Рошелл Вайнштейн

Все не так закончилось

© Rochelle B. Weinstein, 2019

© Украинцева А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Посвящается Натали Семере Бирнбаум, моей драгоценной подруге, которая изо дня в день учит меня, как бороться и как жить.

Всякая потеря есть приобретение.

Всякое приобретение есть потеря.

Любой конец – это начало чего-то нового.

Буддийская пословица

Часть 1

Глава 1

Июль 2018, настоящее время

Исламорада, штат Флорида

Говорят, что вся наша жизнь – это сплошная череда выборов. Перед нами простираются тропинки – иногда мы сами принимаем осознанное решение, а иногда вмешивается судьба и делает выбор за нас.

Знай я, что в эти утренние часы в моей жизни все перевернется с ног на голову, я, возможно, пошла бы выгуливать Санни где-нибудь в другом месте. Мы могли бы срезать путь к рынку на Оверсиз-хайвей и уйти оттуда на десять минут раньше. Но тогда бы Санни не набегался вдоволь и не прихлопывал бы так весело золотистым хвостом комаров, которые запутались в его лоснящейся шерсти. А я бы пропустила великолепный рассвет, зарождавшийся в утреннем небе, пока дощатые домишки на Олд-хайвэй пробуждаются к жизни.

Но мы ничего этого не знали и потому не стали срезать путь.

Войдя в двери рынка одновременно с каким-то мальчиком и его отцом, мы застали язвительную Люсиль за ее обычными жалобами на жару во Флориде. Мальчик лет девяти-десяти буквально впился в меня взглядом, и в зеркале его зеленых в крапинку глаз читался немой вопрос: «Можно погладить собаку?».

– Его зовут Санни, – сказала я, видя, как мальчик неловко застыл, из-за чего пес впал в смятение. – Сначала нужно дать ему понюхать руку.

Предсказать, к кому проявит свое расположение мой темпераментный пес, было решительно невозможно. Его логику еще никому не удавалось понять. Ему практически никогда не нравилось, когда хоть кто-нибудь приближался ко мне. Хоть собаки, хоть люди. Пес даже не особо любил Филиппа, а ведь именно он, Филипп, мне его подарил. Я потянула поводок, и Санни послушно сел, позволяя мальчику погладить свою густую шерсть. Глаз мальчишки теперь не было видно из-под бейсболки с логотипом «Ковбойз», и я могла разглядеть лишь прилипшие к шее вихры каштановых волос.

А я вышла лишь купить немного меда и ложку сахара для моего ежедневного стакана горячей воды с лимоном. Раньше бы я просто попросила мед и сахар у соседей, но все изменилось, когда в прошлом году ураган Ирма с яростным ревом обрушился на Исламораду и дом наших соседей сравняло с землей. Это было настоящее везение, что наш будущий дом уцелел.

Мужчина с мальчиком двинулись дальше по узким коридорам рынка, а я, удерживая Санни теперь поближе, мысленно благодарила его за то, что он не стал устраивать шумных «сцен». Я изучила весь ассортимент меда – органический, необработанный, мед из цветов авокадо, пастеризованный – и была впечатлена тем, что местному рынку есть чем сбить с толку кого угодно. И тут Санни потянул меня за собой. Я, не обращая на это внимания, одернула его обратно, но он сделал рывок посильнее и потащил меня к проходу.

– Санни!

Пес увлек меня за собой с такой силой, что баночка с медом в моей руке – медвежонок с животиком, наполненным медом, – полетела на землю. Санни рвался прямо к Люсиль, которая раздавала стаканчики с десертом на пробу. Мальчик, который минуту назад гладил Санни, там стоял, схватившись за горло.

– Ну же, Санни! – хотела я одернуть собаку, но все мое внимание уже было приковано к мальчику, который вцепился пальцами себе в горло и, казалось, задыхался. Его отца почему-то не было поблизости, и у меня болезненно сдавило в груди. А Санни, как одержимый, тащил меня дальше по проходу рынка.

Мальчик рухнул на пол, рядом с ним упал его рюкзак, и следующие шестьдесят секунд прошли для меня как в тумане. Я будто бы наблюдала за происходящим из окна поезда, едущего на полной скорости, так одна картинка сливалась с другой. Из-за угла появился отец мальчика, и зеленая пластиковая корзина из его рук полетела на землю. Ее содержимое рассыпалось в проходе – помидоры, огурцы, пакет молока.

Увидев болтающийся на запястье мальчика блестящий металлический медицинский браслет, я поняла, что дело плохо. Не иначе, тяжелая аллергия. Мужчина бросил взгляд в белый стаканчик и наклонился к сыну, который лежал, закатив глаза.

Покопавшись в сумке, он достал шприц «Эпипен».

Отец мальчика не сразу сумел сорвать колпачок, так дрожали его пальцы. Я присела рядом с ним, ожидая, когда мужчина проткнет шприцом кожу, но он внезапно застыл. Мы словно погрузились в жуткие клокочущие звуки – именно так звучало слабое дыхание его сына.

Вокруг нас начали собираться покупатели, и мой инстинкт взял верх. Я выхватила «Эпипен» из рук мужчины, а он стал держать голову мальчика. Мы действовали в тандеме, плечом к плечу, как будто уже делали это раньше. Тощие ноги мальчика торчали из шорт, и я действовала на автомате. Я воткнула «Эпипен» в его бедро и, мне показалось, что я услышала звук прокалывающей кожу иглы.

В инструкции к лекарству говорилось, что препарат действует незамедлительно, но ожидание показалось мне целой вечностью. Мужчина словно окаменел, продолжая держать руку мальчика. Я прикоснулась к его плечу, чтобы приободрить его, но он не поднял головы до тех пор, пока мальчик наконец не пошевелился.

– Он снова с нами, – сказала я, чувствуя, как воспрянуло мое собственное сердце. Его ровный ритм напомнил мне о том, что мальчика нужно отвезти в больницу.

Мужчина притянул мальчика к себе и шептал в его волосы: «Джимми… Джимми…».

– Джимми нужно в больницу, – произнесла я. Хоть и могло показаться, будто его состояние стабилизировалось, я знала, как протекает анафилактический шок. У многих пациентов часто случается повторный приступ после того, как концентрация эпинефрина снижается, и тогда может понадобиться повторная инъекция.

– Не знаю, что на меня нашло, – сказал мужчина, поникнув головой. – Я впервые запаниковал.

Его взгляд был прикован к маленькому Джимми, а Люсиль тем времени уже кричала в старый раскладной телефон: «Пришлите кого-нибудь. Немедленно. У мальчика тяжелая аллергическая реакция».

Я обратила внимание на табличку у стойки с пирожными брауни. «Веганские, без глютена». Видимо, у Джимми все же была аллергия на что-то в их составе. Я осмотрела наполовину съеденную сладость на полу и увидела в центре орех.

А отец продолжил говорить, с трудом произнося каждое слово:

– Мы… я… мне так давно не приходилось этим пользоваться.

Он снял бейсболку и взъерошил рукой волосы. Его подбородок покрывала темная щетина.

Джимми все еще корчился на земле. Покупатели стали разбредаться, осторожно переступая через его рюкзак. Глаза у мальчика были почти того же зеленого оттенка, что и у отца, хотя волосы казались светлее. На носу и щеках Джимми можно было разглядеть едва заметные веснушки.

Верный пес Санни, далеко не убегая, расхаживал вперед-назад. Я приказала ему сидеть, он пытался послушаться, но все равно то садился, то вставал от любопытства. Я гладила место укола на ноге мальчика, и это размеренное движение меня успокаивало. Я все еще держала пустой шприц, и мужчина протянул мне руку, чтобы забрать его.

Именно тогда я заметила, что на моем пальце нет кольца. Кольца, которое совсем недавно подарил мне Филипп.

Я бросилась искать кольцо на земле, и все внутри меня оледенело от страха. Мужчина наблюдал, тщетно пытаясь понять причину моего отчаяния. Должно быть, кольцо слетело с пальца во всей этой суматохе. Филипп предупреждал, чтобы я отнесла его на подгонку размера, но я была слишком занята тем, что постоянно любовалась им. Мужчина понял, что я ищу что-то важное, и стал искать вместе со мной, пока не наткнулся на что-то блестящее поблизости, под полкой с консервированной кукурузой.

Придерживая голову Джимми, он потянулся через проход и передал мне сверкающий бриллиант. Мужчина наблюдал, как я надеваю его обратно на палец, и тут воздух пронзили резкие звуки сирены. Нас обступили врачи скорой помощи, они осматривали и трогали терпеливо сидевшего Джимми, чем-то в него тыкали.

Санни следил за ослабевшим ребенком, как он часто наблюдал и за мной – положив лапу на плечо мальчика. Джимми медленно поглаживал его мягкие уши, улыбаясь то мне, то псу. У мальчика были безупречные белоснежные зубы.

Но ситуация и не думала заканчиваться. Принесли носилки, и на них положили Джимми. Его отец – к нему кто-то обратился по имени Бен – медленно встал.

Мы с Санни последовали за носилками на улицу, где палило ослепляющее утреннее солнце. Пока носилки с Джимми грузили в машину, медбрат, похожий на дюжего Дензела Вашингтона, стал подгонять меня, чтобы я забиралась в машину.

– Мальчику нужно, чтобы рядом была мама, – произнес он.

– Но я не его мама.

Затем Джимми что-то сказал, и его сиплый голос заглушило ветром.

Медбрат – имя которого я, к сожалению, не знала – «перевел»:

– Он интересуется, не можете ли вы поехать с ним вместе с собакой…

Я отступила, чтобы выдержать необходимую дистанцию:

– Я не могу… Я даже не знаю этих людей…

Несмотря на это, мне показалось, что будет неправильно сейчас уйти. А Санни был уже согласен – он сам потянул меня к открытому фургону, скребя землю так, что поднялось облако пыли.

– Обычно это запрещено правилами, но я сделаю исключение… для мальчика, – сказал медбрат.

– Я не могу, – ответила я, проклиная себя за то, что этим утром мне понадобился мед. И еще за то, что меня не будет дома, когда Филипп переступит через порог.

Отец мальчика, Бен, он изо всех сил сдерживал эмоции, и меня поразила его растерянная уязвимость. Не раздумывая, я позволила Санни потащить меня вперед, а сама тем временем отгоняла мысли о Филиппе, который с минуты на минуту должен был прибыть ночным рейсом из Лос-Анжелеса в Майами. Филиппе, который будет удивлен моему отсутствию, ведь он ждет нашего воссоединения и, конечно же, близости. Вместо этого я подумала о маленьком мальчике, невинном и яснолицем, как любой из моих бывших учеников, чьи нужды я всегда ставила превыше своих. Знакомое чувство кольнуло меня, и незаметно для себя я села в фургон.

Глава 2

Май 2016, прошлое

Рейс 517 авиакомпании «United Airlines»

из Майами, Флорида, до Канзас-сити, Миссури

Филипп любил рассказывать историю нашей первой встречи. Он называл ее причудливым сочетанием судьбы и обстоятельств, а я посмеивалась, потому что на самом деле познакомились мы в результате того, что в одном из крупнейших аэропортов страны произошла замена самолета. Говоря начистоту, мне не следовало тогда никуда лететь тем дождливым днем. А Присцилле, директору школы, в которой я преподавала, не следовало настаивать на том, чтобы я посетила семинар по профессиональному развитию чуть ли не накануне экзаменов, и не где-нибудь, а в городке Корал Гейблс. Но я никогда не умела отказывать Присцилле и отвергать ее абсурдные предложения, связанные с личностным ростом. Ведь это всегда означало дополнительную работу, но я, похоже, никогда ее не боялась.

Я была в Майами впервые, и на меня обрушилась вся «движуха» этого города вдобавок с его душным климатом.

Возможно, у меня хорошо получалось оставаться жизнерадостной и не терять головы из-за влажности благодаря тем знаниям, которые давали нам на семинарах по инновационным способам подъема вдохновения у детей. Тем утром я летела обратно в Канзас-сити. Местные новости обещали дождь, но нас ожидало кое-что гораздо хуже. На крышу моего такси обрушились крупные куски града, а по улицам хлынули пугающие потоки воды. Когда я прибыла в аэропорт, электронные табло спешили сообщить о множественных задержках рейсов, и когда прибывающий самолет перенаправили в город Уэст-Палм-Бич, мы были вынуждены сесть в другой самолет.

