшего на меня с непроницаемым выражением лица.

– А вы что думаете?

– Людям понравится. Отличная идея.

Я приподняла бровь:

– Возможно, мы когда-нибудь организуем и литературный фестиваль!

Невероятно мощный раскат грома сотряс крышу, и мы дружно рассмеялись.

– Похоже, от этой идеи следует отказаться, – усмехнулась я.

После ужина Пави направилась снова на кухню, а Самир вызвался отвезти меня в гостиницу. Мне действительно не хотелось идти под холодным дождем. И я уступила. Но на этот раз в молчание погрузился Самир, и я не стала навязывать ему разговор. Моя голова была полна идей, планов и надежд на будущее. Когда мы подъехали к гостинице, я сказала:

– Спасибо вам за все, Самир. Не знаю, что бы я делала без вас и Пави.

– Всегда пожалуйста, – руки парня заерзали по рулю. – Послушайте, а не желаете выпить пива или чего-нибудь еще?

– В пабе?

– Только не в гостиничном. А то люди начнут болтать лишнего.

– Лишнего?

– Ну, да. Пойдут сплетни. О нас с вами.

– А это имеет значение?

Вглядываясь в дождь, Самир кивнул:

– Думаю, да. Чуть ниже по дороге есть еще один паб.

– Но ливень ужасный.

– Да, вы правы. Не берите в голову, – Самир опять отбросил волосы с лица: – Я просто…

– Почему бы вам не зайти в отель? Там в конце коридора есть небольшая гостиная, и мы бы попросили Аллена принести нам…

– По той же причине. Начнутся всякие кривотолки. А вам сейчас это нужно меньше всего, – Самир провел руками по рулю вверх-вниз. – Я просто хотел вам объяснить суть своего романа. Романов.

Мы сидели в машине, окутанные шумом лившегося дождя; воздух в салоне становился все более теплым и парным от нашего дыхания. Рука Самира почти касалась моего плеча, и мне пришлось чуть-чуть сместиться, прижаться спиной к дверце, чтобы взглянуть на его лицо.

– Вы ничего не должны объяснять.

Наши глаза встретились. Мы сидели так близко. И этот запах, исходивший от его кожи… Он опять дурманил мне голову. Мне захотелось прикоснуться к его кудрям, провести рукой по линии подбородка. А еще я подумала о его босых ступнях.

– На самом деле, роман – лишь предлог, – тихо произнес Самир и, тоже сместившись, обвил мою шею рукой и притянул к себе ближе. Страстное желание захлестнуло меня вместе с паникой. А потом мои руки оказались на его плечах, а лицо – в сложенной чашечкой свободной руке Самира. Его пальцы скользнули по моей скуле. Несколько бесконечных, эмоционально напряженных секунд он только молча смотрел на меня. А потом резко наклонил голову, устранив между нами зазор.

И поцеловал меня.

Голова моя закружилась, и мне пришлось прильнуть к Самиру, иначе я бы выпала из машины в дождливую ночь. Его губы были твердыми и в то же время податливыми, теплыми и сочными. И я не смогла не ответить ему. Мне захотелось выпить его всего, как будто он был волшебным зельем со вкусом засахаренного фенхеля. Кончики его усов щекотали мне губу. От этого ощущения я вконец потеряла голову; мне захотелось засмеяться, но я лишь коснулась его лица, прильнула еще ближе, еще… И мы оба отключились от реальности. Я подняла руки к его волосам, и на палец тут же намотался завиток – шелковистый, блестящий и дерзкий. Большой палец Самира спустился по моей шее вниз и замер в ложбинке между ключицами.

А затем я вдруг вспомнила его фотографию с клапана книги. Самир на ней выглядел таким молодым, всего на двадцать пять лет. А мне в конце лета грозил стукнуть сороковник. А еще мне подумалось о деревне, сплетнях и странности, несуразности всей ситуации. Я опять запаниковала: «А вдруг я потеряю его дружбу, лишусь его общества?» И оттолкнула парня. Грубо. Решительно.

– Я не знаю, стоит ли…

– Не думай ни о чем, – Самир снова наклонился и приподнял большими пальцами мой подбородок: – Давай вернемся ко мне домой.

Мои ладони вонзились в его плечи, и, пока мы целовались, мое тело пробила дрожь: я представила Самира в постели нагим. Его, себя и…

Я опять оттолкнула его:

– Самир! Остановись. Подумай. Это же безумие.

– Почему?

– Ты намного моложе меня!

Он тихо рассмеялся:

– Пять лет – не разница.

– Не пять, а семь!

– Ерунда, – его губы коснулись моего подбородка, скользнули по плечу.

– Но… все так зыбко. Я не знаю, что будет дальше и… Я ничего не знаю…

Внезапно Самир распрямился:

– Ты серьезно…

Мое сердце бешено колотилось, дыхание сбилось; я отчаянно его хотела, но сейчас… Разве я бы это вынесла?

– Я не могу…

Самир отвернулся к окну. И положил руки на руль.

– Примите мои извинения. Я… ошибся.

– Нет! – я приложила руку к груди, в которой все еще пылал огонь. – Не в этом дело.

– Забудьте обо всем, Оливия. Я просто все неверно истолковал.

На мгновение я замерла в коконе его машины, борясь с желанием перебраться к нему, усесться на колени и прижаться всем телом к телу Самира. Но какой ценой? Для меня, для него? У меня не было уверенности, что я готова к новому всплеску эмоций, а интуиция подсказывала мне: с Самиром эмоций будет через край.

И все же я еще поколебалась, смущенная линией его профиля, формой его рук. Сердце сжалось в страхе от силы желания и…

– Спокойной ночи, – сказала я. – Спасибо вам.

– Угу…

Открыв дверцу, я выскочила в дождь и ощутила, как кожу больно закололи тяжелые капли.

ЛЕТО

«Летний вечер, летний вечер… Для меня это всегда были два самых прекрасных слова в английском языке».

Генри Джеймс

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Чуть ли не за одну ночь весна уверенно и бесповоротно вступила в свои права по всей округе. Кукуруза на полях вымахала в одночасье, как волшебные бобы из английской народной сказки о Джеке. Лесные поляны выстилали сплошными коврами цветы пролесок. Несколько недель я провела в суетливом водовороте встреч, ужинов и телефонных переговоров с Америкой. Джокаста выслала в Розмер целый десант специалистов; они периодически совершали налеты на поместье – и всегда в сопровождении оператора Йена. Мы отсняли фрагменты, которые должны были предварять и завершать каждый выпуск программы, и, представив себе, что все это выйдет в эфир, я испытала легкую нервозность.

Но плюсы перевешивали и минусы, и поводы для волнения. Два подрядчика осмотрели дом от крыши («плохая») до фундамента («в основном, хороший, прочный») и озвучили мне свои цены на выполнение работ. Ошеломляюще огромные! Я отвезла их сметы в Лондон архитектору, которую наняла, и попросила все проверить. Она была специалистом по памятникам зодчества и истории и через неделю объявила мне, что обе сметы корректны и оправданы. Я поручила ей разработать первоначальный план, предупредив, что одобрять и утверждать его предстояло Гортензии с подвластными ей членами комитета по планированию. «Не беспокойтесь, – заверила меня архитектор, – Такие Гортензии есть в любом местном совете. Она доставит вам немало проблем, но я приложу все усилия, чтобы свести их к минимуму».

Я выбрала второго подрядчика, потому что мне понравилась его манера себя держать и то, что он не говорил со мной свысока, как обычно разговаривают с ничего не смыслящими невеждами. Он представил мне поэтапный план работ – с севера на юг, сначала крыша, потом нижний этаж, включая кухню, столовую залу, гостиные и комнаты для прислуги.

А пока велось согласование кровельных работ, строители взялись отремонтировать комнату в гостевом домике.

Задаток за выполнение работ, к моему большому удивлению, удалось выплатить за счет доходов от аренды. Хавер выписал мне чек за последние полгода на сумму в сто тысяч фунтов. Их быстро бы «сожрали» мои грандиозные замыслы, но мне нужно было только продержаться до получения денег от продажи маминого дома в Менло-Парке.

Выйдя из офиса подрядчика, я сообразила, что мне еще требовался бухгалтер. Другой, не Хавер, хотя тот все равно был юристом. «Надо будет обратиться к графу, – решила я. – Чтобы он мне кого-нибудь порекомендовал».

Первым делом надо было, конечно, урегулировать все вопросы с уполномоченным по перепланировке и перестройке домовладений, то есть с Гортензией. На то время, пока архитектор разрабатывала план и передавала мне для изучения, я сняла квартиру над одним из магазинчиков на главной улице деревни. Она состояла только из спальни/гостиной и кухни, но зато окна выходили на холмы и садик в заднем дворе. И я, наконец, смогла себе готовить пищу сама, благодаря чему обрела еще большую уверенность.

Квартира позволила мне также развернуть «оперативную деятельность». На огромной маркерной доске, которую я купила в писчебумажном магазине, я создала своеобразный «центр управления» в попытке как-то упорядочить жизнь. Я разделила доску на секции: статьи и колонки, над которыми я работала; задачи по обустройству Розмера (дом/сад); мамина тайна; хронология жизненного пути Виолетты и пикники. В редакции мы применяли этот метод для составления журнального плана, и я привыкла к визуализации данных.

В конечном итоге моя жизнь обрела некий ритм. Утром я вставала рано и прогуливалась по землям частных владений, ориентируясь по карте доктора Муни, которую тот подарил мне, когда Самир нас познакомил в булочной Элен. Иногда я присоединялась к небольшим группкам сторожей или смотрителей, совершавших обход. Но гораздо чаще я бродила в одиночестве. Благодаря этим прогулкам я изучила местный ландшафт, привязку домов и фермерских хозяйств к лесополосе и реке, соотношение старой и новой застройки. На одном из полей, уже зазеленевшем всходами капусты, под одиноким деревом щипала травку лошадь. А сразу за изгородью высился современный жилой микрорайон, застроенный кирпичными домами с зимними садами вдоль задних торцов. Фешенебельный и привлекательный, с одной стороны, и в то же время унылый и пресный в сравнении с веселыми коттеджами и старинными особняками. И такие контрасты здесь не были редкостью. Я могла пройти по полям несколько миль, а затем пересечь узкую рощицу и оказаться на парковке перед громадным супермаркетом.

Люди тоже встречались разные: размеренные сельчане и более суетливые жители пригорода, стайка худосочных, оборванных и лохматых подростков из местной школы, куривших сигареты и насмехавшихся над кучкой «мажоров», высаживавшихся из автобуса в своей зелено-белой форме. Расовое разнообразие было не таким обширным, к какому я привыкла: большинство жителей составляли белые. Их разбавляли выходцы из Южной Азии – горожан можно было опознать по костюмам и обуви на высоком каблуке; иные, как рассказала мне Пави, оказались здесь в результате массового исхода иммигрантов из Индии, прибывших восстанавливать Англию после II Мировой войны. Немногочисленные беженцы с Ближнего Востока держались, в основном, особняком и вели замкнутый образ жизни, хотя их численность неуклонно возрастала. Я даже прогулялась в близлежащую деревню, чтобы заглянуть в магазинчик на центральной площади, торговавший ближневосточными продуктами. А под моей квартирой располагалась китайская лавка, продававшая на вынос рыбу с картошкой фри. По пятничным вечерам около нее выстраивались очереди во всю длину улицы, а все переулки забивали машины местных работяг, заезжавших за готовой едой на пути домой после трудовой недели в городе. Хозяйка лавки – худышка в белой блузке и черных брючках – вела еще занятия по тай-чи в студии над лавкой. И каждый вечер по субботам и понедельникам я наблюдала, как к дому стекались приверженцы этой китайской практики.

В общем, моя новая квартирка была не так плоха для временного проживания. А я всегда становилась более работоспособной, когда налаживала свой распорядок.

После утренней прогулки я обычно писала, либо отправлялась в библиотеку, чтобы почитать старые газеты на микропленке в попытке отыскать какие-то зацепки по маме, бабушке и таинственному Роджеру – хоть что-нибудь! Старые газеты оказались также полезным источником для узнавания самой деревни, ее истории, периодов подъема и спада, череды событий, рождений и смертей, имен веками сменявших друг друга поколений, традиций и обычаев.

Совершенно случайно я наткнулась на объявление о свадьбе Гортензии, которое вывело меня на заметку о Виолетте и ее втором муже – красивом мужчине, отличившемся во время войны. «Мой дед», – подумала я, но не ощутила родства с человеком на фотографии.

В послеобеденные и вечерние часы я встречалась с самыми разными людьми – Пави, Ребеккой и Джокастой, членами клуба садоводов и ландшафтным историком. Каждую среду я общалась с графом за ланчем в крытой галерее, где по подпоркам тянулись плетистые розы, а над цветами лениво кружили пчелы. Граф взялся меня просвещать и относился к этому процессу очень серьезно. Он оказался великолепным рассказчиком, и ему явно нравилось поражать своих слушателей.

Мне же пришлось каждую неделю жертвовать домашними делами и чтением ради чего-то другого. В одну из недель граф Марсвик поставил передо мною задачу познакомиться со всеми фермерами-арендаторами поочередно. Если кто-то из них приглашал меня к себе на обед или ужин, я сразу включала это мероприятие в свой календарь. В итоге меня пригласили все семьи, и мои воскресные обеды и ужины по средам оказались расписаны до конца месяца.

На другой неделе моим «домашним заданием» стало посещение собрания приходского совета (чтобы я лучше понимала деревенскую жизнь). Собрание, как я и опасалась, прошло очень скучно; мне пришлось не раз щипать себя за бедро, чтобы не зевать. И, похоже, мое появление совершенно не повысило значимость моей персоны в глазах местных политиков. Они держались со мной корректно, но холодно, и мы все вздохнули с радостью, когда собрание закончилось.

Граф наказал мне регулярно посещать эти собрания. Но я усомнилась, что сподоблюсь повторить свой подвиг еще раз.

Список литературы, которую он рекомендовал мне к прочтению, удивил меня подбором книг. В нем были биографии не только местных государственных деятелей, но и таких американских бизнесменов, как Уоррен Баффет и Стив Джобс. Мне требовалось много времени, чтобы осилить все эти книги, но я старалась, как могла. Раз я за все это взялась (хотя я все-таки не до конца понимала, в чем это «все» заключалось), я хотела все сделать правильно.

С помощью Пави я строила планы по проведению первого пикника для местной публики. Организовать его предполагалось на обширной лужайке между домом и садом. И я попросила строителей разместить строительную площадку и их оборудование к северу от дома: эта зона не просматривалась с лужайки.

Пави знала дюжину шеф-поваров, и мы решили начать с малого – двух фудтраков с разнообразными сэндвичами, а также пирогами и мороженым одного типа. Я нашла местную музыкальную группу со скрипачом и заказала у одного пивовара несколько бочонков с пивом для взрослых. Две мамочки вызвались разрисовывать лица детишек, а арендаторы коттеджей, прослышав о пикнике, предложили огородить канатом клубничное поле, чтобы местные могли пособирать ягод.

Все устроилось так быстро, что мы нацелились на последнюю субботу мая. Но когда я сказала об этом своему шоферу Питеру, он испарился.

Это была еще одна проблема, терзавшая меня. Я, во что бы то ни стало, должна была сесть за руль. Чтобы самостоятельно ездить по графству. Но страх перед левосторонним движением усугублялся тем, что я не водила с той самой аварии, в которой едва не погибла. И автомобиля своего у меня не было. Как мне следовало поступить? Купить машину, а затем потренироваться в вождении? Или сначала потренироваться, а уже потом покупать автомобиль? И у кого брать уроки вождения?

Почти все остальное казалось проще.

С Самиром я практически не виделась. Он ссылался на большую занятость, но я заметила, что даже в самые дождливые дни он не спешил появляться. В один субботний вечер я пригласила его на чашку кофе, но ответ от него получила лишь через несколько часов. И он был кратким и сухим:

«Извините. Я в отъезде».

Но раз в несколько дней он присылал мне сообщения с названиями каких-нибудь групп животных или птиц: «коалиция гепардов», «котел летучих мышей», «экзальтация жаворонков».

Я отвечала в том же духе: «банда кенгуру», «армия муравьев», «амулет зябликов».

Я скучала по Самиру. Помимо Пави он был моим основным другом в деревне. Я надеялась, что рано или поздно мы смогли бы вернуть прежнюю легкость общения, и ради этого отказалась читать что-либо о писателе Самире Малакаре. Даже если бы мы никогда больше не заговорили, я хотела показать ему: мне доверять можно.

Вот как все обернулось. Мне было грустно сознавать, что в попытке сохранить дружбу я ее, наоборот, разрушила. Не говоря о том, что мне приходилось отмахиваться от воспоминаний о том поцелуе по сотне раз на дню. Эти воспоминания преследовали меня, когда я спала. Назойливо всплывали перед глазами, когда я бодрствовала.

А у меня и без этого хватало поводов для размышлений. Как-то раз я решилась показать мамины альбомы Элен Ричмонд, владелице кондитерской-кофейни. Мы встретились в ее залитом солнцем саду с развешанными по всем углам «китайскими колокольчиками». При малейшем дуновении ветра они заливались мелодичным перезвоном. Юркие птахи клевали зерна и семечки в кормушке, установленной на высоте в десять футов – подальше от пары черных котов, настороженно вилявших хвостами в тени под столом.

– Я сделала лимонад, – сказала Элен. – Будете?

– Конечно.

Это не был лимонад из пакетика или концентрата. Элен сама выжала лимоны, и в стеклянном кувшине плавали желтые ломтики.

На вкус холодный лимонад Элен был сладко-кислым.

– Превосходный напиток!

Элен пододвинула ко мне миску с клубникой:

– Я ничего не принесла сегодня из кондитерской. В такие теплые деньки мало кто ест много сладкого.

Весь сад украшали абстрактные мозаики – различные по конфигурации медные формы, выложенные цветными стеклышками.

– Ваша работа?

– Да. Со временем из меня получился, скорее, неплохой скульптор и стекольщик, нежели художник. А ваша мать всегда рисовала лучше всех нас, вместе взятых.

Из взятого с собой рюкзака я вытащила детскую книгу. Это была история о лесной банде, состоявшей из кроликов, крапивников и отважной лисицы, которые фигурировали на многих маминых рисунках.

– Я подумала, что вам она понравится. Это одна из тех книг, что оформляла мама. За эту книгу она удостоилась престижной премии. И, по-моему, по праву. Такое впечатление, что не мама воспроизводила историю в картинках, а автор придумывал сюжет на основе ее рисунков.

Элен взяла книгу, провела рукой по обложке.

– Великолепно. В ее стиле, – с дрожью в руках, которая меня очень тронула, Элен открыла книгу и пролистала страницы, периодически останавливаясь и изучая иллюстрации: – О! Взгляните! Узнаете оранжерею?

– Что?

Элен показала мне страницу с иллюстрацией. И на ней действительно была оранжерея, так пленившая меня. Только еще целая и утопающая в зелени и цветах, с павлином, расхаживающим по проходу.

– О, Господи! Дайте я рассмотрю!

Я почти выхватила из рук Элен книгу. Да, оранжерея! Я знала, что на предыдущей странице разбегались вдаль плавными волнами холмы. А если бы я пролистала книгу вперед на пару страниц, то увидела бы угол дома.

– Это все Розмер, так получается? Неужели это он на всех работах мамы? Я хочу сказать, что перечитала эту книгу сотни раз, но не понимала, что изображено на картинках. Потому что ничего не знала о поместье. Но теперь я его узнаю, – я прикоснулась к груди; к тому месту, что так сильно болело в последнее время. – Наверное, именно потому, что я интуитивно опознала оранжерею, мне так остро захотелось ее восстановить. Хотя Джокаста считает, что это «неэффективное использование средств».

– Можно мне взглянуть? – протянула руку за книгой Элен; терпеливая улыбка озарила ее лицо: – Вы уже все это видели, а я нет.

– Да, конечно, извините! – я передала ей книгу и опустилась на стул. – Как бы мне хотелось узнать, что у мамы было на уме! Тогда бы я поняла, почему она никогда мне не рассказывала о Розмере. Она же любила его! Это очевидно. Она рисовала поместье пятьдесят лет. Снова и снова. И не только поместье, но и его окрестности. Животных, цветы, лес.

– Но никогда сам дом?

– Никогда, – кивнула я, мысленно пролистав каталог ее картин и рисунков. – Она вообще никаких зданий не рисовала. Разве что один коттедж.

– Вот этот? – повернув ко мне книгу, Элен показала иллюстрацию с прелестным квадратным домиком с соломенной крышей. Естественно, среди деревьев. В коттедже горел свет, отбрасывавший желтые блики на темный лес. И сам он выглядел как милый домик из любой волшебной сказки, обитатели которого жили в нем долго и счастливо. Так я воспринимала его раньше. Но теперь я узрела в нем следы местного влияния – и характерный способ укладки соломы, и типичные для этого региона перемычки над окнами.

– Да, – подтвердила я. – Гостеприимный домик, правда? Прибежище. Вы знаете, где он находится?

– Мне очень жаль, но я его не узнаю. Должно быть, его уже нет. Многие из этих старых коттеджей были снесены, когда здесь началась массовая застройка.

«Заасфальтированный рай», – пропела в моей голое Джони Митчелл.

Элен заглянула в конец книги:

– Отрадно сознавать, что Каролина посвятила жизнь рисованию. Ей пришлось за это бороться.

– В самом деле? Но в комнате ее матери полно картин. Разве бабушка не гордилась талантом своей дочери?

Элен повела плечом:

– Похоже, нет. Хотя, конечно, к тому времени, как я познакомилась с графиней, она была уже… немного сумасшедшей.

– Мне еще говорили, что она была переменчивой: то прекрасной и доброй, то злобной и скаредной. Она страдала деменцией?

– Красивое слово, но нет… Не уверена, что это деменция. Виолетта была не настолько старой. Всего-то пятьдесят лет, около того…

– Мне нужно сопоставить все известные факты. Получить, скажем так, целостное представление, – потерла я висок. – Если бабушка не страдала деменцией… Может быть, она была психически больной? Как вы думаете?

– Она пила, душечка. Много пила.

– Ах вот как! – рассмеялась я. – Это многое объясняет.

– Но даже несмотря на то, что она бывала непредсказуемой, я ее обожала, – призналась Элен и глотнула своего лимонада. – Женщинам вашего возраста трудно объяснить, насколько отличалось положение женщины в те времена. Женщины были просто… не имели возможности быть самими собой. Они были лишены свободы самовыражения. Как, впрочем, и все люди. Но ваша бабушка была свободной. Она позволяла себе носить потрясающие наряды; все эти индийские шелка она превращала в самые прекрасные платья – красные и бирюзовые, с множеством браслетов, как у индианки. И фигура у Виолетты была потрясающая. Великолепная осанка, величавая посадка головы, красивые волосы… – Элен наклонила голову набок: – Как у вас. Такие же густые и волнистые. Вы действительно похожи на нее.

– Возможно, только не телом. Я видела ее стройную фигуру. Как у мамы, – взяв клубнику, я посмотрела на нее и с грустью положила на салфетку. – По-моему, все эти изгибы я унаследовала по отцовской линии.

– Вы сложены как классическая английская девушка. Восхитительно и соблазнительно.

Я лишь криво усмехнулась:

– Спасибо. Я давно уже с этим смирилась, но в четырнадцать лет было обидно и больно, что платья матери не налезали на тебя, будучи слишком маленькими.

– Понимаю, – Элен указала на ягоды: – От клубники вы не растолстеете.

Я снова взяла ягоду; ее кожица чудесного пунцового цвета была словно «простегана» семенами.

– Как они ладили – мама и бабушка?

– Не очень хорошо. Каролина была замкнутой… возможно, она впоследствии изменилась, но…

– Нет, она так и осталась одинокой волчицей.

– Удачное сравнение. Она любила поступать по-своему, и ей не нравились шумные сборища. Все эти приемы, вечеринки и тому подобное. Каролина хотела рисовать и читать книги. А графиня была незаурядной, выдающейся личностью. Так что ее дочери было легко оставаться в тени.

Я представила маму и бабушку в обеденной зале, за завтраком. Свет, струившийся в окна высотой до потолка. Картины на стенах. Тусклый блеск старинного стола. Мама юная и красивая. Моя эксцентричная бабушка в индийских шелках. И обе смотрят друг на друга осуждающе, неодобрительно.

Мне стало грустно.

– Я рада, что мои отношения с мамой были лучше.

– Не сомневаюсь, что вы были для нее большим утешением. Я вижу, как сильно вы ее любили.

– Да, любила, – поднеся клубнику к губам, я откусила кусочек. Вся клубничность вселенной заполнила мне рот, разум, все мое существо. Идеальная по сочности – не слишком водянистая, не чересчур сухая – эта клубничка еще и поразила меня сладостью. Более сладкой ягоды я в жизни не пробовала. От наслаждения я закрыла глаза: – Волшебно!

– Съешьте еще одну, – хмыкнула Элен.

Открыв глаза, я потянулась за новой ягодой.

– У меня такое чувство, будто я никогда раньше не пробовала клубники, – отчаянно стараясь не уплетать, а лакомиться, я отправила рот вторую ягоду, третью, четвертую: – Они потрясающие!

– Это английская клубника, – сказала Элен. – И я все же думаю, что вы больше похожи на свою бабку, нежели на мать.

– Виолетта тоже любила клубнику?

– Не знаю. Я имела в виду вашу чувственность.

Я чуть не зарделась краской смущения. А потом подумала: «К чему? Я была сластолюбкой. Иначе я не стала бы гурманом. И ничего тут не поделаешь».

– Интересно, а маме я напоминала Виолетту?

– Наверняка. Как будто Виолетта преследовала ее.

Пораженная, я взяла новую клубничку за хвостик:

– Звучит зловеще!

– Извините. Я не то имела в виду. Не обращайте на меня внимание.

Она сказанула это не со зла.

– Где вы купили такую клубнику?

– В фермерском ларьке близ Хотона.

«Ну, вот! Еще одно напоминание о том, что нужно садиться за руль».

– Плохо…

– Она по-всякому хороша – и со сливками, и в пироге.

– Нет ничего лучше свежих ягод. Я не говорила вам, что работаю редактором в кулинарном журнале? И веду постоянную колонку об отдельных ингредиентах. Я никогда не писала о клубнике. Упущение с моей стороны. Пора исправиться.

– Дадите прочитать?

– Да, – вздохнув, я облизала с пальцев сок. Ветерок затеребил колокольчики. – Одного не могу выяснить – что все-таки произошло? Почему мама отсюда уехала?

– Я была за рубежом, когда все это случилось. Но я точно знаю, что перед моим отъездом Каролина кое с кем встречалась. Она держала все в секрете, потому что ее брат не одобрил бы этого. Но я видела их вместе в Лондоне, и Каролина мне доверилась.

– Ее мать к тому времени умерла?

Элен, кивнув, нахмурилась:

– Надо проверить, но, по-моему, Виолетта скончалась в начале семидесятых.

– Значит, она была не такой уж и старой.

– Да.

Мне захотелось подождать, пока все это уляжется в моей голове. Но с губ уже слетел новый вопрос:

– И тогда титул перешел к маминому брату, Роджеру? О нем никто ничего не рассказывает. Так странно!

– Он был очень неприятным человеком. Что-то с ним было не так. Он обращался с Каролиной довольно жестоко, но ловко это скрывал. Она ненавидела его.

– Но продолжала жить в доме после смерти матери.

– А что ей оставалось делать? Ведь именно Роджер распоряжался деньгами.

Мне такая мысль даже в голову не приходила. Потому что я действительно рассуждала в духе своего поколения, исходя из определенных привилегий, которыми женщины пользуются в современном мире. Опустив глаза на стопку альбомов, я провела пальцем по верхнему:

– Это, и в правду, печально.

– Но, в конечном итоге, Каролина все-таки уехала из Розмера.

– Да. Но почему лишь через пару лет? Когда вы видели ее в Лондоне?

– Я была в Греции в 75-м. Выходит… в 76-м или 77-м году? Она повстречала мужчину. Но много о нем не рассказывала.

В задумчивости я прочертила пальцем круг на обложке альбома.

– Мог ли тот ее любовник быть вашим отцом? – напрямик спросила Элен.

Я вздрогнула.

– Нет. Мой отец был американцем. Я родилась в Сан-Франциско.

– Как интересно… Мне вот подумалось: а что, если они вместе сбежали в Америку?

– О, это было бы хуже всего! Если мама, наконец, обрела счастье, а потом потеряла его такой молодой?

Элен прикоснулась к моей руке:

– Извините меня. Я просто забылась. Стала рассуждать вслух. Я вижу, вы что-то еще принесли?

– Несколько старых маминых альбомов. Но теперь я вообще не знаю, что надеюсь выяснить с их помощью…

– Давайте глянем?

Один за другим я выложила альбомы на стол. Это была разнородная коллекция маминых работ нескольких периодов. Так я думала во всяком случае.

– Кажется, вот этот самый ранний, – показала я Элен квадратный альбом с эскизом птицы. На остальных набросках в альбоме тоже были изображены птицы – поющие, сидящие, летящие и чистящие перышки. Одна птаха даже купалась в ванночке для птиц.

А еще мама рисовала белок, божью коровку и многих прочих существ.

– Должно быть, Каролина рисовала это еще совсем юной, – сказала Элен. – Здесь нет той проработанности деталей, которую она освоила позднее.

Мы просмотрели все альбомы. Конечно, не постранично. Но достаточно для того, чтобы получить представление о каждом из них и о том, над чем работала мама. В одном были поля, деревья, облака. В другом мама продолжала изучение белок и птиц, зарисовывая их уже более детально. В третьем были рисунки самых разных глаз – и человеческих, и звериных. «А вот в этом мама начала изучать черно-белых кошек», – подумала я. Их глаза глядели на меня с каждой страницы, зачастую с очень странным выражением. Мне стало интересно, как маме удавалось подмечать такие взгляды. И, прежде чем перевернуть страницу, я пристально всмотрелась в глаза на открытом рисунке.

А на меня взглянули мои собственные глаза! Вздрогнув, я вскрикнула, но, конечно, это были не мои глаза. Это были глаза бабушки, и смотрели она на меня прямо, пронзительно и то же время настороженно. «Глаза, скрывавшие секреты», – подумала я.

– Почему Виолетта развелась со своим вторым мужем?

– Это не тайна. Не сошлись характерами. О боях между ними ходили легенды. В конечном итоге он устал от бесконечных ссор и разборок и развелся с ней.

– А он еще жив?

– Вряд ли. Он был старше Виолетты, а ей сейчас было бы… почти сто лет, – Элен втянула ноздрями воздух. – Взгляните на это, – приподняла она альбом так, чтобы я увидела густо разрисованную страницу. На ней был лес – живой, с глазами: в листьях, стволах, во всех валунах и камнях на земле.

Этот лес страшил.

Что находилось в этом лесу?

По пути домой я зашла в небольшой местный супермаркет, обслуживавший деревню. В нем всегда было много народа, а больше всего – вечером, когда люди забегали сюда по дороге домой с работы или из школы, чтобы прикупить молоко, бананы и хлопья на завтрак. А я желала одного – клубники! И она была в магазине – такая же свежая, пунцовая и сочная, как у Элен. Наполнив ягодами два пакета, я встала в очередь к кассе. Женщина передо мной посмотрела на клубнику, но ничего не сказала.

Пока я несла ягоды к «Кориандру», над нежно-зелеными холмами за главной улицей сгустились темные тучи. Я уже много раз гуляла по этому поросшему травой холмистому гребню, с которого открывались виды на многие мили окрест. И всякий раз удивлялась, насколько пустынной казалась оттуда вся местность. Мне ведь уже было известно, что там жили тысячи и тысячи людей. Но рельеф и деревья скрывали их из виду, создавая вместо этого иллюзию бескрайних пахотных и пастбищных земель с одними овцами да баранами.

Задняя дверь «Кориандра» была открыта для проветривания (как я узнала). На кухне звучало радио, настроенное на станцию альт-рока. Посудомойка ставила в стопку тарелки. Помощник повара снимал кожицу с зубчиков чеснока. При виде меня он указал ножом:

– Наверху.

– Я здесь, – подала голос Пави с лестницы. – О-о! Что вы мне принесли?

– Клубнику, – водрузила я на столешницу один из пакетов. – Не уверена, что она такая же вкусная, как та, что Элен купила в фермерском ларьке. Но, елки-палки! Эти ягоды потрясающие! – взяв одну клубничку, я отведала ее на вкус. И закрыла глаза. – Да, потрясающая! Попробуйте, – протянула я ягоду Пави.

Ее глаза блеснули смехом, но рука послушно положила ягоду в рот. Проглотив ее, Пави кивнула:

– Хорошая клубника.

– Но?

– По мне, так на вкус обычная клубника. Я что-то упустила?

– Нет! Похоже, упускала я. Сколько лет прожила, а такого наслаждения не испытывала! – я подняла одну ягоду вверх: – Буду есть одну клубнику, пока сезон не закончится.

– Дайте-ка мне ягоды, – рассмеялась Пави. – Я приготовлю отцу ласси, – повязав желтый фартук на талии, Пави спросила: – Вы уже освоили левостороннюю езду?

– Не-а. Придется мокнуть под дождем. Пока!

– Пока!

Выходя на улицу, я увидела Самира. Он шагал к двери своей гибкой, пружинистой походкой. Я подняла руку и … резко повернув влево, продолжила движение. Чтобы парень не почувствовал себя «загнанным в угол».

Но в кармане зажужжал мобильник. Вынув телефон, я прочитала смс-ку: «колчан кобр».

Я обернулась. В руке у Самира был телефон. Ветер трепал его волосы, разметывая кудри в разные стороны. Держа мобильник в одной руке, парень другой набирал сообщение. На моем экране высветилось: «Горестная песня лебедей».

Что-то в этих словах защемило мне сердце. И, зажав в руке телефон, я посмотрела на Самира. Мы оба застыли. Наверное, в смущении. Собравшись с духом, я написала: «Мне плохо без тебя». «Мне тоже». «Мне нужна твоя дружба».

Я взглянула на Самира. «Перестань на меня злиться».

«Уже перестал», – написал он в ответ.

«Хорошо, – напечатала я, – Мне действительно нужен человек, который вошел бы вместе со мной в этот большой, наводящий страх дом».

Самир рассмеялся, и я расслышала его смех даже через парковку – такой переливчатый, такой зазывный, как песня птицы. Он растопил холод, и мы, одновременно двинувшись друг к другу, встретились посередине пути. При взгляде на Самира в животе у меня затрепетали бабочки; я снова вспомнила наш поцелуй, свои губы, утонувшие у него во рту, дрожь, вскипятившую кровь. И почувствовала на шее призрачный отпечаток его большого пальца.

– «Прыжок леопардов», – пробормотала я.

Глаза Самира сморщились в уголках:

– Ты приберегала это выражение?

– Да, – ветер надул нам обоим на лица волосы, и мы поспешили отвести назад мешавшие пряди. – А еще я почти каждый день «случайно» заглядывала в ресторан в надежде столкнуться с тобой.

– Ты? Ты могла бы мне написать. Или позвонить.

– Я пыталась. Только кое-кто долго не отвечал.

Самир потупился:

– Извини.

– На самом деле, это я должна извиниться. Просто…

Он поднял руку:

– Ты не можешь злиться на меня за то, что я стал приставать к красивой женщине.

Я фыркнула и отвела взгляд, думая о том, насколько быстрее – по сравнению с ним – моя кожа станет дряблой и морщинистой. И какой старой я буду выглядеть через десять лет. В груди снова кольнуло. «До чего же ты глупая!» – пронеслось в голове. Эмоции забурлили внутри с новой силой. Над холмами прогремел раскат грома.

– Ты научишь меня водить на английских дорогах?

– Конечно. Можем начать на этой неделе.

– Правда? – придержала я рукой волосы от ветра. – Спасибо тебе.

– А ты расскажешь мне, как обстоят дела с усадьбой, – ветер придавил рубашку к телу парня, обозначив контуры плеч, его плоского живота.

– Обязательно расскажу, – уже испытывая головокружение, я повернулась в сторону дома. – Я должна успеть вернуться до дождя. Увидимся!

Я помчалась домой, на сердце слегка полегчало. Проблема с вождением, наконец, начала решаться. «И учить меня будет Самир! Мы сядем вместе в машину, и он будет меня учить…»

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Когда я вернулась в квартиру с оставшейся клубникой в руке, мое настроение быстро переменилось. В электронном почтовом ящике для входящей корреспонденции меня ожидали два письма – от моего риэлтора и от маминого агента.

«ПОЗВОНИТЕ МНЕ. СРОЧНО!»

Взглянув на часы и убедившись, что время для звонка в район залива Сан-Франциско еще было приемлемым, я набрала сначала Нэнси.

– Привет! Это Оливия Шоу. Какие-то проблемы?

– Как я понимаю, вы еще не получили никаких официальных уведомлений за прошедшие сутки?

У меня все похолодело внутри:

– Уведомлений?

– Да. Ваш бойфренд подал в суд иск на половину средств, вырученных от продажи дома.

– Что??? Да как он мог?

– От любого человека можно всего ожидать. Вопрос лишь в том, что суд сочтет «зловредностью», а что посчитает законным требованием.

– Разве его требование законно? – прогремевший над головой гром практически расколол весь дом надвое, и я, подскочив, уставилась на потолок. – Это дом моей матери. А с Грантом мы расстались.

– Он утверждает, что это общее имущество. И он имеет на него право по закону об алиментах, выплачиваемых одному из партнеров, состоявших в незарегистрированном браке.

– Это типа узаконенного супружества?

– Ну, что-то вроде того. В Калифорнии такие браки не признаются, но прецедент о разрешении спора в пользу сожителя на основании другого свода законов, тем не менее, имел уже место, – Нэнси выдержала паузу. – Советую вам незамедлительно нанять адвоката.

– Как? Я в сотнях миль от Сан-Франциско! – вспыхнувший гнев застил мне глаза. – Как он посмел!

– Это мерзкий поступок. Окажись на вашем месте я, я сделала бы, что смогла, чтобы себя защитить. У нас есть немного времени до вынесения судебного решения, но не медлите.

– А сколько у нас времени?

– Суд назначен на 15 июня.

Чуть меньше месяца!

– Хорошо. Спасибо, что предупредили, Нэнси.

– Пожалуйста. Я уверена, что вы в ближайшее время получите судебную повестку, – Нэнси вздохнула. – Держите меня в курсе.

– Обещаю, – нажав «Отбой», я тут же перезвонила маминому агенту: – Мэри, что случилось?

– Мне предписано наложить запрет на перемещение или продажу любых работ вашей матери. Что, черт возьми, происходит?

– Я порвала со своим бойфрендом, Грантом. И теперь он собирается завладеть частью моего имущества.

– Этот неудачник? Вот почему я говорю всем женщинам-клиенткам: никогда не связывайтесь с другими художниками. Они все такие эгоцентристы! – горечь в тоне Мэри чувствовалась даже за сотни миль. Явно личный опыт. – И Грант Казлаускас – тот еще тип!

– Мне нужно сделать несколько звонков, найти адвоката, который представлял бы мои интересы, пока я пытаюсь уладить здесь дела. Я позвоню вам, как только выясню, что происходит, – я подумала о триптихе в своей квартире. Лучшая мамина работа! И она была моя! На глаза навернулись слезы: – Ублюдок…

– Если от меня будет зависеть, я сделаю так, что он не сможет больше выставляться нигде в нашем городе!

– Я непременно выложу эту информацию, – сказала я. – И позвоню вам, как только найду человека, который будет меня представлять.

– Хороший адвокат по разводам – Уильям Веракрус. Он занимался разводом Беллингемов. Миссис Беллингем – моя клиентка, и ему удалось добиться раздела имущества на очень выгодных для нее условиях. Вы можете сослаться на меня, если обратитесь к нему.

– Спасибо.

Закончив разговор, я включила ноутбук и набрала в поисковике Гугла фамилию адвоката. На странице его сайта красовалось фешенебельное офисное здание, и я сразу набрала указанный номер. Офис-менеджер, естественно, не соединила меня, и я оставила сообщение. А затем я позвонила Гранту. Тот ответил на втором гудке. Как будто ждал:

– Привет, Оливия! Бьюсь об заклад, ты хочешь помириться.

– Даже не мечтай об этом. Что ты вытворяешь? Ты же отлично понимаешь, что это неправильно. Все мамино имущество принадлежит мне. И я желаю получить мои картины. Они очень важны… – я осеклась и прикусила губу, чтобы не сболтнуть лишнего. Я была почти уверена, что триптих содержал необходимые мне подсказки. Мне необходимо было его вернуть! Но ничего подобного я Гранту говорить не стала. А вместо этого сказала: – Ты знаешь, Грант, как тяжело я перенесла уход мамы. А ты ее не любил. Ты руководствовался только корыстью.

– Давай лучше поговорим о соглашении. Дом продан за три миллиона четыреста тысяч долларов. Отдай мне треть этой суммы, и я верну тебе картины и уйду.

– С какой стати? – едва не задохнулась я от лавинообразного гнева, прорвавшегося все-таки наружу. – Ты бросил меня в самое трудное время!

– Не драматизируй. Все, чего я хочу, – это иметь свое жилье, свою квартиру. И ты, Оливия, знаешь, что я не столь успешен, как ты или твоя мать.

– Это не моя проблема. А твоя, – мои руки затряслись от возбуждения. – Если ты не отступишься, Мэри не станет продавать твои работы ни в одной галерее Залива. Она мне это пообещала!

– Это не единственный рынок на свете.

И я осознала: даже заключи мы соглашение, это ничего не значило. Он мог рисовать, путешествовать и выставляться, если бы хотел – по крайней мере, пока не промотал бы все деньги.

– Что ж… С тобою свяжется мой адвокат.

– Ты можешь просто договориться со мной, Оливия. К чему нам адвокаты? Давай сами выработаем соглашение. Ты получишь свои деньги, и я от тебя отстану. Что в этом такого?

– А то, что все это мое, Грант. Квартира была моей, а живешь в ней ты. Картины мои. Дом мой. То, что ты несколько лет состоял со мной в отношениях, не дает тебе никаких прав на мое имущество.

– Посмотрим.

Я бросила трубку – слишком разъяренная, чтобы разговаривать дальше.

Одна в своей-чужой квартире, я заметалась туда-сюда – к окну и обратно в крошечную кухню, снова к окну и назад. Я ощущала себя не только преданной, но и полной идиоткой, и из-за этого кипела злостью. Я не ожидала, что Грант такой мстительный. Дождь лил как из ведра, закрывая мне обзор пустынной улицы. «А, может, выплатить ему отступные? С чем я в таком случае останусь? И отвалит ли от меня Грант, если мы заключим подобное соглашение?»

Фу-у! Нет! От одной этой мысли мне захотелось залепить Гранту затрещину. Этот гад присосался ко мне как пиявка. Какой же он паразит! И какой же дурой была я, позволяя столько лет собой пользоваться. Как же я не распознала его корыстный интерес? Я вдруг почувствовала себя дико униженной. Грант всегда преследовал корысть! И когда подкрался ко мне на вернисаже, и когда очаровывал меня потом в ресторане, и когда начал медленно вторгаться на мою территорию, постепенно отвоевывая себе лучшее пространство. И действовал он так продуманно и коварно, что я ничего не замечала: сначала просто переехал ко мне, потом начал писать картины на верхнем уровне, а затем и вовсе занял самую хорошую комнату в моей квартире под свою студию. Наши выходы в рестораны были в большинстве случаев обусловлены моей работой – мне нужно было либо взять интервью, либо написать отзыв о новом популярном заведении, предлагавшем свободный вход.

Еще до аварии напряжение между нами возросло до такого предела, что стычки начали случаться постоянно. Грант рисовал, но не так много, чтобы выставляться и производить фурор на показах или задавать тон на творческих встречах. И он практически не приносил в дом денег. В прошлом году я уехала в командировку в Испанию, но Гранта с собой не взяла. Он, конечно, разозлился, но я не поддалась. А когда вернулась из поездки, Грант прикинулся раскаявшимся, сделался шелковым, и я подумала, что наши отношения наладились.

А потом я разбила машину…

Прижавшись лбом к холодному оконному стеклу, я подумала: «Насколько мне хватит тех денег, что выделил Хавер? Где я возьму еще, если все затянется? И разве я смогу продолжить реставрационные работы, если средств не будет?»

На следующий день я отправилась на уже ставший традиционным еженедельный ланч к графу. «Возможно, пора обратиться за помощью?»

Графский водитель подкатил по круговой подъездной дороге к Марсвик-Холлу. Из дома выскочил дворецкий с огромным, прочным зонтом. Дождь прекращался всего пару раз, и после короткого перерыва продолжал лить.