Я заняла свое место по билету в тринадцатом ряду, хорошо осознавая все предрассудки, связанные с этой цифрой. Пассажиры сворачивали в проход, их шарканье сливалось с цокотом капель снаружи. Я пристегнула ремень на своем месте у окна, с осторожным оптимизмом надеясь, что никто не займет пустующее место между мной и пожилой женщиной, севшей у прохода.

Так и было… пока в узкий проход не ввалился Филипп.

Как ни банально может прозвучать такое описание нашей встречи, но Филипп не просто появился в моей жизни, он в нее ворвался. Иначе и не скажешь. Филипп был зол. Его точеные скулы пылали, губы были поджаты, а сверкающие голубые глаза выражали откровенное замешательство. Если бы он не огрызался на стюардессу, то я бы сказала, что он был красив, как известный персонаж из «Игры престолов», но его раздувающиеся ноздри в сочетании с раздражительным высокомерием на лице лишили его, как и меня, малейших проблесков доброты.

– Это билет первого класса, – орал он с сильным британским акцентом на хрупкую стюардессу, которая привела его к моему ряду. Женщина с уложенными каштановыми волосами с сединой на корнях попыталась объяснить, что они не в силах повлиять на замену самолета, и так сложилось, что новый самолет оказался меньше.

– Ваш ряд был переведен в эконом. Мне очень жаль, но мы ничего не можем поделать.

Но странный пассажир так размахивал своим билетом первого класса, будто тот был в силах растянуть самолет и наколдовать еще один ряд, где можно было усесться. Я перебирала в голове всевозможные синонимы к словосочетанию «самодовольный придурок» и прочие оскорбительные слова для описания мужчины, которого собирались посадить рядом со мной.

– Какое безобразие! Мои ноги тут едва умещаются.

– Сэр, – продолжала женщина, – Мы приносим извинения за доставленные неудобства. Обещаю вам, что, когда мы приземлимся в Канзас-сити, наш представитель по работе с клиентами компенсирует вам разницу в цене. А сейчас попрошу вас занять место и пристегнуться.

– Компенсирует?! – завопил мужчина, – Да я могу купить этот крошечный самолет со всеми его потрохами.

Пассажиры, наблюдавшие сцену со сменой места, неодобрительно морщились, но стоявшая рядом с ним стюардесса в голубом джемпере сохраняла невозмутимость.

Мужчина неохотно протиснулся по узкому ряду и занял место слева от меня. Пожилая женщина, мимо которой он пробрался на свое кресло, любезно предложила ему поменяться местами.

– Может быть, здесь для вас будет больше места, – сказала она, улыбаясь.

Мужчина улыбнулся ей в ответ:

– Вы будете так любезны ради меня?

Моей единственной мыслью было: «Да, отличная идея. Не заставляйте меня сидеть рядом с этим типом».

Когда мужчина открыл рот, чтобы ответить, я уже была готова услышать просьбу поменяться местами, но ему удалось удивить меня и женщину с места 13D своим ответом:

– Я ни за что не допущу, чтобы прелестная дама пересаживалась ради меня на другое место.

Вскоре он уже покупал нам напитки и интересовался внуками Маргарет, которые остались в Хомстеде. Мне решительно не хотелось испытывать к нему никакой симпатии. Я буквально заставляла себя вспоминать, как отвратительно он ныл из-за понижения класса и как вызывающе кичился своими деньгами, но было что-то в его красивых голубых глазах, что заставило меня его простить. И я тут же простила ему это высокомерие, списав все на мелкую аэропортную драму, в которой любой из нас может преобразиться до неузнаваемости. Он принес свои извинения Энн, проходившей мимо с тележкой с напитками, и даже та сочла обаяние Филиппа достаточным для того, чтобы простить ему его вспышку дерзости. Когда он говорил мягким, деликатным тоном, его акцент меньше резал слух, а еще Филипп заказал всем пассажирам напитки за свой счет в качестве извинения за свое неподобающее поведение.

Полет до Канзас-сити должен был занять три часа двадцать минут. Но в тот день из-за града во Флориде это время неприятно растянулось до пяти часов. Рейс 517 оказался в самом конце длинной вереницы вылетающих самолетов, а когда до него наконец дошла очередь, нам пришлось ждать еще пятьдесят минут, пока не пройдет мимо группа молний.

К моменту, когда мы поднялись в воздух, Маргарет, которой никогда не доводилось выпивать днем, похрапывала в своем кресле, а я была поглощена фильмом, загруженным на iPad. Филипп был таким высоким, что его ноги то и дело случайно задевали мои, а наши плечи соприкасались над подлокотником. Мы находились чересчур близко для людей, которые не были даже знакомы. Я чувствовала, как его взгляд скользит по моей коже, оценивая меня и будто изучая что-то.

Время от времени я отрывала глаза от экрана, чтобы украдкой взглянуть в его сторону. По аккуратной одежде и розовому платку, заправленному в нагрудный карман темно-синего пиджака, было видно, что этот мужчина утончен и привык добиваться своего. Когда он извинился за то, что задел ногой столик передо мной, я заметила, как его губы изогнулись в усмешке, а щеки залила бледность. Случайные мелочи побудили меня поставить фильм на паузу, и началось легкое прощупывание почвы.

– Я из Канзас-сити, – ответила я на первый из множества последовавших вопросов, – Приехала на конференцию.

– На самом деле я впервые встречаю кого-то из Канзас-сити, – начал он, но потом передумал.

– Нет, беру свои слова обратно. Я никогда еще не встречал такую прелестную женщину из Канзас-сити.

Я рассмеялась, что, кажется, разочаровало его.

– Прелестную, – повторила я, – А ведь вы сказали то же самое Маргарет.

– Да, действительно, – ответил он, указывая на мой столик, – А что вы смотрите?

На экране застыла стройная блондинка.

– Габриэлла Уайлд, а рядом с ней Алекс Петтифер.

– А она привлекательная, – сказал он, и мне понравилось, как это слово прозвучало у него на языке.

– Вы похожи на нее, – добавил он, указывая на светловолосую богиню на экране. Алкоголь и высота явно повлияли на него в лучшую сторону. Я выглядела в лучшем случае так, как будто проглотила Габриэллу Уайлд.

– Ну, – сказала я, рассматривая профиль актрисы на экране, – У нас одинаковый цвет волос… и глаз.

Но я не стала указывать на более очевидное. А именно, что мои черты лица не были такими точеными, как у нее, и что никто никогда не называл меня красивой, а его эпитет «прелестная» был не самым лучшим из тех, что мне доводилось слышать в свой адрес.

Пока я думала, что он отвратительный тип, меня не волновало, что я смотрю римейк всем надоевшей «Бесконечной любви». Дело в том, что я включила этот фильм в свой план уроков в старшей школе. Мои ученики, современные подростки, воротили нос от любых книг, и поэтому я регулярно пополняла длинный список классической литературы современными произведениями и их визуальными аналогами. Я оценивала теорию Стефани Липпман, которую она подготовила по нашему последнему заданию. В ней поднималась тема запретной любви – в своей работе она рассматривала социальные классы, религию и причины, по которым нас привлекает то, чего мы не можем иметь.

– У вас губы как у нее, – он показал на экран, прервав мои размышления. И, потирая собственные губы изящными пальцами, добавил:

– Чудесные губы.

– Вы заигрываете со мной? – спросила я прямо.

– Да, – и тут же добавил, – Извините. Вы правы. Это было совершенно грубо с моей стороны. Я ведь даже не знаю вашего имени. Мне следовало бы представиться, прежде чем приставать к вам. Я – Филипп.

Он протянул мне свою красивую руку:

– Я больше не сделаю вам ни единого комплимента. По крайней мере до тех пор, пока мы не познакомимся должным образом. Обещаю. А свои обещания я никогда не нарушаю.

Мы обменялись рукопожатием, и я сказала ему, что меня зовут Шарлотта.

Он улыбнулся дерзкой улыбкой, показавшись мне теперь честным и искренним, и стена, которую я пыталась возвести между нами, дала трещину. В этот миг самолет тряхнуло.

– Тебе не нравится турбулентность? – спросил Филипп, заметив, что я вцепилась в подлокотники.

– Мне не нравится летать.

– Но как, скажи мне, ты собираешься повидать мир, не летая? Не нужно бояться полетов, невозможность летать – вот что гораздо хуже.

Он расспросил меня про мои немногочисленные путешествия. Судя по его реакции, он посчитал, что я не живу, а существую.

– Я побывала везде, куда мне было нужно попасть, – ответила я. – В местах, где ты никогда не был… тебе не понять…

Конечно, я имела в виду книги, истории. Благодаря ним я чувствовала себя живой, они переносили меня в любую точку мира – на такие расстояния, которые сравнимы только с глубинами жизни, которые я стала понимать лишь недавно.

– Тебе не обязательно переноситься куда-либо физически, чтобы почувствовать что-нибудь волшебное.

Выражение лица Филиппа изменилось, как будто он впервые увидел меня.

– А ты интересная, Шарлотта. Чем ты занимаешься, когда не очаровываешь немолодых мужчин в самолетах?

Конечно, он не был таким уж немолодым, но он определенно был старше меня. Его влажные волосы начали подсыхать, и на золотистых прядях проявилась легкая седина. Мне недавно исполнилось тридцать. Ему же могло быть сорок, а может и больше.

– Надеюсь, что очаровываю учеников старших классов на уроках английского, – ответила я. – Фильм снят по книге, которую мы с ними читаем. Одна из моих учениц выдвинула блестящую теорию о желании обладать тем, чего в принципе не можешь получить.

Вместо того чтобы потерять интерес, он стал забрасывать меня вопросами:

– И в чем ее суть, по-твоему?

– Запретный плод, – ответила я, – Такова человеческая природа. Когда нам говорят, что мы не можем что-то получить, наше желание только возрастает.

– Так ли это ужасно? – спросил Филипп, подзывая Энн, чтобы заказать нам еще по напитку. – Я принял несколько очень разумных деловых решений, когда мне говорили, что мне чего-то не заполучить. Мне кажется, что для одних это имеет благоприятные результаты, а для других может обернуться чем-то плохим. Думаю, моя жена была бы не очень рада услышать, что твое пристальное внимание ко мне в самолете было вызвано тем, что ты не можешь меня заполучить.

Парни вроде Филиппа были предсказуемы. Я знала несколько таких ребят – уверенные до самодовольства, обаятельные и словоохотливые, поэтому я даже не удивилась.

На его пальце не было кольца, хотя это никогда ничего не значило. Он смотрел пристально, будто видел меня насквозь, и я почувствовала, что где-то в глубине души немного расстроилась.

– Все в порядке, – сказал он утешающим шепотом, приблизив губы к моему уху.

– Я просто проверял твою гипотезу. Сейчас я свободен. Сработало? – добавил он.

Это было забавно. Филипп показался мне весьма занятным. Подошла Энн с вином для меня, бурбоном для Филиппа и пакетиками орешков.

Я сказала, что у меня аллергия на орехи и протянула пакетик обратно. Я понимала, что не стоило больше пить. Компания Филиппа уж слишком начала мне нравиться, но мы все равно соприкоснулись бокалами.

– Расскажи мне, как раскрывается теория запретной любви в этом фильме с красоткой?

Я посмотрела на экран и на прекрасную пару на нем. Несчастные возлюбленные.

– Синдром богатой девушки и бедного парня. Мама и папа не одобряют их связи. Назревает драма. Сопротивление. И к моменту, когда они наконец вместе, у них уже накопилось столько нереализованных чувств, столько дофамина… что это как наркотик… все заканчивается эйфорией… и это приносит несравнимо больше удовлетворения, чем в случае, когда парень встречает девушку, они влюбляются и живут долго и счастливо. Борьба, конфликт, настоящие чувства… и вот тогда это действительно счастливый конец.

– Но ты говоришь мне, что их любовь не настоящая, а просто передозировка дофамина? Эти два чудесных создания, – он снова указал на мой экран, – Когда они наконец будут вместе, все разрушится?

Его любопытство льстило мне. Большинству мужчин подобные теории казались по-детски наивными и скучными.

– Не всегда, – сказала я, – К тому же, все переоценивают хрестоматийные «долго и счастливо». Это все очень запутанно.

Он посмотрел на часы и произнес:

– У нас полно времени.

– Я думаю, дело вот в чем, – поправила я себя, – Мысль, к которой подводит моя ученица, в том, что определенное начало вызывает преувеличенные, сбивающие с толку чувства, и, хоть и не всегда, но бывает следующее. Когда возлюбленные наконец вместе, они забывают, почему они вообще стремились друг к другу.

Он внимательно смотрел на меня.