– Смотрите под ноги, миледи, – сказал Роберт, обводя меня вокруг луж, образовавшихся во впадинах, вытоптанных за века в камне людскими ступнями. Даже в роскошном фойе внутри дома стояло несколько ведер: два под световым люком в центре и еще одно в дальнем углу. Я подняла глаза вверх. Через старый люк простейшей по нынешним меркам конструкции непрерывным потоком просачивалась дождевая вода. Вдоль застекленной створчатой двери лежал толстый рулон ткани, прижатый к ее основанию. «Это чтобы вода не затекала сквозь щели», – сообразила я.

– Вот это да! – не сдержала я удивленного возгласа.

– Старушке требуется очередной ремонт быстрее, чем мы успеваем вызвать рабочих, – выкатился навстречу мне граф. Я уже привыкла, что он большую часть времени проводил в инвалидном кресле. Но когда в доме собиралось много гостей, он обязательно приветствовал их стоя. Ему нравилось молодиться и выглядеть сильным, однако здоровье графа было уже не таким, как в юности. В основном подводило сердце, но к сердечной недостаточности примешивался целый букет всяких прочих болячек. Что совсем не удивительно, когда тебе восемьдесят пять.

– Ливень – настоящий Армагеддон, – наклонилась я, чтобы поцеловать графа в щеку. – Я даже не подозревала, что здесь все время так льет.

– Нет, – мотнул головою граф и, развернувшись на своем кресле, увлек меня вперед по коридору, где служанка вытирала еще одну лужицу. – Мой племянник говорит, что всему виной глобальное потепление. И я склонен с ним согласиться.

Мы зашли в его кабинет – ту самую комнату, в которой граф беседовал со мной при знакомстве. Мы привыкли пить здесь чай. После чего обычно перемещались на ланч в полюбившемся мне светлом алькове, с видом на поместье. Я налила нам чай, как и ожидал того граф. И я не усматривала в этом ни малейшего проявления сексизма. Он предпочитал чай с одним кусочком сахара и большим количеством молока, а я добавляла в свою чашку только капельку молока, но два кусочка сахара.

– Как продвигаются дела в Розмере? – поинтересовался граф.

– Самая хорошая новость – первый выпуск шоу «Примадонны Реставрации» выйдет в эфир уже на следующей неделе. В среду, в семь вечера.

– О, моя дорогая! Это просто замечательно.

Я осторожно отпила горячий чай, радуясь теплу в комнате, продуваемой сквозняком.

– Работы идут полным ходом. Рабочие уже расчистили от мусора и обломков южную часть первого этажа; в конце недели они начнут расчистку северной стороны. Я планировала съездить в Розмер, посмотреть, как теперь выглядит усадьба, но… – кивнула я на окно.

– Дождь. Понимаю. А в южной части будет гостиная и столовая зала, так?

– Верно. И я еще договорилась в клубе садоводов о восстановлении розария в саду. Они в полном восторге.

В числе уроков, преподанных мне графом, был совет заручаться поддержкой и содействием сельчан и арендаторов, чтобы у них появилось ощущение сопричастности к восстановлению поместья.

– Умница, – похвалил меня граф. – А что за это в награду?

– Насколько я поняла, они рассчитывают проводить благотворительные акции в саду, когда он откроется для публики. А несколько человек, как я подозреваю, готовы в нем работать.

– Это хорошо. Работы там много. Хватит на всех.

– Я тоже так думаю, – согласилась я.

А потом отчиталась перед графом о сделанном за неделю «домашнем задании» – новых встречах и ужинах с фермерами-арендаторами. Одному из них хотелось обсудить возможность строительства свинофермы, что мне показалось излишним на данный момент. А одна молодая семья загорелась идеей разведения пастбищных кур, яйца и мясо которых стоили существенно дороже.

В какой-то момент в кабинет заглянула Клавдия – племянница, ухаживавшая за графом.

– Как поживаете, Оливия? – спросила она и дотронулась до плеча дяди: – А вы как, дядюшка?

Он отмахнулся от нее в раздражении. Легкий румянец, заливший щеки графа, не скрыл, тем не менее, их болезненной бледности. Но опрятный вид дяди – густые волосы зачесаны с лица назад, рубашка накрахмалена – свидетельствовал о неизменных заботе и уходе.

– Оставь меня в покое, – прорычал граф. – Я тебя позову, если ты мне потребуешься.

Мы с Клавдией встретились взглядами, и я прочитала в ее глазах послание: графу не здоровилось. Я ответила легким, едва уловимым кивком: «Не спущу с него глаз и уйду пораньше, сославшись на плохую погоду».

– Ланч готов, – сказала Клавдия. – Дядюшка, вас отвезти?

– Да, да!

Обычно прелестный альков выглядел унылым, как и весь остальной мир. Несмотря на белоснежную скатерть на столе, на которой ярким пятном выделялись свежие цветы в вазе, и китайский фарфор, служивший многим поколениям семейства. Когда мы сели на свои места, я сказала:

– Мне бы хотелось, Джордж, узнать ваше мнение по ряду вопросов. Если вы ничего не имеете против.

– Ну, конечно, девочка, конечно! Для этого я здесь.

На первое нам подали прозрачнейший лимонный бульон с петрушкой и зеленым луком. Он наполнил воздух солнечным ароматом, и мне подумалось: «Только гениальный повар мог приготовить этот суп в такой мрачный день!» В его вкусе было столько же солнечного света, сколько и в запахе.

– Чудесный суп, – сказала я, пожалев о том, что не могу сфотографировать его на мобильник. Но я всегда оставляла телефон в сумочке, а граф уж точно не был пользователем Инстаграмма.

– М-мм, – оценил труд своего повара Джордж. – Расскажите, чем я могу вам помочь.

– Во-первых, мне нужен опытный бухгалтер, который изучит отчеты по Розмеру и скажет мне, что там и как.

– Это проще простого. У меня есть на примете такой человек. Я позвоню ему после ланча.

– Интуиция меня не подвела, – улыбнулась я. – Я не сомневалась, что вы знаете толкового бухгалтера.

– А что – какие-то проблемы?

– Я не уверена. Отчеты, предоставленные мне Хавером, довольно путаные. А проследить денежные потоки бывает нелегко. Там, например, указан счет в Индии, на который регулярно, не один десяток лет, переводились суммы. Но с какой целью, не объясняется. И где эти средства сейчас, тоже не указано.

– Гм-м. Может, эти деньги посылались на содержание внебрачного ребенка или чтобы что-то скрыть?

– Хороший вопрос. Я почему-то думаю, что в Индию уехал мой дядя. Но его никто не может найти.

– Это было бы логично, – Джордж аккуратно промокнул рот салфеткой. – Полагаю, из Индии его сюда приволокли за ноги и с криками.

– По мне, так вообще странно, что и Виолетта, и Роджер пожелали здесь остаться, хотя унаследовали Розмер.

– Странно? – переспросил Джордж с присущей ему мудростью. – Вы ведь тоже захотели приехать сюда, узнав о наследстве?

– Ну… я не возражала. Однако я на самом деле не планировала остаться. Думала – улажу здесь все дела и вернусь к своей обычной жизни, – повела я плечами.

– Индия была их домом всю жизнь. А что в Англии? По произволу холеры Виолетта овдовела вскоре после рождения Роджера, и ей пришлось взять управление всем хозяйством в свои руки… Пьянящее ощущение свободы для женщины того времени.

– Но ведь обстановка в Индии тогда становилась все более нестабильной, разве не так?

Граф пошевелил носом:

– Порой возможность пощекотать себе нервы предпочтительней скуки. А Виолетта была особой экзальтированной и любила приключения, сопряженные с всплеском эмоций.

– Но, вернувшись в Англию, она проявила себя также как хорошая управительница.

– Да. Только английское общество никогда бы не дало женщине под стать вашей бабушке такую же свободу власти, какой она могла обладать в те дни в Индии.

– Вот именно, – служанка по имени Жанет убрала суп, составила грязные тарелки на поднос в тележку и подала нам курящееся блюдо из рыбы с белым рисом, красиво украшенное свежим зеленым горошком. – Кеджери! – торжественно объявила она. – Одно из ваших любимых кушаний, милорд.

– Как по волшебству! Мы разговаривали об Индии, и тут раз – и перед нами индийское блюдо. Благодарю вас, Жанет.

Кивнув, служанка подмигнула мне. Графу специально готовили его любимые блюда, чтобы он хоть что-то ел. «На десерт, наверное, будет пудинг», – предположила я. Ревеневая запеканка. Детское кушанье, но графу нравилось, когда она была полита густым слоем заварного крема. «Ревеневый супчик», – поддразнивала его я.

– Что еще вас тревожит, Оливия? Ваше лицо сегодня не светится так, как обычно.

– Разве? – мне не хотелось делиться с графом новостью об иске Гранта. – Я просто не могу понять, что было на уме у мамы. Я вам уже говорила: по-моему, она рассчитывала на то, что я узнаю об усадьбе. И именно поэтому все бумаги в ее кабинете лежали на виду. Но почему тогда она не рассказала мне обо всем заблаговременно? Почему не сказала прямо, каких действий от меня ожидала?

– Я думаю, она хотела, чтобы сами для себя все решили.

– Это в ее духе. Но меня не покидает мысль, что она устроила последнюю охоту за сокровищами.

Джордж вскинул на меня глаза:

– Вы так считаете?

– Да. Мама любила задавать мне нестандартные задачки на дни рождения или в праздники. Ей нравилось наблюдать, с каким предвкушением я разгадывала ее головоломки.

Руки графа остались недвижимы:

– Бедная, дорогая Каролина. Отрадно узнать, что разрушенное детство ее не сломало.

– Что вы о нем знаете?

– Немногое. Я не сплетник, – приподняв широкую бровь, граф потянулся за стаканом с водой. – Но всем было ясно, что обстановка в их доме оставляла желать лучшего.

– Я узнала от людей, готовых посплетничать, – подмигнула я графу, – что Роджер был жестоким человеком, а Виолетта много пила, от чего и менялось так часто ее поведение и настроение.

Джордж кивнул, подцепил вилкой одну горошинку и неспешно разжевал во рту с основательностью кота.

– Мне неприятно сознавать, что мамино детство прошло в столь нездоровой атмосфере. По словам одной из ее старых подруг, мама вынуждена была жить под одной крышей с Роджером после кончины Виолетты – у нее не было своих денег, – я нахмурилась. – И это мне совсем непонятно. Почему Виолетта не обеспечила родную дочь? Почему не дала ей ту независимость, которую так ценила сама?

– Виолетта под конец жизни превратилась в неуравновешенную сумасбродку. Алкоголь ее погубил.

Внезапно меня посетила одна мысль. Осознание того, что я что-то упустила из виду. Что-то, что могло…

– Гм-м… – подалась я вперед. – А, может, мама оставила для меня что-нибудь в комнате Виолетты? Все книги и картины из дома исчезли. Только в спальне бабушки все осталось нетронутым, – я хлопнула ладонью по столу: – Точно! Подсказку надо искать там!

– Так приступайте! – подбодрил меня граф.

– Только еще один вопрос, Джордж, если можно.

– Можно и десять, и сто.

– По словам Джокасты, содержать поместье на доходы от ренты и урожаев в нынешние времена невозможно. Как вам удается поддерживать Марсвик в таком идеальном состоянии?

– Ха! Марсвик далеко не в идеальном состоянии, моя девочка. Вы же видели лужи в прихожей. Тут постоянно что-то обваливается и осыпается. Водопровод гудит и забивается. Окна продуваются насквозь. Повсюду протечки. Зимой здесь жутко холодно.

– И все же?

– Мы разрешаем праздновать на территории поместья свадьбы; и в третью субботу каждого месяца пускаем в Марсвик экскурсантов. Мне это претит, но что делать? Однако основной доход приносит детский лагерь на берегу озера, – махнул рукою граф на запад. – Он работает восемь месяцев, почти весь год. Хотя я бы предпочел научный лагерь…

– Понятно, – посмотрела я в задумчивости на поля, затянутые дымкой. – Один арендатор предложил организовать местный фермерский рынок, а молодая семья готова разводить пастбищных кур. Еще овец, разумеется. Интересно, окупится ли здесь производство органической продукции? Стоит ли в это вкладываться?

– Почему бы нет, с вашими-то возможностями, – кашлянул граф. – Хотя сельское хозяйство – не самое прибыльное дело.

– Верно, – кивнула я. – Но, может быть, мы смогли бы поднять его на новый уровень, – «И я бы стала Элис Уотерс из Харфордшира, поставляющей первоклассные, высококачественные продукты клиентам, знающим в них толк!» – размечталась я.

– Может быть… Жанет! – позвал через плечо служанку граф. – Давайте переместимся в кабинет и там съедим наш пудинг.

Я покатила его по сквозистому, протекающему коридору. Наверное, когда-то по нему сновали десятки, сотни людей, а не только пожилой хозяин со своей племянницей и их слугами. Теперь он казался каким-то печальным. Если мне суждено было восстановить поместье, мне бы хотелось, чтобы в нем всегда царило оживление. Может, стоило открыть какую-нибудь школу? Люди вернули бы Розмеру жизнь и изгнали призраков.

Едва мы зашли в кабинет, в моей сумке зажужжал мобильник. Я проигнорировала его, но через пару секунд телефон снова зазвонил.

– Прошу прощения, – сказала я. – Но мне нужно убедиться, что дело не срочное.

Пока граф с трудом переносил свое тело с коляски в кресло у камина, я взглянула на экран. На нем высвечивался номер подрядчика.

– Алло?

– Здравствуйте, леди Шоу. У вас есть минутка времени?

– Конечно. Что случилось?

– Боюсь, у меня неприятная новость. На самом деле, две плохие новости, и обе связаны с дождем.

Я опустилась в свободное кресло:

– Слушаю вас.

– Мы лишились части крыши на доме. Это в северной части. Она и так была самой ветхой, но при обрушении крыши была задета одна из стен. Боюсь, там все теперь в руинах.

Я долгую минуту переваривала услышанное. Не то чтобы я не понимала масштаб обрушения, и в какую копеечку могло встать его устранение. Но я вспомнила о попытке Гранта завладеть деньгами от продажи маминого дома, и гнев снова подступил к горлу, а рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Что еще?

– Значительные обрушения произошли также в аббатстве.

– Ну… Это ведь не так плохо, да?

– К несчастью, обнажился чей-то скелет, и мы были вынуждены известить об этом местные власти. Так что все работы приостановлены до тех пор, пока они не приедут и не разберутся на месте.

– А в аббатстве хоронили людей? Там была могила?

– И сейчас есть… – прокашлялся подрядчик. – Ребята опасаются, что там может быть тело девушки, исчезнувшей в семидесятые.

– Ох, – я, как рыба, вдохнула и выдохнула воздух ртом. – Понятно. Что ж… Я постараюсь подъехать, как можно быстрее. Но боюсь, что это будет через час, не раньше.

– Не беспокойтесь. Мы будем тут.

Я нажала «Отбой» и, не выпуская телефон из руки, опустила ее в замешательстве на колени:

– Рабочие обнаружили в аббатстве Розмера скелет. Они думают, что там могла быть закопана девушка, пропавшая в семидесятых… – в голове всплыло ее имя: Санви. – Как бы это не оказалась тетя моих друзей, Пави и Самира…

Граф кивнул; взгляд ясный, каким был всегда:

– А что еще произошло?

Я потерла рукой шею:

– Обрушилась часть крыши над бальным залом, а с нею вместе и стена. Не знаю, правда, которая, – я покачала головой. – Я, похоже, переоценила свои возможности. И что подвигло меня думать, что я со всем этим справлюсь? У меня нет ни ресурсов, ни опыта, ни знаний, чтобы…

Граф поднял вверх свою большую руку:

– Не следует впадать в отчаяние, пока вы не располагаете фактами. Я велю Роберту отвезти вас в Розмер. Позвоните мне потом, расскажите, что узнаете.

– Хорошо. А еще мне нужно имя бухгалтера.

– Будет сделано, – граф встал, и я подскочила к нему, чтобы ему не пришлось натруживать свои больные ноги. – Не переживайте так, Оливия. У вас светлый ум и много друзей. Поместье – ваша законная собственность, и вы обязательно справитесь со всеми вызовами.

– Спасибо вам, – коснулась я сердца рукой.

– А вы знаете, – слегка приподнял подбородок Джордж, – что могло бы вам в конечном счете помочь? Выгодный брак!

Я невольно улыбнулась:

– Вы меня поддразниваете?

– Немного, – признал граф. – Только немного, моя дорогая. Богатые всегда заключали браки по расчету. К обоюдной выгоде династий. Время придет, и вам захочется связать жизнь с достойным человеком своего круга. А удачный брак мог бы вам помочь.

С одной стороны, я понимала смысл его слов и реалии того мира, в котором он вращался всю свою жизнь. И, возможно, брак по расчету был не хуже «любовной» связи с человеком, теперь предъявившим мне иск. Но, с другой стороны, истинной американке это представлялось абсурдом.

– Благодарю вас. Я приму это к сведению…

– Ну, а теперь поезжайте. Посмотрите, что с вашим домом.

«Моим домом!» Мечтать не вредно…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

По пути в поместье, под не на шутку разошедшимся дождем, мы проехали мимо страшной аварии на шоссе А1, и пока Роберт протискивался вперед по запруженной машинами дороге, на мой мобильник пришло смс-сообщение. От Самира:

«Это правда, что в Розмере нашли чьи-то останки?»

«Да, – написала в ответ я. – Но не в доме, а в аббатстве. Я сейчас туда еду. Крыша над бальным залом обрушилась, стена тоже, все из-за дождей. Ужасный день!»

«Моральная поддержка нужна?»

Я тут же прикрыла глаза: «ДА, пожалуйста! И по многим причинам. Сплошная полоса неудач. Расскажу тебе подробнее при встрече».

«Хорошо. Скоро увидимся».

«Ты не сокращаешь слов в сообщении»

«Что поделать. Чтение сказалось. А ты что скажешь себе в оправдание?»

«Я – редактор».

«Годится:)»

И впервые с того самого момента, как я узнала накануне вечером о судебном иске, поданном Грантом, я почувствовала, что напряжение, сковавшее меня, слегка ослабло. Мне отчаянно захотелось выговориться. Рассказать Самиру обо всем – и о проблемах с домом, и о своих сомнениях в себе и своих возможностях его сохранить, привести в надлежащий вид в кратчайшие сроки. И о вызове, который бросил мне бывший бойфренд. Может, я выжила из ума?

Возможно. Меня обуревали сомнения, подпитанные непогодой и новыми трудностями.

Но бросить все и улететь в Америку я не могла. Мне необходимо было выяснить, что хотела от меня мама. И начать следовало с осмотра вещей в двух комнатах Розмера – маминой и бабушкиной. Мама оставила их для меня, и я должна была все обследовать и изучить. Но одна только мысль о блуждании по дому в одиночку заставляла меня жутко нервничать.

Да, в некоторых частях усадьбы находились рабочие. Но мне этого было недостаточно. Мне требовалась реальная помощь.

Грунтовку в Розмер развезло из-за дождя; лужи и рытвины сильно замедлили движение после съезда с главной дороги. Тяжелые грузовики вкупе с обильными осадками превратили ее в месиво. Мысленно я добавила в список стоявших передо мною задач еще одну: все проселочные дороги разровнять грейдером, либо засыпать выбоины щебнем или чем-нибудь еще. Эта идея всколыхнула мое неукротимое воображение, и я на некоторое время унеслась в далекое, но такое упоительное будущее…

Дожди затруднили также проезд к месту, с которого я могла оценить масштаб разрушений в задней части дома. При попытке запрокинуть голову глаза грозила залить вода, а ноги рисковали утонуть в хляби очень глубоко. «Хорошо хоть я додумалась надеть резиновые сапоги!» – порадовалась я. И, взяв пальто и зонтик, сказала водителю:

– Можете высадить меня здесь, Роберт. Я дойду до аббатства пешком.

– По такой грязи, миледи? Я охотно подожду вас и отвезу туда.

Я помотала головой:

– Дорога размыта. Проще дойти, чем доехать. Я и так вам очень признательна.

Открыв зонтик, я вылезла из машины под его укрытие и пошлепала по грязевой жиже через задний сад к основанию большого старого дуба. Он, конечно, не мог полностью защитить меня от дождя, но, по крайней мере, его крона была достаточно густой, чтобы дать мне возможность взглянуть вверх. А там…

Зияющая брешь теперь прорезала весь северо-западный угол. Крыша обрушилась внутрь; остались только стропила, под которыми грудились обломки каменной кладки. Стены на третьем этаже не было. Часть второго этажа тоже не устояла. Громадную брешь заливало дождем. Я представила пруд, образовавшийся в бальной зале.

И зачем я все это затеяла? Разве могла женщина, никогда не имевшая даже обычного дома, осилить реставрацию шестисотлетней усадьбы с тридцатью семью обветшавшими комнатами? Стоя под дождем и глядя на дом, из которого сбежала моя мать, я почувствовала себя полной дурой. Я позволила себя соблазнить собственному воображению! Как же! Хозяйка роскошного особняка, новоявленная леди «Спасительница». Победительница тьмы.

Смешно…

Внезапно мне захотелось лишь одного – оказаться снова в своем кабинете в редакции «Яйца и курицы», просматривать уже изданные экземпляры журнала с фотографиями и планировать новый, большой и красивый выпуск. Или попивать коктейль в каком-нибудь колоритном модном баре, поглядывая на официанта с волосами, стянутыми в хвост, и щегольской бородкой на подбородке.

Какого черта я делала в этой английской глуши? Зачем вообще пустилась в это «донкихотское» путешествие? Что я думала здесь найти?

Гнетущая пустота в груди стала стремительно нарастать. И нарастала до тех пор, пока мне не захотелось закричать. Пока я, наконец, не осознала, в чем было дело.

Отправившись в это путешествие, я ожидала вновь обрести свою маму. Притом не образ, и так врезавшийся в память, а настоящую, живую – во плоти и крови – маму! Я так надеялась, что однажды она зайдет в ворота идеально отреставрированной усадьбы в своих любимых шерстяных слаксах и скажет: «Я верила в тебя, моя дорогая!»

Какой же дурочкой я была!

– Мадам?

Обернувшись на вежливый голос, я увидела полицейского в черной униформе. Он был средних лет, с массивной, тяжелой челюстью и лицом, оплывшим от неумеренного возлияния пива до позднего вечера в пабе.

– Да?

– Я вынужден попросить вас уйти. Мы проводим полицейское расследование. Вам придется дождаться официального заявления нашего уполномоченного представителя.

«Похоже, он принял меня за репортершу».

– Я – Оливия Шоу, – представилась я, но, не заметив изменений в лице полицейского добавила (ненавидя себя за это): – Графиня Розмерская.

– Ах, – скрыв удивление, мой собеседник отступил на шаг. – Что ж, тогда другое дело. Полагаю, вы захотите проследовать за мной. Мы тут кое-что нашли.

«А не расспросить ли мне его пока?» – подумала я. Но решила повременить. Рассчитывать на обстоятельный разговор, пока мы, пыхтя и отдуваясь, шагали по грязному полю, не приходилось. Полицейский, похоже, тоже не испытывал потребности поддерживать светскую беседу, и я не настаивала. Черная жижа норовила засосать мои сапоги, а те громко чавкали, когда я их вытаскивала. «Холодная, сырая, несчастная Англия», – частенько повторяла мама. Но я тогда не понимала, чем отличался от нее Сан-Франциско с его туманами и затяжными дождями.

А разница была. В Англии климат совсем другой.

Но даже дождь не помешал собраться на руинах аббатства людям, державшим оборону против него с помощью раскрытых зонтов. Я увидела полицию, несколько рабочих и даже пару лиц из клуба садоводов. Остальных – арендаторов и сельчан – привлекла сюда поднявшаяся суматоха.

Полицейский подвел меня к человеку в костюме, стоявшему под прикрытием одной из больших, ветвистых сосен, окружавших аббатство. Над частью его внутренней зоны уже был натянут брезент, и я разглядела следы, утрамбовавшие вокруг него грязь.

– Сэр, я встретил графиню.

– Ах! Здравствуйте, леди Шоу, – произнес мужчина с неявным северным акцентом. – Инспектор Грег. Ну и денек для вас выдался.

– Я слышала, вы обнаружили здесь чьи-то останки. Как вы думаете – это может быть та девушка, что пропала в семидесятых?

– Пока трудно сказать что-либо определенное. Мы пока нашли лишь часть останков, а их все необходимо датировать, сфотографировать и тщательно изучить, прежде чем делать выводы, – черты лица у инспектора были заостренные, словно их вырезали из дерева, но забыли ошлифовать углы. – Если судить по месту обнаружения останков, не исключено, что они гораздо старше.

– Сколько времени на это уйдет? Вы, должно быть, слышали, что у дома часть крыши обрушилась. Мне не терпится послать туда людей. Чтобы как-нибудь ее закрыть.

– Местный исторический совет мне голову оторвет, если я не буду соблюдать археологический протокол.

Я кивнула.

В кармане моего пальто зажужжал мобильник. Пришло смс-сообщение.

Извинившись, я вытащила телефон в надежде на то, что меня отвезут домой.

Это был Самир:

«Ты где?»

«Около аббатства», – напечатала я ответ. И обратилась к детективу:

– За мной приехали. Я собиралась зайти в дом, забрать оттуда кое-какие вещи, пока рабочие не приступили к очередному этапу его расчистки. Вы не будете возражать?

– На вашем месте я бы подождал. Если тело закопали тут недавно, в доме тоже будут проводиться следственные мероприятия.

С минуту я смотрела на детектива в неверии. Но, наконец, выдавила:

– Да, конечно. Это потому что такой денек выдался.

Неожиданно инспектор Грег улыбнулся:

– Вы поставили перед собой сложнейшую задачу. Сродни деянию Геракла. Боги обязательно вам помогут, леди Шоу.

– Или покарают меня, – пробормотала я и, прищурившись, взглянула на аббатство. «А, может, проклятия действительно существуют? Что, если это останки девушки, которая прокляла это место, и их обнаружение отменит ее проклятие? Или она восстанет как зомби, чтобы наказать новое поколение рода Шоу?» – пронеслось у меня в голове.

На дороге показалась маленькая синяя машина.

– Ну, вот. За мной приехали. Дайте мне знать, что вы выясните.

– Уж не ученик ли это Тони Уиллоу? – перекатил во рту мятную жвачку инспектор. – Он ваш бойфренд?

– Ответ на первый вопрос: «Да». На второй: «Не ваше дело».

– Слишком молод, пожалуй.

– Самир – не мой бойфренд, – сказала я со вздохом. – Он – мой друг. А друзей у меня здесь, увы, очень мало.

– Ясно, – приложил к воображаемой шляпе пальцы инспектор. – Но, если вы захотите завести дружбу с мужчиной постарше, – раскатистое «р» у него прозвучало как барабанная дробь, – я с удовольствием угощу вас шотландским виски.

Это было сказано без всякой злобы, и я улыбнулась детективу:

– Учту.

Я бросилась к машине и успела занырнуть внутрь практически сухой; потрясла зонтик и занесла в салон. Рука повисла в воздухе: куда его девать?

Самир хмыкнул:

– Не уверен, что ты стряхнула с него много воды, держа под дождем. Просто брось на заднее сиденье.

Я так и сделала и откинулась на спинку сиденья:

– Господи, ну что за день! Ты видел крышу?

– Да, – Самир не тронулся с места; и не отвел взгляда от толпы у аббатства. – Это она? Санви?

– Еще неизвестно. Детектив уверен, что этим останкам гораздо больше лет, но полицейские должны их исследовать в соответствии с установленными правилами, – я пристегнула ремень. – Ты можешь подвезти меня поближе к дому, чтобы я осмотрела его с этой стороны?

– Конечно.

Машина запрыгала по колдобинам, и я воскликнула:

– Мне надо привести в порядок дороги! Они ужасные.

– Всему свое время. Сначала нужно дойти до моста, а потом уже переходить на другую сторону.

Я кивнула. Внезапно на меня навалилась такая усталость, что я даже голову с трудом поворачивала. Самир объехал огромное дерево, и впереди показалась обрушившаяся стена. Я языка чуть не слетело грубое ругательство, но я сдержалась:

– Черт… Что же мне делать, Самир?

– Ну, все не так уж ужасно, как выглядит. Эта часть крыши все равно была разрушена. Что до каменной кладки… – пожал он плечами, – ее тоже пришлось бы восстанавливать или менять, – парень покосился на меня: – Я бы не переживал.

Пребывая в состоянии тряпичной куклы, я лишь повернула к нему голову и повторила его слова, с его же акцентом:

– Я и не переживаю…

Рот Самира изогнула слабая улыбка. И на миг время для нас остановилось. Его запах, эти ресницы, форма ноздрей… его губы…

Но затем Самир мотнул головой и выжал сцепление. И почти всю дорогу до деревни мы протряслись, не обменявшись ни словом. В моих ушах упорно звучали слова детектива: «Слишком молодой…». Но в тот момент мне было на это плевать. Мне хотелось комфорта. И чтобы мня обняли теплые, сильные и уверенные руки…

Неправильная установка. Перенастройся!

– Я пыталась выявить подсказки, оставленные мамой. Если на кону охота за сокровищами, то первой из них были бумаги. Мама могла их сжечь или порвать на клочки и выбросить. Но она оставила их на виду, на своем рабочем столе.

– Верно, – завернул за церковь Самир, и я вспомнила о могиле бабушки, которую так и не посетила.

– Большинство картин в усадьбе исчезли. Но комната Виолетты нетронута. Почему? Здесь какая-то неувязка. Может, нам следует начать с ее осмотра? Что, если новая подсказка именно там?

– Да, – кивнул Самир, вглядываясь в лобовое стекло. – Давай сделаем это завтра. Как только дождь закончится, мне надо будет вернуться к работе.

– Спасибо! Я, правда, очень ценю твою помощь. Одной мне туда соваться боязно.

Лицо парня просияло улыбкой:

– Понимаю. Предки без телесной оболочки…

– Вот именно.

– Что еще случилось сегодня? Ты обещала мне все рассказать.

– Ах, да. Чуть не забыла – мой бывший бойфренд подал иск. Хочет заграбастать мои деньги.

Самир присвистнул:

– Ему это удастся?

– Не думаю. Но для одного дня плохих новостей многовато, – меня снова захлестнула подавленность, ощущение непомерного бремени, самой же взваленного на плечи. – Я – дура.

– Нет. Ты сильная, Оливия. Ты можешь все.

– Я? Сильная? – покосилась я на парня.

– Да, – буркнул он, отвернувшись.

Какое-то время мы ехали молча. И до меня дошло: я ведь получала удовольствие от сексуального напряжения между нами, от притяжения и отталкивания, от возможности видеть его лицо и длинное, гибкое тело.

– У тебя разве нет подружки?

– Была одна. Но это несерьезно.

– А куда она делась?

– Я с ней расстался, – не глядя на меня, сказал Самир. – В тот день, когда ты в первый раз ко мне пришла.

– На свидании за ужином?

– Да.

– А я в тот самый день порвала с Грантом.

– Помню, – Самир остановился перед моим домом. – Увидимся утром.

Мне пришлось собрать в кулак все остатки своей воли, чтобы спокойно открыть дверцу и вылезти из машины:

– Пока!

Пока я ставила чайник, позвонил бухгалтер графа. Очень вежливый. Он выслушал меня и попросил отправить ему в офис по факсу все бумаги. А сам пообещал прислать мне на электронную почту формуляр разрешения на общение с Хавером. Я должна была его заполнить и тоже отослать ему по факсу.

– Вам нужно будет также позвонить Хаверу и поставить его в известность о наших намерениях. Сомневаюсь, что это его обрадует.

– Нет, конечно, уверена, – я посмотрела на часы: «Неужели только половина четвертого?» – Я сделаю все, что вы сказали, сегодня же вечером. – занятие не из приятных, но раз мне нужно было высвободить откуда-то деньги, я должна была сделать все, что могла. – Я постараюсь найти где-то факс.

– Вы в Сент-Айвз-Кроссе?

– Да.

– Факс имеется в библиотеке.

– Спасибо.

Я неохотно выключила чайник и снова сунула ноги в сапоги. Собрала все нужные бумаги и снова поплелась из дома в ненастье. На главной улице было пустынно и тихо. И по лужам до офиса Хавера я хлюпала одна. Переулок, в котором находилась его контора, был настолько узким, что мне пришлось сложить зонт. И к тому моменту, как я подошла к его двери, мои волосы превратились в бесформенную мокрую массу.

Из-за угла вышла миссис Уэллс:

– О, здравствуйте, леди Шоу! Что привело вас к нам в такой ужасный день?

Дождь уже стекал с волос мне на нос:

– Я хотела известить вас о том, что по совету графа Марсвика наняла бухгалтера, который свяжется с господином Хавером для получения дополнительной информации.

– Это правда? – тон секретарши стал ледяным.

– А что, это проблема? – так же холодно поинтересовалась я.

– Нет, миледи. Конечно, нет.

– Так вы предупредите господина Хавера?

– Да.

– Благодарю.

В библиотеке я простояла возле факса, скармливая ему бумаги одну за другой, целую вечность. Так мне показалось. «Лишь бы это принесло хоть какую-то пользу!» – утешила себя я.

Закончив, я глянула на часы. До закрытия библиотеки оставалось полчаса, и я направилась к уже знакомому мне аппарату для изготовления микрофиш. Дежурная библиотекарша, естественно, узнала меня и поприветствовала по имени:

– Чем сегодня могу вам помочь?

– Мне нужны все газеты за лето 1975-го года.

– А-а… О девушке? Мы уже прослышали о страшной находке.

– Пока еще неизвестно, чьи это останки. Мне просто хочется выяснить подробности той истории.

Я уже знала, что Санви пропала в конце июля. Поэтому стала просматривать газетные выпуски за период с конца июля по начало августа. Газета выходила раз в неделю, и мне не потребовалось много времени, чтобы найти первое упоминание о Санви 6 августа 1975-го года.

ПРОПАЛА ДЕВУШКА

Родители Санви Малакар сообщили об исчезновении своей пятнадцатилетней дочери, ученицы средней школы Сент-Айвз-Кросса. Последний раз ее видели в субботу: после обеда Санви пошла на рынок. По словам родителей, она училась хорошо, и бойфренда у нее не было.

Я просмотрела три следующих номера газеты, но упоминаний о Санви нигде не нашла. Там были заметки о светских приемах и ужинах, о потерявшейся собаке и лучших способах консервирования персиков, но ни слова об исчезнувшей пятнадцатилетней девушке. «Интересно, а если бы пропал белый, а не цветной ребенок, все было бы по-другому?» Стоило мне этим озадачиться, и на душе стало грустно. Интуитивно я подозревала, что права.

А потом я подумала: «А как отец Самира воспринял известие об обнаружении останков, которые могли принадлежать его сестре?» Наверняка, оно разбередило его старую рану. Оставалось только уповать на то, что правда о Санви однажды выйдет наружу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В тот день, когда мама заболела, мы проснулись, как обычно. Я сварила кофе в ее капельной кофеварке, заменить которую я никак не могла уговорить маму, несмотря на многочисленные попытки убедить ее в преимуществах френч-пресса. В окно на кухне я увидела соседскую кошку, устроившуюся на столе во внутреннем дворике и лениво помахивавшую хостом под рассеянными лучами октябрьского солнца. Потом услышала, как поднялась мама. Она покашливала, что для человека, курившего без малого пятьдесят лет, было в порядке вещей. И я не придала этому значения. Мама сама – в бледно-розовом халате и белых шлепанцах – вышла во дворик, чтобы выкурить сигарету. Она всегда была худой, но за последний год усохла еще больше и стала походить на бледную тень. Я высунула голову из окна:

– Будешь на завтрак овсяную кашу? Я вчера купила немного голубики.

– С удовольствием, моя дорогая, – улыбнулась мама в ответ. – Мне нравится все, что ты готовишь.

Я тогда еще не знала, что этот наш последний разговор. И лишь минут через двенадцать – пятнадцать сообразила, что мама упала там, во дворике. К тому моменту, как я к ней подбежала, мама уже была без сознания. Потом я еще долго – в течение полугода – вспоминала этот миг всякий раз, когда варила овсяную кашу. Возможно, мне вообще его не забыть.

Сегодняшний день тоже начался обычно.

Я приготовила себе на завтрак овсянку, пытаясь согреться в своей маленькой, пропитанной сыростью квартире. Дождь начал затихать, но еще сыпал с неба мелкой и холодной для мая моросью. И я натянула один из моих любимых свитеров – мягкий, бирюзовый, рыхлой вязки с вкраплениями золотистой нити. Конечно, глупо было надевать такую вещь для осмотра пыльной спальни Виолетты, но мне показалось это правильным. Мне почему-то захотелось уподобиться бабушке, проявить ее дух, показать, что мы с ней из одного теста и одного склада.

Хотя я из-за этого мгновенно ощутила вину. Ведь маме не хотелось, чтобы я походила на бабушку? Или нет? Знать бы наверняка! Как бы там ни было, но мне в каком-то смысле повезло – я была избавлена от необходимости угождать и маме, и бабушке.

Хотя, уж если начистоту, то мне хотелось бы, чтобы у меня была возможность это попробовать.

Раздался стук в дверь, и когда я ее открыла, Самир держал в руке бумажный стаканчик с какой-то жидкостью. Его волосы были мокрыми, как будто он только что вышел из душа. И пахло от него апельсиновой цедрой и пачули, к аромату которых примешивались еще сотни других ноток.

– Ты чудесно пахнешь.

Парень приподнял рукав, поднес мне понюхать:

– Этим?

– Да, – кивнула я. – Что это?

– Одеколон. Кое-кто в прошлом подарил его мне, а Билли смахнул его сегодня утром с комода.

«Кое-кто…», – отметила я.

– Он разбился?

– Нет, – медленно моргнул Самир. – Но если он тебе нравится, я буду им пользоваться.

– Ты не похож на парня, любящего душиться.

– Угадала. Вот, – вручил он мне бумажный стаканчик, – доставка от Пави. Она хочет, чтобы ты оценила ее новый смузи, – рот Самира перекосила ухмылка: – Я назвал бы его «ласси», но как смузи он продается лучше. Пави сказала, что ты осталась без ума от местной клубники.

– Ну, ум-то я сохранила, а клубника здесь действительно вкуснее, – я отпила глоток напитка. – О-о! Она добавила свежий кориандр! Это потрясающе! Ты пробовал? – протянула я стаканчик Самиру.

Но он помотал головой, поднял руку и прошел к маркерной доске. Дотронулся пальцем до имени Виолетты, потом Каролины.

– А на Роджера у тебя практически ничего нет…

– Это потому что о нем практически ничего не известно, – я тоже подошла к доске. – Серьезно. Я просмотрела все здешние газеты, пыталась отыскать хоть какие-то свидетельства. Увы, тщетно. Как будто его вообще не существовало в реальности.

– Сколько ему было лет, когда они приехали в Англию?

– Думаю, он был еще подростком.

– А что сталось с его отцом?

– Умер от холеры в Индии. Возможно, поэтому Виолетта осталась. В Индии она владела плантацией. Бабушка обладала деловой хваткой. Граф сказал, что она преобразила Розмер и сделала поместье доходным.

– Все они, приехавшие в Англию, изменили также жизнь моей семьи.

– Да. Честно говоря, мне хотелось бы увидеть ту плантацию. Мне кажется, она многое значила для Виолетты.

Самир кивнул, прикоснулся к одной записи на доске, потом к другой и нахмурился:

– Индия, Индия, Англия, Англия… Кто унес с собой в могилу тайну – твоя бабушка или твоя мама?

– Не знаю. Но, похоже, дело было в бабушке. Иначе мама никогда бы не сбежала в Америку.

– Может быть, – еще сильнее нахмурился Самир.

– А ты был когда-нибудь в Индии?

– Нет. И что-то не хочется. Там толпы народа, хаос, жара, – скривил губы в покаянной улыбке Самир. – Я – деревенский парень, привыкший жить в Англии. И боюсь, таковым и останусь.

– Я никогда не задумывалась над этим, – призналась я. – Хотя в Сан-Франциско у меня много друзей-индийцев. Они постоянно ездят туда-сюда. Приезжают надолго, месяца на три.

– Я мог бы слетать в Индию, навестить маму. Но она сама сюда приезжает каждое лето, так что пока не собрался.

– А где она живет?

– В Мумбаи. И очень этим кичится. Ни один другой штат Индии не сравнится с Махаруштрой.

А ведь уже лето почти наступило.

– В этом году твоя мама тоже приедет?

Самир привычным жестом провел большим и указательным пальцами по бородке, приглаживая волосы с обеих сторон рта и оттуда к нижнему краю.

– Обычно она приезжает в июне.

– Гм-м.

– А с чего ты так занервничала? – наклонил голову парень.

– Гм… А с чего ты решил, что я занервничала?

– Ты накручиваешь прядь на палец.

Да! Я именно это и делала – накручивала локон на указательный палец. Эта привычка у меня с детства. Я вызволила палец:

– Сама не знаю, почему занервничала. Возможно, потому что мне хотелось бы ей понравиться.

– Почему?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Мне нравится твоя семья и ты, и… – я закатила глаза. – Пошли уже на улицу!

– Только после вас, – выставил руку ладонью вверх Самир.

Проходя мимо, я ударила его по руке.

– Ай! Больно! – воскликнул он и рассмеялся.

Зонты нам не потребовались, и мы пошлепали по грязи к той стороне дома, с которой обрушение крыши просматривалось лучше всего.

– Я ожидала, что сегодня это зрелище будет не таким устрашающим и обескураживающим, – призналась я. – А на деле хуже, чем вчера.

– Это потому, что ты никогда не видела зданий в процессе перестройки. Рабочие закроют бреши в кровле брезентом, и дом будет выглядеть так, словно он не осыпается, а строится.

– Надеюсь.

На земле валялись камни, выпавшие из стены, и Самир, встав на колени, провел рукой по одному из них:

– Красивый камень. И цвет замечательный.

– Чем же он замечателен? – полюбопытствовала я, присев рядом с ним на корточки.

– Розовый с золотом. Вот почему усадьба словно переливается, когда ты смотришь на нее из деревни, – стряхнув с рук грязь, парень встал. – Давай проверим, удастся ли нам что-нибудь найти?

Мы, как и всегда, зашли в дом через заднюю дверь, но Самир не был в нем с тех пор, как начались работы, и, едва мы оказались внутри, он громко и протяженно присвистнул. Кухня осталась прежней, только стала намного чище. Все коробки были, по распоряжению Джокасты, перенесены в хранилище, чтобы историки и специалисты по оценке вещей могли все осмотреть. И комната теперь выглядела огромной, рассчитанной на обслуживание десятков домочадцев.

– Такая большая площадь побуждает меня всерьез задуматься о кулинарных курсах. Здесь очень много места.

Самир кивнул:

– Тут еще можно оборудовать профессиональную кухню для отеля или открыть еще какую-нибудь школу.

– Для отеля?

– А почему бы нет?

– Гостиница? Здесь? Да разве люди захотят здесь останавливаться?

– Захотят. И по многим причинам. Тут тихо. Ты можешь привлечь их сюда разными способами. Свадьбы, семейные праздники, да просто встреча давно не видевшихся людей.

– Гм-м… Я даже не думала о гостинице, – прижала я руку к сердцу, которому, похоже, эта затея не понравилась. – Я включу твое предложение в список.

На этот раз провожатой выступала я. Мы миновали буфетную, выпотрошенную столовую залу и гостиную. Я тоже не наведывалась в усадьбу с неделю, если не больше. За это время рабочие обрезали дикий виноград. И даже в такой темный день свет лился внутрь сквозь высокие окна, из которых теперь открывались обзорные виды на лес с одной стороны, неогороженные поля с другой и Сент-Айвз-Кросс, угнездившийся в изгибе долины.

– Атмосфера здесь уже гораздо менее гнетущая, правда? – оглядываясь, заметил Самир.

– Пару дней назад здесь и в бальном зале проводились съемки. И что-то мне подсказывает, что Джокаста с оператором еще вернутся и заснимут новые разрушения.

– Ну, а как же! Нужно ведь придать шоу драматизма!

Я улыбнулась.

– На самом деле, это все очень волнительно. Видеть, что мы могли бы тут сделать, как все отреставрировать и обустроить.

– А Гортензия уже видела план реконструкции?

– Первый этап, и больше пока ничего, – ухмыльнулась я. – Меня уже проинформировали. Она из тех людей, кто способен потрепать нервы и нагнать страха.

– Ты многого боишься, как я погляжу.

– Я? Вовсе нет!

– Боишься, боишься. Гортензию, находиться в усадьбе одна, моей матери. Ты боялась ехать на прием к графу.

– Просто все как-то… ненадежно, зыбко в последнее время.

– Нельзя переплыть море, просто стоя и глядя на воду, – сказал Самир.

– Это цитата?

– Да, – кивнул он. – Рабиндранат Тагор. Он – великий писатель. Тебе стоит его почитать.

– Тогда тебе придется мне сказать, с чего начать.

– Скажу, – склонил голову набок Самир. – Тагор – один из лучших писателей Индии. Он писал и пьесы, и стихи. Невероятно прочувствованные, колоритные.

Я кивнула, глубоко вдохнула и посмотрела на второй этаж.

– Пойдем по главной лестнице, как поднималась твоя мать.

На лестнице тоже ничего не изменилось, хотя и она стала чище.

– Интересно, а где теперь коты?

– Они умные. Скорее всего, прячутся, пока здесь работают люди.

– Возможно.

Поднявшись наверх, мы повернули к комнате Виолетты.

– Обожди, – остановила я Самира. – Мне хочется посмотреть на последствия обрушения внутри.

Он последовал за мной по коридору к галерее. И, перегнувшись через перила, мы обвели глазами бальный зал. Он и до обрушения крыши находился в плачевном состоянии. Так что особой разницы я не заметила. Разве что на полу высилась груда обломков.

– А где сегодня рабочие? – спросил Самир.

– Они не могут продолжать работы, пока не будет готов отчет о вскрытии.

– А-а. Значит, нам не следовало сюда проникать?

– Я всего лишь ищу бабушкины вещи, – заявила я, прекрасно сознавая, что не должна была этого делать. – Семейные реликвии, булавки, которые можно продать на eBay.

– Ну, раз ты уверена в своем решении, пошли дальше, – хмыкнул Самир.

Мы пошли дальше по коридору. Как ни странно, но он стал светлее.

– Как воспринял известие об останках твой отец?

– Внешне стоически. Но, по-моему, он сильно переживает. Отец всегда винил себя за то, что не защитил, не уберег свою младшую сестру.

– Да, ему, должно быть, очень тяжело.

Я толкнула дверь в комнату Виолетты, и нас окатила волна прохладного воздуха.

– Тут что – окно открыто?

Самир быстро пересек комнату и раздвинул тяжелые портьеры. Окно не было открыто; оно было разбито. Осколки стекла усеивали пол.

– Похоже, у кого-то очень меткая рука, – Самир поднял с пола здоровенный камень. – Наверное, мальчишки.

Я вспомнила подростков, куривших у бакалейного магазина:

– Вряд ли им здесь интересно ошиваться.

– Тоже верно, – Самир ногой отгреб битое стекло к стене. – Тебе надо пригласить сюда специалиста, чтобы он составил опись всех картин, а потом перевезти их в более безопасное место. Уверен, тут есть ценные работы.

– Джокаста сказала, что одна из картин работы Энгра.

– Ладно, с чего думаешь начать?

Сжав губы, я повернулась кругом.

– Когда мама устраивала мне эти головоломки с поиском сокровищ, она прибегала к загадкам, каламбурам, шуткам, – я не спеша оглядела картины, рисунки, кровать.

Потом подошла к туалетному столику и, поочередно поднимая пустые флакончики из-под духов, принюхалась к каждому.

– Я хочу забрать с собой флакончики «Лалик». Нам следовало захватить с собой пакет, куда бы можно было все сложить.

– Думаю, мы найдем здесь какую-нибудь сумку или мешок, – Самир открыл шкаф, в котором висели изветшалые наряды Виолетты из индийских шелков, о которых мне рассказывала Элен. Сердце кольнула боль: как же долго провисели они здесь, не замеченные.

– Бабушка умерла за несколько лет от отъезда из Розмера мамы, но эта комната осталась нетронутой. Такой, как была при Виолетте. Почему? – нахмурилась я. И снова окинула взглядом картины. – Мамочка, что ты хотела, чтобы я увидела?

Мне ничего не бросилось в глаза. Если эти картины и оказали влияние на мамино творчество, я проследить его не смогла. Экзотические пейзажи и портреты – одни маленькие, другие огромные – ничем не походили на мамины работы. На одной из картин белый персидский кот сидел на коленях у дородного султана в башмаках с загнутыми вверх мысками. На другой был изображен гарем, еще на одной – тигр. Взгляд задержался на зеленой плантации, и я шагнула поближе к этой картине. «Может, это та самая плантация, где родилась Виолетта? То место, которое она была вынуждена покинуть?» – подумалось мне.

– Почему она не покинула Розмер, раз так сильно любила Индию? – вслух озадачилась я.

Пейзаж на картине выглядел необыкновенно привлекательным, даже манящим: в таинственной дали за домом возвышались голубовато-зеленые холмы; на их фоне чайные кустики казались словно вытравленными на поверхности полотна.

– Из чувства долга? – предположил Самир. – А, возможно, она усмотрела в провозглашении Индией независимости зловещее предостережение. Когда она уехала оттуда?

– Точно не помню. Вроде бы в сороковые, но, скорее всего, уже после войны. Пока шла война, путешествовать было сложно.

– Раздел Индии произошел в 1947-м году, – Самир вытащил из шкафа лоскут материи, испещренный дырочками, но более-менее целый. – Наверное, она поняла, что пора уезжать.

Мой взгляд упал на крошечную медную табличку, прикрепленную к раме картины. На ней было выгравировано название места.

– Ты когда-нибудь видел фотографии чайной плантации? Это она?

– Она называлась Сундарские холмы.

– Это она, – я сняла картину со стены. – Заберу ее тоже с собой.

Я внимательно осмотрела задник картины, но, не найдя и там подсказки мамы, положила ее на кровать рядом с флакончиками из-под духов «Лалик».

А затем подошла к туалетному столику и стала выдвигать – один за другим – его ящички. В них я обнаружила множество обычных аксессуаров – расческу, костяной маникюрный набор, заколку для волос, оторванную пуговицу.

По дальнему краю столика маршировала вереница резных деревянных слоников; некоторые были украшены стеклышками или бисером; бивни других были сделаны из слоновой кости. И отражения всех бликовали темными пятнами в заляпанном зеркале. Решив унести с собой и этих слоников, я стала их собирать и нахмурилась. Меня опять смутил навязчивый вопрос: почему никто не прибрался в комнате Виолетты после ее кончины? Может, маме было тяжело морально? Или она продолжала сердиться на свою мать? Но почему тогда этого не сделал ее сын? Что же здесь произошло?

Стряхнув пыль с рук, я снова взглянула на пашу.

В памяти всплыла строка: «Белые персидские коты лежали вальяжно на лужайке». Это была цитата из «Одной последней книги» Сьюзен Мур, которую мы с мамой читали в своем «клубе книголюбов» из двух членов – роман о женщине, обольщенной Индией, пытавшейся побороть свое влечение, а потом полюбившей ее всем сердцем. Мне книга нравилась больше, чем маме. «Может быть, потому что героиня напоминала ей мать?» Я пересекла комнату и приподняла картину – посмотреть, не спрятано ли чего-нибудь за ней. Картина оказалась очень тяжелой, а рассмотреть мне удалось лишь пыль да паутину.

– Самир, не поможешь мне?

– С удовольствием.

Совместными усилиям мы сняли картину и прислонили ее к кровати. На стене осталось пятно, заплывшее плесенью.

Но на верху деревянной рамы картины я узрела подсказку! И даже фыркнула от радости. Старый медный ключ с причудливыми завитушками и «флажком» на конце был привязан к горизонтальной перемычке рамы красной нитью. Я дернула за ее кончик, и узелок сразу же развязался.

– Я была права. Это охота за сокровищами, – сказала я, зажав ключ в руке. – Теперь бы понять, что он отпирает?

Дотронувшись до моего локтя, Самир жестом указал на массивный гардероб. Ключ действительно оказался от него, и хотя мне пришлось дернуть разбухшую дверь несколько раз, в конце концов, она поддалась.

Не знаю, что я ожидала увидеть в шкафу, но только не картины. Небольшие, аккуратно обернутые тонкой папиросной бумагой, они лежали между листами картона такого же размера. Их было пятнадцать или шестнадцать. Я понятия не имела, почему они были так тщательно упакованы. Но внутренний голос шепнул мне: это неспроста!

И все равно – почему эти картины оставили здесь, где их могли украсть грабители или погубить время?

– Мы должны забрать их отсюда, – сказала я.

Взявшись за одну из картин, я помедлила: стоит ли смотреть на них до того, как…

– Оливия! Тебе нужно на это взглянуть, – Самир поставил на пол низкую, плоскую коробку.

– Хорошо. Сейчас, – выбрав картину поменьше, я начала аккуратно разворачивать ее.

– Оливия, – повторил Самир тихим голосом.

Привлеченная его тоном, я вернула картину на место и присела рядом с парнем:

– Что это?

Самир подал мне связку фотографий. Большинство были черно-белыми, уже поблекшими. Некоторые обесцветились настолько, что разобрать изображения было крайне трудно. Но на всех снимках была запечатлена явно Индия. И на многих – плантация.

– Эта коробка тоже лежала в гардеробе?

– Да.

Я медленно просмотрела снимки. Трапеза за длинным столом для десятка гостей, как мужчин, так и женщин; игра в бадминтон, наблюдая за которой две неизвестные мне женщины вскидывали руки в победных жестах; дом с широким портиком… Фотографии были переложены письмами и всякой всячиной – программкой матча в Индии от 1943-го года; рецептом, выцветшим так, что прочитать его было невозможно, клочком записки со списком цветов или красок.

– Взгляни! Похоже, это твой дядя, – передал мне Самир пачку фотографий с русым ребенком разного возраста. На одном снимке был запечатлен худенький, уставший с виду малыш. На другом – такой же худощавый, но ухмыляющийся двенадцатилетний мальчик. На третьем – целая группа ребят с тем же подростком, стоявшим на стуле и размахивавшим над ними мечом.

– Выглядит чудесно, – сухо прокомментировала я.

– Ты была бы удивлена, если бы узнала, что все слухи о его злобной натуре были раздуты.

– А какие-нибудь журналы или дневники там есть? Они могли бы нам помочь.

– Пока не попались.

Мы вдвоем перерыли коробку в поисках новых подсказок. Почти на самом дне меня ждал «сюрприз» – припрятанная связка порнографических фото женщин.

– Что это?

Самир, перебиравший в этот момент еще одну стопку газет, даже не поднял глаза:

– А что там?

– Голые женщины…

Нет, не женщины! На снимках была одна и та же женщина. Индианка с роскошными черными волосами, струившимися по ее нагому телу, застенчиво смотрела в камеру, распластавшись на постельном покрывале. Ее пышные, налитые молодые груди притягивали взгляд.

– Какая она красивая, – вздохнула я, а через секунду меня словно током пронзило. – О, Боже, Самир! – схватила я парня за руку: – Неужели моей бабушке нравились женщины?

– О чем это ты? – наклонился ко мне Самир, когда я уже рассматривала следующий снимок. Больший по размеру и еще более прекрасный, чем прежний: на нем женщина лет двадцати с темными миндалевидными глазами смотрела в камеру с легкой улыбкой; изящная линия плеч, тонкая «осиная» талия…

– Ну и ну! – Самир, отпрянув, прикрыл руками глаза. – Это же моя бабка! – воскликнул он и рассмеялся: – Мои глаза разъело навсегда.

– Это твоя бабушка? – я быстро перетасовала фотографии. Их были десятки, и не на всех женщина была оголена полостью, но на любой выглядела непристойно, хоть и весьма соблазнительно. На одних снимках ей было всего лет четырнадцать или пятнадцать, и ее груди еще были маленькими и упругими. На других ей было уже за тридцать: руки округлившиеся, бедра широкие, выражение лица как у зрелой женщины. Часто фото были сделаны в Индии, часть – явно в бабушкиной комнате, в Розмере.

– Выходит… – выводы напрашивались трагичные, – Они были любовницами.

Самир отвел руки с глаз и, снова наклонившись над моим плечом, закрыл ладонью верхнюю фотографию. Его глаза, полные печали, встретились с моими.

– Я это подозревал, – тихо признался мне парень. – Все эти годы, – в голосе Самира послышалась хрипотца. – Так горько в этом убеждаться.

Его глаза были так близко, что я могла пересчитать ресницы, разглядеть едва видимую линию, разграничивавшую его зрачок и радужную оболочку. Мой взгляд скользнул на его губы, которые были такими мягкими и податливыми (я это помнила после нашего поцелуя!). Томительное влечение снова вспыхнуло между нами, и я заставила себя отвернуться.

– Как ее звали?

– Нандини.

– Нандини… – прошептала я, и, к моему удивлению, из глаза вытекла слезинка и покатилась по лицу вниз.

– Ты что?

Закрыв глаза, я попыталась понять свою боль:

– Не знаю. Просто сердце защемило. Так грустно почему-то стало.

– Ну-да, – вытер слезинку Самир. – Сейчас они бы поженились и жили себе счастливо. А тогда им пришлось выйти замуж. И Виолетта запила.

Рука парня – тяжелая, с длинными пальцами – легла на стопку фотографий на моем колене. Его ногти были коротко пострижены, чистые, аккуратные, даже красивые. Как и его клиновидные пальцы, широкий большой палец, изгиб запястья… Я дотронулась указательным пальцем до кончика его пальца:

– Если бы наши бабушки поженились, ни тебя, ни меня бы не было.

– А ты бы возражала, – Самир поднял руку, и наши ладони соприкоснулись; его ладонь была такой горячей, что мою руку, словно током, обожгло и защипало: – если бы меня не существовало.

– Да. Я бы возненавидела этот мир, – импульсивно я подалась вперед и, сложив ладонь домиком, обхватила его подбородок. А потом откинула волосы с его скулы, поражаясь самой себе: как же я не понимала, как много значило для меня это лицо, это необыкновенное, единственное и неповторимое лицо! Я зажала его между рук и заглянула Самиру в глаза – эти бездонные, как ночное небо, глаза, которые околдовали меня при знакомстве и завораживали снова и снова, при каждой нашей встрече. Я провела большими пальцами по его бородке – точь-в-точь, как это делал сам Самир. И на этот раз не он, а я наклонила голову, чуть помедлила в ожидании разрешения, прильнула еще ближе и поцеловала его.

Поцеловала его в губы, такие полные, такие мягкие, такие упругие. Я прижалась к Самиру всем телом; еще миг – и его руки обвились вокруг меня, притянули к себе на колени. Фотографии рассыпались по полу, но мне было уже не до них. Самир ответил мне жадным, долгим поцелуем, обхватив одной рукой мой затылок, а другую прижав к нижней части спины. Мы целовались страстно, неистово, алчно. Я зарыла руки в его волосах, он прижал мое тело к груди. Я пробежала пальцами по его плечам, широким и сильным, его руки скользнули под мой свитер, стали гладить мою спину и бока.

И вдруг Самир остановился, схватил меня за руки:

– Погоди, – сглотнул он. – Не здесь, под их взглядами…

– Ой, – прыснула я. – И правда. Ты прав. Это было бы неуместно.

Самир смахнул волосы с моих губ, проследил взглядом за своими пальцами:

– Нам нужно вести себя здесь пристойно, правильно.

– Согласна, – прикоснулась я к кончику его носа, провела пальцами по густым бровям. Боль от сильного вожделения и острой тоски пронзила все мое тело и разум. Мне не хотелось останавливаться: – Я как железо, прилипшее к магниту…

Самир улыбнулся, погладил руками мои ноги:

– Поверь, мне хорошо знакомо это чувство.

Я посмотрела на коробку, опять перевела взгляд на него:

– Ты не передумаешь?

– Нет, – Самир взял мое лицо в руки, крепко-крепко, и еще раз поцеловал меня. Сильно, глубоко. Его глаза открылись, приблизились вплотную к моим: – Нет. А ты?

Я не нашла в себе сил ответить. Лишь помотала головой.

Он осторожно отстранился:

– Ладно! Давай доведем до конца наше дело…

Я развернула одну из картин – уверенная, что увижу одну из ранних маминых работ. Но это оказался великолепный портрет молодой женщины в голубом платье шестнадцатого века; волосы уложены на бок, грудь затянута в тесный корсаж с квадратным вырезом. Художник блестяще уловил ее шаловливое настроение, а его передача света, каскадами стекающего по коже, переливающегося в волосах – была поистине волшебной.

– Похоже, картина ценная, – сказала я. – Ты знаешь художников?

– Увы… Но я с тобой соглашусь: работа, безусловно, мастерская. Может, это кто-то из твоих предков?

– Не знаю, но вполне возможно, – я посмотрела на завернутые картины и приняла решение: – Мне не хотелось бы их оставлять, но и рассматривать здесь каждую по отдельности тоже не хочется. Они поместятся в твой багажник?

– Все сразу нет, – Самир указал на кровать, где лежали и другие вещи. – Но я мог бы кого-нибудь попросить…

– Нет-нет! Не надо. Я знаю, кому позвонить, – прокрутив в телефоне «Контакты», я нашла номер Питера. Он оказался доступен: – Он будет ждать нас перед домом через час. И мы сможем перевезти и картины, и коробку в мою квартиру.

Уголок его рта слегка приподнялся.

– А потом мы поедем ко мне домой, если захочешь.

Я кивнула. Тоже едва. Каждый атом моего тела взволновался, зашептал другим новость: «Скоро, скоро, скоро…» Мне пришлось отвернуться от парня, чтобы снять с себя на время эти чары. Его рука опустилась мне на плечо, скользнула на шею, а потом резко упала. Как будто Самиру тоже потребовалось переключить свое внимание.

Собирались мы молча, еще раз проверив, что ничего ценного в гардеробе не осталось. Хотя обоим стало очевидно: кроме картин и коробки с фотографиями там ничего больше не было.

Самир засунул голову внутрь и надавил на заднюю стенку.

– Гм-м.

– Что?

– Просто хотел убедиться, что там нет потайного хода в Нарнию.

– Или на кухню.

Самир посмотрел на меня, потом снова заглянул в гардероб:

– На кухню?

– Во всех старинных усадьбах имеются потайные ходы.

– А-а. Вот, значит, как они пробирались друг к другу, оставаясь незамеченными для других.

Я повела плечом:

– Нандини была камеристкой Виолетты или кем-то в этом роде. Она могла приходить к ней в любое время, – я вообразила, как Нандини шла по коридорам в мягких, бесшумных тапочках, в колыхавшемся сари, а потом проскальзывала в комнату и постель Виолетты. – Интересно, она оставалась у нее на ночь…

Потерев средостение, Самир покосился через плечо на кровать:

– А мне интересно, были ли они счастливы.

– Мне тоже.

– Надеюсь, были.

Наконец, спустившись и поднявшись по лестнице раз пять-шесть, мы перенесли все картины на переднее крыльцо.

Между нами вдруг возникла легкая неловкость, и я импульсивно взяла Самира за руку. Он мягко улыбнулся и повернулся так, что наши пальцы смогли переплестись.

Подняв глаза вверх, я вскрикнула:

– Смотри!

На выступе галереи, этажом выше, сидел кот, распластав пушистый хвост по самой кромке. Увидев на нас, он мотнул хвостом. Но страха в его настороженных глазах не было.

– Привет! – воскликнул Самир. – Может спустишься и познакомишься с нами?

Кот хлестнул хвостом раз, потом еще раз.

– Похоже, не хочет.

– Я беспокоюсь за него. Ведь тут строители.

– С ним все будет в порядке. Одичавшие коты очень умны.

– Да, но природа жестока, – я снова устремила взгляд на кота: – Если ты будешь жить у меня, я гарантирую тебе и молочко, и ливерную колбаску, и все, что только пожелаешь.

Кот мяукнул.

– А-а, любишь поговорить?

– Мяу.

– Иди сюда! Кис-кис, – позвала я.

Но кот не сдвинулся с места. Только не сводил с меня глаз.

– Если захочешь, мы принесем ему еду в следующий раз, – предложил Самир, водя большим пальцем по моим костяшкам.

– Отличная идея!

Самир подогнал машину к парадному входу, мы загрузили в нее все, что сумели впихнуть, и стали ждать Питера. За полями, обрамленными деревьями, виднелся Сент-Айвз-Кросс – хаотичная мозаика из домиков в туманной дымке.

– Вон мой дом, на холме.

– Ты действительно можешь его разглядеть?

Самир тихо рассмеялся:

– Нет. Но я могу его представить.

Приехал Питер и, не моргнув глазом, помог нам загрузить в свой грузовик все, что осталось. Я села с ним – показывать дорогу к новой квартире.

– Я слышал, вам пришлось тут поволноваться, – сказал Питер.

– Да… Часть крыши обрушилась, а в аббатстве нашли чей-то скелет. И все в один день.

– Все тайное становится однажды явным, не так ли, миледи?

Я подумала о маме.

– Надеюсь, так, Питер. Правда, надеюсь.

– Но пикник вы не отменяете?

– Нет-нет. Мы с Пави… Вы знаете Пави Малакар, владелицу «Кориандра»?

– Конечно. Я знаю ее с малых лет. И ее брата тоже. Стал знаменитостью, а потом вернулся в Сент-Айвз-Кросс, как обычный парень.

– Самир знаменит?

– А вы не знали? Да все газеты писали о его книге! По ней даже сняли фильм.

– Вы шутите! – Конечно, жителей небольшой деревушки могла распирать гордость от того, что один из них наделал в прессе шуму. – А вы читали его роман?

– Не-а. Я до чтения не охоч. Мне футбол нравится. Да огород.

Понимающе кивнув, я погладила свой живот:

– Мне тоже надо бы поменьше читать, а побольше заниматься садом.

– Вы – красотка, такая как есть. Худышки, может быть, и в моде. Но мы, деревенские, всегда ценили женщин другого типа сложения.

– Спасибо, – рассмеялась я над «завуалированным» комплиментом.

Самир уже поджидал нас у дома с зонтом. Мы занесли вещи в вестибюль, в котором пахло отбеливателем, жареной рыбой и плесенью.

– Спасибо вам, мистер Дженкинс, – поблагодарил он Питера.

Тот приподнял шляпу:

– Не за что.

Я сунула ему в руку несколько фунтовых банкнот.

– Спасибо вам за помощь. Не знаю, что бы я без вас делала.

– Если вы останетесь, вам надо научиться водить.

– Постараюсь. При первой возможности.

Еще минут двадцать у нас ушло на то, чтобы перетащить все вещи в мою квартиру и найти им место. К тому моменту, как мы закончили, мы оба были потные и голодные.

– Не хочешь перекусить?

– Нет, – схватив мою руку, Самир привлек меня к себе: – Поехали ко мне, – его пальцы скользнули по моей руке вверх, стиснули плечо: – У меня дома есть еда.

Я обняла его за талию. И согласно кивнула.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Поездка заняла меньше четверти часа, но с каждой минутой воздух вокруг нас раскалялся все больше. Мы не разговаривали. Я взяла огромную «лапищу» Самира и накрыла ее своей несравнимо меньшей по размеру ладонью. Он поднес наши руки к своим губам и поцеловал каждый мой пальчик.

Опять пошел дождь. Самир остановил автомобиль прямо перед коттеджем, и мы бросились к двери. Он распахнул ее, и мы влетели в гостиную, целуясь как сумасшедшие. Так, словно другого шанса нам могло не представиться никогда. А потом Самир увлек меня в свою спальню, в которой пахло тем самым крепким одеколоном. Его постель меня удивила – роскошная, устланная подушками и одеялом с «огуречным» узором в красных тонах. Окно выходило в задний сад; но из-за сплошной водной завесы ничего не было видно, кроме разрозненных цветовых пятен у границы. Почти не дыша, я замерла у окна и покосилась на Самира.

И тот момент – обычный вроде бы момент – я не забуду никогда в своей жизни!

Вцепившись руками в подол рубашки, Самир (такой высокий!) стащил ее с себя через голову. И встал так, поджидая меня – полуобнаженный, с блестящей гладкой кожей, вздувшимися от усилия мышцами и густой порослью черных волос на груди.

Я приложила руку к его сердцу, и во мне снова взыграли дикие, несдерживаемые эмоции. Потрясенная, я подняла глаза, и по лицу потекли слезы.

– А если бы мы не встретились? – прошептала я.

– Но мы встретились, – глухим и дрожащим от напряжения голосом произнес парень и, протянув ко мне руки, прижал к своей груди голову и запечатлел на ней поцелуй: – Мы встретились. И мы здесь.

– Прости. Я не знаю, почему я…

Самир запрокинул мое лицо вверх.

– Я не против.

Он поцеловал меня – нежно – в обе щеки. Так что я смогла попробовать на вкус свои слезы, когда его губы впились затем в мой рот.

– Тагору принадлежат и известные всем строки, – сказал Самир, не выпуская из рук мое лицо: – «Мне кажется, будто я любил тебя уже множество раз и во множестве воплощений, каждую новую жизнь и во все времена, бесконечно». Это о нас с тобой, о тебе и обо мне.

– Да, – вновь склонив голову к нему на грудь, я прильнула губами к его коже.

Его руки заскользили по моим волосам, ушам, шее. От его запаха у меня опять закружилась голова, и мне внезапно и безудержно захотелось ощутить его кожу на своей. Отступив на шаг, я сняла свитер, поддетый под него топ на бретельках, а следом и лифчик. И на этот раз застыла на месте уже я.

Самир сглотнул, вытянул вперед руку и, обхватив мою грудь, наклонился и стал осыпать поцелуями мою шею и плечи.

– Какая ты красивая, – прошептал он.

Моя кожа затрепетала от прикосновений его волос, щекотавших мне руки и подбородок. Я притянула Самира ближе, убедилась в напряженности его плоти. А он уже начал целовать мои груди, плечи, ямку на шее, и я задрожала от избытка чувств. Неодолимого и страстного желания.

Я схватилась за его ремень, и Самир поднял руки, чтобы я смогла его расстегнуть. А потом я расстегнула и пуговицы на его джинсах. И стащила их с его мускулистых бедер и крепких ног. Самир переступил скомканные на полу джинсы, и я замерла, любуясь его наготой. Эти длинные ноги, это черное гнездышко из волос чуть не довели меня до полуобморока.

– Ты прекрасен, Самир, – пробормотала я.

Он улыбнулся, коснулся своего живота и скользнул рукою по пенису:

– Это все твое!

Я поколебалась, вспомнив о своих не слишком стройных бедрах:

– Мое тело не столь совершенно.

– Эти волосы, – сказал Самир, ероша их пальцами, – совершенны. Эти губы, эти груди совершенны. – Он погладил их рукой: – Позволь мне увидеть все остальное…

Самир расстегнул молнию на моих джинсах, стянул их вниз, и я тоже оказалась голой.

Длинные пальцы художника пробежались по моим топким складкам и спустились вниз по бокам моих бедер.

– Я хочу целовать все эти прекрасные места, – провел пальцем Самир по изгибу моего живота, по моим ключицам, – только нам лучше прилечь.

Я позволила ему взять себя за руку и подождала, пока он откинул одеяло. А потом мы легли, я перекатилась к нему ближе, наши тела соприкоснулись, и я издала самый тихий, самый нежный из звуков, прижимаясь к нему все сильней.

– Господи, Оливия! – задышал чаще Самир; его руки уже гладили мою спину и бедра, а губы скользил по рту, подбородку, плечам. – Я узнал тебя сразу, в ту же минуту, когда увидел в доме у Ребекки, – потерся носом о мой подбородок Самир. – И с тех пор не переставал о тебе думать.

– Я тоже, – призналась я и, толкнув парня на спину, посмотрела ему в лицо и поцеловала в губы. Сначала нежно, а потом все крепче и глубже, водя руками по его груди, ребрам, животу, пока пальцы не зарылись в заросли, пылающие жаром. – Только я пыталась себя убедить, что мне не следует о тебе думать.

– А я думал, что мне не следует, – Самир сжал мои груди, поцеловал и одну, и другую, поцеловал живот и снова в губы. И я осознала, что больше ничего не соображаю. Я тонула, утопала все глубже в его поцелуях, в его руках, в желании узнать каждую клеточку его тела. И позволяла ему изучать все мои выпуклости и ложбинки, доверившись ему полностью и без оглядки. А взамен позволяла своим пальцам путешествовать по гребням его тазовых костей, по саванне его широкой, мощной спины, по хребту его позвоночника вверх, в лес красивых и длинных кудрей.

А потом мы уже ждать не могли. И слились в диком, свирепом экстазе, не переставая целоваться в такт толчкам. Наши руки переплелись, тела стали скользкими и липкими.

А когда мы насытились и замерли, Самир еще долго лежал на мне. И я, слушая, как замедляется его сердце – в унисон с моим – теребила руками его волосы, вдыхала их запах и наслаждалась им. И этим мгновением огромного, неподдельного счастья. Самир попытался пошевелиться, но я лишь крепче его обхватила:

– Погоди. Не сейчас.

Он приподнялся на локтях:

– Я не хочу тебя раздавить.

– А мне так нравится.

– Нравится? – усмехнувшись, Самир убрал волосы с моих глаз. – Да ты скоро превратишься в настоящую британку!

– Ну, меня же воспитала моя мама.

Его плоть слегка вошла в мое лоно, и оно отозвалось эхом остаточных спазмов.

– Я не могу поверить, что ты здесь, со мной.

– Я тоже.

Самир чуть отодвинулся и натянул на нас одеяло – в комнате уже стало довольно прохладно. И, как многие влюбленные во все времена, мы снова переплелись телами; моя голова угнездилась во впадине его плеча, а руки Самира обвились вокруг моей спины.

– А если бы я говорила не как британка, за кого бы я сошла?

– За американку.

– Даже если без малейшего акцента?

– Это невозможно. От американского акцента не избавиться.

– Звучит неутешительно.

Самир рассмеялся:

– Мне очень нравится одна типичная американка.

– Гм, – мое тело полностью расслабилось. – Мне не хочется вставать. Вот так лежала бы и лежала. Всегда.

Пальцы Самира зарылись в мои волосы, и я, счастливая, опять слегка «поплыла». Но, как частенько бывает в подобный момент, в мой мозг внезапно вклинилась сторонняя мысль.

– Подожди! – повернулась я, чтобы взглянуть на Самира. – Мы же читали ту книгу десять лет назад…

– О чем ты говоришь? И кто – вы?

– Мы с мамой. У нас был «клуб книголюбов» на двоих. И заглянуть за картину с пашой меня побудила книга об Индии, которую мы с мамой когда-то читали. Там был один абзац… я любила читать его вслух. И меня поразили все эти совпадения – молодой принц, белый персидский кот, башмаки с загнутыми мысками…

Самир подложил руку под голову, и мое внимание мгновенно переключилось на его бицепсы, черные волосы под мышкой и…

Я потрясла головой:

– Мама явно побывала здесь, в Англии, в усадьбе с тех пор. Похоже, она оставила все эти подсказки недавно…

– Ты же догадалась, что мать подвигла тебя на поиск сокровищ. Значит, она вполне могла сюда наведаться.

– Да, но когда? Я не знала, что мама уезжала из Америки.

«Я бы это заметила», – подразумевала я. Я виделась с мамой пару раз в неделю.

– Ты сама могла быть в отъезде в тот момент – в командировке или в отпуске.

Я закрыла глаза:

– Верно. А мама могла разговаривать по телефону и отсюда.

– Почему ты так разволновалась из-за этого?

– Не знаю, – помотала я головой, снова ощутив прилив сильных эмоций. – Пожалуй, мне хотелось бы, чтобы мама мне просто все рассказала. Чтобы мы смогли все обсудить, и я бы сейчас знала, что делать.

Самир притянул меня к себе. Кожа к коже, его щека на моих волосах…

– Наверное, у твоей матери были свои соображения. И на то имелась причина.

– Наверное.

Скольжение его обнаженного бедра по моей коже быстро воспламенило мое естество. Плоть снова затрепетала. Я провела рукой по животу Самира, ниже, по его бедру, потом вокруг пупка.

– По-моему, мне сейчас не до этого. Похоже, я устала размышлять над всеми этими загадками.

Пальцы Самира проследили за изгибом моей груди. Моя кожа запылала.

– Я с радостью помогу тебе о них забыть…

И Самир убедил меня, что в тот момент гораздо важнее было другое.

Через некоторое время мы, вконец обессиленные, заснули. Сплетенные так, как мне прежде никогда не нравилось: руки Самира обнимали меня, он прильнул ко мне; и его большое сильное тело вселило в меня давно позабытое чувство защищенности.

Проснулись мы, когда солнце уже начало окроплять землю золотыми блестками. Мой живот заурчал, и Самир, рука которого лежала как раз на том месте, прыснул со смеху мне в плечо:

– Я тоже помираю с голоду. Поищем еду?

– Да, – повернулась я. – Но только здесь. Мне не хочется покидать этот дом.

– Мне тоже, – оперся на локоть Самир. – Совсем не хочется! – он коснулся пальцем моего подбородка, уха, шеи. – Для меня это не случайная интрижка, Оливия. И надеюсь, ты это понимаешь.

– Для меня тоже, – сказала я. – Если ты еще не понял это по моим слезам, – я закатила глаза. – Странно, что ты не сбежал далеко-далеко.

– Мне просто показалось, что ты не верила в возможность счастья с таким мужчиной, как я.

– Так оно и было.

– Я так и понял. Ладно, встаем, – Самир выскользнул из кровати, абсолютно раскрепощенный, а я не смогла отказать себе в удовольствии понаблюдать за его движениями, пока парень подбирал с пола нашу одежду: – Хочешь что-нибудь надеть?

– Халат был бы кстати.

– Гм-м. Ничего такого у меня нет… А, может, вот это? – Самир бросил мне футболку, пахнувшую стиральным порошком.

Она прикрыла мои бедра, а рукава – локти. Но мне сразу стало ясно, что выбрать именно эту футболку Самира побудил ее глубокий V-образный вырез, не скрывавший мою ложбинку. Понимающе ухмыльнувшись, я приняла пикантную позу:

– Хорошо?

Самир, натягивавший в этот момент спортивные штаны, опешил:

– Потрясающе!

Я разыскала на полу свои носки.

– Это не сексуально, я знаю. Но здесь холодновато.

– Я разожгу камин.

Когда мы прошли в гостиную, кот, растянувшийся на спинке дивана, зевнул.

– Привет, Билли, – погладила я его по голове.

Он прищурился, довольно мяукнул и последовал за нами на кухню.

– Я готовлю очень ароматный чай-масала. По секретному рецепту, – пошевелил бровями Самир. – Хочешь попробовать?

– Конечно.

Кухня была крошечной, и я примостилась на табурет у рабочего стола. Самир поставил на плиту чайник, налил в него воду, затем достал лоток с баночками для пряностей и поочередно открыл все. Отсыпав нужное количество кардамона, перечных зернышек, бадьяна и еще какой-то пряности, которую я не распознала, в чайник, он плотно завернул крышки и состроил мне через плечо уморительную гримасу:

– Пави бы убила меня за такую смесь.

Я рассмеялась:

– С ее опытом и фантазией она могла бы изменить вкус твоего варева в считанные секунды. Независимо от того, какие ингредиенты ты в него положил.

– Возможно. Но ты еще его не попробовала.

– Помощь требуется?

– Сейчас поручу тебе кое-что порубить, – Самир открыл в телефоне приложение, и из динамика в гостиной полилась музыка, на этот раз джазовая: – Пойдет?

– Да, – взяв в руки стакан воды, который он налил для меня, я сделала жадный глоток. – Мне легко угодить с музыкой.

Самир подрядил меня резать морковку, лук и чеснок, а сам ополоснул куриные грудки и отломал от массивного корня имбиря небольшой «пальчик».

– А что ты предпочитаешь слушать, когда одна?

– Зависит от настроения, – порезав морковь очень острым ножом, и я с изумлением изучила лезвие: – «МессерМайстер»!

– Да, немецкая фирма. Знаешь такую?

– Конечно, – принялась я за вторую морковку. – А по поводу музыки… Мне нравится Леонард Коэн, но под него не будешь работать или что-то делать.

– Я изучал его поэзию, но никогда не слышал его пение.

– Моя мама его любила. Она всегда питала склонность к мрачным темам и грустной музыке… Раскаяние, сожаление и все такое. А у Коэна хороший, глубокий голос, правда, слегка грубоватый, раскатистый. Но в его песнях главное – слова. В них заключена большая мудрость, особенно когда речь об отношениях людей.

Самир начал очищать имбирь, но волосы упали ему на глаза. И жестом, отрепетированным за миллионы раз, он откинул непослушные пряди со лба и заплел на затылке, а затем вымыл руки и взял имбирь.

Я улыбнулась.

– Что?

– Такое впечатление, что твои волосы тебя раздражают.

– Немножко. Но, – приподнял бровь Самир, – девушкам это нравится.

– М-м, – я сгрызла кусочек морковки. – Но ведь, наверное, не всем?

Самир ловко нашинковал очищенный имбирь – поджимая пальцы так, чтобы они не порезались, а имбирь плавно, но быстро скользил под лезвием ножа. Потом он опустил половину порции в воду, закипевшую на плите, и повернулся ко мне:

– Моя бывшая жена ненавидела длинные волосы, а я однажды специально отрастил их… – парень сделал паузу, – Чтобы ее разъярить.

– И чем все закончилось?

Самир покачал головой. Свет падал ему прямо на лицо, высвечивая лоб, очерчивая четкую линию носа.

– Я был молодым. А она была очень красива, изысканна, из очень богатой британской индийской семьи. Она ослепила меня… – Самир ссыпал остаток имбиря в маленькую миску и мелко порубил несколько зубчиков чеснока: – Тебя не смутит много чеснока?

Я рассмеялась:

– Можешь добавить хоть всю головку, я не против.

Лицо парня озарил прекрасная, солнечная улыбка:

– Я так и знал, ты мне сразу понравилась.

Покончив с морковью, я принялась очищать луковицу.

– Так ты был ослеплен, и что дальше…?

– Ты действительно хочешь услышать эту историю прямо сейчас?

На полном серьезе я ответила:

– Да. Прежде чем я окончательно потеряю из-за тебя голову и уже ничего не смогу изменить.

– Ее не стоит принимать во внимание. Поверь мне.

– Я сама решу, стоит или не стоит, – положив луковицу на разделочную доску, я отрезала хвостики. – Как нарезать – мелко или крупно?

– Крупно, – Самир остановил на мне спокойный взгляд: – Так что, не рассказывать?

– Ты провел потом за чтением целый год, чтобы залечить свое разбитое сердце. Должно быть, эта история сильно ранила тебя. Если так, то не стоит ее ворошить.

– Разумно, – кивнул Самир. Выложив мясо на тарелку горкой, он все же сказал: – Она полюбила не меня, а ту книгу, что я написал. Или просто хотела, чтобы рядом с ней был молодой и подающий надежды индийский писатель. Я хорошо смотрелся рядом с ней.

– Ты будешь хорошо смотреться рядом с любой женщиной, – я отправила в рот еще одно колечко моркови. – Ты – Бог среди мужчин.

Губы Самира изогнулись; на меня нацелился нож:

– То-то же! – он мотнул головой, и на скулу опять упала прядь волос. – И тем не менее… Две следующие книги с треском провалились, и она утратила ко мне интерес, – влив масло в тяжелую сковороду, Самир добавил: – Она не то, чтобы разбила мне сердце. Я, скорее, был унижен… Как бы там ни было, но под конец уже никакой любви не осталось.

– Мне жаль, – пробормотала я.

– Но если бы этого не произошло, я бы не оказался здесь, и мы бы не встретились, – наклонился надо мною Самир. – А мне даже представить такое больно.

Я приподняла подбородок, и наши губы встретились. Поцелуй был сладостным, крепким и долгим.

– Мне тоже…

Все еще нависая надо мной, Самир поинтересовался:

– Ну что, тебе легче от этого стало?

– Да.

– Ну и хорошо, – улыбнулся он.

От чайника на плите начал исходить будоражащий аромат. Самир приподнял крышку, понюхал, помешал и снял его с конфорки. Я с любопытством следила за ним, пытаясь определить пряности. И, когда Самир перехватил мой взгляд, усмехнулась. Столь же ловко добавив в чайник чай, он кинул взгляд на настенные часы.

А потом, как танцор, напевая себе под нос, выложил на сковороду имбирь и лук и перемешал; добавил чеснок, мгновенно пропитавший своим запахом воздух, курицу и горстку замороженного зеленого горошка. И, сжав губы, стал мешать, мешать, мешать… И, продолжая за ним наблюдать, я вдруг ощутила одновременно и благодарность, и ужас. Что же я наделала, позволив себе влюбиться? А я действительно влюбилась! Влюбилась в его красоту, в его веселый, жизнерадостный характер, в его сексуальные босые ступни, находчивый ум и то, как он занимался со мною любовью, а теперь стряпней.

– Я забыл лаймы! – вскричал Самир. – Они в миске, вон там! Порежь пару на четвертушки. И еще надо влить в чай чашку молока.

Я выполнила все его инструкции. И застыла, как завороженная – глядя, как Самир разливал масалу по кружкам.

– Секретный рецепт…

Один лишь аромат этого чая был настолько соблазнительным, что мог вскружить голову. А на вкус он оказался острым, жгучим, перченым и… очень сладким.

– Вау! – воскликнула я.

– Я знал, что тебе понравится, – Самир отпил глоток и, повернувшись к сковороде, наложил на тарелки высокой горкой рис, подогретый в микроволновке, и курицу с горошком. А в последнюю секунду обильно присыпал кушанье свежим кориандром и сдобрил дольками лайма. Мы оба были такие голодные, что накинулись на еду, как маленькие котята, полностью сосредоточившись на поглощении пищи. Я даже стала помахивать ногой. Наконец, я встала, чтобы перевести дух.

– Самир, это было так вкусно!

– Нужно поддерживать тебя в тонусе. Силенки тебе еще потребуются.

Я ухмыльнулась.

Самир поковырял вилкой мясо, а потом вскинул на меня глаза:

– Я все думаю о наших бабушках, любивших друг друга столько лет. О том, что это значило для них.

– Понимаю. Угораздило их родиться под несчастливой звездой. Это ведь не сословные различия. И не разные культурные традиции. В то время однополая любовь полностью отрицалась обществом. И считалась недопустимой, – сказала я. – А как отреагирует твой отец, если узнает об этом?

– Не знаю, – покачал головой Самир. – Пожалуй, нам лучше об этом помалкивать.

– Ладно, – кивнула я, слегка нахмурившись: – Думаю, благоразумнее дождаться ответов на наши вопросы… Посмотреть, что нам удастся выяснить.

– А если вообще не рассказывать об этом никому?

– Никогда? Но мне так грустно от того, что их историю больше никто не узнает. Мне кажется, что это часть того, что хотела мне открыть мама.

– Возможно, но почему? – Руки Самира все еще лежали на столе. Одна из них сжалась в кулак. – Почему она хотела, чтобы ты узнала именно это?

– Не знаю, – накрыла я его кулак своей ладонью. – Пока не знаю…

Теперь уже Самир, разжав кулак, накрыл мою руку ладонью:

– Я просто не хочу причинять отцу боль. И другим людям тоже. Тем, кто любил мою бабушку и не смог бы ее понять.

– Обещаю тебе: это решение мы примем вместе. Но прежде, чем что-либо решать, давай сначала попытаемся воссоздать всю картину.

– Давай. А пока – никому ни слова. Даже Пави.

– Никому ни слова! – поклялась я. – Это будет наша с тобой тайна.

Я поднялась, чтобы отнести тарелки в мойку, а на обратном пути Самир обхватил меня за талию и зажал между коленками. Его большие руки пробежались по моим бедрам, затем залезли под футболку и заскользили по телу.

– Пусть и это будет нашей тайной, – сказал Самир, и по его упрямо сжатому рту я поняла: он имел в виду нашу связь.

– Но почему? – сжала я его плечи руками. – Ты что – стыдишься?

– О, Боже! Нет, конечно. Как тебе такое взбрело в голову?

– Не знаю. Я старше тебя. Детектив вчера не преминул съязвить по этому поводу.

Губы Самира медленно изогнулись в сексуальной, понимающей ухмылке. Его руки взметнулись выше, по моей спине, а затем начали неторопливо спускаться обратно.

– Он подумал, что мы в отношениях?

– Да, – наклонилась я ближе. – И упомянул о разнице в возрасте. А из этого следует, что я выгляжу на свой возраст, и наша разница бросается в глаза.

– Это не я, это ты стыдишься. Меня это вообще не волнует, – ладони Самира замерли на моей талии. – Когда я был еще мальчишкой, я выкрал фото наших бабушек – точно такое же, как теперь у тебя. И спрятал его в своей комнате, – сглотнув, Самир поднес руку к моим волосам. – Она была такая красивая! Как прекрасная богиня, явившаяся мне в грезах. И в тот день, когда я увидел тебя у Ребекки, я подумал, что грезил тобой.

Я прижалась лбом к его лбу:

– Я ничего не стыжусь.

Самир потерся носом о мой нос. И от этой нежности у меня подогнулись коленки.

– Хорошо.

Я закрыла глаза. Мне хотелось лишь одного – чтобы этот миг запечатлелся в моей памяти, и я смогла бы просматривать его, когда захочу. Я вдохнула аромат Самира, запах секса, обволакивавший нас и того нового чувства, что мы с ним породили.

– Послушай, – тихо проговорил Самир, поглаживая рукой мою шею. – Ты никогда не жила в такой маленькой деревушке, как эта. Сплетни бывают убийственными.

– Кому до нас есть дело?

Самир приподнял брови:

– Ты же не всерьез задаешь этот вопрос. Оливия, ты – графиня, наследница родового имени, которое веками было свято для сельчан. А я – простой кровельщик.