– Подобное стремление может оставить человека очень одиноким и раздосадованным.

– Ты одинока и раздосадована, Шарлотта?

Я повернула голову к бескрайним облакам за иллюминатором, но его пальцы коснулись моего подбородка, и вот я уже смотрела в его глаза, говорящие без слов.

– Если ты спрашиваешь о том, в отношениях ли я, – сказала я, чувствуя всю настойчивость его прикосновений, – То я избегаю подобных обязательств. Мне вполне достаточно шести классов подростков пять дней в неделю.

Он отпустил мой подбородок, и мой взгляд упал на пластиковый стаканчик. Я провела кончиками пальцев по его краю.

– Знаешь, люди одиноки не потому, что они одни. Это потому, что они рядом не с теми людьми.

– Отношения! – протянул он, допив свой напиток и бросив на язык кубик льда. – Проклятье всей моей жизни. Если следовать твоему рассуждению, то все хорошее довольно быстро сменяется полным разочарованием.

– Я не очень хорошо умею встречаться на современный лад, – добавил он, с треском раскусив кубик льда. – Можешь спросить у моей бывшей жены, Наташи. Храни ее Господь! У нее было ангельское терпение. Неужели все увлечения обречены на провал? Ты веришь в это?

– Я этого не говорила, – напомнила я ему. – Ты цитируешь сейчас Стефани Липпман. Старшеклассницу, у которой каждую неделю новый парень.

– Но ты все же в это веришь? – спросил он снова.

Я выдержала паузу. В голове всплыл образ моего отца, пересекающего дорогу и садящегося в машину, чтобы больше в моей жизни не появиться.

– Я не знаю, во что верю.

– Но во что-то же ты должна верить.

Я посмотрела на него:

– А ты во что веришь?

Он ни на секунду не замешкался:

– Во многое. Не вера, а организованный культ – корень разногласий. Люди могут удивлять других, но далеко не все. Любовь – предвестник ненависти.

– Цинично. И никакого пессимизма.

– А как насчет тебя?

– Ожидания, – сказала я. – Реалистичные. Верю в пользу неподчинения, но все это приманка в виде хорошей истории.

– А из того, как мы познакомились, могла бы выйти чудесная история, не так ли? – спросил Филипп.

– Возможно.

– Реальная жизнь разочаровывает, – сказал он. – Ты ведь поэтому и уходишь с головой в эти фильмы?

– Книга всегда лучше. Безграничный полет фантазии. Мы сами выбираем, что увидим… людей и места.

– Расскажи мне об одном месте. Что за город Канзас-сити?

– Он сильно протяжен с севера на юг и очень узок с востока на запад. Центр города – это настоящая паутина дорог… Это город фонтанов, и кроме Роялсов[1], которые победили в мировом чемпионате 2015 года, все наши команды, как правило, продували. Но зато именно у нас изобрели «хэппи мил[2]».

– О, этот щебет. Ты очаровательна, Шарлотта.

Признаться, я всегда так разговаривала, когда нервничала.

– Теперь я хотел бы услышать о твоем Канзас-сити. Что прелестного находишь в нем лично ты?

Он произнес слово «прелестный» так, будто звук «л» был пуховым одеялом.

– Стэйк и Ламар Донатс, – ответила я без колебаний. – Эрнест Хемингуэй начинал свою карьеру в газете «Канзас Сити Стар». Говорят, он спал в ванной отеля Мюлебах, который сейчас стал частью отеля Мариотт в центре.

Лицо Филиппа ничего не выражало, и я не могла определить, был ли он заинтересован или скучал.

– Ты увиливаешь, дорогая. Но ты не можешь увильнуть от мастера увиливания.

– Там живет моя мама, – сказала я наконец, не договаривая печальную часть этой истории. – Мы очень близки. И у меня никогда не было другого дома.

Филипп даже вытянул шею:

– Дом. Это такое изменчивое понятие.

Затем, опустив подбородок, он поймал мой взгляд:

– Говорят, что дом находится в сердце. Быть дома – значит быть с людьми, которых любишь.

– Я верю, что это так.

– Только почему сердце всегда разбивается первым?

У меня захватило дыхание от его мудрости, и трепет, возникший в груди, навел на мысль, что, возможно, между нами было гораздо больше общего, чем мы предполагали.

Когда мы выходили из самолета, он спросил мою фамилию.

– Майерс. Шарлотта Майерс, – охотно сказала я.

Я знала, что Филипп приехал в город на несколько дней для деловых встреч, и что у него был номер в «Рафаэле» в миле от моей квартиры в Вестпорте. Я ожидала, что он сейчас побежит впереди меня к месту выдачи багажа, но он остался со мной, и мы пристально рассматривали друг друга.

– Какой чудесный цвет у твоей одежды, – сказал он. Мне пришлось бросить взгляд на свою одежду, чтобы вспомнить, что она была бледно-голубой.

– Он так восхитительно подходит под цвет твоих глаз. Но, Шарлотта, как утонченно ты бы выглядела в черном. Просто обворожительно.

Я покраснела от его комплимента. В этом было некоторое очарование – встретить кого-то в самолете и провести вместе короткое мгновение, зная, что ваши пути, возможно, никогда больше не пересекутся. И тем не менее, когда мы разошлись при получении багажа, он пошел к джентльмену с табличкой «Филипп Стаффорд», а я к желтому такси у обочины и Филипп остановил меня до того, как дверца такси захлопнулась.

– Вот, – сказал он, передавая мне визитку. – На случай, если тебе вдруг захочется снова обсудить теории своих учеников.

Глава 3

Июль 2018 года, настоящее время

Исламорада, штат Флорида

Мы направлялись в больницу Мариньерс, и вокруг нас во всей красе разворачивался город. Городок Флорида-Кис представлял собой участок островов, омываемых Мексиканским заливом и Атлантическим океаном и соединенных с континентом множеством мостов. За стеклами машины скорой помощи раскинулась нетронутая природа островов с теплыми морскими берегами и великолепными видами, однако мы находились в замкнутом пространстве с искусственным освещением и холодным кондиционированным воздухом.

Бен сидел рядом с сыном, поглаживая его голову. Я наблюдала за ними словно самозванка, не зная, куда себя девать. Санни тяжело дышал, и капли слюны то и дело капали на пол. Время от времени пес облизывал пальцы Джимми, и мальчик смеялся. Бен осторожно посматривал на меня, а я пыталась поддерживать с ним светский разговор о том и о сем. Санитар компенсировал молчание тем, что заполнял паузы вопросами. Джимми было одиннадцать. Он чувствовал себя хорошо, и у него только немного болела голова.

– Ты ведь помнишь, что тебе нельзя пробовать еду, пока не узнаешь, что в ней. – произнес Бен.

– На упаковке было написано, что они веганские и без глютена. Я не думал, что может что-то случиться.

– Там были орехи, – вмешалась я, – Они забыли указать это.

Я чувствовала благодарность отца мальчика. Что, если бы меня не оказалось рядом? Смог бы он сделать укол тогда? Мы то пытались избежать встречи взглядами, то наоборот, заглядывали друг другу в глаза, но все без слов… Этот Бен был не очень-то разговорчив.

Мой телефон завибрировал. Это было сообщение от Филиппа: «Приземлился».

Бен наблюдал за тем, как я печатаю сообщение: «Увидимся дома. Скоро буду. Гуляю с Санни. Потом зайду в продуктовый». Я подумала про себя, что объяснить всю эту ситуацию в сообщении было бы слишком сложно.

Он ответил: «Буду ждать тебя», и я почувствовала, как к лицу прихлынула кровь.

* * *

Мы все находились в больнице – в том числе и Санни – и я предложила отцу мальчика посидеть с рюкзаком Джимми в приемной отделения экстренной помощи. Бен поблагодарил меня, и я ответила на его немой вопрос:

– Мы будем рядом.

Его волосы все еще были примяты кепкой, которую он потерял где-то на пути от машины скорой помощи до дверей больницы. Уставшие глаза покраснели, и когда он, наконец, заговорил со мной, взгляд его был направлен на линолеум.

– Спасибо. Я даже не знаю, как вас зовут.

Во мне всколыхнулось желание утешить Бена. Уголки его губ опустились под тяжестью того, что мы только что пережили, плечи поникли, хотя он был довольно высоким.

– Я – Шарлотта.

Прошел еще час, и Филипп написал мне, спрашивая, почему он уже дома, а меня все еще нет. Я не ответила и засунула телефон в сумку. После вчерашнего разговора я не была уверена, что обязана ему отвечать.

Я умиротворенно прислонилась головой к свежевыкрашенной бледно-розовой стене и закрыла глаза. Санни прилег у моих ног. Почти все в Кис было ярким и веселым – ракушки в шелковистых нарядах, золотисто-лиловые закаты и бирюзово-голубая гладь воды. Блики солнца скрывали ракушки, водоросли и осевший на берегу ил.

– Шарлотта.

Я не сразу осознала, что услышала свое имя. Когда я выпрямилась, этот мужчина, Бен, смотрел на меня сверху вниз. Я поерзала на сиденье, то скрещивая, то распрямляя ноги. Санни приподнялся.

– Вы спасли ему жизнь, – сказал Бен, садясь на пустой стул рядом со мной.

– Они сказали, что с ним все будет в порядке, – продолжил он.

В его словах проявились эмоции, которые он прежде скрывал.

– Кто знает, как он был близок к…

– Хорошо, – сказала я, – Все хорошо.

Он хотел заглянуть мне в глаза, но я не осмеливалась повернуться к нему. Хотя и чувствовала облегчение, я в то же время знала, что не всем так везет, и меня пронзило чувство пустоты. Я сосредоточилась на милой индийской парочке, устроившейся в углу. Пожилой мужчина храпел, а женщина смотрела передачу «Охотники за недвижимостью».

– Не знаю, как вас отблагодарить, – сказал Бен.

Я отмахнулась от Бена, но он оказался быстрее. Он схватил меня за руку с кольцом и сжал.

– Он мог умереть, – настойчиво повторил Бен.

Дрожь в его голосе достигла моих ушей, и он так сильно сжал мою руку, что на это трудно было не обращать внимание. Санни тоже это заметил и прижался ко мне носом.

– Мне это ничего не стоило, – сказала я. – Правда.

– Нам это стоило всего, – поправил он меня. – Как вы поняли, что делать?

Он выпустил мою руку, и я нащупала в сумке ярко-желтый цилиндр «Эпипена».

– А на что аллергия у вас? – спросил Бен.

– Миндаль.

– Я не знаю, что бы я делал, не окажись вас рядом. На меня что-то нашло.

Чувствуя беспокойство Бена, я повернулась в его сторону и посмотрела на него. Печаль на его лице стала заметнее и глубже. Я знала, как печаль окрашивает людей. Ее тона и оттенки говорят то, чего не могут сказать слова.

– Я работаю на доктора Скотт, – начала я, снова запустив руку в сумку. – Она известна в этих краях.

Я нашла то, что искала и протянула ему смятую визитную карточку. Он выглядел смущенным.

Может быть, это было не самое подходящее время. Не все были так открыты и могли слушать об альтернативных методах лечения аллергии, особенно в больнице после того, как практически заглянули в лицо смерти.

– Это звучит безумно, – сказала я. – Это и есть безумие. Я боролась с этой идеей несколько месяцев. Но поверьте мне, это сработало. Идите домой. Поговорите об этом со своей женой… а когда будете в ясном уме, почитайте в интернете про метод NAET[3]. Это непросто объяснить… не сейчас. Вы должны быть открыты для этого. Но не выбрасывайте эту визитку. Поговорите с мамой Джимми, а затем с доктором Скоттом… Ее зовут Либерти.

Казалось, Бен обдумывал то, что я сказала. Он начал говорить, но сделал паузу. А затем закончил мысль:

– У вас больше нет аллергии?

– Нет, – согласно кивнула я.

– Тогда почему вы носите с собой «Эпипен»?

– Старая привычка.

Он снова, уже более рассеянно, спросил, и я поняла, что его мысли были где-то в другом месте.

– Значит, вы можете себе представить, какова его жизнь?

– Могу.

Действительно, мне мама часто делала уколы в ногу. Я слышала, как она говорила по телефону друзьям о том, что боится уйти на работу и оставить меня дома, боится, что я останусь одна и умру.

Взгляд Бена метался в разные стороны, что-то кричащее было в его глазах.

– Это ужасно, – сказал он, снова впадая в меланхолию, – Наблюдать, как страдает твой ребенок. Опасаться за жизни близких.