– Преподаватель, решивший заделаться кровельщиком. Писатель, ждущий появления своей новой книги.

– Нет, – возразил Самир с горячностью, неожиданной для меня. – Это не я. Вот, кто я, – обвел он рукою коттедж.

– Ладно, – сказала я, слегка уязвленная. – Мне наплевать, чем ты занимаешься. Правда, наплевать.

– А другим людям нет, – Самир провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. – Они хотят, чтобы ты вышла замуж за лорда, человека, знающего правила игры и соблюдающего вековые традиции. Встретив которого на местном рынке, они могут потом бахвалиться годами.

– Я тебя услышала, – но мне это не понравилось. – Это нелепо. На дворе двадцать первый век!

– Может быть… В Америке…

От запаха Самира у меня опять закружилась голова. И я просунула пальцы под воротничок его рубашки, чтобы ощутить его голую кожу.

– По-моему, я хочу увидеть тебя снова голым, – прижавшись всем телом к Самиру, я наклонилась его поцеловать.

– Мне нравится эта идея…

Где-то посреди ночи я пробудилась от лунного света, лившегося в окно. Самир спал, прильнув грудью к моей спине и обвивая руками мою талию. Я очень-очень медленно перевернулась, чтобы полюбоваться его лицом. Лунный свет скользил по его макушке, изгибу его скулы, оголенному плечу.

Мне показалось невозможным и, вместе с тем, предопределенным мне судьбой то, что этот мужчина лежал со мной рядом. Чувство, что зародилось во мне и крепло с каждым часом, с каждой минутой, с каждым мгновением, было невероятно большим и глубоким. Я прежде никогда не испытывала ничего подобного. Это была не простая влюбленность. И не то, что можно было бы легко забыть, встань что-то или кто-то между нами. Но что я могла поделать?

Я тихо выскользнула из постели и двинулась по коридору к ванной. Лунный свет проливался также в задние окна маленькой второй спальни, на которую я раньше не обратила внимания из-за мрака, царившего в ней. А теперь луна высветила и письменный стол, и книжные шкафы, и листы неплотной бумаги, разбросанные на подоконнике. Ноутбук на столе был закрыт. А рядом с ним высилась аккуратная стопка бумаги.

«Рукопись?» – подумалось мне.

Я застыла на месте, борясь с любопытством и искушением. Меня просто подмывало зайти на цыпочках в комнату и посмотреть.

«Нет! – запретила я себе. – Если Самир мне доверяет, он сам покажет и расскажет. Всему свое время».

И я решительно зашла в крошечную ванную. Умыв лицо и руки, я вгляделась в свои глаза в зеркале. Вокруг глаз – «бабушкиных» глаз! – уже начали появляться гусиные лапки. Мои полные губы распухли от поцелуев, а на плече красовалась отметина – след зубов, заставивший меня улыбнуться. Отступив на шаг назад, я осмотрела свои груди. Они показались мне красивее и соблазнительнее, чем когда-либо были. А мои округлые, пышные бедра все еще подрагивали после такого безудержного секса.

Я не знала, каких богов благодарить за все это, но тихо прошептала: «Спасибо».

Когда я поутру проснулась, Самир уже принял душ. Он сидел на краю кровати в одних темно-синих боксёрах, а его рука лежала на моих волосах. И смотрел он на меня с такой нежностью, что я поспешила прижаться щекой к его ладони.

– Я так рад, что ты здесь, – сказал Самир.

– Я тоже.

– Но пора вернуться к реальной жизни. Боюсь, мне придется выйти сегодня на работу. Дождь кончился.

– Хорошо, – потянулась я, и Самир, издав какой-то странный звук, сорвал с меня одеяло и начал осыпать поцелуями мою шею и грудь.

– Мне не хочется уходить.

– Мне тоже, – я свесила ноги с кровати. – Но у меня сегодня также масса дел. Я встречаюсь с Пави, чтобы обсудить план пикника, а потом мне нужно будет разузнать, как поступить с вещами Виолетты.

– Из ее спальни надо все вынести, раз окно разбито.

– Я позвоню Джокасте. Она кого-нибудь пришлет, – я одела нижнее белье, потом топ и свитер. – Думаю, мне надо взглянуть на картины, которые мы перевезли в мою квартиру.

– Мне не терпится их увидеть, – поднялся с кровати Самир. – Извини, что вынужден тебя поторопить. Если хочешь, я тебя подброшу. Мне надо быть в Вулхопе к восьми.

– Ты должен поесть!

Самир усмехнулся.

– Да-да. Я поем, – натянув джинсы, он застегнул пуговицы на рубашке. – Тебе тоже надо подкрепиться.

– Может, я приготовлю что-нибудь тебе на ужин?

Его глаза засияли:

– Да, пожалуйста.

Уже в машине Самир сказал:

– Мы пока не будем никому рассказывать?

– О нас?

– Да. Думаю, так будет лучше.

Я легонько сжала его предплечье рукой.

– А если я… – осеклась я, пытаясь подобрать более точные слова. «Горжусь? Довольна? Нет, не то…» – На седьмом небе от счастья? Может быть, я хочу, чтобы все мне завидовали?

– Спасибо тебе за это, – Самир переключил передачу. – Но не надо, чтобы сейчас пошли сплетни.

– И даже Пави говорить не будем? – приуныла я. – Мне будет из-за этого неловко.

– Она сама все поймет, едва нас увидит.

– Ладно, – пожала я плечами. – Если тебе так комфортнее…

– Это не ради меня. Но все равно, спасибо тебе, – Самир остановился перед рыбной лавкой и оглядел улицу. На ней не было ни души. И он, улыбнувшись, наклонился и поцеловал меня. Искренне и крепко.

– Я пришлю тебе смс.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Я вошла в квартиру и замерла, напуганная тем, как много места заняли картины. Опять мне предстояло потрудиться. Хотя… это дело могло подождать. Я поставила на плиту кофейник и залезла в душ.

А там мое тело всё вспомнило. Всё-всё. Я прикасалась к шее, рукам, животу и вспоминала поцелуи и свои вскрики, стоны и смешки, его руки на моем теле и его смех над моим ухом. Счастье…

Все еще в перевозбуждении, я прошла на кухню и попыталась найти телефон, к которому не прикасалась со вчерашнего дня. Он оказался погребен на дне моей сумки. Вернув мобильник к жизни, я увидела десяток пропущенных вызовов и несколько голосовых сообщений. Налив в чашку кофе и с наслаждением вдохнув его дурманящий аромат, я прослушала первое сообщение – от Джокасты: «Свяжитесь со мной, дорогая. Я тут кое-что обнаружила».

Второе сообщение оставил детектив. Проинформировавший меня о том, что возраст скелета составлял свыше шестисот лет, и работы в усадьбе можно продолжить.

Я с облегчением выдохнула. И, размешивая сахар в кофе, снова вспомнила руки Самира, нарезавшие кусочками курятину, его длинные пальцы, ощупывавшие формы моего тела, и его губы, нашептывавшие что-то над моими губами. «Не отвлекайся!» Я включила запись третьего сообщения. Оно было от бухгалтера. А потом…

– Ты думала, что я ничего не узнаю, графиня? – прозвучал голос Гранта.

У меня екнуло сердце. Я громко и смачно выругалась. Каким-то образом этот мерзавец узнал о моем статусе здесь. И теперь переговоры с ним могли осложниться. Поставив чашку с кофе на стол, я открыла ноутбук.

И вздохнула. Темой переадресованного мне редактором письма значилось:

«Американская восприемница графского титула вместе с поместьем наследует призраков».

Эта статья первоначально была выложена на каком-то веб-сайте, но стала вирусной. И теперь в поисковике открывались тысячи ссылок, в основном, на небольшие газеты в Штатах. И, конечно же, к статье прилагалось миленькое фото – меня на коктейльной вечеринке лет шесть или семь назад: стрижка растрепанная, платье с глубоким вырезом на спине. Горе-фотографу не удалось поймать мой взгляд. И в результате я выглядела на том снимке пьяной. А, может, я и была тогда пьяной. Как знать? Вино и крепкое спиртное всегда текли рекой на таких вечеринках.

А вот текст статьи был лаконичным и сенсационным:

«У бедняжки Оливии Шоу, графини Розмерской, затеявшей реконструкцию своей недавно унаследованной усадьбы в Хартфордшире, и так дел невпроворот, а ей еще пришлось столкнуться со скелетом, разбередившим тайны, преследующие старинное поместье. Что, если это останки юной девушки, Санви Малакар, бесследно пропавшей сорок лет назад?

Графиня Розмерская, до недавнего времени известная редактор кулинарного американского журнала «Яйцо и курица», получила приличное наследство по смерти матери, скончавшейся три месяца назад. По слухам, она не имела о нем ни малейшего понятия. Эй! Поделитесь с нами тайным наследством. Нам не важно, насколько сильно запущено поместье и сколько скелетов там еще зарыто.

Как бы там ни было, графиню часто видят в обществе как графа Марсвика, ставшего ее наставником в дворянском сообществе, так и его племянника и наследника имения Марсвик, Александра Барбера. Быть может, эти два семейства планируют объединить свои состояния и слиться в новой династии?»

От себя Дэвид добавил:

«Я подумал, что Вы захотите на это взглянуть. Вы попали в сливки общества, дорогая. Подозреваю, что мы не дождемся Вашего возвращения. Я прав?

PS: Заметка о клубнике в Вашей колонке об ингредиентах была одной из лучших Ваших статей».

Я нажала «Ответить». И заколебалась; пальцы зависли над клавиатурой. Ладони запылали; словно им передался жар призрачного мужского тела, замаячившего перед глазами. Тела Самира, его спины и ребер… Я закрыла глаза.

Это ведь была всего одна ночь. Одна ночь.

Но в глубине души я сознавала: это не был флирт. Я еще толком не поняла, что это было. И не представляла, во что это выльется. Я ничего не знала. За исключением одного: я, похоже, угодила в тенета любви.

И это пугало меня до чертиков. А что, если я ухватилась за Самира только потому, что мне было одиноко, грустно и больно? Что, если мы проснемся с ним через полгода и…

«Стоп!»

Я положила пальцы на клавиши. Дала себе несколько секунд на размышление и напечатала:

«У меня нет ответа на данный момент, шеф. Это чистая правда. Мне нравится писать об этом месте, но событий столько, и они так быстро случаются, что пока я не могу принять конкретное решение. Недавно я отправила Линдси статью о морковном пироге. А еще я собираюсь попросить одну местную жительницу написать для колонки «Ингредиенты» заметку о кориандре, если Вы не против. Если Вы планируете кадровые перестановки, мы можем обсудить это в любое удобное Вам время. ХОХО»

Стоило мне нажать на «Отправить», и мной снова овладело странное ощущение: как будто я сделала еще один шаг прочь от своей прежней жизни, которая казалась мне теперь – что уж греха таить! – очень далекой. Удивительно, но в этой маленькой английской деревушке я чувствовала себя как дома. Возможно, проявилось тщеславие, в котором я себя раньше не подозревала; мне было в удовольствие носить незаслуженный титул. А, может быть, сказывалась незримая, но уже ощущаемая мною связь с предками, лежавшими на церковном погосте. Но это было так.

В памяти всплыл образ Самира, его рук на моей спине. Моргнув, я позволила ему завладеть своим воображением. Мое тело было уставшим и немного побаливало. Но это такое приятное ощущение! Несравнимое ни с чем! И оно прогнало испуг, посеянный во мне статьей.

У стены близ кровати лежала коробка с фотографиями, которую мы нашли в усадьбе. Со всеми теми снимками моей бабушки, Нандини и старой плантации.

Поддавшись внутреннему порыву, я схватила телефон и набрала номер.

И лишь когда включилась голосовая почта, я осознала, что слышу резкий и надменно-отстраненный голос мамы: «Это Каролина Шоу. Оставьте свое сообщение».

Этот голос вызвал дрожь в каждой клеточке моего тела. Мне стало больно. Везде. Но вместо того, чтобы отключиться, как я делала пару раз, когда случайно набирала мамин номер, я дождалась звукового сигнала и сказала: «Привет, мамочка. Я просто хотела тебе рассказать о том, что нашла в спальне бабушки. Ты знала о ней и Нандини? Как это печально, что им приходилось скрывать свои чувства столько времени. Не один десяток лет, полагаю, – помолчав, я заговорила более доверительным тоном: – Ты знаешь, мамочка, по-моему, я встретила его. И мне хотелось бы, чтобы ты тоже с ним познакомилась…»

Я еще пару минут подержала мобильник в руке, раздумывая над тем, сколько времени мне потребуется, чтобы до конца осознать и принять уход мамы, и чтобы сердце перестало щемить по несколько раз на день.

Да, конечно, все нынешние хлопоты, связанные с восстановлением дома, отвлекали меня. И поддаваться грусти я стала реже. Но она все равно посещала меня.

Собравшись, я позвонила бухгалтеру и оставила ему свой номер. Затем набрала Джокасту. Она ответила на втором гудке:

– Привет, Оливия! Я слышала обо всем, что случилось в Розмере. И о крыше, и о скелете. А у меня новости от моих зарубежных знакомых.

– У меня тоже есть для вас новости. Я нашла в спальне бабушки несколько картин – все аккуратно завернутые. Думаю, что их могла оставить там мама.

– Чудесно! Там есть что-нибудь интересное? Надо бы посмотреть, что там. Будем их оценивать?

– Да. Я перевезла картины в свою квартиру, ради безопасности – в той комнате разбито окно. И сегодня, чуть позже, посмотрю их. А вы можете прислать свою оценщицу в любое время. Она свободна в июне?

– Нам придется ускориться. Я уже закинула кое-кому пробные шары.

– Хорошо. Я хочу очистить ту комнату полностью, перевезти все вещи оттуда в хранилище, чтобы я смогла потом неспешно все осмотреть. Некоторые картины, должно быть, ценные. Но бабушкина спальня – единственное место во всей усадьбе, где сохранились хоть какие-то личные вещи и памятные реликвии. Мне хотелось бы разобраться с ними.

– Правильно! Можно мне прислать Йена сегодня же? Чтобы он снял вас в родовой опочивальне, пока она не превратилась в коробку с голыми стенами?

– Конечно. Пусть напишет мне, когда приедет. Я буду в усадьбе. Мне есть, чем там заняться. А еще я узнала, что скелету сотни лет, так что мы можем продолжить работы. Местный археолог хочет «изучить объект», но это не помешает реконструкции, – я глотнула еще кофе и почувствовала, что кофеин начал действовать. Живот заурчал. «Может, я успею заскочить в булочную Элен и слопать пару пирожных?» – А какие новости у вас?

– Да есть кое-что. Мы разыскали ваших смотрителей. Так вот. Они не ухаживают за больной матерью, а наслаждаются отдыхом в собственном доме на Черном море.

– Что?

– Я подозреваю, что они и не планировали вернуться. Их работа «смотрителями» закончилась в ту самую минуту, как вы прибыли в Англию, – на заднем фоне послышался голос: кто-то что-то пробормотал Джокасте, но слов я не разобрала. – Так что проверить отчетность нужно обязательно.

– Хорошо, – «Надо будет поставить об этом в известность бухгалтера». – Спасибо.

– А другая новость связана с новой загадкой. Ребята из моей команды порылись в истории вашего дяди. И оказалось, что в Индию он не уехал. Или же не стал возвращаться в те места, где его знали. Похоже, он пропал летом 1977-го года.

Внезапно мной овладело дурное предчувствие, неведомо откуда возникшее ожидание беды:

– Возможно, он уехал в другую страну.

– Или умер, что более вероятно.

– Умер… но где?

– Хороший вопрос, – сделала паузу Джокаста. – Я тут подумала… та девушка, которая исчезла… Может, у них была любовь, и они вместе сбежали отсюда?

Я нахмурилась.

– Вряд ли. Ей было всего пятнадцать лет.

– Это лишь версия. Мы продолжим копать. Возможно, Роджер уехал в Америку вслед за вашей матерью.

– Если и так, я его никогда не видела.

Разговор о дяде почему-то подействовал на меня угнетающе. Должно быть, Джокаста услышала что-то в моем голосе, потому что поспешила добавить:

– Не унывайте! Все в итоге будет хорошо.

– Надеюсь. Просто черная ночь затянулась.

– Ох, моя дорогая, – рассмеялась Джокаста. – Тем ярче будет рассвет.

Измерив шагами лужайку, мы с Пави наметили основную зону для пикника и составили план, как поставить три фургона с едой. Я выписала пони для катания детишек. Столики мы решили разместить в тени каштанов. Рядом с кабинками для разрисовки лиц и выпечки, которой нас пообещали снабдить женщины из местной гильдии кондитеров. А замыкать прямоугольную зону должен был торговый ряд клуба садоводов.

– Должно получиться неплохо, – сказала я. – Но я уже начинаю волноваться.

– Я тоже, – подбоченилась Пави. – Вы можете гордиться собой, леди Шоу. Вы возрождаете старинную традицию!

– Не торопитесь меня поздравлять. Давайте сначала посмотрим, что из всего этого получится.

– Все пройдет замечательно. Вот увидите! – перекинула через плечо ремешок тряпичной сумки Пави. – А вы мне не покажите розарий? Я хочу собрать немного лепестков для розовой воды.

Мы прошли на залитый солнцем участок. С поля вдалеке поднимался туман; воздух был наполнен щебетом множества птиц, ворковавших на деревьях и в траве. В кармане сарафана зажужжал мой мобильник. И сердце подпрыгнуло, словно мне было семнадцать. С поспешной горячностью я выудила из бездонного кармана телефон и вперила глаза в экран:

«Работник из меня сегодня никудышный. Я могу думать лишь о твоей коже».

Эта самая кожа уже запылала, как будто Самир водил по ней пальцами. Сглотнув, я напечатала ответ:

«А я о губах. Я только и думаю, что о твоих губах. Целую тебя. Тысячу раз. Миллион!»

«Гм-м… А как еще можно назвать множество поцелуев?

«Море поцелуев?»

Долгая пауза. А затем:

«Мечтаю в нем утонуть».

Я покосилась на Пави:

– Извините, – телефон вернулся в карман.

– Что-то вы покраснели, – заметила она.

Я приложила руки к лицу:

– Ой! Просто жарко.

– Да не особо…

Взглянуть в глаза Пави я так и не смогла, и пошагала вперед, не зная, как себя вести. «Сказать или нет?» Пави меня опередила:

– Значит, вы и Самир…

– А? Что?

– Я не слепая. Я вас видела намедни на парковке. Между вами так искрило, что я испугалась, как бы не вспыхнул пожар.

– Искрило?

– Еще как! И вчера Самир не приехал на ужин.

Мы вошли в сад, и на нас пахнуло ароматом роз, висевшим в теплом воздухе. Один белый, уже чуть подвядший цветок благоухал апельсинами. Я прикоснулась к его нежным лепесткам, а потом сорвала один и растерла между пальцами, вспомнив, как переплетались мои руки с руками Самира в автомобиле. И от одного этого воспоминания у меня опять немного закружилась голова.

– Он…

Я подумала о его губах, о том, как мягко он поддразнивал меня, с какой ясностью и здравостью рассуждал обо всем. И, оставшись без слов, замолчала.

Пави взяла мою руку и на время удержала в своей. Лицо женщины так напоминало мне лицо ее брата, что я лишь за это готова была полюбить ее на всю жизнь. Наверное, я и лицо Самира полюбила, раз, глядя на него, порой думала о Пави…

– Только имейте в виду: людям это не понравится.

– Людям?

– Ну да. Деревне. Всем… И особенно, графу, – Пави знала, что он был моим наставником.

– Пожалуй… Он хочет, чтобы я вышла замуж за его племянника…

– Династический брак, – рассмеялась Пави и перевела разговор на другую тему: – Скоро приезжает моя мать.

– Самир говорил, что она должна приехать, – вздохнула я. – Я ей тоже не понравлюсь?

– Понравитесь, но не в качестве любимой женщины сына.

Внезапно застыдившись, я опустила голову. И постаралась взглянуть на себя глазами матери: старуха, запавшая на юнца. Миссис Робинсон.

– Я даже не знаю, что думать. Для меня это что-то совершенно новое, – прошептала я.

– Разве? – усомнилась Пави. – А мне казалось иначе.

Я вспомнила тот самый первый день, когда увидела Самира у Ребекки. Неужели я уже тогда все про себя поняла?

– Мне впервые довелось встретить такого человека, как он…

Пави улыбнулась. И я осознала, чем отличались брат и сестра. Улыбкой! У Самира она была широкая и открытая, а Пави изгибала губы «сердечком».

– Хороший ответ, – погладив мою руку, Пави, наконец, ее выпустила. А потом быстро достала тонкий сетчатый мешочек и ножницы: – Давайте найдем самые душистые розы.

Я рассмеялась:

– Какая ароматная задача! А как вы делаете розовую воду? И для чего используете?

– А вы сами ее не делали?

– Нет. Мне попадалась пара-тройка рецептов, но как-то руки не доходили, – я понюхала ярко-красный цветок, но его аромат разочаровал меня своей пресностью. – Цвет красивый, а почти не пахнет.

– Вам обязательно захочется написать о розовой воде, – заявила Пави со свойственной ей уверенностью.

– Вам придется дать мне пищу для размышления, – парировала я. – Кстати! Не хотите написать заметку о кориандре? Для гостевой колонки журнала?

Пави встала как вкопанная; глаза округлились:

– Вы шутите надо мной?

– Нет! С какой стати?

– О, Господи! Конечно же, хочу! И непременно напишу! Да! Да! Да! – пустилась в пляс Пави, но вдруг, нахмурившись, замерла: – Вы предлагаете мне это не из-за Самира?

– Нет! Что вы? Клянусь! – поспешно вскинула я руку. – Я уже много раз думала об этом. Просто забывала у вас спросить.

Пави приподняла бровь, выгнутую идеальной дугой:

– Ладно. Напишу с удовольствием. И, сказать по правде, я бы это сделала, даже если вы попросили бы меня из-за брата.

– Значит, договорились. Я пришлю вам на электронную почту письмо; укажу в нем нужное количество печатных знаков и требования к стилю. Хотя я уверена, что вы прочитали много наших статей.

– Все!

Мы неспешно брели между розами. Пави – на несколько шагов впереди меня. Междурядья заросли травой и сорняками, но многие кусты роз – на мой взгляд, большинство – выглядели здоровыми и пышными.

– Не могу взять в толк – как им удалось выжить? Ведь за этим садом сорок лет никто не ухаживал.

– Похоже, что кто-то все же заботился о них. Пусть и нерегулярно. Видите – стебли обрезаны. И здесь, и здесь. Ой, глядите!

По саду горделиво плыл павлин. Возможно, даже тот же самый, которого я видела раньше – с высоким хохолком и потрясающе красивой ярко-синей грудкой. Он надменно отвернул от нас голову, словно считал ниже своего достоинства уделять нам внимание, и издал крик. Из леса прилетел ответ, и павлин удалился на зов все с тем же важным видом. Король своих владений!

– Эти птицы такие красивые, – вздохнула Пави.

– Самир сказал мне, что в лесу живет целая стая.

– Розы и павлины. Чем не декорации для волшебной сказки?

Я оглянулась по сторонам:

– Чтобы вдохнуть жизнь в это место, одного поцелуя явно недостаточно, – мне вспомнилась розочка, расцветшая в гостиной, когда мы с Самиром в первый раз осматривали дом. – Порой мне кажется, что на него наложено заклятье.

Мой взгляд привлек высокий розовый куст – замок на вершине маленького холма, обсаженный дамасскими розами-«стражами». Цветки на кусте были желто-оранжевые, с розовыми штрихами. И я его узнала сразу! По сотням маминых рисунков. В реальности он был крупнее остальных кустов той же группы. И таким же высокомерным, как павлин. Мне захотелось подойти к нему вплотную, и в поисках прохода я стала обходить по кругу белые розы.

А Пави именно дамасские розы привели восторг.

– Они лучшие! – воскликнула она, зарывшись носом в кусты. – Идеально подходят для розовой воды. Она получится прозрачной и очень-очень ароматной.

– Какая же огромная эта персиковая роза! – задрала я голову вверх. – А я всегда думала, что она ее преувеличивала.

– Я вас не поняла.

– Мама все время рисовала эту розу. Не одолжите мне ваши ножницы? Я хочу срезать несколько веток и взять с собой.

– Я сама срежу. Я в перчатках.

Пока Пави выстригала проход в зарослях дамасских роз, я подбирала ветки, которые она роняла на землю. А когда мне, наконец, удалось подобраться к заветному кусту, я наклонила голову к гигантским цветкам и… отпрянула. Они источали странный, отталкивающий запах. Запах смерти?

– Не нравится он мне…

Зато я нашла первый сложный лист из пяти листочков, как учила меня мама, и прищипила побег. Потом срезала еще несколько цветков и потянулась назад, чтобы отдать их Пави. Когда я передавала ей последнюю веточку, мне в руку вцепилась колючка. Из длинного пореза мгновенно проступили бисеринки алой крови.

– О, будьте осторожны! – поддразнила меня Пави. – Вы же не хотите заснуть на сто лет?

– Не беспокойтесь.

Царапина слегка пощипывала, и я дала ей покровить, чтобы в ранку не попали бактерии. Но желания срезать еще несколько стеблей у меня не поубавилось. Склонившись над белыми розами, я попросила Пави:

– Не делайте с ними пока ничего. Я хочу сделать несколько фотографий, чтобы сравнить с рисунками мамы.

– На вид они очень привлекательные, правда? – держа мои розы в руках, Пави вдохнула всем носом их запах и фыркнула: – Какой странный. Мне он тоже не нравится.

– Наверное, сорт вывели ради огромных цветков. Аромат принесен в жертву их величине, – я обстригла кустик и, выпрямившись, осмотрелась. Дом с этого возвышенного места был хорошо виден; я разглядела и окна маминой комнаты, и стену, обвалившуюся в бальный зал. Повернув голову, я увидела аббатство и ближайшие поля. – Потрясающее место. Надо будет поставить здесь скамейку.

– Мне оно немного напоминает Сиссингхерст. Вы там бывали?

– Нет.

– Вам не помешало бы туда съездить, раз вы занялись восстановлением усадьбы.

– Вы напомнили мне о встрече с оператором, который должен подъехать, чтобы снять комнату Виолетты. Хотите к нам присоединиться?

Пави помотала головой:

– Я ненавидела ту комнату, даже когда мы были детьми.

– Правда? А там столько вещей сохранилось!

– Печально… То, что они бросили ее вещи…

А я подумала о фотографиях и о том, что мы с Самиром узнали о Виолетте и Нандини. И отвернулась, чтобы Пави ничего не прочитала на моем лице.

– Все хорошо. Спасибо за помощь.

– Я прогуляюсь с вами до дома. О, сколько у меня розовых лепестков! – приоткрыв набитый холщовый мешочек, Пави показала мне собранный «урожай». – Эти белые лепестки как нельзя лучше подходят для приготовления розовой воды. А для вас я сделаю тоник.

– Для чего он применяется?

– Это отличное средство для ухода за кожей лица.

Пока мы шли по дороге к усадьбе, нам на перекрестке встретилась женщина с плетеной корзиной. Высокая и рыжеволосая, она была в джинсах и резиновых сапогах в красный цветочек.

– Здравствуйте, Оливия, – заговорила она. – Не знаю, помните вы меня или нет…

– Конечно, помню, Элизабет, – спокойно сказала я. Элизабет была в числе тех арендаторов, которых я посетила по настоянию графа. – Разве я могла забыть ваш ревеневый крамбл?

– Спасибо, – веснушчатые щеки Элизабет слегка зарделись. – Я видела, как вы направились в розарий, и решила подождать, когда вы пойдете назад. У нас в этом году богатый урожай спаржи, а вы говорили, что любите готовить. Вот я и подумала: может, возьмете немного.

Заглянув в корзину, я не сдержала одобрительного возгласа.

– Пави, вы только посмотрите! – копья спаржи были толщиной с мой большой палец и при том идеально заостренные. Мы обе вздохнули. – Пави – хозяйка «Кориандра», индийского ресторана, – пояснила я Элизабет.

– О! Он нам очень нравится. Ваш маллигатони – один из любимых супов мужа.

– Приятно слышать, – Пави достала побег спаржи из корзины и попробовала на зуб: – Восхитительная. Не продадите?

Рот Элизабет выгнулся вниз.

– Сегодня уже нет. Но завтра я соберу больше. Сколько вам надо?

– А сколько вы можете продать? Я обожаю спаржу, а ее сезон очень короткий.

– Не желаете посмотреть мой сад? Не скрою, я им очень горжусь. Когда я вышла за Джозефа, он был сильно запущен, но я привела его в порядок.

– Да! С большим удовольствием!

– Боюсь, я вынуждена с вами попрощаться. У меня встреча с телеоператором, – сказала я, прижав корзину к груди. – Спасибо вам, Элизабет!

Поднимаясь с корзиной по склону холма, я думала, какие блюда со спаржей смогу приготовить для Самира, в блаженном неведении о том, что должно было случиться между нами; и об этих отборных «копьях».

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наряду со съемочной бригадой, которая снимала то место в аббатстве, где еще продолжались раскопки, а потом присоединилась ко мне в усадьбе, Джокаста прислала перевозчиков. Я наказала им сложить и упаковать все вещи так, чтобы мне потом их легче было просмотреть. Они сняли картины и надежно завернули их для хранения вместе с другими, возможно, ценными предметами, собранными при первичной расчистке помещения. Каждый раз, когда рабочие снимали очередную картину, я лично осматривала ее в поисках новых подсказок, но никаких посланий от мамы больше не обнаружила. По правде говоря, и не ожидала, что они там будут.

К двум часам Йен закончил съемку и отвез меня домой. Солнечный свет лился в задние окна квартиры, и воздух в маленьких комнатах к моему возвращению успел сделаться спертым. Составив все вещи на деревянный кухонный стол, я поспешила распахнуть окна. Внизу, в саду, китаянка – владелица рыбной лавки – проводила урок тай-чи. Несколько десятков человек в легкой одежде, а некоторые даже босые, выполняли неторопливые, плавные, полные гармонии движения. Их спокойствие передалось мне, и я, наконец, выдохнула.

«Надо будет снова заняться йогой», – сказала себе я, но мысли тут же закрутились вокруг спаржи. «С чем ее лучше приготовить? Спаржа с горошком и… ну, конечно, с бараниной! Со свежей зеленью и помидорами». Скинув сапоги, я стала составлять мысленный список продуктов, которые мне нужно было прикупить на рынке.

Квартира досталась мне с мебелью. Кухня, хоть и маленькая, была неплохо оборудована, но большой готовки я пока еще на ней не затевала. В буфете я нашла тяжелую толстостенную сковороду и среднюю по размеру кастрюлю. Но уместить их обе на крошечной плите не удалось. «Придется готовить все по отдельности», – вздохнула я.

И на какой-то миг представила себя готовящей на плите AGA на кухне в Розмере. Что, если не оснащать ее по последнему слову техники, а поставить в ней большой деревянный стол и несколько буфетов со множеством полочек и в задней стене сделать новый проем для застекленной створчатой двери с видом на поля? Перед глазами возникла сцена: ко мне пришли на ужин друзья, и мы, попивая вино, любуемся закатом. Ее быстро сменила другая картина: за большим столом собралась большая, дружная семья. Моя семья…

Это видение пробрало меня. Я внезапно осознала: усадьба в итоге могла стать мне домом. Может быть, не вся – кому охота жить в тридцати семи комнатах? Но часть ее точно. Меня снова захлестнуло возбуждение. И я вдруг подумала о Ренате, своей подруге-дизайнере, три года назад переехавшей в Нью-Йорк и тем сильно расстроившей меня. Мы, естественно, поддерживали отношения, но дружба, разделенная всем поперечником материка, совсем не та, что дружба двух людей, живущих по соседству. Но Ренате пришлась бы по душе идея превратить старинную усадьбу в уютный и гостеприимный дом. «Надо будет ей написать», – сделала я зарубку в памяти.

Внезапно оказалось, что мне слишком многое нужно упомнить. Я обдумывала столько разных идей и предложений, что уже просто ум за разум заходил. Так мой мозг работал всегда – сотни задач прокручивались в голове одновременно. Но когда дело доходило до такого, возникала необходимость все упорядочить.

Вооружившись легко стираемым маркером, я составила список дел. Я знала людей, которые использовали для этого цифровые средства, но мне надо было их визуализировать в физическом мире. Задачи показались мне вполне выполнимыми, когда я перечитала аккуратные строчки:

• Отправить по электронной почте письмо Ренате

• Рынок: баранина, сливочное масло, картофель, горошек, розмарин, хорошая соль

• Следующая подсказка в охоте за сокровищами. Картины?

Улыбнувшись, я добавила:

• Безумный секс с Самиром так часто, как только возможно

И обрамила эту строчку сердечками и завитушками. Оказывается, и в тридцать девять лет любовь также опьяняет, кружит голову и толкает на безрассудства, как и в девятнадцать, и в двадцать девять. Я даже не заметила, как стала рисовать его лицо: эти густые брови, прямой, четко очерченный нос, пухлые губы, кудрявые волосы. И все это оранжевым маркером!

Без всякой причины и по множеству причин я рассмеялась, надела колпачок на маркер и отправилась на рынок за продуктами к ужину.

Сделав покупки, я наведалась в офис Хавера. Миссис Уэллс сидела за своим рабочим столом. При моем появлении она моментально насторожилась. И довольно холодно сказала:

– Боюсь, мистера Хавера нет на месте.

– Прекрасно. Я всего лишь хотела убедиться, что у вас есть все разрешения, необходимые для того, чтобы передать документы нанятому мной бухгалтеру.

– Они у нас имеются, – сухо проговорила секретарша, передвинув по столу лист бумаги.

– Спасибо.

Миссис Уэллс демонстративно уставилась в компьютер. Но поскольку я не ушла сразу, а задержалась, она соизволила на меня взглянуть:

– Что-нибудь еще?

– У меня нет претензий к вашей фирме, миссис Уэллс. Просто я ничего не смыслю в бухгалтерии. И мне требуется помощник, чтобы понять, как обстоят дела в поместье.

– Меня это не касается, – процедила секретарша, что-то печатая.

– Нет, – сказала я. – Но я надеялась на вежливое общение с вами.

– Ах, ну да, конечно, – положила руки на колени миссис Уэллс. – Что еще я могу для вас сделать?

– Вы знаете, когда вернется мистер Хавер?

– Он уехал в отпуск на Майорку. Вернется через несколько недель.

– Недель… – повторила я. – Надеюсь, он оставил контактную информацию для банков?

Ограничившись лаконичным «Да», секретарша порылась в папке и достала один лист.

– Благодарю вас, – убрала я листок в сумку. – Полагаю, скоро увидимся.

– Или вы найдете все, что вам нужно, в соседней деревне, – сдвинув очки на лоб, миссис Уэллс снова уткнулась в экран.

«Ах, вот оно что! Я повела себя не так, как ей бы хотелось!» Мне следовало найти бухгалтера в Сент-Айвз-Кроссе.

– Я уверена, что найду все, что мне нужно, здесь. Всего хорошего, миссис Уэллс!

Я вышла на улицу. «Что ж, это был мне хороший урок». Не важно, как я относилась к Хаверу. Против миссис Уэллс я ничего не имела. И пожалела, что задела ее чувства.

Но отъезд Хавера вызвал у меня досаду. У меня накопилось много вопросов, и получение ответов на них теперь грозило затянуться. А пока мне надо было установить контроль за движением средств по счетам. И я решила заняться этим утром. Список дел пополнился еще одним пунктом.

Но сейчас солнце грело мне руки, я несла домой вкусную еду и мечтала поскорей встать у плиты. Меня не смущали даже ее крошечный размер и скудная кухонная утварь. Мимо прошел мужчина. Он был регулярным гостем в пабе, и я поприветствовала его:

– Добрый вечер!

С легким кивком мужчина приподнял шляпу.

Я планировала купить что-нибудь на десерт в булочной Элен, но, увы, она закрылась еще в час пополудни. Или у них закончился весь товар. «Ничего страшного!»

С сумкой на плече, я напечатала сообщение Самиру:

«Надеюсь, что ты очень голоден. Буду рада тебя накормить».

Я думала, что ему потребуется время, чтобы ответить, но смс-ка пришла почти тут же.

«О, да! Я помираю с голода».

Печатать на ходу было трудно, и я остановилась. Сумка повисла на запястье:

«Когда ты закончишь?»

«Я уже кормлю кота. Что-нибудь принести?»

«Поцелуи», – отослала я ответ и улыбнулась.

У подъезда я остановилась, чтобы выудить ключи, всегда оказывавшиеся на дне моей сумки независимо от того, как часто я пыталась разложить по кармашкам все мелкие вещи. Открыв входную дверь, я поднялась по лестнице до квартиры. Ключ был старый, и мне потребовалось время, чтобы открыть дверь. Но, наконец, я провернула ключ в замочной скважине, переступила порог и опустила сумку на пол.

– Приветик, графиня!

Я чуть не подпрыгнула, услышав голос, мгновенно вернувший меня из мира грез в суровую реальность. На лестнице стоял Грант – угрюмый великан со спутанными сальными волосами и в жутко мятой одежде. Как будто он в ней спал. Хотя, наверное, так и было. Путешествие из Сан-Франциско в Лондон было долгим.

– Что ты здесь делаешь?

– Решил увидеть воочию, что ты унаследовала.

Я подалась вперед – закрыть дверь. Из страха, что он увидит картины, сложенные у стены, как золотые слитки. Грант сразу мог понять их ценность.

– Я не собираюсь разговаривать с тобой без адвоката.

Плоская ладонь и ловко подставленная нога Гранта не дали двери закрыться.

– Да ладно тебе, Оливия. Не думал, что ты станешь такой – материалистичной и практичной дрянью. Нам было хорошо вместе, но раз ситуация изменилась, я поступлю так, как считаю правильным.

– А я уже так поступаю, – пожала я плечами. – И я уже все тебе сказала. Не знаю, для чего ты проделал такой путь.

Грант отбросил волосы с глаз:

– Позволь мне просто переговорить с тобой. Всего пять минут?

– Нам не о чем разговаривать. Между нами все кончено, – я нащупала в кармане телефон: «Может, вызвать полицию?»

– Ты порвала со мной из-за этого? – Грант указал на деревню и – осознанно или случайно – на Розмер. – Я попросил водителя проехать мимо поместья. Это целый замок, черт возьми! Ты что – подумала, что я не соответствую твоему новому кругу?

– Какая глупость!

Грант заглянул в квартиру через мое плечо:

– Это тоже картины твоей матери?

– Не твое дело.

На лестничную клетку вышла владелица магазина, хозяйка моей квартиры. Скрестив свои маленькие ручки на груди, она поинтересовалась:

– У вас все в порядке?

– Да, миссис Су.

– Мы – старые друзья, – бросил через плечо Грант. – Вам не о чем беспокоиться.

Миссис Су не сдвинулась с места, за что я была ей очень признательна.

Еще чья-то поступь на узкой лестнице заставила Гранта обернуться. Я выглянула за дверь и увидела Самира. Явно только что принявший душ, он был в льняной рубашке цвета молодых листочков.

Несмотря на всю напряженность момента, я ощутила прилив вожделения. Мне достаточно было увидеть изгиб его рта, блеск его сиявшей кожи…

– Извини, что заставил тебя ждать, Оливия, – произнес он таким твердым и решительным тоном, какого я еще ни разу не слышала. – Ты готова?

– Конечно, – мне даже не пришлось выдумывать предлог, чтобы сбежать.

Но руки немножко дрожали, когда я закрывала дверь.

– Здравствуйте. Самир Малакар, – спокойно представился Самир Гранту.

– Самир, это мой бывший бойфренд, Грант. Я рассказывала тебе о нем.

– Прекрасно, Оливия! – прошипел Грант. – Господи Иисусе!

Он всегда был таким грубым? То ли я не замечала этого раньше, то ли сама изменилась в Англии.

– Уходите, – велела миссис Су Гранту.

Тот смерил ее злобным взглядом:

– Я не нуждаюсь в указаниях домовладелицы.

– Уходи, Грант. Мне нечего тебе сказать.

Он постоял еще с минуту на лестнице, переводя взгляд с меня на Самира и обратно. А потом изрек:

– Нашла себе мальчика для утех? Молодой жиголо делает деньги, а ты заполучила упругий член?

Мои уши стали пунцовыми:

– Убирайся, или я вызову полицию!

– Прекрасно! – деланно рассмеялся Грант. – Увидимся в суде.

Он начал спускаться, и Самир, пропуская его, отступил в сторону. Я ожидала, что Грант толкнет парня локтем, но он лишь сверкнул на него взглядом, полным ненависти.

Самир приблизился к миссис Су и тронул ее за руку:

– Спасибо вам.

– Мне он не понравился.

Я вскинула глаза на Самира:

– Нам нужно увезти отсюда картины.

– Увезем, – сказал он и захлопнул дверь квартиры. – Ты в порядке? Он столько гадостей наговорил.

– Все нормально…

Зеленая рубашка была расстегнута у горла, и я качнулась вперед, словно притянутая магнитом. Желание поцеловать Самира в ямку на шее затмило мне разум.

– Мне было обещано море поцелуев, – сказал Самир.

Развернув и прижав мою спину к стене, он наклонился и поцеловал меня, и я с готовностью ответила на его поцелуй. Руки сами потянулись под его рубашку, пальцы заскользили по его гладкой, мускулистой спине. И мы сразу забылись.

Не отрывая своих губ от моих, Самир пробормотал:

– Я весь день лишь об этом и думал, – его руки спустились вниз, задрали подол и принялись ласкать мои бедра. – Это платье вызвало у меня столько фантазий, – Самир всем телом прижался ко мне.

– Каких фантазий? – выдохнула я.

– А вот таких! – он резким движением распахнул края выреза, обнажив мои груди в кружевном бюстгальтере (а я ведь знала, что он его увидит!).

– Да, именно таких! – повторил Самир и принялся целовать мою шею, груди, губы.

Мгновенно возбудившись, я расстегнула его джинсы и стянула их с парня, а он задрал еще выше юбку, спустил мои трусики, и мы переплелись руками, ногами, языками и всем остальным.

Когда мы, задыхаясь, закончили, Самир прижался своим лбом к моему:

– Ты свела меня с ума, Оливия.

– Ты меня тоже, – я опять поцеловала его, а руки снова поползли к его ягодицам.

До бараньих отбивных дело не дошло.

Уже поздним вечером мы перебрались на кухню за яблоками и сыром. И открыли пиво.

– Ты думаешь найти следующую подсказку матери среди этих картин? – спросил Самир, сидя на полу со скрещенными ногами и босыми ступнями.

– Возможно. Но это только догадка.

– Хорошо. Давай посмотрим их здесь. А потом можем отвезти их в подсобное помещение над «Кориандром» и оставим там до завтра.

Я кивнула, но снова встревожилась: «Как бы Грант не вернулся…»

– Граф меня предупреждал, что найдутся желающие откусить от пирога. Но я не думала, что в их числе окажется Грант.

– Но ты же не думаешь, что тебе нужно остерегаться и меня?

До меня не сразу дошло, о чем он говорил:

– Остерегаться? Чего?

– Того, что я охотник за богатым приданым.

– Ну… Я бы не отказалась от состояния; оно бы мне очень помогло, – вытерла я пальцы салфеткой. – Правда, я переживала бы тогда, что ты охотишься за моей картой «Старбакс». Но опять же: завладей ты этой картой, тебе пришлось бы ездить в Лондон, чтобы ею пользоваться.

– Карта «Старбакс»? – Самир помолчал. – Это кредитная карта?

– Ох, милый, нет! Это карта постоянного клиента. Бонусная карта. Ты получаешь «звезды» каждый раз, когда используешь ее для оплаты заказа в кофейне или его доставки на дом.

Самир поджал нижнюю губу и приподнял бровь:

– И в чем фишка?

Наклонившись к нему, я прошептала. Со всей серьезностью, какую только смогла на себя напустить:

– В том, что ты за бонусы можешь выпить бесплатный кофе.

Самир покачал головой:

– Американцы…

Я усмехнулась.

Самир с притворной пристрастностью осмотрел руки и поднял одну из картин. Я кивнула, и он сорвал с нее бумагу.

Мы оба охнули – одновременно! Это была маленькая, восхитительная картина маслом. Несомненно, кисти Моне.

– Думаешь, она подлинная? – спросил Самир.

С колотящимся сердцем я взяла у него картину и подняла выше.

– Без понятия, но она прекрасна. Разве не так?

– Так. Надо посмотреть остальные.

Я отставила подальше тарелку с сыром и яблоками:

– Давай-ка вымоем руки.

– Правильно.

В итоге большинство картин явно оказались стоящими, но ни одну из них я не признала бесценной. Одна картина буквально приковала мой взгляд.

– Как бы это не оказался Констебл, – пробормотала я. – Небо выписано в его стиле.