В нерешительности он держал визитку в руках, а я встала, чтобы уйти. Ничто не мешало мне написать Филиппу, чтобы тот заехал за мной, но я решила вызвать Uber, чтобы мне не пришлось объяснять, почему я была в больнице, а не в продуктовом магазине.

– С вами все в порядке? – спросила я.

Бен посмотрел на меня.

– Да, я в порядке, – ответил он, хотя явно не был. – Спасибо, Шарлотта.

Я махнула рукой:

– Правда, в этом нет ничего такого.

– Еще как есть, – сказал он. – Спасибо.

– Пожалуйста, Бен.

Глава 4

Май 2016 года, прошлое

Канзас-сити, штат Миссури

Я секунду подержала визитку Филиппа в руках, прежде чем попросить водителя ехать на юг по магистрали I-29. Я могла бы закинуть ее в сумку к стопке визиток, которые у меня накопились за годы – бесполезная дыра, собирающая пыль и забытые мечты – но что-то в визитке Филиппа и в нем самом зацепило меня. Он был забавным и еще странным. Он не был похож ни на кого из тех, кого я встречала раньше.

Тем вечером я забралась в кровать со своим верным пультом от телевизора и стопкой работ по английской литературе. Я уже давно простила себе свою одержимость запойными просмотрами Netflix, но у меня не было никакого настроения для того, чтобы смотреть на хромающего в кадре Хью Лори с его бесчувственным женоненавистничеством.

Я переключала каналы и, остановившись на вечерних новостях, начала просматривать эссе Роберта Бейкера о «Заводном апельсине». Я комментировала работу красной ручкой, а голоса теледикторов сливались в монотонное бормотание. Но это пока я не услышала его голос. От знакомого акцента у меня встали дыбом волосики на руках, и я подняла взгляд. Направив пульт на телевизор, я увеличила громкость. Это был он, Филипп Стаффорд, а его имя только что промелькнуло на экране.

Роберт Бэйкер с его критикой неизбежного зла тут же полетел на тумбочку, а я закуталась поглубже в одеяла. Его глаза на экране казались ярче и голубее, и песчано-светлые волосы были зачесаны назад. Приталенный серый костюм подчеркивал его изящную фигуру, а подпись под его белой рубашкой сообщала: «”Стаффорд групп” покупает контрольный пакет акций компании TQV Air-Bag Systems».

Он обсуждал новое руководство, прогнозируемую прибыль и вопросы научных исследований и разработок. А затем он улыбнулся симпатичной журналистке, задававшей ему все эти вопросы.

– Прекрасный вопрос, мисс Джонсон. Я думаю, тут все просто. Люди хотят того, чего у них нет. А я ведь тоже человек. Этим можно объяснить заключение многих сделок. Разве вы не согласны? Как же так получается, что мы продаем свою душу человеку или идее, когда для этого нет никакого логического обоснования?

От этого его утверждения – ответа на вопрос, которого я не слышала – у меня в жилах закипела кровь. Конечно, он не обращался ко мне, хотя это вполне могло быть и так, но его слова заполнили пустоту, которая преследовала меня даже в постели.

Его губы шевелились, и Эшли Джонсон – невозмутимая журналистка Пятого канала – что-то говорила, запинаясь. Должно быть, ее нарумяненные бронзой щеки скрывали поистине королевский румянец. Я нажала на кнопку звука, и он после минуты тишины продолжал свой разговор с Эшли, глядя через камеру прямо на меня.

– Нет, я не соглашусь, – произнес он в ответ на какое-то из ее утверждений. – Для меня причина того, что я здесь… того, что я приобрел TQV… не в том, чтобы удовлетворить… ну, хорошо, да… в какой-то мере я хочу владеть этой компанией… я хотел этого годами… но я собираюсь сделать из нее нечто блестящее, сделать ее лучше, чем она была. Я буду защищать и развивать ее даже после того, как угаснет мой энтузиазм первых лет. Для меня это не просто победа. Во всяком случае, в отношении этой компании. Она – драгоценна.

Я закрыла глаза. С такими людьми, как я, обычно не происходит ничего подобного. Я всегда была слишком практичной, чтобы допустить такое, и остерегалась тех, кто сверкал слишком ярко. Я видела, как чувства могут уничтожать, брать в плен ничего не подозревающих жертв и лишать их жизни.

Когда я открыла глаза, он все еще был там, его присутствие ощущалось настолько сильно, что натолкнуло меня на мысль, что он мог бы стоять прямо здесь, перед моей кроватью, готовый запрыгнуть в нее. И я бы не возражала.

Камера отодвинулась от лица Филиппа и показала студию. В стороне уединенно стояла женщина и улыбалась Филиппу, который улыбался ей в ответ. Красивая блондинка из тех, при взгляде на которых вспоминаешь, почему для любви существуют правила, и, вопреки всем известным банальностям, вы не всегда можете получить то, что хотите. Смущенная тем, куда привело меня мое воображение, я смахнула с простыни несуществующую пылинку, хотя на самом деле я отмахивалась от Филиппа и своей глупой фантазии. Филипп явно желал кого-то другого, но не меня. Чувствуя безнадежность, я выключила телевизор и заснула.

* * *

На следующий вечер я сделала то, чего мне делать не следовало. Это был день рождения мамы, и я повела ее в Кэпитал Гриль.

– Приведи с собой своего восхитительного Даниэля, – умоляла мама. – Вы с ним такая чудесная пара.

Мне и в этот раз не хватало смелости признаться, что мы расстались. Все разговоры, связанные с моей личной жизнью, непременно приводили к настойчивому прощупыванию почвы и длинной череде вопросов.

– Ты не молодеешь, Шарлотта. Нельзя быть такой привередливой.

И, как это часто происходило в общении с мамой, я сдалась. К тому же мне дало дополнительный толчок то, что я увидела по телевизору, как Филипп нежно поглядывал на красивую женщину. Даниэль, встретивший нас в ресторане, выглядел спокойным и отчаянным одновременно.

– Я знал, что ты одумаешься.

Он широко улыбнулся, вручая каждой из нас по букету роз. У Даниэля был ограниченный бюджет, поэтому я знала, что он пускает пыль в глаза. Вот что бывает, когда смотришь шоу «Холостяк» слишком много раз.

Мама сияла. Ее короткие светлые локоны подпрыгивали, а голубые глаза блестели.

– Какой джентльмен, – ворковала она.

Мы устроились в кабинке в дальнем углу, и я позволила черному цвету моего любимого атласного комбинезона развеять свои сомнения. Мама вела праздную беседу с Даниэлем, и было чудесно видеть ее такой счастливой. То, что она была рядом, успокаивало меня.

Даниэль рассказывал мне в деталях о своей работе по управлению самым прибыльным в штате Миссури магазином сети Home Depot, и я наблюдала, как уголки его губ приподнимались, когда он произносил слова «садовая распродажа». Однажды мягкий характер Даниэля и его любовь к семейной жизни показались мне привлекательными. Сегодня все было иначе. Сегодня во мне боролись чувства, и на смену безопасному и праздному комфорту пришел таинственный океан, но наполненный чувствами, а не водой. Океан, в который я могла окунуться с головой и выплыть на поверхность довольной и освеженной. Протянувшись к стакану с водой, я сделала глоток.

– Как твои уроки? – спросил Даниэль, – Что сейчас читают дети?

Меня охватило чувство, которое невозможно было сдерживать. Я не хотела говорить на эту тему с Даниэлем. Он абсолютно не разбирался во всем этом, и пригласить его на вечер было большой ошибкой. Лучшей тактикой были короткие ответы, которые не позволяли ему развернуть обсуждение. Мама толкнула меня ногой под столом, сверкнув взглядом, но Даниэль ничего не заметил. Он так быстро перешел к обсуждению команды «Роялс» и премьеры «Людей Икс», как мог только самый бесчувственный человек. После того, как официант принес наши напитки, и мы подняли бокалы в честь ее дня рождения, мама ускользнула в дамскую комнату. Даниэль потягивал пиво, а я пила мартини.

– Я стараюсь, Шарлотта, – сказал он. – Я хочу, чтобы у нас все получилось.

Меня охватило раскаяние. Что я пыталась доказать? Даниэль не заслуживал подобного, и мне как никогда стало очевидно, чего именно мне не хватало раньше. Мог ли Филипп Стаффорд, незнакомец из самолета, так повлиять на меня? Даниэль увидел, что я погрузилась в свои мысли, и попытался помочь мне.

– Не хочешь поделиться со мной? – спросил он. Его глаза были серьезными и пытливыми. – Я хочу понять.

Он не смог бы понять ни одну из причин, которые я ясно видела. Теории и гипотезы вообще плохо вписывались в наши разговоры. Он занимался электроинструментами и сантехникой. Я – литературой и лингвистикой.

Сложно представить что-то менее сочетающееся.

Я согласилась встречаться с ним только потому, что он просил об этом так много раз, и у меня не хватило духу сказать ему «нет». В течение недели я была занята проверкой работ и репетиторством, и мы встречались только субботними вечерами. Это длилось шесть месяцев. На шесть месяцев больше, чем мне следовало бы позволить.

Мне всегда было сложно сближаться с людьми. Решающим фактором было доверие, и я уже заранее решила, что, вероятнее всего, брак не для меня. Преподавание приносило мне то удовлетворение, которого не могли дать отношения. Цветущие молодые умы доставляли гораздо больше удовольствия, чем череда утомительных попыток тянуть и толкать что-то, что наверняка закончится сожалением. Причины, по которым я выбрала преподавание английского, были взяты из мутного прошлого. Дело в том, что слова имеют силу. Они обладают весом и, будучи связаны вместе, приглашают вас в свой особый мир. Мир, который не причинит вам боли. Я чувствовала боль и печаль, подъемы и счастье других, но мое собственное сердце было под надежной охраной.

И все же мне было тридцать – худший возраст для одиночества, как мне однажды сказали.

– Забудь об этом, Даниэль. Правда. Это неважно.

– Важно. Это важно для тебя.

Даниэль говорил, но я услышала еще чей-то голос.

Рядом со мной проплыла мама, ее знакомый запах защекотал мне нос, как вдруг я увидела, как в ресторан с великолепной блондинкой, той, что была на интервью, вошел… Филипп. Моим первым порывом было спрятаться. Или, по крайней мере, спрятать куда-нибудь Даниэля. Я наблюдала за тем, как он непринужденным жестом предложил блондинке сесть, и как официанты обращались с ним, как с кем-то важным. Они столпились возле его столика, а Филипп, как и ожидалось, не обращал на это ни малейшего внимания.

Я открыла рот от изумления, затем попыталась снова обратить внимание на Даниэля, но мне это не удалось. Все мое тело кричало Филиппу: «Ты чувствуешь, что я здесь?».

Мама и Даниэль были увлечены разговором о пылесосе, который она подумывала купить.

– Почему ты такая тихая, Шарлотта? – спросила мама, приобнимая меня.

– Извини, – сказала я. – Я просто устала.

– Ты уверена, дорогая?

Я сжала ее руку, и она сжала мою в ответ.

– Вы двое так похожи, – произнес Даниэль.

Мы придвинулись ближе, и он сделал снимок на свой телефон.

– Спасибо, что пригласили меня, – сказал Даниэль. – Приятно отмечать праздник здесь вместе с вами.

Я сделала последний глоток мартини и взглянула в сторону Филиппа. Он был увлечен блондинкой, ловящей каждое его слово, а она увлечена им.

– Поблагодари его, Шарлотта, – сказала мама, слегка подтолкнув меня.

В следующую секунду я наклонилась через стол, подставив губы для поцелуя.

Я задержалась дольше, чем следовало. Губы Даниэля оказались мягкими, а на вкус они были, как пиво, и вызывали множество в основном приятных воспоминаний. Однако мне хотелось почувствовать нечто большее – что-то необъяснимое, что заставляло бы мое сердце биться сильнее. Я отстранилась первой. Даниэль попытался удержать меня, но я была уже далеко – в другом конце зала, где я встретилась взглядом с Филиппом.

– Эти двое, – сказала она, – Благодаря вам, у меня самый счастливый день рождения.

Филипп смотрел на меня так долго, что блондинка невольно повернулась тоже. У нее были волосы, которые пружинили при каждом движении, но при этом каждая прядь оставалась на месте. Я прикоснулась к своим волосам, лежащим растрепанными светлыми волнами, в попытке создать сексуальный пляжный стиль прически, но в сравнении с ней я выглядела небрежной и словно потрепанной ветром.