– Я уж и не знаю, стоит ли перевозить все эти картины к Пави, – сказал Самир. – Она, конечно, обеспечит им хорошую заботу. Но, не приведи Бог, случится пожар или что-то в этом роде…

– Верно. Не так-то легко будет убедить потом страховую компанию, что в помещении хранилась картина стоимостью в несколько миллионов, – поднявшись, я еще раз оглядела картины, поставленные в ряд. – Не знаю, какую еще подсказку моя мама могла оставить в спальне Виолетты… Разве что подсказкой были те фотографии?

– Но зачем ей было выводить нас на картины?

В задумчивости я постучала указательным пальцем по носу:

– Возможно, ради денег, которые за них можно выручить. Или мама их хотела от чего-то обезопасить.

– И поэтому оставила их завернутыми в бумагу в ветхой, разрушающейся усадьбе на неизвестный срок? – нахмурился Самир. – Это полная бессмыслица.

– Не думаю, что картины пролежали там очень долго, – возразила я. – Возможно, всего несколько месяцев. Похоже, мама болела и знала о своей болезни, только мне ничего не говорила, – я передвинулась, чтобы взглянуть на картины с другого ракурса. – Мама курила пятьдесят лет. Ее легкие были сильно поражены.

– Я очень сопереживаю тебе, Оливия.

– Спасибо.

– Но даже если твоя мама была больна, для чего она все это затеяла?

– Мама любили розыгрыш с поиском сокровищ, – пожала я плечами.

Потом подняла с пола одну картину и поменяла ее местами с другой. Я действовала по наитию, руки двигались произвольно, неосознанно, пока все картины не составились в радугу!

В горле комом встала боль, тоска по ушедшей маме и благодарность за этот прощальный жест. Ведь он стоил ей немалых усилий…

– В детстве я часто проделывала это в маминой студии. Переставляла картины по цветам радуги. Но так здорово у меня еще никогда не получалось. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый, – обвела я «радугу» рукой. – «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан».

«Красная» картина была из цикла о паше и наложницах из гарема. И каждая картина своим общим колоритом в точности соответствовала определенному оттенку цветовой гаммы радуги. Картина Моне – подлинная или копия – была фиолетовой.

Самир начал их фотографировать.

– Может быть, подсказка скрыта в именах художников или темах картин? – предположил он. Сделав сначала панорамный снимок, Самир затем сфотографировал каждую картину по отдельности: – Ты знаешь, чьи это работы?

– Нет. Попробую опознать их в поиске по изображениям.

Убрав мобильник в карман, Самир расставил ноги, заложил руки за спину и застыл, изучая картины. А я запечатлела его образ в своей памяти: красивые руки, длинное тело, изящество в осанке и позе. Самир явно был в ладах с самим собой, что случается крайне редко. Полностью самодостаточной была и Пави. И она всегда оставалась собой. Наверное, сказывалось воспитание. Только чье? Отца или матери? Мне стало любопытно на нее посмотреть.

– Они абсолютно одинаковые по размеру, – медленно проговорил Самир. – И оттенок подобран точно. Наверное, твоей матери было, из чего выбрать.

Внезапно меня осенила догадка:

– Все картины из дома! Мама их спрятала. В усадьбе должен быть тайник? Только вот где? – от мучительных размышлений у меня начинала болеть голова. А живот уже взбунтовался от голода. – Готовить ужин, что я запланировала, поздновато. Но нам обоим надо поесть.

Самир вскочил и обвил меня сзади руками.

– Прости, Оливия. Тебе так не терпелось приготовить нам что-то вкусненькое, а я все испортил.

Рассмеявшись, я указала на маркерную доску, на которой нарисовала его портрет:

– Ты помог мне в другом, так что все в порядке, – я наклонилась к Самиру: – Нам нужно поесть, и нам надо решить, что делать с картинами. Мне не хочется оставлять их тут.

– Ты живешь над рыбной лавкой, одной из лучших в округе. Недаром около нее каждую пятницу выстраивается очередь из машин.

– Что ж, тогда подкрепимся рыбой с картошкой фри, а потом решим с картинами.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В конце концов, мы остановились на промежуточном решении: позаимствовали у Пави фургон, загрузили в него картины и отвезли их в Марсвик-Холл. Приехали мы туда уже затемно, и увидеться с графом я не надеялась. Но он встретил нас у входа для слуг. И не в кресле-каталке, а с одной тростью в руке. В слаксах, накрахмаленной и отутюженной полосатой рубашке и в своих обычных ортопедических ботинках.

– Здравствуйте, здравствуйте!

Цвет лица у него тоже был хороший.

– Лорд Барбер, это Самир Малакар. Он во всем мне помогает в усадьбе. Самир, это лорд Барбер, граф Марсвик.

– Рад нашему знакомству, молодой человек. Оливия о вас очень хорошо отзывалась.

– Я? Что-то не припомню…

– Давайте поглядим на вашу добычу.

Четыре молодых работника занесли картины в комнату, в которой мне еще бывать не доводилось. Она была длинная и темная; тусклый свет светильников почти сливался с тенями. На всех стенах почти вплотную друг к другу висели картины разных эпох и величины.

– Ваши картины будут здесь в целости и сохранности до тех пор, пока вы не надумаете произвести их оценку, – сказал Джордж, жестом повелев носильщикам разместить их в один ряд на выступе массивного серванта, высотой по пояс. Большинство картин на нем уместилось, но несколько пришлось поставить на пол.

– Джеральд, включите нам, пожалуйста, весь свет, – попросил граф одного из работников.

Пока я в очередной раз переводила взгляд с одной картину на другую, меня охватило странное беспокойство. Я прищурила глаза: «Что я упустила?»

А стоило вспыхнуть яркому свету, и картины заиграли всеми красками. Гораздо эффектнее, чем в моих маленьких комнатах. Издав одобрительный возглас, Джордж, прихрамывая, подошел к ним ближе – рассмотреть пристальнее.

– Рам нет, но эти картины висели в библиотеке и кабинете в Розмере, – указал тростью граф на облака, которые я приписала руке Констебла, и предполагаемого Моне. И подтвердил мои догадки: – Это Констебл, это Моне. А это ранняя работа Вуттона. А вот портрет вашего дяди Роджера, – покачал головою Джордж, глядя на высвеченное лицо необыкновенно красивого молодого человека лет двадцати с пронзительными глазами и похотливым ртом. – Женщины любили его. Глупые! Что-то с этим парнем случилось в Индии. Я всегда придерживался этой версии, – граф обернулся к нам: – Как бы там ни было, за картины не переживайте. Здесь они в безопасности.

– Спасибо вам, Джордж!

– Всегда рад помочь. Вас ждать на ланч в среду?

– Я ни за что на свете не отказалась бы от него!

Я подошла к графу, чтобы поцеловать его в щеку, а он вдруг схватил меня за локоть:

– Вы не уделите старику минуточку?

– Конечно! – покосившись через плечо, я увидела, как Самир медленно обводил глазами комнату. И поняла, что он мысленно «каталогизировал» картины и отмечал в памяти все детали интерьера – щелк, щелк, щелк – как писатель в незнакомом ему мире. Мне вспомнилась стопка бумажных листов на его рабочем столе, высвеченная луной.

– Самир, я сейчас вернусь.

– Я подожду тебя на улице.

– В этом нет необходимости, – сказал Джордж. – Мы ненадолго.

Я последовала за его шаркающими шагами в кабинет, а там граф взял со стола конверт:

– Ваша мать сказала: если вы найдете картины, я должен буду вам вручить вот это.

В горле у меня пересохло:

– Если я найду картины?

Джордж кивнул.

Конверт был из неотбеленной оберточной бумаги коричневатого оттенка. Внутри лежало что-то увесистое. Я быстро надорвала конверт в надежде обнаружить там письмо или записку. Но нашла лишь простой латунный ключ. Без каких-либо опознавательных знаков. Он мог быть от чего угодно!

– Только это? И ничего больше?

– Да, – опустившись в кресло, граф положил одну руку поверх другой, уже опершейся на набалдашник трости.

– Мама приезжала в Англию, – пробормотала я, рассматривая ключ.

– Да. Повидаться со мной прошлым летом.

– Значит, она знала, что жить ей осталось недолго.

– Да.

– А она сказала, от чего умирала?

– Нет. Но, смею предположить – от рака.

Ну, конечно! Мама никогда не сказала бы мне о своей смертельной болезни. А пневмония часто ускоряла уход раковых пациентов.

– Наверное, она вам объяснила и цель, с которой вовлекла меня в это долгую, безумную охоту за сокровищами вместо того, чтобы все рассказать своей дочери.

Улыбка графа показалась мне горько-сладкой.

– Сожалею, моя дорогая. Но нет. Впрочем, я склонен думать, что вы довольно скоро все узнаете.

Ощутив вдруг страшную усталость, я вздохнула:

– Хорошо. Спасибо вам, – я наклонилась и поцеловала графа в щеку. – Увидимся в среду.

Когда я выпрямилась, Джордж спросил:

– Этот ваш молодой друг… Не он ли – тот писатель из Сент-Айвз-Кросса, что издал нашумевший роман?

– Да, это он.

– Я читал о нем. И производит он впечатление умного молодого человека. Но вы же помните, Оливия: вам нужен человек, который бы помог вам возродить Розмер.

Я ласково улыбнулась графу:

– Помню. Вам хочется, чтобы я вышла замуж за вашего племянника. Но, боюсь, я – слишком американка для такого шага.

– Очень хорошо. Не забывайте только о своем титуле и предопределенном им положении в обществе. Только и всего.

– Постараюсь, – крепко сжав ключ, я направилась в библиотеку.

– Ты собирался рассказать мне о своей книге, – напомнила я Самиру, как только его разыскала. – О твоем романе знают все, кроме меня.

– Кто все?

– Граф. Питер, водитель. Он сказал мне намедни, что ты знаменит.

– Но ведь ясно, что это не правда.

– И все же, – не отступилась я.

– Пока тебя не было, я кое-что заметил, – подвел меня к картинам Самир. – Они все абсолютно одинаковые по размеру.

Я прикрыла глаза, признав его правоту.

– Мне это тоже бросилось в глаза, – вздохнув, я пересекла комнату и, взяв две картины, перевернула их тыльной стороной. Полотна были состарены, причем явно аналогичным способом. – Это копии!

– Все?

– Не знаю…

Мы стали переворачивать картины, одну за другой. Из четырнадцати три точно оказались копиями. Остальные смахивали на подлинники, но доказать это могла только экспертиза.

– А ты не думаешь, что твоя мать делала копии?

– Сомневаюсь, – пожала я плечами. – Мама не стала бы этим заниматься. К тому же весь прошлый год она лихорадочно работала над собственным проектом. Внезапно осознав присутствие дворецкого, ожидавшего у двери, я сказала: – Нам пора.

Мы вышли из графского дома и пошагали к фургону.

Самир молча распахнул передо мною дверцу. Вокруг нас пела свою песнь ночь; где-то в отдалении слышались стрекот сверчков и шум струившейся воды. А пробудившаяся от дневного сна сова громко ухала на луну.

– Ты можешь его прочитать, – промолвил Самир. – Я тебе это уже говорил.

– Нет. Не буду. Пока ты сам не дашь мне свою книгу, – забросила я ногу в салон автомобиля. – Я могу подождать.

Не сказав больше ни слова, Самир обошел машину, забрался на водительское сиденье, завел мотор. И долго просидел так в темноте, вцепившись в руль руками.

– Что-то не так?

Такая же яркая луна, как и накануне ночью, освещала нас сквозь лобовое стекло холодным бледным светом.

– Просто… та комната. Все эти картины. Вся эта история, замки, усадьбы, дворянские роды… Все это теперь – твой мир.

– Не совсем так.

– Так, Оливия, так. И наши социальные сословия слишком разнятся. Это факт.

– Не говори так, – сказала я и в знак несогласия приложила пальцы к его губам. – Давай будем просто самими собой. Пусть будет, что будет! Ладно?

Я отняла руку от его рта, но Самир схватил мои пальцы:

– Мы оба устали. Поедем спать?

– Бок о бок?

– Да, – повернув руль, Самир выехал с подъездной аллеи на дорогу. – Что хотел граф?

Я разжала руку:

– Мама передала мне ключ.

Мне снились розы. Тысячи и тысячи роз и одна гигантская оранжево-персиковая красавица, кружившиеся в воздухе и падавшие на землю. Я проснулась, дрожа и недоумевая: к чему бы это? Поняв, что я уже не сплю, кот, лежавший на моей ноге, подкрался тихонько к лицу.

Я находилась в доме Самира. В его кровати. Но его со мною рядом не было. И я обняла Билли, поцеловала в мордочку и тихо поприветствовала его: «Доброе утро!» Образ роз, кувыркавшихся в небе, снова всплыл перед глазами. Что эта персиковая роза значила для мамы? Она любила все розы, и теперь я стала лучше понимать, почему. Но именно этот персиковый цветок она рисовала чаще всех остальных. Может быть, он имел для нее особое значение?

Весь безумный день в ожидании Самира пролетел для меня в полудреме и отрешенных раздумьях. Я думала о Гранте и о фермерше, что принесла мне спаржу. О Пави, заявившей, что ее мать не одобрит связь сына со мной. О розах, о спальне Виолетты.

И о ключе, оставленном мне мамой.

Пока мы ехали с Самиром из Марсвик-Холла в Сент-Айвз-Кросс – окутанные бархатистым мраком ночи и под музыку, игравшую по радио, – я пересказала ему все, что поведал мне граф: и о маминой болезни, и об ее поездке в Англию прошлым летом. Но мы даже не попытались разгадать очередную загадку. Оставили все, как есть. И я поняла, как сильно нас обоих изнурил день. Он выдался очень долгим и трудным.

– Ну, уж завтра вечером я приготовлю тебе ужин, – сказала я. – Одна фермерша поделилась со мной потрясающей спаржей, а я купила к ней бараньи отбивные и горошек, – стоило этим словам слететь с моего языка, как я занервничала: не слишком ли по-домашнему они прозвучали? И попыталась это сгладить: – Я лишь имела в виду, что…

Но Самир накрыл рукою мою кисть:

– Мне жаль, что наш ужин сегодня сорвался. Бараньи отбивные со спаржей и горошком… звучит так аппетитно! М-мм, – промурлыкал он, поглаживая большим пальцем мое запястье. – А почему бы тебе не принести продукты ко мне домой? Тебе там будет удобнее готовить.

– Спасибо за предложение, – повернулась я. – Но Пави уже упомянула, что ты не явился прошлым вечером на ужин. Ты скажешь ей, что я тебе готовлю? А, Самир?

– А она о нас знает? – метнул он на меня быстрый взгляд.

– Она была рядом, когда ты прислал смс-ку.

Парень кивнул, но на его лице я заметила недовольство.

– Что-то не так? Ты же сам говорил, что она все равно догадается, – уже убирая руку, я добавила: – Не по душе мне обманывать Пави. Она – моя подруга.

Самир схватил мою руку прежде, чем я успела ее убрать:

– Я не хочу, чтобы ты ей лгала.

– Тогда что?

– Просто… это чувство между нами… оно так много значит для меня, – не сводя глаз с дороги, Самир поднес мою ладонь ко рту, потом прижал ее к своей щеке: – Я не хочу, что его что-то разрушило.

Я чуть не задохнулась от переизбытка эмоций.

– Я тоже, Самир, тоже!

Он приложил мою руку к своему сердцу и посмотрел на меня. Я кивнула…

И вот сейчас, свернувшись в его постели вместе с котом, я озадачилась: куда он пропал? Какие дела отлучили его от меня так надолго?

Надев футболку, которую он мне дал, я вышла из спальни и заметила на деревянном полу тонкую полоску света. Он струился из кабинета Самира в щелку чуть приотворенной двери.

– Самир?

Он тут же подошел к двери – в тренировочных штанах, старом свитере и… в очках в роговой оправе. Признаюсь честно, в них он выглядел еще интереснее.

– Извини, – сказал Самир. – Я не хотел тебя разбудить. Просто мне не спалось, и…

– Все нормально. Я сейчас вернусь в постель, – приблизившись, я поцеловала Самира.

А он схватил меня за руку, повернулся и распахнул дверь:

– Ты, наверное, уже догадалась, что я здесь пишу.

– Я видела вчера ночью на твоем столе толстую стопку бумаги, – кивнула я.

– Это не такой роман, как те, что в гостиной, – сняв очки, Самир бросил их на стол. Потом развернулся, достал с полки книгу в бумажном переплете и вложил ее мне в руки.

На обложке было нарисовано звездное небо с тремя лунами и двумя людьми на переднем плане, отвернувшими лица друг от друга. Книга называлась «Луны Вары», а ее автором был Сэм Малак.

– Это ты написал? Ты теперь пишешь научную фантастику?

Скрестив руки на груди, Самир кивнул.

– И сколько романов ты написал? – открыв книгу, я пробежала глазами аннотацию. – Интересно, мой шеф читал твои книги? Он – почитатель этого жанра.

Самир не сменил оборонительной позы, скрывавшей его истинные чувства.

– Я написал шесть книг, в двух разных циклах, – пожал он плечами. – Они… довольно популярны.

– Можно мне почитать эту? – прижала я книгу к груди.

– Если хочешь, – медленно улыбнулся Самир.

– Мне хотелось бы прочитать все твои книги. Я хочу понять, что занимает твой ум, ход твоих мыслей, глубину воображения.

– А тебя не смущает, что я пишу не беллетристику, а научную фантастику?

Я вскинула на него глаза:

– Я люблю читать. И, честно говоря, мне не важно, в каком жанре написано произведение. Хорошая книга – это хорошая книга.

Самир обхватил руками мое лицо и крепко поцеловал, а затем на миг прижался лбом к моему лбу:

– Я так счастлив, что мы встретились.

– Я тоже, – закрыв глаза, я вдохнула его запах. – Я лягу и почитаю, пока ты работаешь.

– Ты не сердишься? Я бы не работал, но меня сроки поджимают. Много времени провел с одной полногрудой красоткой.

– Полногрудой?

– А то нет, – моя грудь оказалась в его пригоршне.

Встав на мыски, я еще раз поцеловала Самира:

– Ты знаешь, где меня найти.

Утром я ушла домой с хозяйственной сумкой, набитой романами Самира. Я взяла и три первые его романа, и все книги из научно-фантастических циклов. Самир взял с меня слово, что не стану их комментировать, и я пообещала. Но также почувствовала, что он доверил мне историю своего становления и развития как писателя.

Подстегнутая разворчавшимся животом, я зашла в булочную-кофейню – купить буханку хлеба и что-нибудь на завтрак. Утренний час-пик уже миновал, и очередь оказалась не длинной – минут на десять, не больше. В ожидании я решила проверить мобильник.

И обнаружила массу голосовых сообщений и электронных посланий. Голосовые сообщения лучше было прослушивать дома, и я зашла на электронную почту. Одно послание было от Гранта; я не стала его открывать. Другое – от бухгалтера с цифрами, которые мне не удалось разобрать на экране телефона. А третье – от риэлтора с вопросом: «Все по-прежнему? Ничего не изменилось?»

Стоило реальным проблемам и обязательствам снова замаячить передо мной, и мое настроение, бывшее таким радужным и легким, когда я покинула дом Самира, резко подпортилось. Вспомнив о Гранте, угрожавшем мне накануне, я снова задалась вопросом: «Может, откупиться от него и забыть?»

Над дверью зазвонил колокольчик. И, непроизвольно подняв глаза, я увидела Пави в джинсах и яркой кофточке в крестьянском стиле, с вышивкой по горловине. За ней шла женщина в бирюзовой курте, подол которой украшал узор, расшитый темными нитями, а кромку – отделка серебряной нитью. Волосы незнакомки – густые и прямые – были стрижены под пажа. И она оказалась не такой старой, как я предполагала: на вид ей было лет всего под шестьдесят.

«Их мать!» Мое сердце екнуло.

Перехватив мой взгляд, Пави едва заметно кивнула головой. Я отвернулась, порадовавшись, что очередь к кассе подошла, и оплатила заказ. В окно кухни я приметила Элен. Энергично помахав мне, она подняла вверх обе руки, обсыпанные мукой – показать, что не может выйти. Понимающе кивнув, я тоже помахала ей рукой.

«Не смотри на Пави!» – приказала я себе в ожидании заказа. Зажав в руке телефон, я упорно старалась смотреть на раздатчиц, но глаза упрямо косились на миссис Малакар. Она двигалась скованно, руки были слегка деформированы. И я вспомнила, как Самир однажды упомянул о том, что его мать страдала ревматоидным артритом. А иначе она выглядела моложавой – на лице ни морщинки, в волосах ни одной седой прядки.

Как только девушка-раздатчица выкрикнула номер моего заказа, я тут же подошла к ней, забрала пакет и поспешила к выходу. Но Пави остановила меня:

– Оливия! А я тебя и не заметила! Подойди к нам, познакомься с моей мамой. Она приехала к нам с летним визитом из Индии.

– Здравствуйте. Рада с вами познакомиться, – проговорила я, приблизившись.

И протянула миссис Малакар руку, пока Пави представляла нас.

– Ма, это Оливия Шоу, графиня Розмерская. Оливия, это моя мама, миссис Малакар.

Несмотря на бугристые, вывернутые пальцы, миссис Малакар крепко пожала мне руку:

– Как поживаете?

– Я очень рада нашему знакомству, – повторила я. – Ваша семья так добра ко мне! И помогает во всем, с момента моего приезда.

На лице миссис Малакар не отобразилось никаких эмоций. Словно она натянула на него непроницаемую маску, на которой блестели одни глаза. А у меня возникло ощущение, будто вся кожа, пропитанная запахом Самира, заискрилась отметинами от его прикосновений. Разве мать могла этого не заметить? Слегка запаниковав, я обратилась к Пави:

– Как спаржа?

– Я обо всем договорилась. Сегодня же пойду за ней.

– Это хорошо.

– А вы свою приготовили?

– Нет. Столько событий произошло. Я потом вам расскажу, – стиснув руку Пави, я опять попыталась двинуться к выходу.

– Вам нравятся романы Самира? – спросила миссис Малакар.

Как ни старалась я сохранить спокойствие, но щеки все равно зарделись. Взгляд упал на книги, выглядывавшие из сумки.

«Игра началась?» Сделав вдох, я встретилась с нею глазами:

– Я еще не знаю. Но собираюсь их прочитать, чтобы составить мнение.

На этот раз я абсолютно четко «считала» выражение на ее лице. Это было презрение.

Моего ответа ждали так много звонков и электронных посланий, что тратить массу времени на переживания из-за матери Самира и ее отношения ко мне я попросту не могла. Я связалась с бухгалтером; тот перезвонил мне через несколько минут. «Не слишком хороший знак…»

– Леди Шоу, – заговорил он нарочито официально. – Боюсь, у меня для вас плохие новости.

Я присела, положив перед собой блокнот:

– Слушаю вас.

– Мы просмотрели отчеты, которые вы нам предоставили. К сожалению, кроме текущих доходов от ренты и прочей деятельности в поместье, на счетах нет ни фартинга.

«Фартинга… – повторила я заторможено. – Надо же было выбрать такое слово!»

– Я не вполне вас поняла. Деньги поступали на те счета почти сорок лет. И я уже свыклась с мыслью, что «индийские деньги» не найти. Но что с рентной прибылью за все эти годы? Куда пошли инвестиции и…

– Канули, – прокашлялся бухгалтер. – Все эти деньги постепенно выводили в течение десяти с лишним лет. Неясно, кто этим заправлял. Но я склонен подозревать, что ваши смотрители и мистер Хавер были в сговоре. Ну, и в доле, естественно.

Я повернула голову, пытаясь снять напряжение в шее.

– Хавер уехал. Я заходила вчера к нему в офис. Он в отпуске на Мальорке.

– Скорее всего, попросту сбежал отсюда.

Я замолчала надолго, не в силах вымолвить ни слова и отчаянно пытаясь собраться с мыслями. У меня, конечно, были подозрения, но от осознания того, что Хавер сбежал, сумев меня надуть, в груди вспыхнула ярость. Каков негодяй!

– В таком случае… Какие у меня варианты? Мне хотелось бы вернуть деньги, но раз это не получится, есть ли у меня шансы привлечь их к уголовной ответственности? Я могу обратиться в полицию?

– Конечно. Но я и сам со всем этим разберусь. Как ваш уполномоченный бухгалтер-ревизор. Вам нет надобности заниматься такой грязной работой, – мой собеседник выдержал паузу. – Хотя я очень сомневаюсь, что вы вернете хоть какую-то сумму. Лучше двигаться вперед, исходя из данности.

– Двигаться вперед… – эхом отозвалась я.

– Вы будете и дальше получать рентные доходы, а они составляют от пяти до семи тысяч фунтов в месяц. Довольно кругленькая сумма. А у вас, думаю, имеются и другие источники дохода. Что до меня, я буду рад вам помочь, чем смогу.

– Благодарю вас. Я действительно вам очень признательна. Пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах, чтобы привлечь мошенников к ответу.

Я нажала «отбой». Но из-за нового предательства все тело била дрожь.

И не только из-за предательства, но и потери. Если все счета опустели, мне надо было найти деньги в другом месте. Возможно, копии картин могли вывести на что-то еще, но рассчитывать на это я не могла.

По факту у меня остались только деньги от продажи маминого дома в Уэст-Менло-Парке. Я встала, подошла к окну и выглянула на главную улицу, уже начавшую оживать солнечным утром. Женщины в цветастых платьях и мужчины в одних рубашках спешили по своим делам.

Поддавшись импульсивному порыву, я набрала номер гостиницы. На звонок ответила Сара.

– Здравствуйте, Сара. – сказала я. – Это Оливия Шоу. Скажите, у вас случайно не проживает гость по имени Грант Казлаускас?

– Проживает. Он ваш друг?

– Не совсем так.

– Ох, мне сразу стало легче! Он – не слишком приятный мужчина, правда?

– Правда, – подтвердила я, удивляясь, как долго я этого не замечала. Или Грант когда-то был хорошим, а сейчас испортился? – Спасибо, Сара.

Завершив разговор, я написала письмо маминому агенту с просьбой прислать мне цифровые копии всех ее работ или те, что у нее имелись. Затем приняла душ и облачилась в наряд, который больше всего нравился Гранту – тонкую белую льняную блузку из «Антрополоджи» поверх кружевной сорочки и джинсы, уже плотно облегавшие мои бедра и ноги, хотя в последний раз, когда я их одевала, они сидели свободнее.

То, что я еще прибавила в весе, не добавило мне уверенности. Взглянув в крапчатое зеркало в ванной своей маленькой унылой съемной квартиры, я увидела почти сорокалетнюю женщину с гусиными лапками у глаз и большим задом, которая переоценила свои силы.

«Но мама же хотела, чтобы я приехала в Розмер…» Из всех людей в этом мире мама единственная любила меня беззаветно и безусловно. Все, что она сделала в свой приезд сюда прошлым летом, должно было мне как-то помочь.

«И я сегодня постараюсь оправдать ее ожидания! И плевать мне на чужое осуждение или неодобрение!»

Даже удивительно, как преобразила меня эта установка. Словно я теперь глядела на себя в зеркало глазами мамы. И я вновь подумала о Самире. Вспомнила, как он меня целовал, как будто бы его поцелуи были волшебным эликсиром молодости, а прикосновения его губ – лишь способом вкусить его. Я вспомнила его искреннее, благоговейное восхищение моим телом. Подумала о том, как хорошо мне было рядом с ним.

Презрительная надменность его матери попыталась напомнить о себе, испортить мой настрой, но я от нее отмахнулась. Я любила Самира, и он любил меня. Я была в этом уверена! Он был пленен мной не меньше, чем я была им зачарована. И именно это – огонь нашей взаимной любви – мне нужно было в себе носить. И этим огнем должно было озаряться мое лицо при встрече с человеком, бывшим любимым, а ставшим врагом.

Грант сидел в гостиничной столовой с телефоном и полным английским завтраком. Он помылся, привел себя в порядок, и мне стало легче понять, что меня когда-то в нем привлекло. Его каштановые волосы были густыми и пышными; квадратное, волевое лицо казалось умным и интеллигентным.

Дежурившая девушка сразу узнала меня:

– Добрый день, леди Шоу. Чашку чая?

– Не сегодня, спасибо, – я выдвинула стул из-под столика Гранта. – Не возражаешь, если я присяду?

Гранту махнул рукой на стул:

– Не знаю, с чего вдруг мы наговорили вчера такое друг другу.

– А ты послушай. Я подумала над тем, что ты сказал… Ты хочешь, чтобы все было по справедливости в сложившихся обстоятельствах. Возможно, я утонула в своей скорби и просто не могла рассуждать здраво.

Грант намазал тост клубничным джемом:

– Это из-за того парня ты со мной порвала?

– Нет, – сказала я так четко и ясно, как только могла. – Причины нашего разрыва я тебе объяснила. Он здесь не при чем.

– А за ради чего тогда он за тобой увивается? Ему лет двадцать пять, да? – золотисто-зеленые глаза Гранта, когда-то такие «львиные» и интригующие, обдали меня холодом: – Классно быть богатой шлюхой? Столько новых возможностей!

– Грант, пожалуйста, давай не будем, – покосившись через плечо на других гостей, я понизила голос. – Почему бы нам не прогуляться?

– Прекрасная идея, – бросив на тарелку тост, буркнул Грант.

В напряженном молчании мы прошли к церковному двору с видом на Розмер. В лучах ослепительного летнего солнца он предстал нам во всем своем призрачном великолепии – сияющий ансамбль в окружении лесов и полей с желтым рапсом, настолько ярким, будто кто-то расплескал по ним бочонки с краской. Присев на скамейку, я предложила Гранту:

– Садись.

Бывший, злобно фыркнув, сел, но художник в нем не устоял перед видом:

– Боже, я бы это написал!

– Так напиши.

– Да, может быть, напишу, – Грант устало откинулся на спинку скамьи. Я почувствовала на себе его взгляд: он наблюдал за мной, а потом его пальцы коснулись моей руки: – Господи! Оливия, мне тебя, правда, очень не хватает. Возможно, я тебя потерял, но – Бог свидетель – я этого не желал. Я все еще люблю тебя. Нам же было хорошо вместе долгое время!

– Было… – сказала я. – Я вовсе не хотела нанести тебе удар исподтишка. Честно. Но в какой-то момент все закончилось. Я думала, что знаю тебя. Но, похоже, я сильно ошибалась на твой счет.

Грант кивнул, сцепил руки и зажал их между коленей:

– Тогда для чего ты пришла?

– Давай уладим все по-хорошему. Нэнси продала дом. Нам нужно лишь прийти к взаимопониманию, и у нас обоих будут деньги, которые мы так ждем.

– У нас?

– Да. Давай найдем такое решение, которое устроит нас обоих. Мне нужно восстановить Розмер, – показала я на дом. – А это требует огромных вложений. Усадьба лишь отсюда выглядит такой прекрасной, а на самом деле она настолько обветшала, что в любой момент может обрушиться.

– Что ты предлагаешь?

– Треть денег, вырученных от продажи дома в Уэст-Менло-Парке, после уплаты всех пошлин.

Грант выпрямился и помотал головой:

– Половину.

– В последний раз, когда мы разговаривали, тебе устраивала треть.

– Я передумал. Я буду настаивать на половине.

В попытке удержать себя в руках, я ущипнула себя за нос:

– Грант, мне нужны эти деньги. И ты ведь знаешь – по закону, они мои.

– Разве? – осмелился усомниться он. – А если бы мы были официально женаты, ты бы тоже так рассуждала?

С минуту я поразмыслила над этим:

– Да. Думаю, тоже. Дом принадлежал моей матери, и я наследую все ее имущество. Но, тем не менее, я предлагаю тебе треть.

– Нет, ты предлагаешь мне треть от продажи дома. А он ни в какое сравнение не идет с этим поместьем. А оно стоит бешеных денег.

– Увы, нет. За него много не выручишь. Это, скорее, разорительная, нежели прибыльная недвижимость. Дом в плачевном состоянии.

– А земля, на которой он стоит? В получасе езды на поезде из центра Лондона.

– Она превратится в деньги, только если я ее продам.

– Так продай.

– Я не собираюсь этого делать, – заявила я и осознала: во мне действительно все бунтовало – отчаянно, яростно – против этого.

– А еще картины твоей матери. Сколько они стоят? Еще несколько штук.

– Я не хочу их продавать.

– Тебе придется сделать выбор, Оливия. Ты думаешь остаться при своем? Не выйдет!

– Ты не имеешь права ни на что из этого! – вскричала я, хлопнув себя по бедру. – Ты практически бросил меня, а теперь, когда перед тобой забрезжила выгода, ты вдруг захотел все поправить, – я встала. – Я предлагаю тебе треть суммы от продажи дома в Уэст-Менло-Парке. Бери или отвали.

Я уже направила шаги прочь, когда Грант меня окликнул:

– Оливия!

Я обернулась, с надеждой.

А он лишь нагло ухмыльнулся:

– Я отвалю, но мы еще увидимся с тобой. В суде!

– Прекрасно.

Я пошла куда глаза глядели, но ноги вынесли меня на тропку, бежавшую к Розмеру. Я побрела по ней через лес, который мама изображала таким недоброжелательным и пугающим. Еще некоторое время ярость бушевала в груди, но в какой-то момент размеренная ходьба подействовала, и мое напряжение спало.

«Где же ответ на все мои вопросы? Где решение всех проблем?» Картины Моне и Констебла были явно копиями. Но, может быть, другие полотна что-то стоили? А благодаря небольшому размеру, их было несложно отвезти в Лондон. «Может, попросить Питера? Все лучше, чем сидеть здесь в бездействии, в ожидании манны небесной…»

Перед глазами встало лицо миссис Малакар. Этот взгляд, полный презрения и понимания, который так меня подкосил. Насколько они с Самиром были близки? Он не любил рассказывать о матери, и это меня удивляло. Может, она не одобряла его первый брак? Или – что более вероятно – его развод?

В кармане зазвонил мобильник. Удивленная, я остановилась, чтобы его достать. И прислонилась спиной к дубу, бывшему еще маленьким росточком, когда на Лондон падали во время «блица» бомбы.

– Плохие новости, – сказал Самир.

– Похоже, я уже догадываюсь, что ты имеешь в виду. Твоя мама здесь.

– Да.

– Ну, разве это плохие новости. Я уверена, ты будешь рад встрече с ней.

– Буду. Но это значит, что нам придется изменить планы на сегодняшний вечер.

Сердце кольнула боль, но я постаралась не выдать своего разочарования голосом:

– Ну, конечно. Поступай, как тебе нужно.

– Съешь спаржу. А то пропадет.

– Элизабет наверняка даст мне еще. Она много лет разводит спаржу. Она очень плодовитая.

Между нами повисла пауза, и я осознала, что мы крайне редко разговаривали по телефону.

– Мне так не хочется отменять нашу встречу, Оливия, – сказал Самир.

– Не глупи. Дай мне знать, когда будешь свободнее.

– У тебя все в порядке? А то голос какой-то… убитый.

– Ты не при чем. И твоя мама тоже. Просто этим утром у меня прибавилось плохих новостей. Выяснилось, что Хавер и смотрители опустошили все счета.

– Все-все?

– Похоже на то, – я поводила мыском по земле. – Так что я пытаюсь сейчас изыскать средства на ремонт, а тут еще Грант отступать не намерен. И я просто… Наверное, я отвезу несколько картин в Лондон, пусть оценят.

– Если они подлинные, это решит все проблемы. А в кругу твоей матери нет человека, который мог бы посоветовать тебе, к кому лучше обратиться… Мало ли что…

– Есть. А, пожалуй, все можно устроить гораздо проще. Ты не пришлешь мне те фотографии, которые сделал?

– Пришлю во время ланча.

– Это было бы очень кстати. Я пошлю снимки маминому менеджеру.

– Сообщи мне смс-кой, если что узнаешь. Я позвоню тебе позже. После ужина.

– Хорошо, – в небе надо мной, заплывавшем тучами, пролетела пара скворцов. – Этим утром я столкнулась с Пави и твоей мамой в булочной. Миссис Малакар заметила в моей сумке твои книги.

– Пави мне сказала.

Я вспомнила выражение ее лица.

– У меня совсем нет шансов ей понравиться?

– Это не имеет значения, Оливия. Ты должна нравиться мне. А мне ты больше, чем просто нравишься.

– Спасибо. Ты мне тоже, – распрямившись, я подняла к небу голову. – Дай мне знать, если тебе захочется отвлечься.

– А ты пришлешь мне сексэмэску, если я очень-очень попрошу?

– Конечно! – рассмеялась я. – Но только вдруг она придет не по адресу?

Короткая пауза.

– Мне не хочется заканчивать разговор. Что ты делаешь?

– Иду по лесу к Розмеру. Мне пришла в голову одна мысль: раз смотрители уехали, значит, их жилье пустует. Мне захотелось глянуть на него.

– Но ты же не на машине.

– Увы. Но до деревни меньше мили. Мне просто нужен… дом. Розмер им еще долго не станет. А меня тут осенило: он должен стоять на дороге. А кухня должна иметь застекленные двери с видом на поля.

– Вот это мне по душе, – в динамике послышался раскат грома. – Ух ты… Мне пора. Похоже, скоро разразится гроза. Нам надо успеть настелить солому.

– Пока!

Я пошла назад, к вершине холма. В ладони опять задрожал телефон. Пришло сообщение:

«Мне кажется, я знал тебя всегда».

«Мне тоже», – набила в ответ я.

Когда я поднялась на холм и оглядела величавый дом, нависавший надо всем окрест, и развалины оранжереи вдали, мне в голову пришла мысль: из всех мужчин в мире я выбрала того, кто мог разбить сердце любой. Увлечься им – да еще с таким самозабвением – было верхом идиотизма. Поначалу все кажется радужным. Эта искра, вспышка, это опьяняющая одержимость. А потом…

А что потом?

И что я, собственно, могла сделать? Разве могла устоять?

Профиль Самира, его прямой нос, бородка – снова встали перед глазами. Его вздох обдал жарким дыханием мою спину. Я почувствовала на животе его руку, плечо защекотали его кудри.

Господи! Да я сошла с ума! Я растворилась в нем, в нас. И лишь уповала на то, что никто из нас не образумится как можно дольше.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В какой-то момент Хавер дал мне связку ключей; одни из них были маркированы, другие нет. Подойдя к гостевому домику, я выбрала подходившие по размеру ключи и приготовилась поочередно вставлять их в замочную скважину. Но дверь в квартиру смотрителей запиралась на современный замок, и новый, еще сверкавший ключ открыл ее сразу.

Комнаты были пустые, как и не застланные ничем деревянные полы. В квартире явно планировался масштабный ремонт, но потом ее жильцы, видимо, отказались от своей затеи. Что только подтвердило версию бухгалтера: они не собирались возвращаться сюда в ближайшем будущем.

Однако сама квартира была замечательной – пять больших комнат с полированными деревянными полами и открытыми балками. В гостиной нишу под большой камин уже успели облицевать плиткой; в оконных проемах белели новые рамы – целых три, впритык друг к другу, благодаря чему всю комнату заливал свет. Ванная комната тоже была современной, с настоящей английской ванной. А вот в комнате, которую я сочла спальней, стоял платяной шкаф, сделанный без малого пятьсот лет назад. Я открыла его. Пусто!

Кухня вообще меня потрясла. Судя по отделке и оборудованию, ее обустроили всего года три или четыре назад. Плита AGA, на которую я обратила внимание из любопытства, подогретого восхищением, которое вызвала у меня такая же модель в главном доме, стоила со всеми приспособлениями 16 000 долларов. И была зеленого, «гоночного» цвета Соединенного Королевства. Мне этот цвет был знаком потому, что у одного моего приятеля имелся «Мини Купер».

Крошечные светильники свисали с потолка над благородной гранитной столешницей. «Красиво!» По крайней мере, у хозяев был хороший вкус – все отделано состаренным деревом и природными материалами. И да! В такой квартире я смогла бы жить долгое время. Можно было снести стену между двумя спальнями, и тогда образовалась бы комната, равной по площади которой у меня никогда в жизни не было!

Я снова погладила плиту: до чего же приятно будет на ней готовить!

– Ладно, мама, – сказала я вслух. – Не все так ужасно.

Увы, я все равно пока не знала, где же взять деньги. «Может, поговорить еще раз с графом, спросить у него совет, что делать с Грантом?»

А еще мне нужно было понять, что хотела от меня мама. Что я должна была найти?

По возвращении в съемную квартиру мне предстояло просмотреть снимки, которые Самир обещал мне прислать. «Может быть, на этот раз получится сложить паззл?» И сегодня же мне надо было покончить со своей боязнью Розмера. Зайти в мамину комнату и все внимательно осмотреть. «Вдруг подсказки оставлены там?» Строители возобновили работы в усадьбе. И их шум мог мне помочь. Пришла пора вступить в полноценное владение домом, стать настоящей смотрительницей усадьбы. А если все время страшиться призраков и таскать за собой друга, то какая из меня домовладелица?

Прежде чем покинуть квартиру в гостевом доме, я сделала несколько фотографий, с разных ракурсов.

«Все хорошо. Не хватает только мебели. И… собаки».

Пока я пересекала поросшую травой зону между гостевым домом и усадьбой, вдали пророкотал гром. Зайдя в усадьбу через задний вход, я решительно прошла по кухне. Эта комната никогда не вызывала у меня ни беспокойства, ни страха. Мне нравились ее открытое пространство, свет и ее потенциальные возможности.

Покинув кухню, я бодрым шагом пересекла буфетную и оказалась в столовой зале, которая теперь – когда окна освободились от пут девичьего винограда – выглядела гораздо более привлекательно. На стенах пока еще оставались пятна плесени и глубоко въевшейся грязи, но уже можно было себе представить, как она будет выглядеть после ремонта. То же было и с гостиной – многостворчатые окна с вертикальными стойками занимали всю площадь стены; из них открывались живописные виды на поля. Воображение тут же стало рисовать мне десятки вариантов, как сделать ее еще интересней и красивей.

Приблизившись к лестничному маршу, я услышала и голоса рабочих, и ритмичное постукивание их инструментов. Казалось бы, все это должно успокоить. Но нет! Ноги приросли к полу у основания лестницы. Под потемневшим предгрозовым небом яркие цвета витражного окна помрачнели. И у меня вдруг возникло странное ощущение: как будто они меня осуждали! Из поврежденного северного крыла повеяло холодом. Я вскинула глаза вверх: это призрак или надвигающаяся гроза?

Внезапный шум за спиной заставил меня резко развернуться. Длинношерстный черно-белый кот – слегка потрепанный, но совсем не страшный – сказал мне:

– Мяу!

– Решил со мной сегодня поболтать? – спросила я, но не сдвинулась с места из опасения, что он убежит. – А я тебе ничего поесть не принесла. Но в следующий раз непременно захвачу с собой что-нибудь. Что ты любишь?

Кот неторопливо-вальяжной поступью подошел ко мне, словно был домашним питомцем, а не одичавшим зверьком, и потерся о мои ноги.

– Умница! Спасибо, – я позволила ему покружить с минуту вокруг своих щиколоток. – Разрешишь мне себя погладить? – кот посмотрел на меня огромными золотистыми глазищами и опять мяукнул.

Я наклонилась и погладила его. Довольный кот выгнул спину.

– Ты такой дружелюбный! Может быть, поможешь мне сделать одну вещь, а то я трушу?

Как будто поняв, о чем речь, кот начал подниматься по лестнице. На полпути он замер и оглянулся.

– Иду-иду! – я последовала за ним, вздрагивая от малейшего скрипа ступеней. На площадке я остановилась и посмотрела вниз, потом вверх и на галерею. И снова все прочувствовала: время, жизни, поколения. Я представила себе, как стояли на этом месте первый граф Розмерский, преисполненный гордости за свои достижения, а позднее женщина, воспользовавшаяся своей связью с королем Чарльзом, чтобы спустя несколько веков я смогла унаследовать это поместье. «Надо будет найти ее имя и запомнить», – сделала я в памяти зарубку. И тут же вообразила Рождественские празднества 1690-х годов и балы в Георгианскую эпоху, дни траура и дни рождения, а между ними – повседневную жизнь. Завтраки, званые обеды и ужины, торжественные приемы, слуг, домашних питомцев.

На душе стало спокойнее. Все это так или иначе принадлежало мне. И все прежние владельцы были связаны со мной незримой нитью преемственности.

Мамина комната и спальня Виолетты находились в разных концах дома. Мамина комната – в юго-западном углу, спальня бабушки – в северо-восточном. И вели к ним противоположные коридоры. Я заставила себя дойти до комнаты Виолетты и заглянуть внутрь. При виде почти пустого помещения мне стало грустно. Даже тоскливо, как будто бабушка еще совсем недавно была жива, и вдруг ее похоронили. Несколько секунд я молча озирала пустые стены. Присоединившись ко мне, кот задрал мордочку, но вскоре, явно потеряв интерес, убежал.

Я направилась в другое крыло. В этой части дома голоса рабочих звучали приглушенно. И разрушения на этом этаже были самые сильные. Здесь находилась и спальня, в которой случился пожар, и ванная с обрушившимся потолком. Подойдя к маминой комнате, я открыла дверь и вновь убедилась: она была очень скромной в сравнении с другими помещениями.

И, конечно же, мама забрала с собой все свои вещи. Ну, или некоторые из них. Я распахнула створки гардероба. После нескольких сухих дней они подались немного легче, и лохмотья истлевших платьев все еще висели внутри. В верхнем ящике комода я нашла мамины платочки, изъеденные молью. И стала методично выдвигать все остальные ящики в поисках того, что она могла положить туда для меня. В предыдущий раз комод осмотреть не удалось, но сейчас его ящики, хоть и залипали, но выдвигались. Увы, они были пусты.

Проклятие! Я огляделась по сторонам. Кровать аккуратно заправлена… Внезапно я осознала, что покрывало на ней не было ветхим и драным. Да, оно было старое, но не сгнившее. Я быстро пересекла комнату и сдернула его. В самом центре кровати лежала открытка с изображением моста Золотые Ворота, мерцавшего под радугой. Мое сердце сжалось. Дрожащей рукой я взяла открытку и перевернула ее.

На обороте маминым тонким, неразборчивым почерком было написано: «Умница, моя дорогая! Никогда не забывай, что на конце радуги может быть спрятан горшочек с золотом».

Я нахмурилась. Что имела в виду мама? Уж не золото ли в доме в Уэст-Менло-Парке? Может быть, она и там что-то припрятала?

– Вот тебе раз! – громко воскликнула я, и неведомо откуда взявшийся кот спрыгнул с кровати и кинулся наутек. – Ой, милый, извини! Я не хотела тебя напугать, – с открыткой в руке я последовала за ним: – Киса, киса! Куда ты девался?

Но кота нигде не было видно. Чувствуя себя виноватой, я вернулась в комнату и снова внимательно осмотрелась. Вдруг я что-то еще пропустила? Могла мама спрятать в ней еще что-нибудь?

Мне вспомнилось, как Самир ударял по задней стенке гардероба – проверял, нет ли там прохода в Нарнию. А что, если его задняя стенка была ложной, или я чего-то там не заметила? Снова открыв шкаф, я попыталась сдвинуть в сторону платья. Но добраться до задней стенки у меня не получилось. Тогда я выгребла из шкафа большущую охапку платьев и переложила их на кровать. Несколько секунд я разглядывала юбки, отделку из бисера, изветшалый шелк и представляла, как выглядела в этих нарядах – еще новых и целых – мама. Мой взгляд привлекло красное вечернее платье. Вытащив его из кучи, я расправила ткань. Декольте было глубоким, но деликатным. Платье, должно быть, смотрелось на маме волшебно!

И с виду оно тоже не пострадало от времени. Я отложила платье в сторону. «Может, стоит проверить одежду и в комнате Виолетты? Может, не все вещи истлели?» Я не надеялась влезть в мамино платье. Но от многих слышала, что с бабушкой мы были схожей комплекции. Меня охватило странное, трепетное волнение.

Проведя ладонью по подолу красного платья, я подумала о Пави. Она была стройной и изящной. «Может, она влезет в какой-нибудь из этих винтажных нарядов? А в красном платье она бы выглядела потрясающе!»

Вернувшись к гардеробу, я отодвинула остальные вещи в сторону и осмотрела заднюю стенку и пол. Ничего примечательного… Но на всякий случай я начала их простукивать.

«Дурочка» – посмеивалась я над собой, как вдруг задник шкафа немного подался. Вздрогнув, я надавила сильнее. Но задник кое-где прилип, а ухватиться за его край, чтобы притянуть к себе, у меня не получилось. Загнанная в тупик, я поискала глазами какой-нибудь инструмент. «Попробовать проволочную вешалку? Нет, она слишком слабая, чтобы отогнуть задник».

Ничего подходящего в маминой комнате не оказалось. «Но, может быть, найдется в комнате Виолетты?» Оставив сумку, я вышла в коридор, обошла лестницу и устремилась туда. Стоило мне открыть дверь, и в лицо подуло холодным, пропитанным дождем воздухом. Обрывки штор на окне колыхались.

На секунду я застыла. Если по усадьбе и разгуливал чей-то призрак, то первой кандидаткой на эту роль была Виолетта. «А вдруг бабушке не понравилось, что ее вещи унесли?»

«Не мели вздор!» – услышала я деловитый мамин голос. Окно было разбито. И вообще – призраки не существовали!

Я вошла в комнату и осмотрелась, внимательно вглядываясь в мусор на полу в поисках предмета, которым можно было бы оторвать задник гардероба. Среди клочков бумаги, клубков пыли и не поддававшегося опознанию хлама я обнаружила чертежную кнопку. «Сгодится!»

Уже направившись к выходу, я пнула ногой кучку мусора в надежде отыскать что-нибудь получше, и под ударом моего мыска какой-то металлический предмет отлетел к двери. Я подобрала с пола простой, тонкий серебряный браслет с гравировкой, инкрустированный крошечными красными камушками, которые я посчитала гранатами.

Нандини! Она, наверное, тоже наведывалась в усадьбу призраком. А, может быть, не только в усадьбу. Но и в деревню, и даже в городок, продолжая разыскивать пропавшую дочь. От этой мысли меня бросило в дрожь. Сколько грустных, трагичных историй разыгралось в свое время в поместье!

«А что, если нынешнему поколению Розмеров, то есть мне, суждено было положить этому конец и все изменить?» Словно дав самой себе обещание, я нацепила браслет на руку и вернулась в мамину комнату.

Но, оторвав заднюю стенку гардероба, я ничего за ней не обнаружила. Приуныв, я закрыла дверь и лишь в тот момент услышала за окнами дождевую капель. «Пора возвращаться!» Я еще могла попросить кого-нибудь из строителей подвезти меня до деревни.

Размышляя над мамиными подсказками и своими потугами найти ответ на ее загадку, я пошагала по коридору. Внезапно из-за приоткрытой двери высунул голову кот.

– Мяу! – сказал он и отскочил от двери вглубь темной комнаты.

– Ах ты, проказник! Решил поиграть со мной в прятки?

Я толкнула дверь и… замерла. Меня обдало волной спертого воздуха. Настолько затхлого и вонючего, что я невольно попятилась и поспешила зажать нос рукой. Доски прогнившего пола местами были обуглены. Кот сиганул на край кровати – тоже обгоревшей. Грудь тисками сжала печаль. Время не пощадило и другие помещения в доме, и больше всего пострадал бальный зал. Но эта комната единственная выглядела по-настоящему жуткой и зловещей. Все еще не убирая от носа руки, я отступила назад: «Как такое возможно? Пожар в усадьбе случился давно, а запах стоит до сих пор…»

Внезапно я устрашилась тишины, воцарившейся в доме: строители закончили работы. Развернувшись, я помчалась опрометью по коридору, слетела с лестницы, пронеслась мимо комнат первого этажа и выскочила в заднюю дверь. Увы! Последний из рабочих грузовиков уже катился по склону холма к Сент-Айвзу.

«Тьфу ты!»

Я уже готова была позвонить Питеру, когда раздался автомобильный гудок. И я увидела Пави за рулем фургона. На пассажирском месте сидела ее мать.

– Подбросить до деревни? – спросила в открытое окошко Пави.

– Пожалуйста! – я бросилась под дождем к машине, забралась назад и присела на пол рядом с ящиком, полным спаржи. – Спасибо вам! Я уже собралась звонить Питеру.

– Питеру Дженкинсу? – уточнила Пави. – Хороший человек. Ты его помнишь, ма?

– Конечно, – кивнула миссис Малакар. И больше не сказала ни слова.

Я достала из ящика горстку спаржи.

– Отборная! Что вы будете с ней делать?

– Еще не решила, – фургон подпрыгнул на очередной колдобине. – Графиня, вам нужно подлатать вашу дорогу!

– Она ужасная, правда? – вдохнув землистый аромат молодых зеленых побегов, я положила их обратно в ящик. «Пожалуй, надо отварить свою спаржу. С яйцами всмятку и тостами из хлеба, который я утром купила в булочной, получится объеденье!» – подумала я.

Но беседу надо было поддерживать, и я спросила:

– Как вы долетели, миссис Малакар? Путешествие было приятным?

– Оно никогда не бывает особо приятным. Все, как всегда, – ответила та.

– От Мумбаи до Лондона, должно быть, добираться сутки?

Миссис Малакар помотала головой:

– Вовсе нет. Всего десять часов.

– А, ну да, – кивнула я. – Вы же летели в Лондон на запад, а не на восток, как я из Сан-Франциско.

В первый раз за весь разговор миссис Малакар обернулась и посмотрела на меня:

– Вы американка, леди Шоу?

– Пожалуйста, зовите меня Оливией! Да, я родилась в пригороде Сан-Франциско.

– Ваш акцент не похож на американский.

– Моя мама была англичанкой. Как выяснилось, – мой тон окрасило раздражение, и я испугалась, как бы это не сказалось на нашем и без того натянутом общении.

– Вашей матерью была Каролина Шоу, так ведь?

– Так. Вы ее знали? – подалась я вперед.

– Нет. Она уехала до то моего переезда сюда. Я всегда считала, что она была причастна к исчезновению несчастной Санви. Или что-то знала…

– Приехали! – весело провозгласила Пави, и я сообразив, что мы уже остановились перед рыбной лавкой.

Но не отреагировать на обвинение не смогла:

– Почему вы так думаете?

Миссис Малакар отвернулась, уставилась в лобовое стекло и лишь едва пожала плечами.

– Не обижайтесь, Оливия, – встряла Пави, – но мне нужно мчать дальше. Положить спаржу в холодную воду.

– Да, понимаю, – я вылезла из машины. Но перед тем, как закрыть дверцу, сказала: – Миссис Малакар, моя мама была не такой!

– Не такой? – ее большие, темные как ночное небо глаза встретились с моими: – Она что-то знала.

Пави покосилась на меня через плечо:

– Мне надо ехать, Лив.

– Прошу прощения, – кивнула я.

– Я позвоню вам позже, – сказала Пави, едва заметно качнув головой. Словно призывая не принимать всерьез слов ее матери.

Захлопнув дверцу, я проводила взглядом фургон. И почувствовала, что продрогла. «И снова в одиночестве…», – со странной тяжестью на душе я вернулась в съемную квартиру.

Дождь заканчиваться не собирался, и я, включив для компании радио, отварила спаржу, нарезала ломтиками свежий хлеб, приготовила тосты, и разбила поверх свежее яйцо. «Я готовлю для себя! – постаралась я себе внушить, чтобы не думать о том, что миссис Малакар лишила меня удовольствия готовить для Самира на его крошечной, но такой замечательной кухне. Приготовление пищи всегда являлось для меня языком «лингва франка». Способом выразить другому человеку свою любовь. Мне казалось, что только так я могла раскрыть ему всю глубину своих чувств.

А сейчас я сидела одна, в своем временном жилище, над приготовленным «для себя» кушаньем (а надо сказать, спаржа удалась на славу и пахла всеми лунами зимы, первыми весенними рассветами и дыханием пробудившейся земли), и представляла всех членов семьи Малакаров сидящими за общим ужином в небольшом зале над рестораном. «Интересно, кто его приготовил? Миссис Малакар? Или Пави захотела поразить и побаловать мать?»

Грудь еще сильней сдавило одиночество.

Глупо. Ведь я только недавно узнала этих людей!

В попытке взять себя в руки я задумалась над задачами, которые могла решить. В Калифорнии уже было позднее утро, и мне ничто не мешало связаться с нужными мне людьми и переговорить с ними.

Первым был адвокат, и он перезвонил мне через несколько минут. Я объяснила ситуацию с Грантом и необходимость как можно скорее уладить проблему. Судя по всему, адвокат не посчитал ее большой – Калифорния не являлась штатом с режимом общей собственности супругов. Но ему нужно было рассмотреть все варианты отклонения или прекращения дела.

– Если для вас важнее всего получить деньги за дом как можно быстрее, я попытаюсь найти общий язык или какие-либо точки соприкосновения интересов с вашим бывшим. Посмотрим. Возможно, получится найти решение, которое устроило бы вас обоих.

– Вряд ли, – вздохнула я. – Я уже пыталась.

Адвокат пообещал приложить все усилия, чтобы ускорить судебное разбирательство, но мне показалось, будто он сомневался, что все произойдет быстро. Между тем, деньги уже были размещены на условном депонировании, так что со стороны покупателя дома проволочек можно было не ожидать.

Закончив разговор, я снова погрузилась в размышление: «Быть может, он прав? И мне следует отстегнуть Гранту половину суммы от продажи дома в Менло-Парке.? Лишь бы от него отделаться!»

Я набрала маминого арт-дилера.

– Я тут решаю одну головоломку, – призналась я и рассказала ей о картинах, которые мама оставила в платяном шкафу (а в том, что это сделала мама, я не сомневалась).

– У вас есть идеи, почему она так поступила?

– Нет, – сказала Мадлен. – А чьи там копии?

– Моне, Констебла и еще одного художника, которого я не опознала. Я могу прислать вам фото.

– Присылайте. Может быть, я что-то выясню. А какие еще картины там были? Меня могло бы что-нибудь заинтересовать?

– Едва ли, – парировала я. – На этой неделе я встречаюсь с оценщиком… – ложь! – но если обнаружится что-нибудь интересное, вы будете первой, кого я поставлю об этом в известность.

– М-мм. Запомните, Оливия: американцы платят за европейских художников гораздо больше, чем сами европейцы.

– Запомню, – рассмеялась я и набрала воздух в легкие: – Кстати, а из маминых картин я могла бы что-либо продать?

– Пожалуй… А взглянуть на них сначала вы не желаете? Мы ведь именно этого ждали.

– Конечно, желаю. Только я не знаю, когда вернусь в район Залива. Здесь все так сложно и… дорого. Мне хотелось бы продать их, по возможности, быстрее.

– Опять бывший докучает?

– Да, не отстает…

– Вот гад! Да я бы на него всех собак за такое спустила!

Я не удержалась от злобного смешка:

– Мы с вами обе знаем, чего он стоит.

– Ладно. Я подумаю, что можно сделать. И поручу своей помощнице выслать вам по электронке цифровые копии картин. Хотя бы тех, что включены в наш каталог.

– Отличная идея! – Я помолчала. – Мадлен, а вы не знаете, над чем работала мама в последние месяцы перед кончиной? Она рисовала все время, но я не припомню, чтобы она мне показывала готовые работы.

Мадлен ответила не сразу, и это навело меня на мысль, что она солгала, когда сказала:

– Не имею ни малейшего представления.

Под стать графу, притворившемуся, будто он ничего не знал о маме, хотя, на самом деле, виделся с ней…

– Спасибо, Мадлен. Погляжу цифровые копии.

– Оливия! Мне хотелось бы призвать вас к осмотрительности. Пока вы горюете по матери, не стоит принимать важные решения. Как бы потом о них не пожалеть…

Я закатила глаза:

– Не принимать никаких важных решений – для меня сейчас непозволительная роскошь. Но все равно спасибо. Я постараюсь действовать обдуманно.

– А я поговорю с одним знакомым; он специализируется на делах, связанных с интеллектуальной собственностью и недвижимостью. Меня прямо зло разбирает из-за того, что Грант надумал прибрать к своим загребущим ручонкам деньги вашей матери.

– Спасибо.

День выдался долгим. Воздух был холодным и влажным. В такой вечер хорошо включить камин, принять горячую ванну и почитать хорошую книгу. Но поскольку книги Самира принесли мне с утра столько проблем, мне не хотелось за них браться. Впрочем, можно было найти что-нибудь подходящее в ридере…

Снизу донесся заливистый хохот. Какая-то девушка слишком сильно зашлась смехом. В это время дня рыбная лавка всегда была полна посетителей, но я впервые осознала, как много людей проживало в этой местности. Правда, впервые! Запах рыбы и жареной картошки – отнюдь не неприятный – поднимался вверх. Но через некоторое время и он мне надоел. Квартира была лучше номера в гостинице, но я бы все равно с радостью сменила ее – как змея, сбрасывающая кожу.

Я снова представила квартиру в гостевом доме – как я отделала бы ее, с каким удовольствием готовила на той чудесной плите AGA. А еще я могла бы повестить там на стенах мамины картины. Воображаемое видение начало обретать четкие формы: я бы выкрасила стены светло-оливковой краской и добавила бы акцентов в разных оттенках пурпурного цвета. В спальне поставила бы огромную кровать с роскошными простынями и большими пышными подушками. И, просыпаясь по утрам, любовалась бы видами на поля и холмы в отдалении.

«А может, съездить в Лондон? – подумалось мне. – Походить по магазинам. Отрешиться хотя бы на день от всего этого сумасшествия?»

Но в глубине души я понимала: о чем бы я ни мечтала, чем бы ни пыталась отвлечься, я все равно пыталась разгадать мамину головоломку, собрать все кусочки паззла воедино. Найти всему объяснение, имевшее смысл. Все мои мысли упорно устремлялись в одно русло.

Я взяла со стола ключ, данный мне графом. Ничем не примечательный. Размером чуть меньше стандартного ключа от дома. Новый, блестящий, словно мама специально изготовила его для меня. Что он открывал – этот ключ?

Самир прислал фотографии картин. А с ними коротенькое послание: «Мне очень жаль, что наши планы на сегодняшний вечер сорвались. Позвоню, когда освобожусь от семейных обязательств».

И я снова ощутила в груди пустоту. Каким-то образом Пави и Самир стали мне опорой в этом – пока еще все-таки очень чужом – мире. Без них меня с ним ничего не связывало…

«Сосредоточься!»

Открыв по очереди изображения, я расположила их на экране так, чтобы было удобно сравнивать. Увы, но в тематике картин единства не прослеживалось – там были и портреты, и пейзажи, и натюрморты. Я опять начала их перемещать. Наконец, они составились в радугу, и во мне вновь всколыхнулась ностальгия, сладостная и одновременно щемящая. Но никаких намеков на «горшочек с золотом» я не увидела.

Тогда я последовательно скопировала фотографии в гугловский поиск по картинке. По некоторым изображениям никаких соответствий не нашлось. Зато мне удалось выяснить авторство других. Несколько картин оказались работами английских художников: пейзажиста девятнадцатого века Джона Уорлтона Банни и портретиста шестнадцатого века Джозефа Хаймора, который также иллюстрировал роман Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель».

«Фигуры не слишком крупные в истории живописи, но, возможно, мне удастся выручить за них что-то», – повеселев, подумала я.

Искать в поисковике портрет дяди я сначала не собиралась. Мне казалось маловероятным, чтобы он чего-то стоил. Но, в конце концов, я загрузила и его. Нажала на «Поиск» и, откинувшись на спинку стула, глотнула в ожидании чаю.

Поисковик выдал с дюжину соответствий. На одной из картин голландского мастера был изображен дворянин в костюме семнадцатого столетия; и его сходство с дядей меня поразило. Другая картина нашлась в портфолио давно умершего художника, писавшего английских дворян в Индии. Но она была создана задолго до отъезда дяди.

А вот все остальные картины были связаны с реальными историями из жизни Роджера Шоу, графа Розмерского. Я снова открыла в Википедии статью, которую уже читала. Пробежала глазами скудные данные. Дата рождения – 9 сентября 1939 года. Основные факты биографии: родился в Индии, иммигрировал в Англию после получения наследства матерью. Затем следовал краткий абзац об его исчезновении: «В 1977 году усадьба была всеми покинута и поныне пребывает в запустении».

Продолжив поиск, я нашла несколько упоминаний о Роджере в небольших газетах. Такого же плана, как и заметки о маме – светские колонки, танцевальные вечера, перерезание ленточек… В начале семидесятых дядя был в расцвете сил – очень красивый мужчина с чувственностью, явно унаследованной от матери, но с довольно суровым и жестким ртом.

Или просто я спроецировала на его образ все, что о нем слышала.

Я снова поглядела на дядин портрет, затем резко встала и прошла к коробке, которую вывезла из маминой комнаты. В ней лежали сотни фотографий, и мне потребовалось время, чтобы отыскать снимки Роджера. И первой я вытащила не ту фотографию, что уже видела. Эта была сделана в Англии. Я узнала дом на заднем плане. И, похоже, снимок был сделан во время пикника. Виолетта стояла рядом с высоким, худощавым мужчиной с изборожденным морщинами лицом. Судя по возрасту, он побывал на войне, а война любого состарит прежде времени. На коленях у Роджера – лет двадцати с небольшим – сидела его младшая сестра. Моя мама. Она выглядела так, словно готова была расплакаться. А Роджер широко улыбался в камеру. Фотограф запечатлел тот самый момент, когда муж Виолетты (он действительно был моим дедушкой; почему же я не чувствовала родственной связи?) подался к Каролине, словно хотел подхватить ее на руки. Девочка потянулась к нему. Или к Виолетте. А Роджер схватил ее за талию и не отпускал.

Я подавила тошноту. Вот откуда это зло в лесу! Все, кто знал Роджера, говорили мне, что он был жестоким, властным человеком. Неужели он обижал маму? Подвергал ее насилию? Физическому? Психологическому? Или – не дай Бог! – сексуальному?

Я снова просмотрела все фотографии. Разложила их по кучкам: Роджер; Виолетта в Индии; Виолетта в Англии; Каролина; Нандини. Постаралась не задерживать взгляд на снимках с обнаженной индианкой. Но сердце снова защемило от ее соблазнительной красоты и осознания того, что ее связывало с женщиной, которая сделала снимки. С Виолеттой.

Фотографий дедушки было мало. Он принадлежал к роду Шоу. Я забила его имя в поисковике Википедии, но опять нашла лишь пару скупых фактов. О том, что был женат на Виолетте, и умер в 2001 году, будучи в браке уже с другой.

Пальцы забегали по клавиатуре, подгоняемые ощущением, будто я что-то упускаю. Импульсивно я на миг остановилась, а затем забила в поисковике: «Санви Малакар».

Ничего… Никаких ссылок, только вопрос: «Может быть, вы искали Санджая Малакар?» Который в итоге оказался участником телешоу «Американский идол».

Разочарованная, я закрыла программу и снова начала рассматривать картины. На экране выстроились в ряд файлы JPEG. Я попробовала составить из фамилий и имен слова. Ничего…

Зажужжал мобильник. Я взяла его… нет! Схватила! И от собственной несдержанности пришла в замешательство, которое только усилилось, когда я прочитала сообщение от Самира: «Можно мне заехать по дороге домой?»

Все во мне закричало «Да!». Словно я не видела любимого тысяч лет. Но все же… я не могла забыть того взгляда, которым смерила меня его мать. Мне следовало быть честной перед собой. И признаться себе: мои чувства были задеты, уязвлены. Но вовсе не потому, что Самир не пригласил меня на семейный ужин.

Он старался скрыть наши отношения.

А это было и смешно, и нелепо. Встречаться украдкой? На пять минут? Это было не по мне…

Я еще раздумывала, что написать в ответ, когда раздался стук в дверь.

– Это я, Оливия.

Я открыла дверь. На пороге стоял Самир, выглядевший как десерт высотою в шесть футов: волосы приглажены, одет в белую рубашку в тонкую голубую полоску, расстегнутую у горла. В руках он держал коробку с едой, который вручил мне с кривою улыбкой:

– Пави прислала в знак примирения.

– Я уже поужинала.

– Я так и предполагал, – ухмыльнулся Самир; я слегка пожала плечами. – Что, моя мать повела себя так ужасно?

– Да! – не отступив от двери ни на шаг, я покосилась на коробку: – Что там?

– Чтобы это узнать, ты должна меня впустить.

– Должна? – переспросила я, но, к моему ужасу, в этом слое не прозвучало тех эмоций, которые я пыталась в него вложить.

Самир переступил порог.

– Радость моя! Мне так жаль, – он притянул меня к себе, и я не воспротивилась.

Моя оборонительные потуги иссякли, едва я уловила запах его кожи и… того, что лежало в коробке. От одного вида его солидной груди я утратила над собою контроль и зарылась лицом в крепкое плечо Самира:

– Она возненавидела меня с первого взгляда.

Самир поцеловал меня в лоб:

– Прости. Мать порою бывает несносной, – заскользив губами по моим волосам, он добавил: – А в коробке спаржа в кокосовом соусе. Пави сказала, что тебе понравится.

– В кокосовом? Правда? – я выскользнула из объятий Самира, как бы позволяя ему войти и закрыть дверь. А сама развернулась, чтобы достать вилку из ящичка буфета. Склонившись над столом, я открыла коробку и попробовала угощение: – М-мм. Какая вкуснятина!

Я различила семена черной горчицы, тмин, чеснок, чили, но тон всему задавал привкус спаржи – сильный и потрясающий.

– Твоя сестра… мастерица готовить.

– Да, она умеет удивлять, – Самир остался стоять там, где я его оставила. В дверях.

Но я не пригласила его войти. А, съев еще немножко спаржи, перевела на парня взгляд и полюбопытствовала:

– Как прошел семейный ужин?

– Хорошо. Мама чувствует себя гораздо лучше, чем в прошлом году. Жизнь в Индии идет ей на пользу.

– А сколько времени она пробудет здесь?

Самир приподнял плечо:

– Все лето.

Я посмотрела на угощение. И отставила его в сторону:

– Мне надо принять горячую ванну, почитать книгу и лечь спать пораньше.

Пару секунд Самир хранил молчание.

– С тобой все в порядке?

– Думаю, да. Просто день был ужасный. Твоя мать и Грант… и я не в состоянии разгадать мамину загадку… и вообще не понимаю, что мне со всем этим делать.

Не разводя сцепленных на груди рук, Самир наклонил ко мне голову:

– М-мм.

– Что это значит?

Самир быстро и уверенно взял мою руку и увлек через всю комнату к дивану, пахнувшему пылью и возрастом. Наши тела соприкоснулись – нога к ноге, бедро к бедру, а мое плечо оказалось прямо в его подмышке.

– Ты устала, – произнес Самир, поглаживая мою руку. – Позволь мне просто посидеть с тобой немного. А потом я уйду.

Закрыв глаза, я прижалась щекой к его груди:

– Только недолго.

– Хорошо, – он погладил меня по голове, нашел резинку, стягивавшую их в хвост, и сорвал ее. Пряди освобожденных волос упали мне на плечи. Пальцы Самира заскользили по ним с такой трогательной нежностью! – Мать не питает к тебе ненависти. Она боится, что я снова неудачно влюблюсь. Даже хотела мне сама подыскать новую жену. А я особо не спорил, пока не встретился с тобой, – голос Самира тихо рокотал над моим ухом, убаюкивая меня.

– Что-то вроде сватовства?

– Гм. Вполне обычное дело. Даже в наше время.

– Не похоже на тебя – позволять кому-то устраивать твою личную жизнь.

– Я был очень подавлен тем, как плохо закончился мой первый брак. И жутко унижен, – пальцы Самира затеребили мои волосы. – И подумал: а почему бы не попробовать и познакомиться с той женщиной, которую выберет мать.

Я представила себе парад невест – красивых индианок, невинных, но чертовски пленительных, с ясными глазами и блестящими волосами. И меня кольнула ревность.

– Она хотела познакомить тебя с кем-то этим летом?

– Да. Потому и вспылила, узнав, что я уже нашел себе пару.

– Я думала, что у тебя была подружка до нашего знакомства.

– М-мм. Не совсем подружка. Просто… мы с ней иногда встречались, чтобы… ну… ты понимаешь.

– Ты до сих пор встречаешься с таким женщинами?

– Нет! – повернул меня к себе лицом Самир. – Как ты можешь даже спрашивать такое?

– Могу! Потому что ты моложе меня, и твоя мама будет всегда меня ненавидеть, и все это…

– Оливия! – осадил меня Самир.

Я сглотнула, смутившись своего эмоционального выплеска вместе с дерзостью.

Самир обхватил мое лицо обеими руками, провел пальцами по щекам и зарыл их в мои волосы.

– Ты на самом деле веришь в то, что говоришь?

Я заглянула в его горящие глаза и увидела в них то, что видела с самого начала. Напряжение вмиг спало. И я мотнула головой:

– Я так не думаю.

Самир поцеловал меня в нос, в губы, и я почувствовала себя такой счастливой от того, что он был рядом, что ответила на его поцелуй.

– То-то же, – промычал Самир.

А потом мы уже не разговаривали. Мы любили друг друга без слов. Только руки, губы, дыхание…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К утру дождь почти прекратился, и мне пришлось поехать в поместье, чтобы согласовать с Пави подготовительные мероприятия к пикнику. Она заехала за мной всего через несколько минут после ухода Самира, но, если и видела брата, то мне не сказала.

– Привет, – захлопнула я дверь. – Спасибо за спаржу. Она получилась отменной.

– Пожалуйста, – направила машину к поместью Пави, объезжая лужи на дороге. – Такой дождливой весны я не припомню! Это ненормально!

– А я беспокоюсь за пикник. Если вдруг начнется дождь, даже брезент не спасет.

– Я тоже переживаю, – словно в подтверждение наших опасений, дождь снова усилился, ухудшив видимость. – А почему бы не поставить столики внутри?

– Где? В доме?

– Ну да, кухня же свободная. И там не опасно. Ведь потолки и полы там целы?

– Думаю, да, – машину тряхнуло на ухабе грунтовой дороги, и я схватилась за приборную панель. – Надо будет все-таки огородить эту дорогу канатом. Она не пригодна для интенсивного движения, особенно в дождь. Пускай ездят по основной дороге.

– Хорошая мысль.

Некоторое время мы ехали молча. Наконец, Пави заговорила:

– Мне очень неловко за то, что мама была с вами так груба.

Я пожала плечами.

– Я понимаю, это не оправдание, но мама ужасно страдает из-за артрита. Поэтому она и уезжает в Индию на холодные месяцы. Такая погода, как здесь, не для нее.

– Понимаю.

Мы опять замолчали. Пави осторожно покосилась на меня.

– Я не знаю, что вы хотите мне сказать, Пави. Это вполне естественно, что вы защищаете свою мать. А мне придется свыкнуться с ее презрением…

– Мама вас не презирает! Нет! Просто она…

– Давайте не будем! – подняла я руку. – Она позволила себе ужасные высказывания о моей маме.

– Ах, вы об этом… – Пави свернула на подъездную дорогу к усадьбе. – Поверьте, мне очень жаль. Но это в ней взыграла… нет, не ревность, скорее, собственническое чувство. Наш отец всегда хорошо относился к вашей матери, они были добрыми друзьями. Он и сейчас продолжает защищать ее от всяких нападок.

– Вам не нужно оправдываться, Пави. Я на вас не сержусь.

Она припарковалась и выключила мотор. И снова посмотрела на меня:

– Это хорошо. Потому что вы мне, правда, нравитесь, Оливия Шоу. У меня давно не появлялось новых подруг, и мне не хотелось бы, чтобы кто-то из моей семьи расстроил нашу дружбу. Будь то мать или брат.

– Мне тоже, Пави, – прикоснулась я к ее руке. И я так действительно думала. Кто бы еще смог понять мое пристрастие к клубнике?

Рассмеявшись, Пави хлопнула руками по рулю:

– Ладно. Хватит об этом. Пойдемте, посмотрим, что тут можно придумать.

Мы составили график поставки заказанных продуктов, уточнили сроки и разработали план переноса пикника в дом. Если суббота будет ясной, устроим пикник под открытым небом, на траве; если нет, тогда внутри, – решили мы.

Закончили мы быстро, еще не было десяти. И я попросила Пави сходить со мной в гостевой дом; там я измерила шагами все пространство и прикинула, как его обустроить. Мне требовалось все – от кастрюль и сковородок до мебели и постельного белья. Но воображать, как будет выглядеть мое новое жилище, было приятно.

– Как скоро вы сюда переберетесь? – спросила Пави.

– Как только куплю мебель. А чего ждать? – прищурив глаза, я обошла комнату по кругу, мысленно выкрашивая ее стены в оливковый цвет. – Здесь все-таки получше, чем в квартирке над рыбной лавкой.

– Согласна, – провела пальцами по столу Пави. – И завидую вам. Отец не соглашается жить один, а мне бы хотелось иметь свое жилье, чтобы приходить и уходить, не боясь никого потревожить.

– А почему он не уезжает в Индию вместе с вашей мамой?

– Не знаю, – мотнула головой Пави. – Вроде до сих пор живут в браке счастливо, но оба становятся упрямыми и несговорчивыми, когда речь заходит о месте жительства. Папа никогда не жил в Индии и сомневается, что будет чувствовать себя там, как дома. Но зимой он очень скучает по маме, – наклонившись, чтобы открыть дверцу плиты, Пави добавила: – Вот почему я не выхожу замуж. От брака столько проблем.

«А ведь Пави никогда и ничего мне не рассказывала о своих бойфрендах», – осознала я. Но все-таки возразила:

– В браке есть и множество плюсов.

Пави закатила глаза:

– Ох, пожалуйста, не начинайте! Я не буду выслушивать советы от женщины, которая ослеплена… – осекшись, Пави взмахнула руками, – ну… вы понимаете.

– Да, – усмехнулась я. В этот момент зазвонил телефон, и я скосила глаза на экран: – Это Джокаста, – шепнула я Пави и ответила на звонок: – Здравствуйте, Джокаста. Какие новости?

– Где вы, дорогая? Мы могли бы встретиться ненадолго в саду?

– Конечно. Я сейчас в гостевом домике. Подумываю над тем, чтобы занять квартиру смотрителей. Когда встречаемся?

– Мы в дороге, – голос Джокасты прозвучал очень бодро: – У меня для вас сюрприз!

– Правда? Буду ждать вас в розарии.

– А может, встретимся у пруда?

– Давайте там, – пожала я плечами.

– Тогда в десять.

– Договорились, – нажав «Отбой», я взглянула на Пави: – У Джокасты для меня какой-то сюрприз. Наверное, опять что-то будет снимать. Я очень плохо выгляжу?

– Нет, не очень, – погладила меня по плечу Пави. – Только нужно причесаться. И подкрасить губы помадой.

– Я редко крашу губы.

Взгляд Пави остался ровным, а тон спокойным:

– Подкрасьте губы. Камера размывает и высветляет лицо.

Порывшись в сумке, я нашла помаду яркого ягодного оттенка:

– Как вам?

– Увы, я уже отчаялась овладеть искусством макияжа, – уперев руки в бедра, Пави обвела взглядом комнату. – Мне здесь нравится. Но как эти смотрители смогли позволить себе ремонт?

– А они и не смогли. Это поместье им позволило…

– Вот оно как, – теперь у Пави зажужжал телефон, но она не ответила на звонок, только сказала: – Пора возвращаться в «Кориандр». Если захотите пройтись по магазинам, я с удовольствием составлю вам компанию. Правда, я свободна только по понедельникам. Но мы могли бы выбрать день и съездить в Лондон. Убежать отсюда.

– Это было бы здорово.

Заведя мотор, Пави сказала:

– Вроде бы с пикником мы все предусмотрели. Но если вам придет в голову еще какая-нибудь идея, дайте мне знать, – я приложила руку к виску, как к козырьку. – И расчешите волосы.

– Слушаюсь! – достав расческу, я провела ей по спутанным прядям: – Пойдет?

Подняв большой палец вверх, Пави включила передачу и рванула с места.

И как только она уехала, я ощутила на плечах все бремя расходов на затеянный пикник. Он обходился дико дорого. И хотя на счетах имелось достаточно средств на его проведение, но до поступления новых доходов от ренты я оставалась фактически на мели. А это значило, что пожелай я поскорее переселиться в гостевой домик, спать бы мне пришлось на полу в спальном мешке.

Группа садоводов под присмотром одной из чиновниц Клуба садоводов трудилась в саду в поте лица на протяжении последних нескольких недель. По крайней мере, когда позволяла погода. Хотя у меня давно сложилось впечатление, что даже дождь им нипочем – я часто видела, как два-три человека работали в непромокаемых плащах и резиновых сапогах даже под мелкой моросью, сыпавшейся с неба.

«Они многое успели сделать», – заметила я, шагая по извилистой тропке к пруду. Такого прогресса в розарии не наблюдалось, потому что приезд двух специалистов-розоводов, выписанных Джокастой из Кента, ожидался лишь на следующей неделе; они должны были сперва все изучить и разработать план. Зато у пруда все сорняки оказались выполоты, а часть кустов пострижена. И этого было довольно, чтобы я представила себе, как будет выглядеть вся зона, когда работы закончатся. Плакучие ивы склонялись над петлявшим ручьем, яркие цветки рододендронов алели над куртинами примул. Это была самая «дикая» часть сада, но и более тихая, располагающая к созерцанию и раздумью.

И прогулок павлинов, естественно. Один из них шествовал передо мной, то и дело останавливаясь, чтобы поковыряться клювом в почве. Мое присутствие его совершенно не смущало. Длинные перья птичьего хвоста подметали землю не хуже метлы. А впереди этого горделивого павлина с пышным, экстравагантным оперением шла, покачиваясь из стороны в сторону, вторая птица – с блеклой, неприметной окраской перьев. Наверное, самка.

Тропинка уперлась в пруд. Когда я видела его в последний раз, он был невероятно запущенным и больше походил на островок болотины с грязной, зеленой водой. Теперь светлый каменный мостик с перилами был отдраен дочиста, а бетонный резервуар заполнен чистейшей водой, в которой отражались ветви деревьев и небо. У самой кромки стояло несколько горшков с папоротниками и геранью, и их отражения эффектно поблескивали в зеркале водной глади. И атмосфера здесь была удивительно умиротворяющей.

Я встала на мостике и, опершись на перила, посмотрела вниз. Деревья тихо шелестели, птицы щебетали и заливались песнями.

Сказка!

– Потрясающе красиво, правда? – отвлек меня голос Джокасты, появившейся из-за деревьев с другой стороны; Йен за ее спиной уже снимал. – Пока что это лучшая отдача от затрат.

– Мне здесь нравится, – на другой стороне пруда из зарослей вынырнул белый павлин; прошагав по берегу к воде, он склонил над ней голову, чтобы напиться. И его отражение завораживающе заискрилось на поверхности. – Они совсем не боятся людей!

– Похоже, так, – Джокаста взяла меня за плечи, развернула и подтолкнула к тропинке, убегающей вверх. – Пора увидеть сюрприз.

– Я так волнуюсь. Но надеюсь, он не обойдется мне в еще одно состояние.

– Нет. Как говорится, сегодня я угощаю! – мы все втроем взошли по маленьким кирпичным ступенькам, появившимся возле оранжереи: – Та-дам!

Около оранжереи стоял большой грузовик, груженый чем-то доверху.

– Что происходит?

– Это стекло, моя дорогая. Вам так хотелось восстановить оранжерею, что мы решили сделать вам небольшой подарок за вашу заботу о поместье.

– Ого! – прижала я к щекам обе ладони. – Да это просто невероятно!

Джокаста дотронулась до моего плеча:

– Я предвидела, что вы останетесь довольны. Мы с Элен – подруги, вы же знаете. Она показала мне книгу с иллюстрациями вашей матери. Я была зачарована.

В безудержном порыве радости, я крепко обняла Джокасту, и она, хмыкнув, успокаивающе погладила меня по плечу.

– Так что действуйте! – Джокаста жестом велела Йену снять оранжерею, и когда он приступил к работе, поинтересовалась: – К субботнему пикнику все готово?

– Да. Я только что встречалась с Пави на кухне; мы обсуждали, как расставить там столы в случае дождя.

– Прекрасно. Мы тоже приедем. Думаю, местные жители не откажутся попасть на государственный канал. Чьи фургоны с едой тут будут?

Я назвала трех поставщиков.

– И, конечно, «Кориандр» поставит свои угощения тоже. Вы были в этом Ресторане, Джокаста?

– Нет. Но как-нибудь наведаюсь.

– Обязательно сходите! Пави – одна из самых талантливых кулинаров из всех, кого я встречала.

– М-мм. Загляну, обещаю, – махнула рукой Джокаста, как всегда поспешно отъезжая, чтобы заняться следующим проектом.

Как же хорошо, что я на нее вышла! Я даже не могла себе представить, как бы я справилась без ее помощи. И поддержки графа, конечно.

Наблюдая за разгрузкой материала, я уже воображала оранжерею, полную экзотических растений и молодых саженцев для сада. В оранжерее можно было размножить множество растений для украшения палисадника перед передним фасадом усадьбы. Если разводить цветы с яркой окраской, можно было бы создать такую цветовую мозаику, которую было бы видно из деревни. И эти клумбы стали бы воплощением красоты и процветания Розмера. В сердце затеплилась гордость. «Может, и правда, все получится?»

В кармане завибрировал мобильник. Я ожидала звонка от подрядчика, я не взглянула на экран.

– Оливия, – произнес женский голос, – это Клавдия Барбер. Боюсь, у меня плохие новости. У графа случился еще один сердечный приступ. Состояние тяжелое. Я подумала, вы должны об этом знать.

– Насколько тяжелое?

– Очень тяжелое. Но, насколько мне известно, он еще жив. Его забрали в Уотфордскую больницу. За вами прислать машину?

Сама бы я не решилась спросить, можно ли навестить графа. Мы ведь были только друзьями, да и познакомились недавно. Но даже за такой короткий срок мы успели сблизиться.

– Да, пожалуйста!

Известий о состоянии графа мы ждали втроем – я, Клавдия и ее брат Александр. В непромокаемых брюках и стоптанных сапогах, он выглядел так, словно собирался в поход, но, узнав о графе, сорвался в больницу. Я испытывала некоторую неловкость, но Клавдия села рядом со мной и взяла мою руку. А Александр принес нам всем чай в бумажных стаканчиках.

– Как долго вы ухаживали за графом? – спросила я Клавдию.

– Почти четырнадцать лет. Глупо, да?

– Вовсе нет.

– Он был так добр ко мне, когда я была маленькой. Наших родителей убили, когда мы с братом учились в средней школе. Алекс крепкой породы, а я впала в депрессию на многие месяцы. Граф всячески заботился обо мне. Приносил куклы, разные игры. А потом, – сквозь слезы улыбнулась Клавдия, – подарил мне лошадь. И добился-таки своего. Мне снова захотелось жить.

– Вы и сейчас катаетесь верхом?

– В свободное время. Но за последние пять лет у меня его было мало. Граф нуждался в постоянном присмотре.

– Вы с графом – счастливые люди.

– Он заметно воспрянул духом и приободрился, когда вы приехали, Оливия.

На глаза навернулись слезы, но я сочла, что не имею права их показывать. И поспешила опустить ресницы, чтобы скрыть эмоции.

– Он стал мне очень дорог…

Еще с час мы просидели в полном молчании. Наконец, пришел врач. Вид у него был унылый. И я мысленно снова перенеслась в ту больницу в Сан-Франциско, в которой оборвалась жизнь моей мамы…

– Он в сознании, – сказал доктор. – Но времени у него осталось немного. Вы можете повидаться с ним, по очереди.

– Почему не все вместе? Какая, черт возьми, разница, если он умирает? – разбушевался Алекс.

– Таковы больничные правила, – спокойно ответил врач. И крепко стиснул локоть Алекса, как будто хотел его приободрить.

– Иди ты, – сказал Алекс сестре.

Клавдия поспешила встать.

А мы снова сели. У меня зажужжал мобильник. От Самира пришло сообщение: «Как он? Все нормально?»

«Нет. Я наберу тебе чуть позже», – ответила я.

«Я заеду за тобой в любое время. Только позвони».

«Спасибо».

– Бойфренд? – поинтересовался Алекс.

Мне никогда не нравилось, когда взрослого мужчину называли «бойфрендом». Но подбирать другое слово в такой момент мне претило, и я кивнула.

– Кровельщик?

Во мне внезапно проявилась бабушка.

– Не ваше дело, – приподняв бровь, одернула я Алекса.

Он скривил рот в ухмылке:

– Вы правы. А вот дядя переживал. «Мне этот парень нравится, – прорычал Алекс, передразнивая графа, – но девушка понятия не имеет, что ей нужно в браке».

– Я тоже это слышала, – рассмеялась я.

– Дядя хотел, чтобы мы с вами поженились, – Алекс поскреб ногтем большого пальца шов на своих походных штанах. И я заметила проседь в его бороде. – Но что-то мне подсказывает: вы уже поняли, что это невозможно.

– По правде говоря, я даже не задумывалась об этом. Вы уже женаты?

– Нет-нет. Просто я – гей.

– А-а! – рассмеялась я. – Тогда, действительно, наш брак не смог бы состояться.

К нам вернулась Клавдия:

– Граф хочет видеть вас, Оливия.

– Ступайте, – сказал Алекс.

– Вы уверены? – поколебалась я.

Алекс кивнул.

Джордж не был подключен ни к одному из аппаратов. И я поняла: он сам так захотел.

Его дыхание было поверхностным и прерывистым, лицо серым.

Я взяла графа за руку:

– Что же вы так рано уходите?

Губы графа дрогнули, он сжал мои пальцы:

– Спасибо… вам… Оливия, – слова дались ему с трудом. – Спасите… Розмер.

– Я постараюсь. Клянусь вам.