Пока я была озабочена своей внешностью, Филипп приблизился к нашему столику. Блондинка мельком взглянула на свое отражение в карманном зеркальце и подправила губы. Я же сползла поглубже в свое кресло.

– Шарлотта! Какое совпадение!

Его английский акцент привлек внимание присутствующих к нашему столику, и мое лицо залилось румянцем. Я пыталась не сравнивать мальчишеские черты Даниэля с отточенным очарованием Филиппа. Даниэль был в обтягивающей и наглухо застегнутой оранжевой рубашке и коричневых вельветовых джинсах. Филипп – в серой рубашке строгого кроя и обтягивающих брюках. Полные противоположности.

Домашняя простота против европейского шика.

– Ты выглядишь великолепно, Шарлотта. Этот цвет тебе идет, – подмигнул мне Филипп.

– А кто эта прелестная юная леди? – спросил он, протянув руку к маминой руке. Обычно моя мама была той еще болтуньей, но при Филиппе она онемела.

– Филипп, познакомься с моей матерью, Кэтрин.

Они обменивались приторным восхищением до тех пор, пока мама не толкнула меня локтем:

– Шарлотта, разве ты не собираешься представить своего друга Даниэлю?

И снова она подмигнула Филиппу. Как много подмигиваний!

– Даниэль – ее кавалер.

Филипп протянул руку Даниэлю, окидывая его взглядом.

– Шарлотта мне много о тебе говорила, приятель, – сказал он, но получилось как-то неубедительно.

– Ты в порядке, Шарлотта?

Глаза Филиппа бешено скакали.

– Я в порядке.

Хотя моя мама улыбалась, я была уверена, что она совершенно сбита с толку.

– Даниэль, мама Шарлотты, пожалуйста, присоединяйтесь ко мне за моим столиком, – настаивал Филипп. – Я знаю, как Шарлотта любит хорошее вино. Позвольте мне угостить вас всех бутылкой вина.

Глаза Даниэля сузились, когда Филипп бросил взгляд на его полупустую бутылку пива.

– Это какой-то сюрприз на мой день рождения? – спросила мама, на что Филипп подхватил, что она не выглядит ни на день старше сорока девяти, а ее родинка напомнила ему о Синди Кроуфорд. Я буквально видела, как моя мама тонет, словно в зыбучих песках, у ног Филиппа.

– Пойдемте, – сказал он, подзывая официанта.

Не успела я оглянуться, как мы уже сидели в кабинке с принцем Филиппом и настоящей принцессой. Я никогда в жизни не чувствовала себя более неуместной.

Меган – так звали блондинку – была и очаровательна, и прелестна. Я обычно не называю женщин прелестными, однако все это влияние британской атмосферы превратило меня во что-то новое. Меган говорила с таким же выразительным британским акцентом, что и Филипп, и я легко вообразила, что история их отношений началась в далеких замках Лондона или Шотландии. Я рассмеялась, чтобы выкинуть эту картинку из головы, и Филипп вопросительно посмотрел на меня. Ладонь Даниэля меж тем лежала на моем плече и жгла его.

– Ты не говорила мне, что у твоей мамы сегодня день рождения, – сказал Филипп.

Меган была доброжелательной и веселой, взгляд ее блестящих голубых глаз оценивал меня, но она делала это вовсе ненавязчиво. Она завела с мамой разговор о ее брошке, семейной реликвии, а когда Даниэль спросил, откуда мы с Филиппом знаем друг друга, Меган выпалила:

– Они познакомились на Юнайтед.

Даниэль убрал руку.

– Это сайт знакомств?

Мне было жаль Даниэля, но еще более виноватой я чувствовала себя за то, что собиралась сделать. Наши отношения не работали. Они бы никогда не сработали, и уж точно тогда, когда такие мужчины, как Филипп, были рядом и напоминали о том, что мне было нужно больше всего. Но почему Меган не замечала этого? И не слишком ли много выпила моя мама?

Филипп выглядел неподдельно обеспокоенным за Даниэля.

– Это авиакомпания, мой друг. Юнайтед Эирлайнс. Мы познакомились на взлетной площадке, в Майами.

Рука Даниэля вернулась обратно, хотя я чувствовала, как все мое тело желало уклониться от его объятий.

Меган поднесла к губам бокал вина и сделала глоток:

– Я слышала, что моего брата чуть не высадили из самолета.

Я превратилась вся во внимание.

– Филипп – твой брат?

– А кто же еще? – она встряхнула волосами.

Филипп рассмеялся.

– Американцы любят соревнования, Меган. Им нравится желать того, чем они не могут обладать.

– О чем речь? – спросила мама.

– Ни о чем, – ответила я, накрыв ее руки своими.

Напоминание о нашем разговоре пронзило мою кожу, и меня окатило волной жара. Вне всяких сомнений, нас тянуло друг к другу. О таком можно прочесть в книгах – неосязаемый всплеск эмоций, который заставляет тебя ощущать зрительный контакт как касание кончиками пальцев, а вкрадчивое слово – как прикосновение ладони к коже. Филипп прикоснулся ко мне, несмотря на то, что нас разделял столик.

Я взволнованно поднялась со своего места и направилась к дамской комнате.

В ресторане было темно, и я споткнулась.

– Шарлотта? – послышался сзади голос моей матери.

Я, наверное, шла шатаясь, потому что несколько посетителей в переполненном ресторане огляделись на меня с беспокойством. Закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней и перевела дух. Я ждала, когда пульс моего сердца вернется в свой привычный ритм. Я ждала, пока мое тело не перестанет дрожать.

Через несколько минут Филипп толкнул дверь, и я не остановила его. Древесный аромат его духов наполнил воздух маленькой кабинки. Мы смотрели друг на друга, как будто наша встреча здесь была самой естественной в мире.

– Вам нельзя здесь находиться, мистер Стаффорд.

– Мужской туалет, женский туалет. Какая разница?

Затем он стал серьезным:

– Не понимаю, почему я думал о тебе весь день, Шарлотта Майлз.

– Майерс, – поправила я его. – Моя фамилия – Майерс.

Но похоже, Филипп не заметил, или ему было все равно, что он ошибся в моем имени.

– Ты, – сказал он, указывая пальцем в мою сторону, – С тобой у меня был один из самых интересных разговоров из всех, которые у меня бывали с женщинами за последние годы.

Комплимент заставил меня задуматься.

– Ничего не ответишь? Ты была такой болтливой в самолете… даже усыпила Маргарет.

Я засмеялась.

– Это ты усыпил ее всеми теми напитками.

– Знаешь, что! Я знал, что увижу тебя снова. У тебя бывало такое чувство на счет кого-либо? Конечно, я бы нашел способ увидеться, если бы судьба не вмешалась. Ты интересная женщина, Шарлотта. Я еще не встречал таких, как ты.

Лицо Филиппа было так близко к моему, что я чувствовала его дыхание.

И тут он поцеловал меня. Это было мягкое прикосновение к моему лбу, которое напомнило мне о том, как любима я была много лет назад.

– Скажи мне, Шарлотта, ты думала обо мне?

Он держал мои щеки в своих нежных руках.

Я покачала головой и отвела взгляд.

– Ах, значит, я ошибся. – Филипп медленно попятился назад. – Мне уйти?

Мне было стыдно сказать «нет». Мне хотелось остаться с ним там, в этой тускло освещенной комнате, пахнущей хурмой и копаловым мылом. Я бы хотела, чтобы Даниэль внезапно вспомнил, что он оставил в своем магазине работающий электроинструмент, и ему бы пришлось с извинениями уйти. Я бы хотела переписать работу Стефани Липпман, потому что, возможно, она была неправа. Сердце знало, чего оно хотело, и это было несложно. Это было нечто чистое и простое. Очень простое.

Я придвинулась ближе.

Он закрыл дверь на замок, и его глаза пробежались по черной ткани вдоль моего плеча.

– Это было для него? Или ты думала обо мне?

Я мельком поймала собственное отражение в зеркале, и Филипп повернулся, ловя мой взгляд.

– Ты прекрасна, Шарлотта.

Он тоже был прекрасен, но я не могла сказать ему это. Он был не просто прекрасен. Он был нереален. Он был моей фантазией, стремительно вышедшей из-под контроля. Его присутствие лишало меня слов, что так редко случалось со мной. Я чувствовала себя ошеломленно и зыбко.

Молчание было прервано настойчивым стуком в дверь.

– Шарлотта, ты там в порядке?

Это был Даниэль. Филипп нежно прикоснулся к моему уху губами:

– Скажи ему, что все в порядке, Шарлотта.

Его голубые глаза смотрели прямо мне в душу. Я не могла отвернуться. Мой голос дрожал, и я не узнавала его.

– Еще минуту, Даниэль. Я в порядке.

Затем Филипп поцеловал меня снова. Он целовал меня так долго и сильно, будто мы виделись в последний раз. Он целовал меня так, будто мы не пролетали тысячи миль вместе, чтобы оказаться здесь и сейчас. Его поцелуи были такими страстными, что мне стало больно, но я не остановила его. Вскоре он ускользнул в приоткрытую дверь.

– Мы не закончили, – сказал он с игривой улыбкой. – Это еще только начало.

Глава 5

Июль 2018, настоящее время

Исламорада, штат Флорида

Когда я, стряхивая с себя тяжесть последних нескольких часов, переступила порог пляжного домика лимонного цвета, обшитого вагонкой, было позднее утро. Меня преследовали испуганные лица этого мужчины и его сына. Они виделись мне в эркерных окнах с видом на темно-синий океан и в бетонных полах, промытых кислотой.

Соприкосновение старого мира с новым – природа среди ярких тонов дома – резало мне глаза. Филипп очень гордился тем, что создал такой эклектичный дом.

Санни обернулся, как он всегда делал, когда хотел убедиться, что я следую за ним. Он послушно ждал угощения у нарядного белого шкафа, задевая виляющим хвостом кухонную гарнитуру. Мне не нужно было приказывать ему сесть, он уже сидел на задних лапах с надеждой в глазах.

Пластиковый пакет в моих руках смялся, и Санни коснулся мордой моей протянутой ладони. Я плюхнулась рядом с ним напротив шкафа и смотрела, как он грыз зажатую в лапах кость.

Время от времени он поглядывал в мою сторону. Услышав чавкающие звуки, я решила остаться на кухне и встревоженные глаза собаки гадали, в порядке ли я. Пес хорошо чувствовал подобные вещи, как и большинство собак. Ему уже случалось видеть, как я скорблю о ком-то, кого люблю. Он знал, как слизывать мои слезы и купать меня в своей любви.

Чего он не знал, как и Филипп, так это того, что за дыра была во мне задолго до нашей встречи. Я отогнала воспоминания и прислонила голову к шкафу.

Шаги оповестили о приближении Филиппа, и Санни зарычал. Я поднялась и критически оглядела комнату. Когда Филипп выбрал ярко-синие плитки, я вступила с ним в спор.

– Этот цвет очень назойливый, – сказала я тогда, – И кричащий.

Но кто я такая, чтобы спорить, когда Филипп уже не раз декорировал дома других людей? Со временем я полюбила яркие цвета в сочетании с гладкими стальными поверхностями и деревянные балки, тянувшиеся по потолку.

– Что, черт возьми, ты делаешь на полу, Чарли? – воскликнул Филипп.

Я похлопала Санни по голове, чтобы в сотый раз заверить его, что Филипп безобиден. Затем я собралась с духом и встала навстречу Филиппу. Он был по-прежнему красив – самоуверенно и в то же время совершенно по-мальчишески. Женщины обращали внимание на его высокую фигуру и красивую одежду. Куда бы мы ни пошли, я чувствовала, что мне постоянно для него искали замену. Я была далеко не самой выдающейся красавицей – не самой высокой, не самой худой и уж точно не самой яркой. Поклонницы Филиппа часто заставляли меня вспоминать о том, какие мы с ним разные.

Их переполнял энтузиазм по поводу его британского происхождения, а мерцание его глаз заставляло их поверить в то, что они были единственными в комнате.

Уделяя пристальное внимание этим его достоинствам, я заметила, что с тех пор, как мы впервые встретились, выраженность его акцента стала меньше, кстати, как и объем его талии. Во время всех своих путешествий Филипп придерживался строгой, здоровой диеты, часто ссылаясь на новую средиземноморскую диету с точными рекомендациями для человека с его габаритами. Сегодня в его темно-русых волосах пробивалось несколько новых седых волос, а бледное лицо казалось осунувшимся. Меня окутал его одеколон – мускусный аромат, который тянулся сквозь всю нашу историю.

– Я просто общаюсь тут с Санни, – сказала я, позволяя ему обнять себя.

Его мягкие губы коснулись моей щеки.

– Я ждал тебя.

Это вырвалось у него шепотом, нежным поцелуем, и я почувствовала, как мое тело ожило, а образы маленького мальчика и его отца стали медленно отступать.

– Ты все еще расстроена?

Я и правда была расстроена, но прятала разочарование, как делала уже несколько недель. Я нащупала кольцо, вспоминая, как тогда думала, что оно изменит ситуацию.

– Я в порядке.

– Отправимся сегодня в Мораду? – спросил Филипп.

Я отступила назад:

– Давай сходим в какое-нибудь новое место.

– Тебе ведь там нравится, – сказал он.

Нравилось. Когда-то. На пляже Морада-Бэй находились высококлассный ресторан «Пьерс» и пляжное кафе «Морада-Бэй Бич», где мы провели бессчетное количество вечеров.

Когда мы только переехали сюда, то с удовольствием смешивались с толпой на берегах залива, а гитарист пел песни Тейлор и Баффета под светом звезд. Мы лежали в завязанных узлами сетях, как в гамаках, любуясь раскидистыми пальмами. Наши ноги касались песка, и я нежилась в объятьях Филиппа, потягивая через соломинку разноцветные напитки. Мы говорили о будущем, о мечтах, скрепленных солнечным светом и смехом. За столиком у воды мы наблюдали за закатами над заливом, одними из самых захватывающих, которые я когда-либо видела. Стоило мне представить, как энергичный прибой обрушивается на выступающие скалы, как я чувствовала запах моря. Я вспомнила, как зародилась и росла наша любовь, и это заставило меня чувствовать себя еще более одинокой, чем когда-либо.

– Там будет Гус, – пробормотал Филипп мне на ухо.

– Он уже вернулся?

– Да. Он закончил свои дела с рестораном.

Владелец и шеф-повар Морада-Бэй уехал, чтобы открыть элитный ресторан в Далласе, прямо перед тем, как мы обосновались в Кис, хотя он был одной из причин, по которой мы сюда приехали. Филипп говорил о нем самым искренним тоном, который всегда сбивал меня с толку. Они познакомились много лет назад в одном из знаменитых заведений Гуса на Манхэттене. Филипп, пожалуй, мог считать его своим другом. У него было много деловых партнеров. Клиенты и команда юристов, готовых в любой момент помочь в решении любых юридических проблем. Но не было никого достаточно примечательного, чтобы заслужить подобное обожание.

– Мне не терпится посмотреть на выражение его лица, когда он увидит женщину, которая делает из меня честного мужчину.

– Звучит идеально, – солгала я, но в тоже время я была рада видеть Филиппа в таком восторге.

Он поцеловал меня в макушку.

– Присоединяйся ко мне в душевой. Поможем друг другу привести себя в порядок.

Его хрипловатый голос был нежным и сексуальным, и я подавила невольный смешок.

– Ты же не думаешь, что можно соблазнить женщину такими словами, как «душевая» и «порядок»?

Санни наблюдал за нами со своей подушки у стеклянной двери, одновременно поскуливая и что-то жуя.

– Помнится, однажды ты набросилась на меня в уборной как безумная.

Он улыбался, заглядывая мне в глаза, и я почувствовала, что таю. Утро выдалось утомительным, и меня соблазняла идея смыть больничных микробов, но нам предстояло обсудить кое-что еще.

– Не выйдет, Филипп.

Он потянулся ко мне, но я отступила.

– Ты все еще злишься?

– Я не злюсь… Я огорчена.

Выражение его лица переменилось. Его отсутствия были нами оговорены, и я не возражала, ни поначалу, ни когда-либо, пока не почувствовала перемену – в нем, во мне, в нас. Я действительно думала, что Филипп это тот самый человек, с которым я смогу устроить семейную жизнь. Тот, кого я могла бы подпустить к себе и полюбить. То, что его часто не бывало рядом, было далеко не единственной проблемой.

Последние несколько раз, когда Филипп бывал дома, он большую часть времени проводил на созвонах и подготовке к встречам. И это был тот самый человек, который не мог находиться в одной комнате, не прикасаясь ко мне. Эта перемена заставила меня погрузиться в размышления. Неужели в конце концов я наскучила Филиппу? Или у него был кто-то еще?

Могло ли кольцо быть ошибкой? С физической дистанцией я могла жить и жила, но недостаток эмоциональной близости был чем-то другим. У меня никак не получалось наладить с ним контакт. Я присела на один из наших хромированных кухонных стульев.

– А ты вообще хотел жениться? Или думал, что у тебя не осталось выбора?

Он отвернулся, избегая моего взгляда.

– Меня обижает твое обвинение, Шарлотта. Я помню твои сомнения по поводу брака. Если быть точным, ты говорила…

Я подняла ладонь.

– Я знаю, что говорила… но ты… С тобой все складывалось по-другому, Филипп. По крайней мере, я думала, что все может быть иначе.

– Ты сказала, тебе нравится, что я путешествую. Что это в какой-то мере ослабляет давление на тебя. Это то, что дает тебе передышку и свободу…

– Мне хотелось расти, – прошептала я. – Какое-то время этого было достаточно. И я выросла. Но не мы выросли.

Не мы с Филиппом. Не как пара.

– О, женщины, – воскликнул он, и, оставив меня, направился в сторону нашей спальни и теплого душа. Я последовала за ним, и по полированным полам разносились звуки наших шагов.

– То ты хочешь, то не хочешь. Иногда я не понимаю тебя, Шарлотта. Ты просишь об одном, а хочешь другого.

Я не знала, чего я хочу, поэтому позволила ему раздеться одному, не сделав ни движения, чтобы снять свою одежду. Его отражение в зеркале ванной удивило и даже напугало меня. Интенсивные поездки сказались на нем, он выглядел более худым, чем обычно, и я сказала ему об этом.

– Если я быстро расправлюсь с ужином и десертом, то могу попросить тебя присоединиться ко мне в бассейне?

В этом был весь Филипп. Для него что угодно служило поводом для шуток. Ничто не было для него слишком серьезно. Во многом это было утешением для моей внутренней печали, но сегодня мне обидны были его шутки, и я вышла из ванной, оставив его принимать душ без меня.

Глава 6

Май 2016, прошлое

Канзас-сити, штат Миссури

Я оставила Филиппа в туалетной комнате ресторана. Мы с Даниелем молча сидели бок о бок, пока у моей матери был самый лучший день рождения в ее жизни. Филипп забрасывал ее непристойными шутками, а когда принесли десерт, он позаботился о том, чтобы тот был причудливо украшен обилием свечей. Когда мама закрыла глаза и загадала желание, я увидела, как ее лицо озарилось радостью. Это поддерживало меня энергией, но в то же время желание побыть где-нибудь наедине с Филиппом не давало мне покоя – его глубокий взгляд говорил, что он чувствовал ко мне то же самое.

Покидая ресторан, мы с Даниелем не разговаривали, попрощавшись лишь на стоянке. Все это произошло резко и ужасно неловко. Даниэль понял еще раньше меня, что мы больше никогда не увидимся.

– Было интересно, – сказал он угрюмо и подавленно. – Ничего, если я удалю тебя из своих контактов?

* * *

Я отвезла маму в дом, где провела детство, и проследила взглядом, как она выпорхнула на тротуар. Она была такой красивой и счастливой в тот момент. Мне достался от нее поцелуй в щеку и то особенное желание, которое, по ее словам, она загадала.

– Не могу сказать тебе, что это, а то не сбудется.

Раздевшись перед сном, я ждала, пока по телу разольется тепло. Моя светлая кожа сияла от прикосновений Филиппа, а его комплименты продолжали кружить мне голову.

Мой ноутбук лежал раскрытым на кухонном столе, и свет от экрана окрашивал мои щеки в нежно-голубой цвет. Моя квартира представляла собой маленькую студию, поэтому, сделав один небольшой шаг, я перебралась за стол и набрала его имя в окошке Google.

Пролистала вниз. Еще раз. На пол пути я остановилась. Я не хотела знать. Не хотела попадать под влияние слов и картинок, которые рассказывали бы другую версию истории. Наконец я увидела слово «Манчестер» и увидела что-то про Фонд прямых инвестиций, хотя понятия не имела, в каком контексте он имел отношение к карьере Филиппа. И как только его изображение оказалось в центре экрана, я закрыла ноутбук.

Меня разбудил жужжащий звук мобильного. Я перекатилась по кровати и потянулась за телефоном.

– Слушаю.

– Чарли.

Он произнес мое имя так, будто пропал звук «р». Ча-а-ли.

Мою грудь наполнило головокружительное предвкушение, и, поддавшись ностальгическим воспоминаниям, я сильнее прижала телефон к уху. Только один человек раньше называл меня Чарли.

– Можно с тобой встретиться?

Я перевернулась на спину, любуясь огнями города, и вздохнула в телефон.

– Как ты меня нашел? – выдохнула я в трубку.

– Знаешь, сколько Шарлотт Майлз живет в Канзас-Сити?

Я рассмеялась бодро и настороженно.

– Если мы назовем тебя Чарли, тебя будет легче найти.

То, как он это произнес, взволновало меня. Дело было в его голосе. Он был тем выстрелом, который заставил меня взлететь. Броситься бежать. Спрыгнуть с края без сети внизу. Я закрыла глаза.

– Могу я заехать? – спросил он.

Я покачала головой:

– Ты сумасшедший.

– У меня рейс в восемь утра.

Я взглянула на экран телефона, на часах было 11:11. Это были числа, на которые загадывают желания. Они намекали мне: «Рискни». Прыжок. Я загадала желание.

– Тебе придется вернуться, – сказала я, сглотнув. – Ты ведь вернешься сюда ради бизнеса?

– Возможно, Чарли. Но я думал, что вернусь ради тебя.

Я еще глубже провалилась в матрас. Как бы я ни хотела видеть Филиппа, я не была готова к тому, чтобы он узнал меня ближе. Моя собственная маленькая квартирка – достижение, которым я гордилась – никак не выглядела подходящей для Филиппа и его выдающейся личности, особенно в то время, как мое сердце было переполнено ощущениями, которые я даже не могла описать.

– Чем закончился фильм? – спросил он, когда я уже думала, что он пожелает спокойной ночи. – Они оказались вместе?

Он имел в виду Джейд и Дэвида. «Бесконечная любовь».

Я вздохнула.

– Да.

– И они счастливы?

Я не знала ответа, но мне хотелось думать, что да.

– В следующий раз, когда мы увидимся, Чарли Майлз, мы будем смотреть «Бесконечную любовь».

Я не стал его поправлять. Мне хотелось сказать что-нибудь остроумное или очень трогательное, что заставило бы его думать обо мне каждый раз, когда он слушает песню Росс и Ричи[4], но я не находила слов, чтобы передать свое чувство. Я почти не знала этого человека, но невидимые нити притянули нас друг к другу. Воспоминание о его поцелуе витало в воздухе, и я слушала его дыхание.

Все это было так нелепо. Я смотрела «Красотку» достаточно раз, чтобы понять, что фильм должен был закончиться, когда Джулия Робертс вернула ожерелье, передав сверкающие бриллианты, как украденное воспоминание.

Когда Эдвард приземлился на ее пожарной лестнице, признаваясь в своей чистейшей любви, я знала, что у них ничего бы не вышло. Как бы Вивиан вписалась в жизнь Эдварда? Некоторые формы любви были далеко не такими блестящими, как те бриллианты.

И далеко не такими крепкими. Когда один из школьных учителей попытался убедить нескольких из нас в холле, что продюсеры уже снимают вторую часть «Красотки», я привела всевозможные доводы против, на что я услышала, что я пессимистка, и мне нужно больше верить в чудо.

Это было не так. Может быть, не так от части. Но я знала, что нет ничего более трогательного, чем то, как Вивиан сказала Эдварду, что хочет сказку.

– Чарли?

Голос Филиппа прервал мое видение, в котором Эдвард уходит от Вивиан со словами, что он не может дать ей сказку.

– Чарли? – повторил Филипп, как будто боялся, что я повесила трубку.

– Я здесь.

В ту ночь мы проговорили до самого рассвета. И пусть я узнала о важной должности Филиппа от Google, но именно он сам подробно описал мне, на что на самом деле похожа его жизнь и работа в частной инвестиционной компании, которой он владел. Также узнала я о его детстве в Манчестере. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он был маленьким мальчиком, и когда я попыталась узнать подробности, его пренебрежение к ним показалось мне знакомым.