Джордж еще крепче стиснул мою руку:

– Нет… не постарайтесь… Сделайте.

– Хорошо, Йода, – усмехнулась я.

– Поцелуйте, – прошептал граф, указав рукой на щеку.

Глубоко вдохнув, чтобы не выдать свою печаль, я поцеловала Джорджа.

– Спасибо вам. Я вам так благодарна за помощь.

Граф прикрыл глаза:

– Алекс…

Я выпустила его руку и вышла позвать Алекса.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Оставив Клавдию и Алекса, я вышла прогуляться на улицу. Я не позвонила ни Самиру, ни кому-либо другому. Я шла и шла – по одной улице, по другой, не обращая внимания на вновь заморосивший дождь, что мочил мне волосы. За его каплями не видно было моих слез.

И все время, пока я так бродила, рядом со мной шла мама. В практичных туфлях, в каких обычно ходят женщины с авоськами. В витрине книжного магазина я заметила ее желтовато-коричневый плащ, который, несмотря на свой возраст, сохранился в идеальном состоянии, потому что мама бережно относилась к вещам. Граф ушел, и я понимала, что мне будет его не хватать, что я буду по нему горевать. Но именно потерю мамы я ощутила особенно остро в тот беспросветный английский день, под унылым холодным дождем. И мне так хотелось с ней поговорить! Хотя бы раз! Один только раз!

Когда дождь усилился, я юркнула в «Косту» и заказала латте – впервые со дня приезда в Англию. Крепкий кофе с молочной пенкой взбодрил меня, и, допив его, я нашла в себе силы позвонить Самиру с просьбой заехать за мной.

– Правда, я не знаю точно, где нахожусь, – извиняющимся тоном призналась я. – Подожди секунду, спрошу у бармена.

– Ты в порядке?

– Нет, – сморгнула я новый прилив слез. – Я убита горем.

– Так и должно быть. Я постараюсь приехать как можно быстрее. Но на дороге пробки.

Достав из сумки альбом для зарисовок, я пролистала его. Это был своеобразный «дневник» моего пребывания в Англии. Вот лимонный суп с курицей у графа, вот – клубника, которую я купила, попробовав такую же у Элен, вот – специи: бадьян, стручки кардамона, семена тмина и кориандра. Открыв чистую страницу, я начала зарисовывать по памяти мамину кухню с окнами, выходившими в ее сад, с панелью-фартуком, которую она всю жизнь ненавидела, но не заменяла, и занавесками. На этой кухне я научилась готовить, потому что у мамы способностей к кулинарному творчеству так и не выявилось.

На обороте листа я набросала ее лицо: заостренный подбородок, гладкие красивые волосы, большие глаза, полные тайн. Но лишь когда на него упала новая слеза, я поняла, что снова заплакала. Сдержать слезы я уже не смогла. Только заставила себя повернуться к окну, за которым серел ненастный день. На меня накатила такая печаль, что мне показалась – я вот-вот умру под ее неподъемным бременем.

Когда приехал Самир, я уже выпила не только кофе, но и чай и съела пирожное – сухое и не шедшее ни в какое сравнение с шедеврами Элен. Но зато я успокоилась, задвинув грусть туда, откуда она уже не могла вывести меня из равновесия. Я чувствовала боль от новой раны – утраты графа, но тоску по маме мне удалось заглушить. Конечно, до поры до времени…

Дождь спровоцировал множество заторов на дорогах и улицах, и, судя по виду, Самир простоял не в одном из них. Таким взъерошенным я его еще не видела.

– Прости, что так долго, – опустился он на стул рядом.

– Не извиняйся. Давно пора водить самой.

– Ты не доела.

– А ты голоден? Хочешь кофе?

– Нет, спасибо. Лучше тронуться в путь прямо сейчас, пока движение в южном направлении еще не очень интенсивное, – Самир заложил мне за ухо прядь. – Пави сказала привезти тебя к нам. Она хочет убедиться, что ты поешь.

Я отвернулась:

– А как же ваша мама?

– Все будет нормально, – поднявшись, Самир протянул мне руку. – Пошли.

В машине он включил радио, чтобы послушать новости.

– Откинься на спинку и отдохни, пока мы едем.

Упрашивать меня ему не пришлось. Через пару минут я заснула и пробудилась лишь тогда, когда Самир провел пальцами по моей щеке:

– Мы приехали, Оливия.

Я выпрямилась, моргнула, а потом крепко зажмурила глаза и резко их открыла. Сон как рукой сняло. Несколько секунд я пялилась на парковку, пытаясь сориентироваться. Задняя дверь в ресторан Пави была открыта, из кухни проливался свет.

– Может, мне все же поехать домой и поспать? – надтреснутым голосом пробормотала я.

– После ужина, – Самир взял мою руку, поднес к губам и поцеловал, и я взглянула на него по-новому: его губы были такими ласковыми, а умные, бездонные глаза светились такой нежностью!

– Хорошо, – тихо сказала я, дотронувшись до его подбородка.

Самир улыбнулся:

– Пойдем подкрепимся. Думаю, сегодня вечером нас ждет маллигатони.

– Кто-то из подрячиков упоминал об этом супе. Но я сомневаюсь, что когда-либо его пробовала.

– Шутишь?

Я помотала головой.

– А здесь это привычное кушанье. Пави даже написала о нем маленькую заметку.

Погода развеялась, и пока мы пересекали стоянку, легкий освежающий ветерок приятно обдувал мне лицо. Самир сжал мою руку и слегка толкнул плечом. Невольно рассмеявшись, я тоже его толкнула.

В час ужина на кухне царила суета. Пави в оранжевой поварской форме громко отдавала распоряжения персоналу. Ее волосы были убраны под подобранную в тон хлопчатобумажную косынку. При виде нас она взмахнула рукой, и мы бочком проскользнули к лестнице, ведущей в их квартиру.

Из кухни разносился аромат тмина и перца. А у плиты стояла… миссис Малакар! С переброшенным через плечо полотенцем. Всецело поглощенная готовкой, она даже не повернулась. Только бросила:

– Привет, привет. Твой отец смотрит новости.

И лишь после этого оглянулась и увидела меня.

– Ты привел к нам в гости графиню?

– Зовите меня, пожалуйста, Оливией, – сказала я.

Должно быть, в моем голосе просквозила усталость. Лицо миссис Малакар смягчилось:

– У нас на ужин сегодня любимое кушанье мужа.

– Маллигатони? – спросила я. Самир выпустил мою руку и почти незаметно кивнул. – Я никогда не ела этот суп. Что входит в его рецепт?

– О, много что. Курица, лук, яблоки, сладкий картофель, разные пряности.

Я втянула носом аппетитный запах:

– Я могу вам чем-то помочь?

– Нет-нет. Просто посидите. Ребята мне сказали, что сегодня умер ваш друг, граф.

– Ох, – сокрушенно вздохнула я.

Зато мне стало понятно, почему миссис Малакар вела себя так добродушно.

– Ладно, посижу.

По лестнице взбежала Пави; она принесла из кухни пряности.

– Похоже, мне сегодня не дадут продыху! Так много людей, – она чмокнула меня в щеку. – Вы как, ничего?

Я кивнула.

– Да нет, я вижу, как вы расстроены. Вам нужно хорошо поесть и выспаться. До пикника всего три дня.

– Оливия, зайдите, посидите с нами, – махнул рукой из гостиной Харшад.

Я прошла туда и опустилась на невероятно мягкую софу. Комната пестрела яркими пятнами картин и разноцветными занавесками на окнах. А на стене справа от меня висели семейные фотографии. С ленивым любопытством я принялась их рассматривать, и мой взгляд сразу привлек один снимок. На нем Харшад – еще молодой, худощавый, но очень щегольского вида – был запечатлен с потрясающе красивой девушкой. Она была стройной, женственной, с блестящими черными волосами до плеч и с таким же решительным, даже дерзким выражением лица, как у матери. Я испытала замешательство: меня подмывало спросить, она ли это. Но еще больше не хотелось задавать этот вопрос. «Спрошу потом у Самира», – решила я.

Но мистер Малакар, похоже, заметил мой интерес.

– Это моя маленькая Санви, – сказал он. – Красавица, правда?

Я кивнула.

– Вы, должно быть, опечалены тем, что в аббатстве откопали не ее останки?

В гостиную заглянула миссис Малакар:

– Проходите. Все готово.

Самир сел рядом со мной. Так близко, что его колено под столом коснулось моего. А когда я вскинула глаза, он подмигнул мне, и я позволила себе расслабиться.

Суп маллигатони больше походил на рагу. С курицей, морковью и ломтиками яблок. Куркума придала густому бульону желтый оттенок. От аромата специй у меня сразу потекли слюнки. Я сделала пробный глоток, потом еще несколько – откровенно смакуя.

– Невероятно вкусно, – похвалила я. – А Пави этот суп готовит в ресторане по тому же рецепту?

– Да, – ответила миссис Малакар, потянувшись за лепешкой чапати. Трио браслетов на ее запястье скатились к локтю. – Она взяла мой рецепт, немножко изменила его, и теперь я пользуюсь ее рецептом. Моя дочь, как вы уже заметили, – дивная повариха.

– Дивная… – эхом повторила я. – Какое удачное слово вы подобрали.

Ели мы в относительной тишине. Из кухни доносилась еле слышная музыка. Какие-то индийские мотивы. Слов я не различала.

Молчание прервал мистер Малакар:

– Вы спрашивали об останках.

Я подняла голову.

– Я почувствовал облегчение, узнав, что это не ее останки. Похоже, я предпочитаю верить, что Санви все еще жива, просто уехала куда-то. И в один прекрасный день… она зайдет в эту дверь.

Мои глаза наполнились слезами:

– Я вас так понимаю! Я бы все отдала за один час общения с мамой… – слова дались мне с трудом, я смутилась и покраснела. – Извините… – взглянула я поочередно на Малакаров. – Я позволила эмоциям…

– Моя мать умерла, когда мне было двадцать два, – перебила меня миссис Малакар. – С тех пор не проходит и дня без того, чтобы я о ней не грустила, – она прикоснулась к моей руке, и ее браслеты вернулись на запястье. Я испытала благодарность к ней за доброту и участие. И за надежду на то, что она не всегда меня будет ненавидеть.

Но мое внимание привлекло еще кое-что.

– Посмотрите! – подняв правую руку, я показала браслет, найденный в комнате Виолетты. – Такой же, как у вас! Эти браслеты принадлежали Нандини?

– Да, – сказал Харшад. – Где вы его нашли?

– В комнате бабушки. Рабочие расчистили ее, и я подобрала его с пола.

Я начала снимать браслет с запястья, но Харшад махнул рукой:

– Не надо. Пусть останется у вас.

– Вы уверены? – взглянула я на Самира.

Тот ответил мне едва заметным кивком.

Но мне очень хотелось угодить миссис Малакар. Сняв браслет, я положила его на стол рядом с ее миской.

А она даже не посмотрела. Сразу закачала головой:

– Он ваш.

– Папа, – встрял Самир. – Я хотел тебя спросить. Ты видел прошлым летом Каролину?

Харшад ответил не сразу:

– Чем вызван этот вопрос?

– Мама навещала графа, – сказала я, и грудь опять кольнула боль. – Она знала, что умирала, и, похоже, устроила для меня… охоту за сокровищами.

– Что вы говорите! – покачал головою Харшад. – Я ничего об этом не знал.

Но у меня сложилось впечатление, что он знал больше, чем говорил.

– В этих краях не сохранилось легенд о радуге? Или о горшочке с золотом?

– Не слышал ни одной, – сказал Харшад, и на этот раз искренне. – А ты, Самир?

– Я тоже не слышал.

Радуги, павлины, сокровища, картины… Эти слова снова завертелись в моей голове, и я уткнулась в суп, чувствуя себя потерянной и готовой расплакаться. Миска уже расплылась перед глазами…

– Оливия, – тронул меня за руку Самир. – Может, поедем домой?

– Ой, я что – заснула? – встрепенулась я.

– Да, – тихо хмыкнул он.

Не подумав, я протянула ему руку, Самир взял ее и помог мне подняться, придерживая другой рукой меня за спину.

– Извините, – обратилась я к его родителям. – Это просто…

– Все в порядке, – заверил Харшад.

– Спокойной ночи, Оливия, – сказала миссис Малакар и протянула мне браслет: – Не забудьте его.

Я надела браслет на запястье.

Я проспала одиннадцать часов, унесшись далеко-далеко, в неведомые земли, откуда духи сна вернули меня сообща в реальность. Зато, когда я пробудилась, мой разум был ясным и острым, как свет солнца на исходе поздневесеннего дня за окном.

Я осознала три вещи. Во-первых, мне захотелось остаться и постараться спасти Розмер. Во-вторых, мне захотелось незамедлительно переселиться в гостевой дом. И, в-третьих, я нуждалась в новой одежде. В такой одежде, которая бы сидела на мне хорошо! Мне нужен был наряд для пикника. А еще – как можно скорее обставить мебелью гостевой дом.

К сожалению, Питер оказался занят. А Самир в такой солнечный день, наверняка, работал. Но в наши дни не обязательно идти в магазин. Покупки можно сделать, не выходя из дома. С кредитной карточкой в руке я включила свой ноутбук.

А там меня ждало письмо от Гранта. Тема послания меня сразу заинтриговала: «Прекрати натравливать на меня свою гончую». Уже сгорая от любопытства, я открыла письмо. В нем было две строчки

«Я отозвал иск. Вели Мадлен от меня отвязаться».

В груди всколыхнулся сдержанный оптимизм. Прокрутив список полученных электронных посланий, я нашла письмо от Мадлен. Без темы, но с вложением. Я открыла его:

«Пожалуйста, обратите внимание на дату снимков. Я показала их своему адвокату, и он сказал, что этого вполне достаточно для отклонения иска о разделе имущества».

Фотографии, сделанные на какой-то вечеринке, датировались концом октября. На них везде фигурировал Грант, в различных интимных позах с молодой женщиной. Я узнала ее по репортажам, которыми пресса встретила ее ошеломительно успешный дебют прошлым летом. (Я была на нем с мамой и Грантом.) И она являлась тем созданием, каким я никогда бы не стала – хрупкой, на вид беспомощной особой с бледной кожей и игривыми рыжими волосами, обольстительно струившимися по плечам. Ее первую выставку заметили все газеты. А вторая и вовсе обещала произвести грандиозный фурор.

На некоторых снимках Грант сидел с ней в тускло освещенном ресторане. Жесты и взгляды обоих не вызывали сомнений в интимном характере свидания. А состоялось оно всего лишь через пару дней после моей аварии!

Гнев, который я так старательно пыталась подавить, закипел с новой силой. Мне захотелось дотянуться сквозь экран до Гранта и выдрать ему все волосы. Да как он смел меня так обманывать? И манипулировать мной ради квартиры? А еще…

Из глотки вырвался рык. Вскочив со стула, я заметалась по комнате.

По комнате, в которой Самир, обнаженный, заваривал мне чай. И поддразнивал меня, а в его глазах светилось искреннее, неподдельное чувство. А потом нежно уложил меня на кровать и любил меня и все мои пышные формы. И было это не далее, как позапрошлой ночью!

Я позвонила Мадлен:

– Спасибо вам.

– Не за что, дорогая! Мне это было в удовольствие. Я не могла позволить этому мерзавцу заполучить то, что ваша мать заработала тяжелым трудом, для вас!

– Они давно вместе?

– А вас это волнует, Оливия?

– Я чувствую такое унижение, – вздохнула я.

– Понимаю. Мне жаль. Но с этого момента ваша жизнь будет становиться все лучше и лучше. Я это знаю.

– Я тоже. Спасибо вам большое.

– Выбросьте его из головы и наслаждайтесь свободой!

Подбодренная, я так и сделала. Я заказала себе летний гардероб на размер больше, чем у меня был. А также почти всю мебель, которую хотела поставить в квартире. Большинство вещей должны были доставить в пятницу, но часть мебели – только через неделю.

«Ничего страшного. Пока покрашу стены», – решила я. И попросила подрядчика достать мне краску оливкового цвета. Он привез мне ее после обеда, вместе с рабочим костюмом и малярными валиками.

– Вы уверены, что вам не потребуется мужская сила?

Я вежливо отказалась от помощи. Соскучилась по физической работе! Мне хотелось открыть двери, впустить свежий воздух, включить музыку в приложении на телефоне и, напевая, красить стены. Своими руками!

Ближе к вечеру пришла смс-ка от Самира:

– «Ты как? Чувствуешь себя лучше?»

́«ДА! Проспала полсуток, а сейчас в поместье, крашу стены своей новой квартиры. Хочешь подъехать и посмотреть?»

«Увы, не получится. Не хотел звонить тебе слишком рано, но мы в Девоне. Работаем. Я сказал Тони, что мне нужен субботний вечер, но уже в ночь на воскресенье мне придется сюда вернуться».

«Поняла. Рада буду увидеть тебя в субботу. Потом пообщаемся очно?»

«Обязательно, я тебе напишу».

Я вернулась к покраске, воодушевленная открывшимися новыми перспективами. Возможно, наконец, все наладится? А беды и проблемы утекут, как талая вода с горы?

К вечеру среды мне удалось подключить кабельное телевидение, благодаря чему я смогла посмотреть первый выпуск программы «Примадонны Реставрации», посвященной Розмеру.

Приготовив на плите AGA чашу попкорна и налив бокал вина, я присела, и в этот момент Самир прислал смс:

«Готова?»

«Немного нервничаю. А ты будешь смотреть?»

«Да! Разве я могу такое пропустить?»

На канале Би-Би-Си 1 зазвучала музыка Примадонны.

«Начинается! Позвони мне, когда закончится».

«Ок».

Пави я послала другой текст:

«Надеюсь, я не буду казаться слишком ТОЛСТОЙ».

Ее ответ пришел быстро:

«Нет, конечно! Родители смотрят. Я посмотрю в записи. Народу полно!»

Положив телефон, я вперила глаза в телевизор. Джокаста на экране выглядела так же, как и вживую. А мне было приятно убедиться, что ее команда сотворила чудеса: и моя прическа, и макияж были идеальными. В начале выпуска мы поговорили о доме, истории поместья и о том, как неожиданно я стала его наследницей. Дальше речь зашла о начальных работах и планах, которые мы с Джокастой наметили, обходя сад и обветшавшие, замусоренные комнаты усадьбы. Как я и ожидала, Йен оказался талантливым оператором. В его кадры попали и цветовые блики, отбрасываемые на поверхностях витражными стеклами, и розочка, расцветшая в гостиной, и грустная рябь на водной глади запущенного пруда. Да и ракурсы, с которых он снимал меня, тоже порадовали. Хотя я и подумала: «Пора худеть!»

Еще одна задача на будущее.

А вот чего я не ожидала, так это того, что в повествование о нынешнем положении дел была вплетена пронзительная история. Джокаста в этом выпуске сосредоточилась на двух персонажах из рода Шоу: предприимчивой любовнице короля Карла II, сумевшей вернуть усадьбу, захваченную сторонниками Парламента, и графе, разбившем сад и построившем оранжерею. Я с удовольствием выслушала полные версии каждой из этих историй. И подумала: «Мама явно походила на свою предшественницу, фаворитку короля. Если бы не она, я бы не сидела сейчас здесь!» И это была правда.

Закончился выпуск на драматической ноте: сравнением задачи по восстановлению Розмера с подвигом Геракла и рассказом о специалистах, привлеченных для этого. В последнем кадре на экране снова появилась я – стоявшая со скрещенными на груди руками на фоне витражного окна. И должна признаться, эта сцена получилась впечатляющей и пробрала меня до дрожи во всем теле!

Я громко рассмеялась.

А через секунду раздался звонок.

– Это было потрясающе, – сказал Самир. – Ты такая умная, рассудительная и классная.

– Я очень довольна этой программой. Она послужит на пользу поместью.

– Безусловно. И я не удивлюсь, если к проекту по восстановлению Розмера подключатся спонсоры.

– Правда? Ты думаешь, это возможно?

– Да. Уверен.

Я вздохнула. Все было загадочно, странно и замечательно. Но мама, пожалуй, была бы довольна.

– Мне так хочется, чтобы ты был сейчас рядом, – сказала я.

– Мне тоже, – вздохнул Самир, и мне показалось, что он присел. – А вместо этого я вынужден торчать в этом безликом мотеле, пропахшем старыми сигарами.

– Фу-у…

– Ничего, переживем.

– А можно вопрос: почему ты продолжаешь крыть крыши?

– Билли нужен корм.

– Но ты сказал, что книги хорошо продаются.

– Так и есть. И я рад. Но романы – заработок ненадежный. Сегодня есть, завтра – нет.

Я рассмеялась:

– Понятно, Хайди Клум.

– Я не собираюсь заниматься кровлями всю жизнь. Но мне нравится эта работа. Весь день на свежем воздухе. Но со временем думаю открыть свою фирму. Создавать что-то прекрасное.

В разговор ворвался звонок моего мобильника. За ним второй.

– Пора. Мне звонят.

– Жизнь известной графини, – усмехнулся Самир.

– Именно так. Надеюсь, мы скоро увидимся.

– Я горжусь тобой, Оливия. Спокойной ночи, – закончил разговор Самир прежде, чем я успела ответить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

К субботе я уже подготовила квартиру настолько, чтобы упаковать вещи и переселиться. Утром за мной заехала Пави. Было еще очень рано. Только рассвело. С собой Пави привезла розовое ласси.

– Попробуйте, – сказала она. – Хотя мне кажется, что в нем чего-то не хватает.

– Розовое ласси? – переспросила я и улыбнулась: – Звучит так романтично.

Вкус у напитка оказался очень тонким, не такой выраженный, как у клубничного, но все равно замечательный.

Мы занесли в квартиру мой чемодан. Пави обошла ее по кругу:

– Вы, должно быть, вкалывали, как папа Карло. Но вышло здорово!

– Я была мотивирована. У меня слишком долго не было места, которое я могла бы назвать своим домом.

Кровать была застелена, и я положила на нее чемодан.

– Вот, заказала доставку продуктов, – распахнула я дверцу холодильника в американском стиле. – Так удобно.

– И все же вам надо самой водить машину, – сказала Пави.

– Надо, – согласилась я и, набрав в легкие побольше воздуха, закружилась по квартире: – Ура! Ура! Я дома!

Мы оставили входную дверь открытой – думали, что долго не задержимся. И внутрь медленно зашел кот. Тот самый кот! Завидев нас, он присел в трех шагах и обвил хвостом лапки.

– Привет! Мяу-Мяу!

– Мяу! – откликнулся он.

– А я как раз купила тебе поесть, – сказала я. – Подожди здесь. Я сейчас принесу.

– Вы собираетесь кормить бездомного кота? Он никогда здесь не останется.

– Это мой кот, – сказала я и поняла, что действительно так считала. – Он постоянно вертится рядом со мной с тех пор, как я сюда приехала.

– Не разбивайте себе сердце, дорогая. Как знать, может, он уже стар или болен.

Поведя плечом, я открутила крышку банки, выложила кошачий корм на блюдце, поставила его на пол и отступила назад:

– Это тебе, Мяу-Мяу.

Несколько секунд кот смотрел с подозрительностью, поглядывая то на блюдце, то на меня. А потом, похоже, принял решение: встал и подошел к блюдцу так, словно делал это каждый день.

И принялся с жадностью есть.

– Ой, да он голодный! – воскликнула Пави.

– Не думаю. Просто кошачий корм очень вкусный, – покосилась я на мобильник. – Пора ехать. А котяра пускай лопает. Я оставлю входную дверь приоткрытой.

– А это безопасно?

Я обвела рукой скромно меблированную комнату:

– Здесь нечего воровать, кроме моих чудесных кастрюлек. Да и людям будет неловко сюда заходить.

– Логично.

На телефон пришло сообщение.

– Это Самир, – сказала я. – Он примет душ и подъедет.

– Хорошо, – покачав головой, Пави нахмурилась: – Мне так хотелось бы, чтобы брат завязал с этими кровельными работами. Мне не нравится Тони. Своенравный сумасброд! – прищурила глаза Пави. – А еще я думаю, что у него интрижка с Ребеккой.

– Правда? И мне так показалось в первую же встречу.

– Просто он мне не нравится. Да и опасное это дело – лазить по крышам. Я беспокоюсь за Самира.

Мне показалось правильным как-то развить эту тему. И пока мы спускались по холму, я призналась:

– Я прочитала его книги.

– И?

– Он – очень хороший писатель, но научная фантастика ему удается намного лучше, чем обычные романы. Первый был отличным, и реальным, и смешным, но…

– Научная фантастика? – остановилась Пави.

– Черт! – тихо выругалась я и, помолчав, предложила: – Давайте не будем об этом? Ладно? Я больше ничего не могу вам сказать.

Сузив глаза, Пави пристально на меня посмотрела. Затем улыбнулась, и на ее щеках проступили ямочки:

– Вы правы. Но я очень рада, что Самир снова начал писать.

– Понимаю, – кивнула я.

К десяти часам столы и фургоны с едой уже стояли на месте. И хотя по небу сновали облачка, день обещал быть прекрасным. Несколько фермерш принесли огромные охапки цветов и поставили их в разноцветные консервные банки. Мамочки ребятишек из дошкольных и начальных классов позаботились о скатертях, бумажных тарелках и пластиковых ножах. Распродажа домашней выпечки, выручка от которой должна была пойти на содержание местной передвижной библиотеки, развернулась рядом с кухней. И желающих ее посмотреть за один доллар набралось больше, чем я ожидала.

Я переоделась к пикнику в легкое струящееся платье, всколыхнувшее в памяти воспоминания о моем знакомстве с графом Марсвиком на приеме в его саду. С того дня прошло немного времени, но граф запал мне в душу.

Приветствуя сельчан и других местных жителей, съехавшихся на пикник, я, наконец-то, почувствовала себя графиней. Подол платья слегка колыхался вокруг колен, а нежный ветерок играл волосами. На траве бегали, играли, валялись и кувыркались детишки, а мужчины, разбившись на группы с несколькими примкнувшими к ним женщинами, потягивали хороший бурый эль. И все это – под идеально подобранную музыку.

Наблюдая за гостями и всей сценой в целом, я испытала прилив гордости. «Ты ведь этого хотела, мамочка?» – мысленно спросила я.

Через пару минут ко мне подошел Питер, впервые одетый не в униформу! На нем были брюки цвета хаки и накрахмаленная и отутюженная полосатая рубашка, с закатанными по локоть рукавами. Рядом стояла симпатичная женщина неопределимого возраста.

– У вас все получилось, миледи! – вскричал он.

Волосы Питера, прежде всегда спрятанные под кепкой, оказались золотисто-каштановыми, с проседью. На их фоне глаза казались ярко-голубыми.

– Все для вас, мистер Дженкинс, – пожала я его руку. – Вы первый рассказали мне о пикниках.

– Познакомьтесь, – повернулся Питер к женщине: – Это моя жена Пэт. Патрисия. Она учительница, в третьем классе.

– Рада нашему знакомству, Патрисия! Вы, должно быть, очень отважная женщина, раз учите третьеклассников. Как раз тот возраст, когда дети вроде маленькие, да не совсем.

– Это так. Для меня честь познакомиться с вами. Мы видели вас в шоу Примадонны Реставрации. Так увлекательно!

– Джокаста обещала приехать сегодня.

– Да что вы? – просиял Питер. – Как вы думаете, мне можно будет ее сфотографировать?

– Конечно, да.

За спиной Питера я заметила мистера и миссис Малакаров; они шли по тропинке из деревни, а за ними вприпрыжку бежал Самир с довольным выражением на лице. На губах любимого играла легкая улыбка. А одет он был в черные джинсы и зеленую льняную рубашку, которая ему очень шла. На ногах – остроносые ботинки, невероятно модные в этом году.

Но самым лучшим стал миг, когда он меня увидел. В ожидании я крепко сжала руки, но сразу поняла, когда Самир отыскал меня взглядом – он весь словно просиял. Лицо засветилось, тело вытянулось, корпус развернулся ко мне. Сосредоточив на мне ясный, прямой взгляд, Самир улыбнулся.

И я, стоя в рассеянной тени каштана, заискрилась тем же ярким трепетным светом – светом окрыляющей любви. Приблизившись ко мне, Самир взял мою руку и подошел практически вплотную:

– Мне так хочется тебя поцеловать. Мне кажется, что с той минуты, как я тебя заметил, прошла целая вечность!

– И мне… – задыхаясь, проговорила я. – Как же я рада тебя видеть! И выглядишь ты сегодня потрясающе…

– Ты тоже, – выпустив мою руку, Самир провел по ней тыльной стороной кисти. – Я тебя ненадолго оставлю? Пойду, узнаю, не нужна ли помощь Пави. Сегодня ночью мы вместе?

– Да! Я познакомлю тебя со своим котом.

Самир счастливо засмеялся.

Подошли мистер и миссис Малакары. Харшад отвесил мне легкий поклон:

– Леди Шоу, вы – вылитая копия своей бабушки.

– Спасибо. Добро пожаловать, – я повернулась к матери Самира, благодаря прическе казавшейся выше мужа. На ней было простое, узорчатое хлопчатобумажное платье без рукавов; волосы эффектно блестели, а на запястье сверкал резной серебряный браслет. – Рада снова вас увидеть, миссис Малакар! Простите, я за ужином была слегка не в себе.

– Вам не за что извиняться. Я очень сожалею о вашей утрате.

– Пойду, выпью пивка, – сказал Харшад.

Миссис Малакар кивнула, но сама не отошла, а стала ждать, когда отойдет муж. По моей спине пробежала дрожь волнения.

Когда мы остались вдвоем под сенью высокого, изящного дерева, мать Самира посмотрела мне спокойно в глаза:

– Вы представляетесь мне очень хорошей женщиной, леди Шоу.

– Пожалуйста, – в который раз взмолилась я. – Зовите меня Оливией.

– Простите… но не могу. Хотите вы того или нет, но вы – леди Шоу, – миссис Малакар перевела взгляд на лужайку, пикник, сельчан и фургоны с угощением. И рукой – такой же длинной и изящной, как у сына – указала на поля и усадьбу: – Вы – наследница старинного рода, и даже при своей неподготовленности вы быстро учитесь тому, что должно делать для прославления своей фамилии. Это достойно восхищения. И я вас уважаю.

– Спасибо, – я расправила плечи. – Однако…?

– У Самира уже был один несчастливый брак с женщиной из высшего сословия. Мне не хотелось бы, чтобы сын снова пережил болезненный опыт.

– При всем уважении к вам, миссис Малакар, Самир – взрослый человек. Он в состоянии самостоятельно принимать решения.

В этот момент Самир появился у нас на виду; на его плечах сидели две маленькие девочки с разрисованными лицами и разноцветными ленточками в волосах.

– Однажды он станет хорошим отцом. Под стать своему отцу, – сказала миссис Малакар.

Одна из девочек погладила щеку Самира, и он засмеялся.

– Он очень добрый человек, – согласилась я.

Миссис Малакар скрестила на груди руки:

– Буду с вами откровенна. Вы слишком стары для него, леди Шоу. Даже если вы поженитесь немедля, у вас будет всего год или два, ну, может, лет пять, для того чтобы завести детей.

Ее слова больно ранили меня. К щекам прилила жаркая краска смущения.

– Нелепо даже думать о браке. Мы только встречаемся.

– Вы отлично знаете, что это не так. Пожалуйста, не будьте эгоисткой. Я прекрасно понимаю, почему вы его выбрали. Мой сын – достойный человек и не по годам мудрый. Но настоящая любовь бескорыстна.

Жар с моих щек перекинулся на уши, обжег горло, и из него вырвался слабый рык. Я еле сдерживалась, пока миссис Малакар не отошла. И не сводила глаз с Самира, игравшего с девчушками и небольшой группой мальчишек, присоединившихся к ним.

Любовь бескорыстна…

Но я не чувствовала себя бескорыстный. Меня снедали любовный голод и неуемная жажда близости. Мне хотелось обнимать Самира, слышать в ушах его голос, сплетаться с ним телами и делиться с ним самыми потаенными мыслями. А еще – гулять с ним утром по полям и слышать вечером, как его пальцы стучат по клавиатуре. Мне хотелось ощущать на себе его нежное дыхание… И да! Мне хотелось малыша с лицом Самира, таким скорым на лучистую улыбку.

Мне всего этого жутко хотелось! И я не чувствовала себя готовой к уступкам и жертвенности. Я ощущала себя амазонкой, наделенной всеми правами на любимого мужчину силой своих чувств.

«Не думай больше об этом!» – велела я себе и нырнула в суету пикника, стараясь поприветствовать и перекинуться словечком с каждым из гостей. Приезд Джокасты наделал шуму, но так много людей помнили ее девочкой, что все довольно быстро успокоились.

В какой-то момент ко мне подлетела Пави.

– Джокаста хочет в понедельник провести съемки в ресторане, как в части деревенского сегмента Розмера!

– Это же чудесно! Ты станешь известной.

– Я уже так волнуюсь и боюсь… Джокаста предупредила, чтобы я подготовилась. Мне столько надо успеть! Можно я уеду пораньше? Ты одна справишься?

– Ну, конечно. Делай так, как тебе нужно.

Пави сжала мои руки, восторженно пискнула и умчалась.

Внезапно надо мной нависла тень. Я вздрогнула.

– У вас все в порядке? – Это был Александр Барбер с каким-то высоким, стройным мужчиной в прекрасно скроенном и пошитом костюме.

– Да. Просто мысли витали в облаках, – привстав на мыски, я поцеловала его в щеку. – Как вы? Сомневалась, что увижу вас сегодня.

– Справляемся. Правда, Клавдия сильно переживает. Она просила извиниться перед вами, но сестренка просто разбита.

– Я навещу ее на следующей неделе, если вы не думаете, что это слишком рано.

– Нет, это было бы прекрасно, – повернувшись, Алекс указал на своего спутника: – Позвольте представить: мой друг, Джошуа Гейнс. Он – арт-дилер.

– Приятно с вами познакомиться, – сказал Джошуа. У него были большие, блеклые глаза и выцветшие волосы, но его взгляд был настолько ясным и прямым, что он мне сразу понравился.

– Моя мама была художницей.

– Знаю. Я видел несколько ее работ. Необычно, необыкновенно и с такой проработкой деталей. Большой труд!

Я кивнула:

– Пожалуйста, угощайтесь. Мы привлекли лучших кулинаров края, и все в восторге от их лакомств.

– Вы не уделите мне немного времени, Оливия? – спросил Алекс. – Может, прогуляемся?

– Конечно.

Алекс кивнул другу, и мы направились прочь от толпы.

– Я восстанавливаю не только усадьбу, но и сад, – сказала я. – Хотите взглянуть?

– С удовольствием.

Я повела гостя в сад.

– Какой сегодня прекрасный день. Мы всю неделю молились, чтобы не было дождя.

– Да, погода чудесная. Я никогда не был в Розмере. Очень живописное место.

– О чем вы хотели поговорить со мной, Алекс?

Барбер остановился и достал два конверта:

– Я тут поработал немножко ногами, и выяснилось, что на вашу землю здесь многие зарятся.

Я взяла конверты:

– Мне открыть их сейчас?

– Лучше подождать, – сцепил руки за спиною мой спутник. Солнце эффектно золотило его волосы, и я снова признала, что Александр Барбер был очень привлекательным мужчиной. Наверное, все дамы в графстве сокрушались о том, что у него не было ни малейшего намерения жениться. (По крайней мере, на одной из них,) – В одном конверте информация обо всех заинтересованных лицах. В другом – мое предложение насчет поместья.

Пораженная, я вскинула глаза:

– Предложение?

– Я знаю, вы приложили столько усилий для восстановления Розмера. И надо отметить, весьма в этом преуспели. Никто этого не ожидал. Но смею предположить, что содержание такого огромного поместья требует и средств, и навыков. Вы увязли по уши.

– Допустим. И вы хотите спасти меня от себя?

Наши взгляды встретились.

– Я вовсе не это имел в виду…

– Да, я – всего лишь женщина. Разе я способна понять, что вы имели в виду?

– Оливия!

– Я не планирую продавать Розмер. Ни вам, ни пассивным инвесторам, вышедшим ко мне с предложением через Хавера, ни любому другому толстосуму, кем бы он ни был, – помахала я конвертами. – Здесь никогда не вырастет еще один уродливый жилой микрорайон.

– Я даю вам честное слово, что не буду строить тут новый муравейник, – сказал Алекс. – Моя цель – сохранить и облагородить этот участок земли.

– Звучит красиво. Вы можете пообещать мне все, что угодно, даже поклясться. И думаете, я вам поверю? – Алекс хотел что-то сказать, но я подняла руку: – Нет, теперь ваш черед меня слушать, – Алекс поджал губы. – Я увязла с этим поместьем, не спорю. Я могу потерпеть неудачу. Но я не собираюсь отступаться и не позволю вам умыкнуть у меня наследство.

– Что ж, хорошо. Я восхищаюсь вашей целеустремленностью, мужеством и упорством, – кивнул Алекс. – Но предложение останется в силе. Передумаете – вы знаете, где меня найти.

– Знаю, – улыбнулась я.

Весело отсалютовав, Алекс направился к своему другу. А я, застыв на пригорке и глядя на скопление людей, праздновавших новую жизнь, почувствовала, как ветер заплясал в моих волосах. У меня появилась новая цель! Новый смысл жизни. Нет, я никому не продам Розмер!

К тому времени, как все продуктовые фургоны разъехались, а задержавшиеся гости разошлись, я была изнурена своими стараниями улыбаться всем гостям и попытками запомнить их имена. Пави уехала, а я осталась – проконтролировать уборку территории.

Единственным человеком, которого я не увидела на пикнике, хотя ждала, была Ребекка. Ни она, ни ее муж так и не приехали. Это показалось мне странным, ведь они так заботились поначалу обо мне. «Может, что-то случилось?» – обеспокоилась я.

Когда солнце затеяло игру в прятки с лавандовыми облаками, появился Самир. Он отвез родителей домой, и теперь вернулся с рюкзаком на плече.

– Я еще не успел тебе сказать: ты выглядишь сегодня потрясающе, – наклонился он, чтобы меня поцеловать.

Сцепив с его пальцами свои, я горячо ответила на его поцелуй:

– Ты тоже. Этот цвет тебе очень идет.

– Я готов носить эту рубашку каждый день, если ты хочешь, – прикоснулся кончиком носа к моему носу Самир. – Господи! Такое впечатление, как будто мы год уже вместе.

– Пойдем, я покажу тебе свою новую квартиру, – потянула я парня за руку.

– По-моему, все прошло отлично, – сказал он, пока мы, держась за руки, шли по тропинке к гостевому дому.

– Да, пикник удался, а блюда Пави привели Джокасту в восторг. Она решила посвятить ее ресторану отдельную программу. Думаю, твоей сестре это будет на пользу, – мою радость немного омрачали обидные слова миссис Малакар, но я старалась на них не зацикливаться. – Я прочитала твои книги.

– Что – сразу все?

– Да, проглотила.

– М-мм, – профиль Самира на фоне золотисто-лавандового неба остался неподвижным. – Тебе не нужно отчитываться передо мной. Люди почему-то считают своим долгом доказать, что читали мои книги, но мне это не нужно.

– Ты пишешь хорошо. Местами даже потешно… в хорошем смысле. И меня очень тронула та чуткость, с которой ты относишься к миру.

– Чуткость? Такого мне еще никто не говорил. Что ты имеешь в виду?

Я невольно улыбнулась. Ни один писатель не способен устоять перед соблазном узнать, как читатели воспринимают его сочинения. Я и сама бы не устояла.

– Ты действительно видишь вещи такими, какими они являются. И умеешь разглядеть в каждой ее красоту… или, точнее, характерные особенности. Мне по душе такое трепетное отношение к окружающему миру, – наклонила я голову, – Неравнодушие и умение ценить момент – в этом и зрелость, и мудрость.

– Трепетное отношение… – тихо повторил Самир, убирая волосы с моего лица. – Спасибо тебе.

– А я испытываю трепет от тебя, – сказала я. – Порой мне кажется, что я тебя придумала. Что ты не можешь быть таким хорошим, каким я тебя знаю.

– У меня полно недостатков, как у любого человека, – пожал плечами Самир.

– Знаю. Но я не вижу их в тебе.

Самир сглотнул:

– А я в тебе.

– А что ты видишь?

– Ум, любознательность, граничащую с пытливостью, открытость. Чувствительность, деликатность, некоторую надломленность.

– Мама…

Самир кивнул.

– А еще собака, авария, травма, проблемы на работе. Ты стала неприкаянной, как корабль, сорвавшийся с якоря.

– Да, все так.

– И испугалась. Испугалась, что не найдешь свое место в жизни, а если и найдешь, то оно окажется занятым.

Самир настолько верно подобрал слова, что я нахмурилась:

– Довольно, сэр.

Он ухмыльнулся, а потом его внимание привлекло что-то за моей спиной.

– Ого, взгляни!

Самир мягко развернул меня за плечи. Солнце позолотило окна Розмера и окрасило его камни в розовый цвет.

– Как же красиво! – накрыв своей ладонью руку Самира, воскликнула восторженно я. – Просто дух захватывает!

– Он стоял здесь шесть сотен лет, – тихо произнес Самир. – Эти окна смотрели на эти же самые поля. Подумать только – шесть столетий! Это трудно даже вообразить…

– Да… Все эти жизни, дни и ночи, праздники, приемы, беды и несчастья, Рождественские сочельники… Их было так много…

– И благодаря тебе будет еще больше, – Самир поцеловал меня в макушку, и я склонила голову ему на плечо.

– Спасибо тебе!

– За что?

– Просто за то… что ты есть.

– И тебе спасибо за то же, – приобнял меня за плечи Самир.

Позже, уже после нашего «воссоединения» после четырехдневного воздержания, мы прошли на кухню.

– У меня есть все для приготовления чая, – открыв буфет, похвасталась я. – Ты не заваришь? А я пока сделаю свои фирменные тосты с корицей.

– Договорились.

Зазвонил мой мобильник, и, взглянув на экран, я увидела, что это констебль.

– Гм-м, – озадачилась я. – Алло?

– Здравствуйте, леди Шоу. У меня появились новости. Вам удобно поговорить?

– Конечно, – многозначительно расширила я глаза на Самира, очищавшего банан. – Что случилось?

– Мы связались с полицейскими управлениями страны и гражданскими властями Турции и произвели несколько арестов, связанных с вашим делом.

– Моим делом?

– Да, о мошенничестве в особо крупном размере. С причастностью к нему Хавера и прочих лиц.

– О! – воскликнула я, сообразив, что мой адвокат уже привлек полицию к этому делу. – Очень хорошо. Кто арестован?

– Джонатана Хавера задержали в Риме, Ребекку Пул и Тони Уиллоу в Лондоне, а… – сделал паузу констебль, – Джудит и Рика Викеров, бывших смотрителей вашего поместья, на пути в Англию.

У меня буквально челюсть отвисла. Глаза расширились еще больше:

– Вот это да! Просто невероятно. От меня что-то требуется?

– Вас пригласят в участок для беседы, но не сейчас. Я просто хотел лично сообщить вам приятные новости.

– Спасибо. Я очень признательна.

– Всегда к вашим услугам, миледи. Спасибо вам за все, что вы для нас делаете.

Закончив разговор, я пересказала его Самиру.

– Вряд ли я верну деньги. Но, по крайней мере, им это с рук не сойдет.

– Отлично! – поднял вверх большой палец любимый.

– А как там чай?

Самир взял пакетики и баночки со специями:

– Как ты угадала, что нужно купить?

– Это же чай, – улыбнулась я ему через плечо.

– Но это мой рецепт. Он особый. Ты не могла его знать.

Взяв со стола альбом для эскизов, я показала Самиру рисунок его чая, сделанный акварелью и тушью.

– Вода, палочка корицы, бадьян и душистый перец горошком, что уже прекрасная идея. А еще обычный перец, гвоздика, стручки кардамона, кориандр, имбирь и черный чай.

Сами улыбнулся:

– Отлично сработано. А где у тебя кастрюли, сковороды и чайники?

– На нижней полке, в буфете.

Пока Самир отмерял специи, я наслаждалась чувством полного удовлетворения. Он был в спортивных штанах и свободной рубашке навыпуск. Ноги босые, волосы взлохмаченные. Наблюдая, как Самир отсчитывал зернышки перца и стручки кардамона, и решила подколоть его вопросом:

– Какая разница между черным и зеленым кардамоном?

– Один свежий, другой нет? – предположил Самир.

Я рассмеялась.

– Пожалуй, лучше спросить у Пави.

– Это точно. Или поискать в Гугле.

– Нет, намного веселее обсудить это с Пави. Твоя сестра столько всего знает о разных ингредиентах. И так интересно рассказывает! Я не говорила тебе, что она пишет статью для «Яйца и курицы»?

– Нет! Фантастика! Пави, должно быть, вне себя от счастья.

– Я поняла, что из нее получится отличный автор, как только прочитала меню. А теперь я знаю, что и ее брат умеет обращаться со словами. От кого из родителей вы унаследовали этот дар?