– Я не вдаюсь в подобные подробности.

Дверь, едва открывшись, быстро захлопнулась.

– А теперь ты рассказываешь мне свою историю, Чарли. Твой ход.

– Я бы не хотела тебя утомлять.

– Где твой папаша?

Я обдумала свой ответ. Честный ответ вызовет сочувствие, и мне станет неловко.

– Он пилот. Он путешествует по всему миру… как ты.

– Такой человек мне по душе, – сказал он, – но я уверен, что для тебя это было нелегко.

– Мы к этому привыкли, – слетело с моего языка, будто это было правдой.

– Ты мне нравишься, Чарли. Смелая и благоразумная. У тебя мудрое сердце.

Он не мог оказаться рядом со мной, но его слова нашли меня. Меня окутало одеяло его доброты, и я позволила ему пересмотреть свою историю. Какая разница, что я изменила детали, если результат оставался тем же?

На самом деле мой отец просто ушел, и со временем я привыкла к его отсутствию. Я научилась держаться на расстоянии от глубоких чувств и их выражений, поскольку они были столь же сложными, сколь и красивыми. Филипп был тем, кто понимал, что связи могут истончаться, что узы могут разрываться так, будто их и вовсе никогда не было.

Мое молчание не осталось незамеченным.

– Я сказал что-то, что тебя расстроило?

– Нет, все хорошо. Я просто думаю.

– Я тоже думаю, – сказал он. – Думаю о том, чтобы снова тебя увидеть.

Мое сердце громко забилось, и я была уверена, что он услышит его по телефону. Но только это оказалось не мое сердце. Раздался мягкий стук в дверь.

– Ко мне кто-то пришел.

Его дыхание было громким. Оно щекотало мне щеку, и я поднялась с кровати.

Я захватила с собой простыню, и заглянула в глазок.

– Филипп!

– Чарли.

Это он стучал в дверь и в мое сердце.

Глава 7

Июль 2018, настоящее время

Исламорада, штат Флорида

Пока Филипп был в душе, у него зазвонил телефон. Этот звук вырвал меня из шквала болезненных воспоминаний, и я не понимала, как мы оказались в нынешней точке. Когда-то мы с Филиппом шли по правильному пути, но затем отклонились от курса. Обычно он сам отвечал на все звонки, но звонивший был настойчив, телефон все продолжал жужжать. Увидев имя Наташи на экране, я взяла трубку.

– Наташа?

– Привет, Шарлотта.

Ее шелковистый акцент подчеркивал, насколько мы разные, хотя она никогда не использовала это против меня. То, что мне когда-то слышалось в ее тоне как пренебрежение, теперь звучало как дружелюбие. Наташа была интересной, почти такой же очаровательной, как Филипп. Она никогда не упускала возможности упомянуть, как она была благодарна за то, что я появилась в жизни Филиппа. Однажды она сказала, что мой практичный характер хорошо подходит ее бывшему мужу, и тогда я ей поверила.

– Где Филипп?

– В душе.

Наташа сделала паузу. С ней это случалось редко. Она была деловой и прозаичной.

– Что случилось? – спросила я.

– Да что может случиться?

Ее голос совсем немного изменился, но я сразу уловила это.

– Унылый лондонский день, – сказала она и рассмеялась, – Хотя в Лондоне каждый день унылый. Будь душкой, попроси Филиппа перезвонить мне.

Наташа что-то от меня скрывала.

– Все в порядке?

Но она уже переключилась на нервную болтовню, и я слушала ее историю о случае с недавним клиентом – старым знакомым ее и Филиппа – и про работу, которую она выполняла в его доме в Холланд-парке. Она думала, что я не замечу ее попытку отвлечь меня.

– Наташа, выкладывай все!

На заднем плане хлопнула дверь.

– Шарлотта, мне нужно бежать. Брюс только что вернулся домой. Передай мое сообщение Филиппу. Ему нужно сразу же перезвонить мне.

Я встретила Филиппа около душа, он смахивал капли воды со своего тела.

– Звонила Наташа. Она была странной.

– Она всегда странная.

– Нет, в этот раз это было что-то другое.

– Я уверен, что все в порядке, Шарлотта. Что она сказала?

– Важнее то, чего она не сказала.

Я взяла полотенце и промокнула места, которые он пропустил. Его кожа была мягкой, и я заметила веснушку, которую не видела раньше.

– Филипп, что происходит?

Он коснулся моего носа кончиком пальца.

– Ты слишком беспокоишься, дорогая.

Гудок с улицы напомнил, что Филипп опаздывает. Я наблюдала, как он готовится к поездке в центр города, и пыталась спрятать свои опасения в складках постиранного белья.

– Ты не очень хорошо все спланировал, – напомнила я ему. – Тебе стоило отправиться туда прямо из аэропорта.

– Но тогда я бы лишился этого, Чарли, – сказал Филипп, увлекая меня в глубокие объятия.

Пока он был в пути к своему офису в Брикелле, я уселась за столом на нашей кухне. До центра города было больше часа, и Филипп проводил время, просматривая газеты и отвечая на звонки.

Опершись локтями о белый мрамор, я в оцепенении помешивала чай и смотрела на неспокойную бурлящую воронку. Хотя я привыкла к нашим мимолетным встречам, когда Филипп приходил и уходил прежде, чем у нас была возможность настроиться, это чувство грызло меня. Санни скулил у моих ног, откликаясь на мои эмоции. Для него потребность в прикосновении, в ласке была первобытной. Он стал моей тенью, преследуя меня, куда бы я ни шла.

Мой телефон зажужжал. Наверное, он сейчас едет по Стретч – 18-мильному участку шоссе US-1, который соединяет Флорида-Сити и Ки-Ларго.

«Перестань волноваться, Чарли. Все в порядке.»

Таившееся во мне напряжение исчезло, унося с собой мои прежние заботы. Я потрепала Санни по голове.

– Твой папа – сумасшедший, – сказал я, глядя в его жалобные глаза и на блестящий черный нос.

– Что нам ему написать?

Санни тяжело дышал, а я потянулась к телефону и начала печатать.

Я люблю тебя. И я любила. Мне нравилось, как он скорее хихикал, чем смеялся. Как он разбудил меня утром, поцеловав ступни моих ног. Он был ничуть не против киномарафона – просмотра девчачьих фильмов ленивыми воскресеньями, не против завтрака вместо обеда. Мне нравились его глупые, бессмысленные факты: «Фамилия принца Чарльза – Маунтбеттен-Виндзор», «Запах дождя называется петрикор». Его непристойные шутки. Мне нравились все-все дешевые снежные шары, которые он мне привозил из всех городов, где бывал. Лучше самих подарков было только представлять, как он заходит в сувенирные магазины и спрашивает, где находятся снежные шары. Он одет в свой отглаженный костюм и итальянские мокасины, а продавцы следуют за ним между рядами, гадая, для кого он покупает подарок. Для дочери? Девушки? Жены?

Жена.

Это слово распространилось по всему моему телу до кончиков пальцев. Я напечатала: «Не могу дождаться, когда стану твоей женой, Филипп».

Он сразу ответил: «Ты уже моя жена. Ужин в 8. Гусу не терпится тебя увидеть».

Я закинула телефон в сумку и оставила Санни внизу, где он мог воспользоваться своей собачьей дверцей. Когда я шла к парадным воротам, наш обшитый вагонкой гостевой дом словно улыбнулся мне, его поведение было очень похоже на поведение Филиппа. Нелепо. Навязчиво. Вызывающе. Дом достался нам с собственностью – островным бунгало на сваях, которое мы оставили в первоначальном состоянии для пляжного отдыха. Бунгало было предназначено для наших гостей. В нем была кухня и ванная, а на крыльце висела табличка: «Хижина любви».

Воздух был теплый, как всегда в Кис, и я совершила короткую прогулку до клиники Либерти. Филипп никогда особо не хотел, чтобы я работала. Он поощрял амбиции и поддерживал мои поиски работы, но в то же время мягко напоминал, что мне нет никакой необходимости снова работать. Школы на юге были укомплектованы квалифицированными учителями, и члены профсоюза смотрели на меня с сочувствием и обещали, что будут на связи. Я скрывала тоску по своим ученикам, и мне было дико ничем не заниматься, но, когда я встретила Либерти, в моей жизни произошли перемены.

Помню, что, когда я впервые увидела, как Либерти блуждает вверх и вниз по пляжу Анны, я подумала, что у нее тот тип красоты, который говорит о хорошо прожитой жизни. Еще до того, как она протянула мне визитку и пленила своими чарами, меня поразила ее живая энергия. Либерти была неистовым оратором, редко останавливающимся, чтобы перевести дыхание. Ее слова сливались друг с другом в один изнурительный монолог. Санни откопал в ближайшем песке что-то похожее на кость, и Либерти крикнула:

– Не дай этим костям себя обмануть.

У меня не было ни малейшего понятия, что она имела в виду, и, честно говоря, я подумала, что она может быть немного чокнутой, поэтому я притянула Санни к себе.

Это только заставило Либерти придвинуться ближе. У нее была бледная безупречная кожа.

– Ты здесь новенькая?

Я кивнула, и тогда она подошла и схватила меня за запястье. Санни не вздрогнул.

– Легенда гласит, что на этом пляже есть человеческие останки.

Это была наша вторая неделя в городе. Мы с Филиппом наконец-то закончили разгружать коробки, и я была не в настроении слушать небылицы.

Я попыталась вырвать у нее свою руку, но она вцепилась сильнее. Санни, с его проницательностью и неистовыми навыками сторожевого пса, тоже не помог. Ему понравилась энергичная женщина, и он предпочел терпеливо сидеть у ее ног, вгрызаясь в предмет, который, возможно, был частью легенды.

Она продолжила вдаваться в детали ужасной истории сильного урагана 1935 года. Рузвельт послал ветеранов построить шоссе, соединяющее Ки-Уэст с Майами, и они трагически погибли в сильном шторме.

– Ужасающие последствия, – продолжила она – Несчастные люди, без охлаждения, без транспортировки… не было возможности похоронить их должным образом. Единственным выходом было сжечь тела.

Как я ни старалась, мои ноги были неспособны увести меня от Либерти Скотт. Ее история приковала меня к земле.

– Я думаю, что скелеты этих несчастных время от времени выносит волнами на берег.

Я нагнулась и стала рассматривать то, что свисало из пасти Санни.

– Напугала тебя, да?

И тут она разразилась смехом.

– Это что, была шутка? – спросила я.

Она заглянула своими прозрачно-голубыми глазами в мои.

– Разве можно шутить над чем-то подобным? Легенда гласит, что эти разгневанные люди разбушевались на небесах и пригнали Ирму в наши края. Восемьдесят два года спустя.

Вскоре я узнала, что Либерти родилась и выросла на лоне соединенных островов и была известна, тем, что делилась их преданиями. В тот первый день Либерти развлекала меня длинным гобеленом, который лег в историю острова. Она рассказала мне, что в Исламораду тянет разных людей, но у них всех есть что-то общее: чувство близости к великолепию природы, глубокое уважение к сокровищам земли и, конечно же, к Джимми Баффетту. Мне нравилось думать, что я влюбилась в эту часть страны, взглянув на нее радужным взглядом Либерти, но чувствовала, что это еще не все.

* * *

В поле зрения появилось обособленное здание, напоминающее очаровательный коттедж, и я повернула дверную ручку. Несмотря на то, что я опоздала, по коридору разнесся жизнерадостный сумбурный голос Либерти. Несмотря на попытки шокировать меня своими странными, жуткими историями и пугающими легендами, она взяла меня под свое крыло, и я всегда буду ей благодарна.

Те, кто не понимал Либерти, легко могли бы назвать ее «умалишенной» или «чокнутой». Санни она понравилась с самого начала, а это всегда для меня что-то значило. Мое тело расслабилось, когда я вспомнила о том дне и обо всем, что она мне открыла. Либерти утверждала, что может помочь с аллергией на миндаль, и я перестану жить в страхе, и настояла на том, чтобы я позвонила ей на следующий день. Я это и сделала.

Я заметила один из наших знаков, свисающий с доски объявлений в зале ожидания: «Из соображений уважения к людям с серьезной аллергией, пожалуйста, не приносите еду или напитки в нашу клинику и воздержитесь от использования духов или лосьонов с сильным запахом». Я вставила канцелярскую кнопку в хрустящую бумагу и разгладила края.

Клиника была первым и единственным центром лечения методом NAET в Исламораде.