– От обоих. Хотя мама – поэтесса.

У меня не получилось скрыть удивления.

– Она издается?

– Да, в Индии. Мама пишет на маратхи.

– Гм-м. А о чем она пишет?

– О природе, дожде, небесах и коровах.

– Коровах?

Самир наклонил голову:

– Ей нравятся эти животные.

Когда специи закипели, он потянулся за альбомом:

– Это твои рисунки?

– Ничего особенного, – предупредила я. – Мама была настоящей художницей. А я так – рисую по настроению.

– Можно взглянуть?

Моя рука на мгновение накрыла альбом. «Вдруг Самир сочтет мои рисунки примитивными?» – испугалась я. Но все же отняла руку:

– Только не смейся!

– Я никогда не буду смеяться над тобой. С тобой – да, но над тобой – никогда, – Самир открыл альбом. – Еда! Ну, конечно! – медленно пролистав страницы, он выдал. – Да, ты – не то, что твоя мать.

– Нет, – рассмеялась я и встала, чтобы приготовить тосты. В булочной Элен я купила чудесный нарезной батон с нежной мелкопористой структурой, а в фермерской лавке – свежее масло. Нарезав хлеб, я выложила ломтики на противень.

– И все же с матерью тебя объединяет тяга к фантазийному творчеству, – заметил Самир, перевернув страницу и показав мне рисунок, на котором я изобразила пирожные и куски пирогов в витрине, с призрачным отражением своего лица в стекле – с глазами большими и жадными. – Мне это нравится.

– Спасибо! – смазывая маслом ломтики хлеба, я поинтересовалась: – Значит, мамины работы видятся тебе фантазийными?

– Да. А ты так не считаешь?

– Всякий раз, когда я смотрю на них, я вижу нечто пугающее. Какую-то темную опасность… Или предупреждение о ней.

Не закрывая альбома, Самир сказал:

– Я думаю, это из-за ее брата.

– Но что же он такого сделал, хотела бы я знать?

– Вряд ли мы когда-нибудь об этом узнаем. Но, может, это даже к лучшему.

– Ой ли? Тайны мучают, изводят, – открыв маленькую баночку с коричневым сахаром, я посыпала им масло. – Вот увидишь: ты почувствуешь облегчение, раскрыв однажды секрет Виолетты и Нандини.

Потупив глаза, Самир сделал вид, будто продолжил листать альбом:

– Возможно…

– Неужели тебя эта тайна не тяготит?

Глаза Самира, широко распахнувшись, встретились с моими:

– Нет! Нисколько! Меня больше волнует, как на это папа отреагирует. Ему уже шестьдесят пять, и такая новость может его сразить.

– Как знать? Может, он тебя удивит, – присыпав ломтики хлеба молотой корицей, я открыла духовку и поставила в нее противень. – Мне пришлось искать в Гугле, как готовить на этой плите тосты.

– Хорошая плита, да?

– Отличная. Мечта хозяйки! Надо будет расширить круг друзей, чтобы я смогла устраивать вечеринки.

Самир помешал специи и, наклонившись, понюхал свое варево.

– Готово, – объявил он и, сняв чайник с конфорки, всыпал в него чай и оставил настаиваться. – У меня есть друзья. Я готов поделиться ими с тобой.

Опершись о стол, я прищурилась:

– Правда? Что-то я не замечала.

– Это потому, – сказал Самир тихим голосом с пленяющей хрипотцой, – Что я больше не желаю их видеть, – он обнял меня и притянул к себе вплотную. – Я жажду одного: моря поцелуев! – Самир осыпал ими мой лоб, нос, щеки, губы. – Я хочу тебя!

Обхватив лицо любимого руками, я прошептала:

– Я тоже. Хочу тебя!

– Все время, пока мы были в Девоне, я мечтал сюда вернуться. И раз сто порывался все бросить и уехать.

– Правда?

Самир кивнул; его пальцы заскользили по моим волосам, залезли под нависшие над лицом пряди, откинули их назад.

– Мне больше ничего не нужно. Лишь бы быть с тобою рядом, здесь!

– Мы здесь, вместе. Значит, мы счастливые? – Самир расстегнул верхнюю пуговицу на моей рубашке, потом следующую. И я, не отнимая рук от его лица, не противилась.

– Тосты сгорят, а чай остынет…

– Это важно? – Самир уже раздвинул в стороны полочки моей рубашки, начал гладить мне плечи, грудь, живот. Наклонился и поцеловал меня в шею.

– Но мы же не хотим, чтобы они сгорели?

– Нет, – скинул с моих плеч рубашку Самир. – Мы можем съесть их голыми.

– Я не против, а вот ты не готов.

Самир стянул рубашку, вылез из спортивных штанов, выпрямился и развел руки в стороны:

– Уже готов.

Я сглотнула:

– У тебя потрясающее тело.

– А ты еще не раздета.

Я сняла трико для йоги:

– Так лучше?

– Ты аппетитнее любого тоста.

Я бросила на него многозначительный взгляд.

– Осторожнее, – ухмыльнулся Самир.

И больше мы не сказали ни слова. Они исчезли. Остались лишь наше желание, наша ненасытность, руки, ноги, сплетенные тела… Когда мы откинулись на спины, Самир тихо молвил:

– Я люблю тебя, Оливия Шоу. И думаю, ты это понимаешь.

Я повернулась в его руках, поцеловала его красивый рот и заглянула прямо в темные, бездонные глаза:

– Твоя мать попросила тебя отпустить, потому что любовь бескорыстна, а тебе еще детей заводить.

– Он так сказала?

Ощутив снова тот жар негодования и неприятия, что опалил меня в тот момент, я опустила глаза:

– Да.

– И что ты думаешь?

– В некотором смысле твоя мать права, – провела я пальцем по его бородке ко рту. – Если ты хочешь детей, я для этого слишком стара.

Самир не отреагировал. Он ждал, что я скажу дальше.

– Но я тоже люблю тебя, Самир Малакар!

– Вот это правильный ответ, – пробормотал он и, повалив на спину, впился губами в мой рот. – Об остальном подумаем в свое время.

Я вдохнула аромат его кожи и… почувствовала запах дыма.

– Ты снял чайник с конфорки?

Нахмурившись, Самир приподнял голову:

– Да. Но пахнет явно дымом.

Вскочив на ноги, мы торопливо натянули одежду. Я бросилась на кухню, но там все было спокойно. Запах дыма усилился. Заметив на полу странный блик розоватого света, я подбежала к окну:

– О, Господи! Усадьба…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

К тому времени, как мы добежали до дома, огонь уже разгорелся так сильно, что начал издавать гул и уничтожил всю заднюю часть кухни, так восхищавшую меня при взгляде в большое окно. Вдали послышался рев сирены, но времени ждать не было. Сбежав по склону холма, я принялась колотить в двери фермеров, призывая на помощь.

В поисках воды, которой могли пользоваться строители, Самир обежал дом, нашел скрученный шланг и растянул его во всю длину. К этому моменту уже начали стекаться фермеры, бежавшие с ведрами вверх по холму. Через несколько минут люди уже выстроились в цепочку. Встав между двумя незнакомыми мне фермерами, я старалась как можно быстрее передавать ведра с водой к тем, кто стоял возле дома, и пустые ведра обратно. Крики на миг заглушила сирена. Прибывшие пожарные подсоединили брандспойты к источнику воды рядом с коттеджами фермеров.

Огонь бушевал, отбрасывая дьявольский свет на потные лица. На мгновение мне показалось, что силы неравные, нам не удастся его потушить. И я в отчаянии замерла, наблюдая за тем, как языки пламени похотливо облизывали ту часть дома, что сохранилась хуже всего, кухню и комнаты над нею. Включая мамину комнату! «Нет, огонь! Я тебе ее не отдам!» Я снова схватила ведро.

В шумном хаосе разряд молнии остался незамеченным, но не заметить дождь, обрушившийся следом за ним с неба, было невозможно. Ливень пошел такой сильный и холодный, что мы вмиг промокли и продрогли. Но борьбу с пожаром не прекратили. Ведра буквально летали в обоих направлениях, пока мои руки не заболели так, что я едва могла их поднять.

В конечном итоге дождь сделал свое дело, загасив алчные рыжие языки. Перед самым рассветом пожар был потушен, и мы – потные, с запачканными копотью лицами – принялись поздравлять друг друга, подкрепляясь чаем в бумажных стаканчиках и выпечкой, что привезла нам Элен. На всех лицах читалось потрясение – не меньшее, чем ощущала я. Но, наверное, ни один человек не испытывал такого отчаяния, как я. И от которого мне хотелось провалиться сквозь землю.

Вне раскидистых крон деревьев дождик продолжал моросить, превращая землю в топь. Сбившись во дворе в кучку, пожарные о чем-то совещались. А ко мне один за другим стали подходить. Каждый посчитал долгом выразить мне соболезнование, дотронуться до моей руки, поддержать добрым словом и… отправиться домой.

– Спасибо, – говорила я всем. – Спасибо вам!

Самир принес мне из квартиры свитер и чашку свежезаваренного чая.

– Тебе надо поесть, – сказал он.

Я потрясла головой.

– Я хочу знать, что они выяснили, – кивнула я на пожарных.

– Сегодня они вряд ли смогут ответить.

– Насколько все плохо? Как думаешь?

– Не знаю, – глухо выдавил Самир, вперив взгляд вверх. Увы, еще не рассеявшаяся темнота скрывала истинный масштаб моей очередной катастрофы. – Плохо…

Моя мечта о кухне с большим деревянным столом, семейных ужинах и застольях с друзьями, развеялась с порывами налетевшего ветра. Ее утрата стала для меня сильным ударом.

– Ну почему? Почему все произошло именно так, а не иначе? – в сердцах воскликнула я.

Самир покачал головой:

– Воля случая. Или… судьба.

– Ты в это веришь?

– Во что? В случайность? Или в судьбу? Не знаю… Я не знаю, Оливия, почему случаются те, а не иные вещи. Но я знаю другое: только от нас зависит, как мы их объясним. Только, – провел рукой по моему плечу Самир, – не пытайся ничего осмысливать сегодня ночью. Давай вернемся в твою квартиру и немного отдохнем. Утро вечера мудренее.

– Но тогда все узнают про нас, – пробормотала я.

– Да.

– Ты теперь уже не против?

– Оливия, – твердо произнес Самир, – Ты пережила сегодня сильный стресс, и ты изнурена. Я не хочу с тобой спорить. Давай вернемся и отдохнем.

Как ни глупо, но его спокойствие только обострило во мне желание перечить. Только вот сил на это не осталось. Еще одна потеря… Еще один удар…

– Ладно, – чуть ли не враждебно процедила я, но позволила Самиру увести себя в гостевой дом.

Мой сон прервал стук. Я не имела понятия, ни который час, ни сколько я проспала. Но комнату заволакивал приглушенный свет – возможно, по прошествии послеобеденного дождя. До меня донеслись два мужских голоса. Самир разговаривал с каким-то мужчиной. Но уже через миг он появился на пороге:

– Оливия, ты захочешь это услышать.

Откинув одеяло, я убедилась, что выгляжу сносно, прошлась расческой по волосам, оделась и вышла в другую комнату. Там стоял человек в полицейской униформе. И когда он обернулся, я узнала инспектора Грега, присутствовавшего при раскопках.

– Инспектор? – нахмурилась я в замешательстве. – Вы уже усмотрели в пожаре преступное намерение?

– Боюсь, мое дело никак не связано с пожаром, леди Шоу. Сегодня утром в розарии побывали члены клуба садоводов. Часть сада вымыл вышедший из берегов ручей, и в результате обнажились кости.

– Простите. Я не понимаю. Кости?

– Останки, – уточнил Грег. – И на этот раз, мы практически уверены, что это останки пропавшей девушки.

– Санви?

Инспектор заглянул в блокнот:

– Да, Санви Малакар.

– Моей тети, – добавил Самир.

– Мы обнаружили еще личные вещи, – продолжил инспектор. – Думаю, с вашим отцом уже связались на предмет опознания.

Самир кивнул:

– А другое тело?

– С ним пока еще не все ясно, но пошли слухи, что это может быть граф Розмерский, Роджер Шоу. Ваш дядя, – перевел взгляд на меня Грег.

Я в растерянности опустилась на стул.

– Они были похоронены вместе?

– Возможно.

– А какие-нибудь следы или улики, позволяющие установить причину смерти, имеются? – спросила я.

– Судя по всему, оба тела пострадали в пожаре. Это все, что нам известно на данный момент, – ответил Грег.

– В пожаре? – повторила я и посмотрела на Самира. Ему явно пришла в голову та же мысль, что и мне. Спальня в доме была сильно повреждена. И тоже при пожаре… Но кто был причастен к нему? В груди похолодело. Мама?

– Что требуется от меня? – поинтересовалась я у детектива.

– Пока ничего.

– А где нашли тела? Вы знаете? В какой именно части сада?

– Мне известно только то, что они были закопаны недалеко от стены и ручья. Оползень обрушил стену.

Я кивнула. Я сразу поняла, о каком месте речь. О пригорке, на котором рос розовый куст с огромными оранжевыми цветками. Та самая роза, которую постоянно, на протяжении нескольких десятков лет, рисовала мама.

После ухода детектива, Самир спросил:

– Я могу тебя оставить одну? Мне надо ненадолго отлучиться – проведать отца.

– Конечно, поезжай. Я в порядке.

Самир приподнял густую бровь. И я замотала головой:

– Не в том смысле, что отлично себя чувствую. А в том, что ты можешь за меня не волноваться. Мне есть, чем заняться. И о чем подумать.

– Подумать о чем?

– Обо всем. О том, что я здесь делаю. И нужно ли мне это.

– Ты просто устала. Не сдавайся!

– Похоже, моя мама действительно причастна к исчезновению Санви, – с трудом выдавила я. – Твоя мать так сказала. Я глубоко оскорбилась. Но она была права.

– Не спеши с выводами, Оливия, – сказал Самир, ласково погладив меня по плечу. – Ты ошеломлена. Столько всего навалилось – смерть графа, пожар, теперь вот это… В таком состоянии не следует принимать решений.

– Именно в таком состоянии я приняла решение приехать сюда.

– И?

– Наверное, я принимала одно ужасное решение за другим. И продолжаю это делать. Александр сказал вчера, что я увязла по уши. И он совершенно прав. Он предложил мне за поместье огромную сумму. Возможно, мне следует принять его предложение, – подняла я глаза на Самира.

– Неужели ты всерьез задумалась о продаже? Барбер никогда не сделает усадьбу такой, какой хотела сделать ее ты.

– Усадьбу не спасти! – взорвалась я. – Ни сейчас, ни потом. Только мы добились хоть какого-то прогресса и бац… – щелкнула я пальцами. – Все труды прахом! – взглянула я на Самира с отчаянием. – Как ты не понимаешь? Ее невозможно спасти.

Самир сжал мое запястье:

– Ты же сильная женщина, Оливия! Ты не привыкла пасовать перед трудностями. И ты не можешь вот так легко сдаться! Ты видела вчера всех этих людей? Каким счастливыми они были? Розмер – символ для нашей деревни, часть ее истории. А какой интерес к нему поднялся после телешоу? Нет, Оливия, ты не должна сдаваться.

– Алекс обещал, что не отдаст эту землю под массовую застройку.

– Ты серьезно? – нахмурившись, выпрямился Самир. – Ты на самом деле думаешь продать Розмер?

Я набрала воздух в легкие:

– Я не знаю, что еще сделать. У меня нет денег на его восстановление.

– Это значит только то, что оно затянется. Но ты можешь жить здесь и действовать поэтапно, шаг за шагом.

Я пожала плечами.

– Поезжай к отцу. Со мной все будет в порядке.

Самир вперил в меня пристальный, оценивающий взгляд.

– Ну, правда! – вскричала я. – Что ужасного в том, что я откажусь от поместья? Зато у меня будут деньги. И жизнь станет намного легче.

– А ты действительно этого хочешь? Легкой жизни? Среди сливок общества.

– А разве это так плохо? Мы сможем делать все, что захотим, путешествовать куда угодно, – грудь заполнило ощущение легкости. – Развлекались бы на полную катушку.

– Ты не создана для такой жизни. Ты другая. Тебе сейчас страшно. Но невозможно построить достойную жизнь, принимая решения из страха.

– А ты когда-нибудь боялся, Самир?

– Конечно! Сколько раз я садился в лужу. Сколько раз на меня смотрели, как на дурака. И мне казалось, будто весь мир ждет, что я оступлюсь, сорвусь, опущу руки, сдамся. И что? – патетически развел руками Самир: – Да ничего. Ничего не случилось! Все прошло и забылось.

– Но ты же боялся, что люди узнают о нас.

– Да, только не потому, что не хотел, чтобы они узнали, – воскликнул парень. – А потому, что не хотел, чтобы кто-то встрял в наши отношения прежде, чем мы бы сумели понять, что мы друг для друга значим и куда идем, – сглотнув, Самир приложил к груди руку. – То чувство, что зародилось между нами, было для меня так важно, что мне не хотелось, чтобы кто-то вмешивался, пока оно не окрепло.

Услышав эти слова, я прильнула к Самиру, позволила себя крепче обнять и прижалась щекой к его сердцу. Его пальцы зарылись в мои волосы.

– И это меня тоже пугает, – прошептала я. – Я боюсь, что наше счастье кто-то или что-то разобьет.

– А если оно, наоборот, нас окрылит? Что, если таким образом боги исправляют какую-то ужасную ошибку? – удерживая руками мое лицо, Самир слегка отстранился. – Что, если мы своей любовью восполним то, чего лишены были наши ушедшие предки? Наши бабушки? Что, если… – Самир еще крепче сжал мою голову, – Это проверка, экзамен для нас?

Мне очень хотелось разделять его видение мира, его надежду. Но какое-то странное внутреннее сопротивление мешало мне полностью отрешиться от тягостных сомнений. Я смотрела в прекрасные глаза любимого, видела в них мир, небо, веру, любовь, и не могла подобрать слов, чтобы хоть что-нибудь сказать в ответ. Я думала о маме. О том, что она сделала.

Но что она сделала?

Самир закрыл глаза. Поцеловал меня в лоб:

– Отдыхай. А я съезжу к отцу. Я позвоню тебе потом.

Когда он уехал, я надела теплый свитер, джинсы и зеленые резиновые сапоги, стянула волосы в хвост и направилась в розарий. Место страшной находки было огорожено полицейской лентой. Но я сразу поняла: моя догадка была верной. Из всех роз, не считая дамасских, от оползня пострадал лишь оранжевый куст. Рядом стоял молодой человек, стоически терпевший непрерывно моросивший дождь.

– Добрый вечер, – поздоровалась я. – Я – леди Шоу.

Полицейский взял под козырек.

– Здесь нашли тела? – спросила его я.

– Так точно! Их уже увезли к коронеру.

Вырванный с корнями розовый куст лежал на боку.

– Мы можем его как-нибудь приподнять? Мне не хотелось бы, чтобы роза погибла. Она многое значила для моей мамы.

– Не могу знать. Вам лучше спросить у инспектора. Хотя я сомневаюсь, что он разрешит вам к ней прикасаться.

– Гм-м, – я все же наклонилась и присыпала корни землей, – так она хотя бы не сразу засохнет. А когда будет опознание? – поинтересовалась я, ударив рукой об руку, чтобы стряхнуть грязь.

– Насколько мне известно, родственники опознали личные вещи девушки. А на установление личности по слепку зубов требуется время.

– Понятно, – мои руки стали мокрыми и холодными от дождя, и я поспешила стряхнуть с них воду. – Продолжайте дежурство.

По дороге назад я все время думала о розах с маминых картин и рисунков. И злобных глазах, выглядывавших из ее альбомов. А еще на всех картинах мамы были маленькие животные. Почему?

Вернувшись в квартиру, я бросилась к ноутбуку, открыла его и высветила цифровые копии маминых работ, которые прислала мне Мадлен. А потом рассмотрела каждый по отдельности, в хронологическом порядке.

Получилась целая история в картинках. Невинные создания в опасном, недоброжелательном лесу. Волк с длинными клыками, подкарауливающий в темном уголке свою жертву. Повсюду растущие розы. И одна – гигантская кремово-оранжевая красавица, сверкающая в отдалении.

И все же я что-то упускала. История была простой, но без концовки. «Надо изучить ту детскую книжку, что я подарила Элен», – подумалось мне.

Дождь опять перестал, оставив по себе тяжелые облака. И я пошла по лесу в деревню. Открыв мне дверь, Элен всплеснула руками:

– Оливия! Я видела пожар. Вы не пострадали? А что с домом? Вы…

– Там сейчас хаос. Понять ничего невозможно. Так что пока ничего вам сказать не могу, – скрестила я руки на груди. – Элен, мне хотелось бы посмотреть ту книгу, что иллюстрировала мама. Вы не возражаете?

– Ну, что вы! Заходите. Чай будете?

– Да, пожалуйста. И еще… у вас случайно нет печенья или булочек? Я только сейчас осознала, что ничего не ела со вчерашнего дня.

– Ах, моя дорогая! – обняла меня Элен. А потом завела в комнату, украшенную домашними цветами и картинами, и усадила за стол. Через пару секунд передо мной уже стояла тарелка с ореховыми хлебцами и лепешками и масленка со сливочным маслом.

Намазав масло на хлебец, я так быстро его заглотнула, что начала икать. Невольно рассмеявшись, я отвернулась к стене и сделала медленный, глубокий, продолжительный вдох. На телефон пришло сообщение от Самира: «Отец хочет поговорить с тобой как можно быстрее».

«Я у Элен. Скоро буду», – ответила я.

Элен вернулась с подносом и книгой под мышкой.

– Я налью чай. А вы пока посмотрите.

Я открыла книгу и медленно пролистала ее, вглядываясь в каждую картинку и в каждую деталь. «Что же я упускаю?» В иллюстрациях мама рассказала еще одну историю (то, что она мастерски умела делать!). И я попыталась ее «прочитать». Кролик в лесу, жмется в норке под крошечным клетчатым одеяльцем. По земле мимо его норки тяжело ступает ревущее чудище, а за деревом прячется девочка. Опять та же тема: опасность, преследование, страх. Но на последней картинке монстр лежит мертвым у пруда, стоящая рядом девочка держит в руке топор, а возле ее ног дрожит кролик…

Элен поставила передо мной чашку с чаем.

– Это правда, что нашли тело девушки?

Я кивнула, прикрыв рукой девочку с топором.

– И, похоже, моего дядю тоже.

– Ох, дорогая, простите. Этого я не слышала.

– Для чего мама сюда приезжала? Что она хотела, чтобы я поняла? Почему она просто не поговорила об этом со мной?

– Я не могу ответить на ваши вопросы. Вы сами все должны понять, – погладила мою руку Элен. – Попейте чай, съешьте лепешку. Подкрепитесь, и вы сразу же почувствуете прилив сил.

Невзирая на разочарование, я опять рассмеялась.

– Если я не уеду из Англии, то стану толстой, как слониха.

– Вы серьезно? А мне показалось, что вы похорошели.

Приподняв брови, я вонзила зубы в идеально пропеченную и промасленную лепешку:

– Это ненадолго.

Оставив книгу Элен (я ведь могла при необходимость купить другую), я отправилась в квартиру Малакаров над «Кориандром». Небо прояснело, и я оглянулась – мне стало интересно, сверкает ли все так же Розмер, смогу ли я рассмотреть ущерб от пожара с такого расстояния. Но угол обзора оказался неудачным.

На кухне ресторана было тихо. И я постучала у основания лестницы.

– Здравствуйте?

Передо мной тут же вырос Самир:

– Поднимайся. Отцу не терпится с тобой поговорить.

– Как он? Нормально?

– Не могу понять, – Самир присмотрелся ко мне: – А ты как?

Я пожала плечами:

– Без понятия…

Помолчав, я добавила:

– Я почти уверена, что мама убила своего брата.

Лицо Самира не изменилось. Он лишь кивнул и слегка подтолкнул меня вперед, когда я переступила порог квартиры.

Мистер Малакар сидел за столом возле кухни. Перед ним стояла чашка чая. Окно было приоткрыто, и ветерок теребил легкую занавеску. В воздухе пахло имбирем.

– Оливия! – произнес при виде меня Харшад. Печаль, жившая на его лбу, растеклась в круги под глазами и опустила вниз уголки губ. Он как будто постарел на десять лет. – Рад, что вы пришли. Садитесь, пожалуйста. Хотите чаю? Моя жена заваривает замечательный чай.

– Не откажусь, – сказала я и покосилась на кухню: Здравствуйте, миссис Малакар!

– Здравствуйте, – она опять на меня не взглянула, притворно завозившись с чайником.

– Как вы, мистер Малакар?

– Для нас это не стало неожиданностью, – вздохнул Харшад. – Мы знали, что Санви мертва.

– Знать и получить реальные подтверждения – разные вещи.

– Да, – едва кивнул Харшад.

Миссис Малакар принесла мне чашку чая с молоком; я отпила глоток. Сладкий, перченый, с привкусом имбиря. Совсем не такой, как заваривал Самир. Я метнула на него взгляд:

– Бодрящий напиток!

Самир подмигнул.

– Оливия, – заговорил Харшад, стиснув мое запястье – как делали его дети в критические моменты. – Ваша мать не навещала меня во время своего приезда сюда прошлым летом. Хотя я о нем знал.

Мое тело подалось вперед.

– Она приходила ко мне до отъезда из Англии, когда была еще молодой. Когда мы оба были молодыми, – руки Харшада бессильно рухнули на колени; согбенные плечи больше не выдерживали тяжкий груз.

– Вы ничего мне не должны рассказывать, если не хотите, – тихо сказала я.

– Должен, – Харшад потупил взгляд на руки, потер ладонью о ладонь. – Мы догадывались, что с Роджером что-то не так. Он совершал ужасные вещи безо всякой на то причины. Например, мог поймать птицу и, заперев ее в сарае, не кормить, чтобы она умерла.

Меня передернуло.

– Да-да, – на лице Харшада отразилась боль.

– Дядя жестоко обращался с мамой?

– Он издевался над ней по-всякому. А вот насчет… не знаю… Надеюсь, что до этого не дошло. Каролина и так была несчастна.

– Мама очень его боялась. Этот страх нашел отражение во всех ее картинах.

– Раз Роджер ее обижал, тогда понятно, – встряла миссис Малакар, присев рядом с мужем.

Мое сердце сжалось. Мне пришлось отвернуться, чтобы остановить поток неприятных видений – воображаемых сцен насилия дяди над моею утонченной, эксцентричной, доброй мамой. Сглотнув, я посмотрела в глаза Харшада и подсказала:

– После того, что мама сделала, она пришла к вам?

Харшад вдохнул и покосился на жену. Та ответила легким кивком. И мистер Малакар кивнул мне:

– Каролина застала Роджера за попыткой сжечь тело уже мертвой Санви. И она убила его. Заколола садовыми ножницами, – глаза старика наполнились слезами. – Нанесла ему множество ударов… – прокашлявшись, Харшад продолжил: – А потом пришла ко мне за помощью. Ей больше не к кому было обратиться.

Застрявший в горле комок не дал мне вымолвить ни слова. Зато воображение нарисовало страшную картину: огонь, мужчина, перешедший грань и вырвавшаяся наружу ярость моей настрадавшейся матери… В ужасе, я прикрыла рукой рот.

– Ты все это время знал, что Санви умерла? – спросил Самир голосом, скованным шоком.

– Решение молчать далось мне нелегко, – плечи Харшада еще сильнее придавила скорбь по давно утраченной сестре. – Я любил Санви… И жалел лишь об одном… Что не сам убил Роджера… – он снова потер руки. – Увы, Каролина раньше меня отомстила и за это преступление, и за все свои страдания. Если бы я сказал полицейским, где зарыта Санви, они нашли бы и ее убийцу, а Каролина села бы в тюрьму. Мне это показалось неправильным, несправедливым.

Внезапно меня осенила новая догадка. И, как не претил мне этот вопрос, я его задала:

– Каролина была беременна? Мной?

– Да.

Стоявший за моей спиной Самир шагнул ближе и положил руки мне на плечи.

– Моим отцом был Роджер?

– Нет. Но кто – я не знаю. Каролина так и не раскрыла мне эту тайну.

На короткий миг я прикрыла глаза; к облегчению примешалась усталость. «Если не Роджер, то кто же был моим отцом? И могла ли я его разыскать?»

Но вместе с тем, я осознала: раз мама была беременна мной до отъезда из Англии, значит, я была старше, чем считала. На год, если не больше! «Мне уже сорок…»

Чего мне стоило не покоситься на миссис Малакар!

Самир тихо призвал отца:

– Расскажи историю до конца. Она должна услышать всё.

– Мы закопали тела в саду, а чтобы скрыть место захоронения, пересадили туда розы. Вернувшись домой, я рассказал все своей матери. И она согласилась со мной: Каролина должна была избежать наказания. Мы ничего не сказали моему отцу. Его бы ничего не остановило. Он захотел бы, чтобы наказание понесли все причастные к смерти Санви. Он не знал о них…

– О ком? – спросила я, но этот короткий вопрос мне дался с трудом.

– О моей матери и вашей бабушке. Об их любовной связи.

Я посмотрела на Самира.

– Ты знал об этом? Все это время? Мы с Оливией нашли фотографии… весьма недвусмысленные…

– Еще ребенком я застал их целующимися. Мне было всего шесть или семь лет. Но я уже понимал, что женщины-подруги так не целуются, – Харшад покачал головой. – Они скрывали свои отношения всю жизнь… – словно вынырнув из глубокого прошлого, он вдруг вскинул голову: – Но Роджер обо всем узнал и всех обрек на страдания… Он шантажом принудил Виолетту сочетаться браком с мужчиной. Моя мать пришла в бешенство. И тоже вышла замуж. Потом на свет появились два маленьких человечка: ваша мама, да я. Но наши мамы… – развел руками мистер Малакар. – Они были такими одинокими… друг без друга.

Мне казалось, что за прошедшие месяцы я выплакала все слезы. Но эта история подняла во мне целую бурю эмоций. Лишила дара речи, но не слез. Они ручьями заструились по лицу. И мистер Малакар, кивнув, протянул мне пачку бумажных носовых платков.

– Я понимаю вас, – пробормотал он.

– А я-то беспокоился, как ты это воспримешь, отец, – сказал Самир.

– Не ваше поколение изобрело мир, сынок.

Эмоции продолжали изливаться из моих глаз слезами, и я, как можно ниже, склонила голову:

– Дайте мне минуточку. Я сейчас успокоюсь…

Бедная моя мамочка! Сколько же ей пришлось пережить! Ради меня она даже от своего любимого отказалась!

– Мама… – всхлипнула я и не договорила.

– Оставьте нас одних, – велела мужу и сыну миссис Малакар.

Я поняла, что они вышли, но поднять головы не смогла. И перестать плакать тоже. Я оплакивала мамино несчастье и свое – наверное, несостоявшееся – счастье. С губ слетел горестный вопль.

Рука миссис Малакар опустилась мне на спину.

– Мне так ее не достает…

– Она всегда с вами. Мать никогда не оставляет свое дитя.

Не в силах подавить внезапную икоту, я еще ниже опустила голову.

– Простите меня, – пробормотала я. – Я не знаю… почему… я просто не могу… остановиться.

– Время смеяться и время плакать… – невозмутимо заметила миссис Малакар. А ее рука медленно закружила между моими лопатками.

Да, пришло время плакать. И я плакала по бабушке и Нандини; по Санви, погибшей и пропавшей такой молодой; и по маме, которая всю жизнь несла такое тяжелое бремя, но ни словом не обмолвилась о нем.

Наконец, я подняла голову:

– Она уехала в Америку и была там счастлива. Она оставила все это позади и стала другой…

Миссис Малакар подала мне тканевую салфетку, и я вытерла лицо.

– Это было смело. Я не знала эту историю. Только чувствовала, что между мужем и вашей матерью что-то было. Я думала, они были любовниками, – покачав головой, миссис Малакар убрала с моего лица волосы. – За преступления мужчин всегда расплачиваются женщины.

– Я даже старше, чем полагала, – кисло усмехнулась я.

Миссис Малакар сцепила руки на коленях. И кивнула:

– Вам следует сказать это Самиру. Но я не думаю, что для него это имеет значение. Он самонадеян и своенравен как лорд, – мать Самира прикоснулась к браслету на моем запястье, браслету Нандини: – И, пожалуй, в свете всех этих событий, это не так уж и важно.

Я кивнула.

– Спасибо вам за все, – сказала я и, сделав глубокий вдох, добавила: – Мне нужно кое-что сделать.

Самир с Харшадом ждали внизу, в уже закрытом ресторане.

– Мне жаль, что все так вышло с вашей матерью и сестрой, – сказала я.

– Спасибо вам. Мне тоже очень жаль вашу мать.

Я кивнула и вдруг осознала, что на кухне царила полнейшая тишина.

– А где Пави?

– Она закрыла ресторан. А куда ушла, я не знаю.

– Вы не попросите ее позвонить мне, когда она вернется? – Когда мистер Малакар кивнул, я повернулась к его сыну: – Самир, ты отвезешь меня домой? Мне нужно кое-что сделать.

Лицо Самира озарилось нежностью, и все пространство между нами заполнили слова, сказанные нами друг другу утром.

– Отвезу.

В машине Самир сказал:

– Тебе все же следует освоить левостороннее вождение. Если ты решишь остаться, конечно…

Я была настолько истощена усталостью и эмоциями, что смогла лишь кивнуть и откинуть голову на подголовник:

– Мне нужен перерыв в делах, на пару дней. Я так устала…

– Если ты устала, – резонно рассудил Самир, – Тебе надо выспаться.

– М-мм, – я погрузилась в полудрему еще до того, как мы выехали с парковки.

По прибытии на место Самир проводил меня до двери:

– Ничего не делай. Ложись сразу спать!

Я кивнула и, пошатываясь, направилась в свою новую спальню.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Было утро, когда я проснулась – с пересохшим ртом и легким головокружением от того, что накануне толком не поела. Но, поспешив в ванную, я осознала, что в голове у меня прояснилось: туман рассеялся. Приняв душ и вымыв волосы, я приготовила себе на завтрак яичницу с беконом и тостами, а в новеньком френч-прессе заварила кофе, добавив в него настоящий сахар и сливки. Так, как я любила!

При всем своем праведном негодовании, я не удержалась и заглянула в конверт Алекса. Его предложение, действительно, было солидным. Все равно, что сорвать джек-пот в лотерее. Мне никогда бы не пришлось работать. Я смогла бы купить себе большой дом на море, рисовать и путешествовать, куда бы ни пожелала.

Я зажила бы лучше, чем в самых смелых мечтаниях.

А на другой чаше весов находилась усадьба. Поместье. Земля и люди. Мама прошла через столько мытарств и тягот, чтобы увезти меня сначала из Розмера, а потом вернуть. И я все еще не вполне понимала, почему. Почему она хотела, чтобы я сюда вернулась? Почему не дала старым развалинам сравняться с землей?

И еще этот пожар… Я еще не оценила его последствий.

Перед тем, как что-либо решить, мне следовало разобраться во всем – в том, что случилось в Розмере прошлой ночью, что происходило в нем две недели, десятки, сотни лет назад. А единственным способом это сделать было набраться смелости и осмотреть усадьбу. Самой!

Ход с кухни оказался заблокирован. Я заглянула в окно. Дымовые пятна не позволили рассмотреть все тщательно, но повреждения получили и стены, и потолок.

Обходя дом, я дотрагивалась до камней, заставлявших его сверкать; под ногами хрустели сосновые иголки и листья, к аромату которых примешивался душок увядания и тлена. Окна первого этажа тянулись над моей головой, и в попытке понять, пострадали ли они от огня, я то и дело поднимала глаза вверх. Но с земли окна казались целыми.

Наконец, мне открылся передний фасад. На первом этаже окна уцелели, на втором остались без стекол, а на третьем даже рамы кое-где перекосило. Я нахмурилась. Могла ли комната, когда-то занявшаяся огнем первой, стать эпицентром пожара и в этот раз? Прошлой ночью мне показалось, что им была кухня.

При мысли о той комнате меня бросило в дрожь.

Из кустов выскочил кот и мяукнул.

– Мяу-Мяу! – воскликнула я. – Ты не пострадал?

Кот выглядел хорошо. Разве что помрачней, чем обычно. И когда я нагнулась, чтобы взять его на руки, он не стал противиться, а положил голову мне на плечо и что-то замурлыкал на ухо.

– Прости меня! Ты, наверное, такого ужаса натерпелся. Тебе было очень страшно?

В ответ прозвучало хриплое «Мяу». Я погладила кота по длинной, наэлектризованной шерсти.

– Давай покончим с этим раз и навсегда, – попыталась я унести кота с собой. Но его тело вдруг сильно напряглось. И когда я подошла к передней двери, кот вырвался из моих рук и соскочил наземь. К моему большому разочарованию. – Пойдешь со мной? – спросила я, открыв дверь.

Кот сел, обвив лапы пушистым хвостом.

Осознав, что дождь прекратился, я оглянулась на деревню. Она сверкала в дымчатой дали, соломенные крыши сливались в причудливый узор на фоне грифельного неба. Здесь ли было мое место? Должна ли я была «присягнуть на верность» этому краю? Да и вообще – нуждались ли его жители в сохранении поместья в наше время?

Дверь слегка залипла, я толкнула ее посильнее и ввалилась в главный холл. Вот она – величественная елизаветинская лестница! На дереве темнели пятна копоти, но явных повреждений я не увидела. Но только в этот момент поняла, как сильно я надеялась на это. Окно вроде бы тоже осталось цело.

А вот в гостиной ущерб от пожара был очевидным; в потолке зияли дыры и трещины, почерневшие балки свисали вниз. Двигаться в этом направлении было слишком опасно, и, обойдя лестницу с другой стороны, я заглянула в библиотеку, примыкавшую к бальному залу, и без того пострадавшему от времени и обрушившейся под напором ливней крыши. Но именно здесь велись основные работы, и прогресс был налицо. В воздухе витал приятный запах свежей древесины, полы были зачищены. Новые полки ждали новые книги, а, может быть, и старые. С сиденья под окном была содрана старая обивка, а рядом лежал рулон новой материи. Маленькой девочке во мне захотелось взять книжку, присесть под окном и полюбоваться из него на деревню. В стекле словно застыло отражение чьей-то фигуры. «Мамы, наверное, – подумала я. – Похоже, она тоже любила здесь читать».

Я понимала, что это желание моему скорбящему сердцу навязывает воображение. Но все равно не могла избавиться от ощущения, что мама неотступно следовала за мной, пока я обходила комнаты для слуг и кладовку, поврежденную огнем. Мама вместе со мной поднялась по главной лестнице и прошла по длинному коридору до комнаты Виолетты, которая меня никогда не пугала. Закрыв глаза, я постояла немного в ее тишине. Если бы я поселилась в усадьбе, то свою спальню обустроила именно в этой комнате.

Стряхнув мечтательность, я заставила себя обойти остальные помещения в доме – те, в которые я никогда прежде не заходила. Они страшили до мурашек по телу. С предельной осторожностью я обходила конструкции, казавшиеся ненадежными и опасными. Но таких в северной части усадьбы осталось очень мало.

Я поднялась на третий этаж. И тоже заглянула во все комнаты, в которые смогла попасть. Я шла все дальше и дальше, мысленно приветствуя своих предков и бестелесных духов детей, слуг, домашних собак. Я вслушивалась в тишину дома, позволяя ему поведать мне о пережитых трагедиях. Я прошла по галерее и помирилась с девушкой, ради любви выбросившейся из окна. А потом поднялась на самый верх башни и обвела глазами поместье.

Землю. Такой огромный участок земли – плодородной, урожайной, необыкновенно красивой.

И теперь защищенной.

Мною.

Мое сердце расширилось, словно желая вобрать в себя все, что я видела – холмы, коттеджи, деревья, овец. Взгляд выхватил оранжерею: старые, потрескавшиеся стекла уже были вынуты, рамы ждали остекления новыми. По тропинке к саду шествовала парочка павлинов. А по прояснявшемуся небу над ними фланировали три птахи.

Внезапно – словно по мановению волшебной палочки в маминой руке – из-за облаков выглянула радуга. Ее конец вонзился в поле золотистого рапса.

Радуги, радуги… Радуги! Я поняла, где ответ.

Мы с Самиром приехали по адресу в северном пригороде Лондона, в промышленной зоне. Последнюю подсказку в охоте за сокровищами я нашла, сопоставив гипотетические императивы радуг. Мне нужна была картина с радугой, которую мама нарисовала для меня. Когда я была еще совсем маленькой девочкой. Эта картина висела в моей спальне. Но ее вывезли вместе с остальными вещами из дома в Менло-Парке, когда его пришлось освободить для продажи. И Мадлен потребовалось время, чтобы ее отыскать. Но на тыльной стороне картины был указан адрес.

И вот мы с Самиром вошли в расположенное по нему здание. Нам пришлось миновать несколько контрольно-пропускных пунктов. Наконец, мы подошли к нужной двери. Я вставила ключ, который дал мне граф, и он сразу повернулся в замке.

Комната была загромождена коробками. В них мы обнаружили книги – все из библиотеки, в идеальном состоянии. Самир издал звук, в котором предвкушение смешалось с радостным смешком:

– Боже, это невероятно!

У стен и на полках были аккуратно расставлены картины – десятки картин, больших и маленьких.

– Тайник с золотом на конце радуги, – пробормотала я и отыскала последнюю мамину картину. В ней-то и было все дело.

Последняя мамина работа…

Картина оказалась массивной – такой же большой, как ее «Лес #5». Но изображен на ней был коттедж с ее ранних работ – домик на лесной поляне. Свет был мягким, рассветным. Со всех сторон его окружали звери и птицы, и все они смотрели в окно – белки и лисы, совы и три маленьких черно-белых котенка с пушистой шерсткой. А в окне, осиянном золотистыми бликами, виднелась мама с ребенком в кресле-качалке. Моя мама и я!

– Ты была ее отрадой, – положил мне на плечо руку Самир.

– Видишь, каким прекрасным человеком она была? – моя рука прижалась к сердцу.

– Вижу.

Неожиданно я рассмеялась:

– Она затеяла всю эту охоту за сокровищами для того, чтобы я чем-то занялась, а не расквасилась после ее кончины! Мама предвидела, что я могу впасть в депрессию, и указала мне место, где ее найти.

– Это удивительная история, – сказал Самир.

– Еще одна глава в истории графов и графинь Розмерских, – я огляделась по сторонам. – Даже если ни одна из этих картин не дотягивает уровнем до Моне или Констебла, их тут предостаточно, чтобы продолжить реконструкцию усадьбы.

Я вспомнила ущерб от пожара, полностью уничтожившего две комнаты. Кухня чудесным образом устояла перед огнем, но кабинет и спальня Роджера выгорели. Но следов поджога не нашлось. Ни одного! Главный пожарный сказал, что в старых домах иногда случаются беспричинные пожары. И мне подумалось, что усадьба сама таким образом очистилась от былого зла. Хотя бы на некоторое время. И мамин голос меня не одернул: «Нет!» Может быть, моя догадка была верна?

– Значит, ты не собираешься продавать Розмер графу Марсвику и улетать в Сен-Тропе?

– Нет, – повернулась я к Самиру. – Я погрязла в размышлениях об этом, а ответ лежал на поверхности. Моя стезя – еда и рестораны. Фермеры хотят производить натуральную продукцию, мы можем поставлять ее как на рынок, так и в ресторан, популярный в округе. Возможно, даже переделаем несколько комнат в гостиничные номера для гостей, приезжающих с ночлегом.

– Мне нравится эта идея.

– Но ты должен понимать: раз моя мама уехала в Англию уже беременной, значит, я старше, чем думала. Возможно, я уже не могу иметь детей.

– Оливия, – Самир обхватил руками – своими длинными, красивыми руками – мое лицо. – В мире столько сирот нуждаются в родительской любви.

Мое сердце подпрыгнуло:

– Ты готов усыновить ребенка?

– Да.

Я представила себе деревянный стол в большой кухне и сидящую за ним семью. Мою семью – полноценную, с детьми! В ожившем усадебном доме, на процветающей земле.

– А двенадцать потянем?

Самир рассмеялся:

– Давай начнем с собаки.

– У нас будет два кота и собака.

– Они поладят.

– Значит, решено?

Рот Самира изогнулся широкой, благодушной, довольной улыбке:

– А что, кто-то сомневался?

И пока он целовал меня среди сокровищ, привезенных в этот «тайник» мамой, я почувствовала ее дух. Мама сидела в комнате, курила и радостно посмеивалась. А еще я почувствовала Виолетту и Нандини, слившихся в конце концов в нас, в крови Самира и моей.

– Давай будем счастливы, – сказал мой любимый.

Ради них, ради себя.

– Да! – ответила я.

Примечания

1

Чинц – лощеная хлопчатобумажная ткань с рисунком из цветов и птиц.

Content

Барбара О’Нил
Искусство наследования секретов

ВЕСНА

ЛЕТО

Примечания