Я узнала, что люди как активно критиковали, так и серьезно обсуждали метод по избавлению от аллергии имени Намундрипад. Критиковали и саму Либерти, но, поскольку я прошла эту программу, то имела все права защищать ее действенность. Сделав запрос в Google, я прочитала, что NAET лечит тех, кто страдает умеренной и тяжелой аллергией, причем неинвазивным и безыгольным методом. Это было совсем не похоже на мой преподавательский опыт с практичной структурой предложений и точными правилами грамматики. Лечение подходило не всем, и я понимала и уважала скепсис людей.

Я никогда не забуду выражение лица Либерти, ее сияющую улыбку, слезы, текущие из глаз, когда она показала фотографию бывшей пациентки, впервые пробующей праздничный торт. Ребенку было двенадцать. Множество сильнейших аллергий исключили из ее жизни шоколад и глазурь. Я удивлялась, что за сила притягивает нас, столь разных и чуждых, друг к другу и по каким принципам она работает. Но все же я угодила в собственную ловушку, когда Либерти предложила мне работу в ее офисе.

– Ты можешь какое-то время поработать моим помощником, – сказала она однажды на пляже, когда мы направлялись к своим машинам. Вечернее небо было так красиво усыпано звездами.

– Просто на время, пока у тебя не появится преподавательская вакансия. Я хорошо справляюсь со своей работой, Шарлотта, но я крайне неорганизованная. Держу пари, ты смогла бы привести мой офис в порядок, верно? Это будет на высоте!

Когда говорила, она жестикулировала активно руками:

– Шарлотта, тебе понравится!

Хотя я скучала по преподаванию и общению с учениками, Либерти Скотт была тем человеком, кому я не могла отказать.

* * *

Была пятница, и до двух часов мы не принимали пациентов. Обычно я приходила к часу, но сегодняшний день был исключением. В клинике лечили не только аллергию. Либерти практиковала иглоукалывание и утверждала, что лечит дисбаланс веса, бесплодие, тревогу и хронические боли. Она также исповедовала идею о том, что ничего не пропагандирует. Метод NAET был ее «личным решением», а восточная и западная медицина, «вместе взятые, могли быть очень эффективными».

Устроившись за столом, я включила компьютер и радио. Только мои пальцы прикоснулись к клавиатуре, как раздался пронзительный голос Либерти:

– Сегодня днем придет какой-то парень, Бен, со своим сыном. Он сказал, что это ты его направила?

Глава 8

Май 2016, прошлое

Канзас-сити, штат Миссури

Мама однажды сказала мне, что уважающая себя девушка никогда не выйдет замуж за того, с кем она переспала на первом свидании. Если еще точнее, она сказала: «Не будь такой девушкой. Если он так легко переспал с тобой, он, вероятно, также поступает и со многими другими».

Я была взрослым человеком со своим собственным пониманием ограничений, но, надо признать, я все-таки оказалась в постели с Филиппом на нашем первом свидании, хотя я вряд ли назвала бы это свиданием. Ключевое слово здесь в постели.

Он появился у моей двери, его покрасневшие глаза были затуманены поволокой страсти. Солнце уже поднималось, и его лучи превращались из нежных в палящие. Жгучее желание прикосновений. Жгучая жажда слиться воедино и больше никогда не расставаться.

Его телефон с громким грохотом упал на кафельный пол, и мне казалось, будто я вижу свое отражение в треснувшем стекле, и каждый осколок словно кричал мне: «Спасайся!».

* * *

Он перешагнул через разбитый телефон и взял меня за руку. По одежде Филиппа нельзя было сказать, что он собирается на самолет. Он был в выцветших синих джинсах и тонком свитере цвета металлик. В Миссури почти наступил июнь. Температура поднималась за пределы нормы. Ладони Филиппа были вспотевшими, он дышал как человек, который куда-то спешит. Я огляделась, рассчитывая увидеть на полу его чемодан. Это ведь было прощание. Он пришел попрощаться перед тем, как отправиться в аэропорт. Но чемодана не было.

– А как же твой рейс? – нервно осведомилась я, когда он сделал со мной несколько коротких шагов в направлении кровати.

– Это то, что я думаю? – спросил Филипп.

Мое дыхание тоже участилось. Его вопрос сбил меня с толку. Я чувствовала, как смущение окрашивает мою кожу в пунцовый цвет.

– Сто лет не видел подъемной кровати.

Он ошеломленно оглянулся.

– О, Чарли, я не должен здесь находиться.

Я была слишком поражена, чтобы говорить. Филипп был в моей квартире!

– Джентльмену неприлично находиться в женской спальне.

Он повернулся, чтобы уйти, но ко мне вернулся голос.

– Все наоборот, – подхватила я взволнованно.

Включился кондиционер, но даже его громкий звук не мог заглушить мое желание.

– Это леди не следует находиться в спальне мужчины.

Он посмотрел на кровать, а затем на меня. Моя тонкая белая майка подчеркивала те части тела, которые я еще не была готова ему показать. Он нетерпеливо наблюдал, как я стягиваю вниз ткань майки, чтобы прикрыть живот. Одну руку он положил на мою, другой – притянул меня за затылок. Его губы коснулись моих, и я прошептала:

– Может быть, я не леди.

Мы целовались медленно, и за его спиной холст пустого неба простирался на многие мили. Я оказалась в ловушке, в шелковистом лабиринте, из которого я не могла сбежать. И не хотела. Не знаю, о чем я думала в тот момент. Я вполне представляла, куда приведет нас поцелуй и соблазн неубранной кровати. В моей голове кружились десятки образов, хотя ни один из них не сравнился с тем, что произошло в то утро.

Филипп отстранился первым, он приобнял меня и повел к постели.

Часы у кровати показывали 7:17. Он заметил, как я смотрю на цифры, и в одно мгновенье снял часы со стены и отбросил их в сторону.

– Я куплю новые, – сказал он сквозь поцелуй, когда я услышала, как часы с грохотом ударились об пол.

– Ты ведь сейчас должен садиться в самолет…

Он бросил меня на кровать, а раннее солнце осветило его лицо лучом света.

– У меня изменились планы.

Похоже, мне не нужно было беспокоиться о физических несовершенствах, потому что Филипп не собирался раздевать меня, он не собирался делать нас парой в таком смысле. Он обнимал меня, полностью одетую. И мы разговаривали.

– Ты что-то со мной сделала, Чарли Майлз.

Я легонько ударила его кулаком:

– Майерс.

Он сделал вид, что не заметил, и устроился поудобнее под одеялом. Наши тела ощущались, как одно целое, и я прислонилась головой к его свитеру, перебирая мягкую ткань.

– Тебе не нравится, когда я зову тебя Майлз?

– Нет.

– Все называют тебя Майерс. Я не хочу быть как как все.

– Это мое имя, мистер Стаффорд.

– Имена можно изменить.

Он улыбнулся.

Это станет одним из моих самых ранних воспоминаний о Филиппе. Его странное чувство юмора. Он был мужчиной, который меня заинтриговал интеллектуально.

Кем-то, кто, как мне казалось, разделял мои страдания и умел скрывать самые тяжелые чувства. Мы обнимались, не обращая внимания на время и предстоящую неотложную поездку Филиппа.

Это было одно объятие, которое продлилось четыре дня. Четыре дня изучения мыслей, а в конечном итоге и тел друг друга. Мы говорили о его работе, о компании, которую они вместе с Меган поставили на ноги и которой теперь управляли на международном уровне.

О покупке и продаже убыточных предприятий с имуществом и землей и о превращении их в жизнеспособные компании, в которых работают тысячи человек. Пока мы не дошли до более глубоких тем. Его успех и осторожный путь, который он избрал для его достижения, если подвести итог. Но Филипп представлял собой нечто гораздо большее, чем его победы.

Например, Филипп плакал, когда пел национальный гимн на спортивном мероприятии. Я знала об этом, потому что видела его на матче Роялс. Мы обсудили это позже за барбекю, после того как я напомнила ему, что в Канзас-Сити одни из лучших ребрышек в стране.

– Есть что-то удивительно патриотичное в том, чтобы стоять плечом к плечу с товарищами, положив руку на сердце. Гордость. Это просто прекрасно.

– Ты же британец, – напомнила я ему.

– У меня есть сердце, Чарли. Оно многое слышит. Многое.

Это объясняло также и то, почему он посещал клубы для подростков почти в каждом городе своего маршрута. Там он обедал с детьми, играл в баскетбол и обсуждал их будущее. Для него эти дни были столь же вдохновляющими и мотивирующими, как и для самих детей.

– Из-за своего бизнеса я мотаюсь по всему свету, Чарли. Как бы вычурно это ни звучало, но везде преобладает бедность. Ни в одной стране, которая отвергает нуждающихся, нет очарования. Я могу тратить на все это огромные деньги, но этим детям нужны люди, на которых они могут равняться, те, кто в них верит. Это куда более продуктивно.

Я наклонилась ближе:

– Держу пари, женщины находят тебя невероятно притягательным, когда ты так говоришь.

– Большинство, да, – сказал он, кусая кукурузный маффин.

– Именно так я отношусь к своим ученикам. Поэтому я и призываю их читать. Это бесплатные каникулы, возможность посетить места, в которых они никогда не были, и, возможно, никогда не смогут побывать. Чтение обогащает их словарный запас, учит лучше писать и говорить. Это мой посильный вклад в то, чтобы изменить мир к лучшему.

Возможно, он этого не замечал, но я точно знала, что теперь мы помогаем нуждающимся детям во многом из-за нашего неполноценного детства. Когда-то мы были такими же детьми.

– Вот это точно сексуально. Ты собираешь волосы в пучок на затылке и надеваешь очки как у библиотекаря? Держу пари, что некоторые парнишки влюблены в тебя по уши.

Боже, каким же он был привлекательным, когда был бодрым… Я погладила его щеки пальцами, испачканными в барбекю, а он их поцеловал.

– Мне нравится, что ты заставила меня ждать, Чарли. Сколько времени тогда прошло? Два дня? Три? Он поднял пальцы в подтверждение своей точки зрения. – Была еще лишь одна женщина, которая заставляла меня ждать, и я на ней женился.

Наташа.

Я слушала, как он говорил о ней, вытирая лицо салфеткой.

Я представила себе супермодель, на фоне которой мои недостатки становились еще заметнее.

– Она жила по соседству с нами. Раньше я пытался наблюдать за ней в окно. Мы безумно влюбились друг в друга после того, как одним летним днем она выстрелила в меня пальцем. Мы поженились в восемнадцать. Развелись в двадцать два. Мы до сих пор разговариваем каждый день.

Когда я слушала их историю, у меня по спине стекал пот. И он не был вызван палящим на меня солнцем или острыми ресторанными приправами.

Он был вызван чем-то другим.

В глазах Филиппа блеснул огонек, как будто он уличил меня в какой-то неотесанности. Но мне было чуждо чувство ревности.

– Тебя это беспокоит? – спросил он.

– А должно?

– Это она бросила меня, – сказал он, – А не я ее.

Его признание повисло в воздухе.

– Я уже не влюблен в нее, – продолжил он, – если вдруг ты об этом подумала.

Я не знала, о чем я думала, но понимала, что хочу услышать больше.

– Она замужем. Пятеро детей и муж-врач.

– Что произошло?

– То, что и всегда, – сказал он, сжимая мою руку и ведя меня через переполненный внутренний дворик. – Ожидания…

В моей голове роились вопросы о Наташе и их неудавшемся браке, но Филипп думал кое о чем другом. О мороженом. Он привел меня в диковинный магазин, известный своими вафельными рожками, где он заказал клубничное мороженое, а я – с кусочками мятного шоколада. Он сказал:

– Ты знаешь, что люди, которые выбирают клубнику – отличные любовники?

Я проглотила холодный кусочек и закатила глаза.

– А еще они интроверты и полностью преданы любимым.

Он взял мою руку.

– А как насчет мятной шоколадной крошки? – спросила я.

– Ты действительно хочешь знать, Чарли?

Я с готовностью кивнула.

– Любители мяты обожают поспорить.

– Это я-то?

Я пританцовывала вокруг него, мороженое стекало с моей руки, сарафан развевался на ветру.

– Я не спорила, когда ты заявился в мою квартиру.

Он взял в руки свой новый телефон и поискал в Google статью о мороженом.

– Вот, послушай, – сказал он. – Любители мяты демонстрируют амбиции, уверенность, бережливость и склонность к спорам. Они не успокоятся, пока не обнаружат потускнение на серебряном подносе.

Я потянулась к телефону и выбрала клубнику: «Любители клубники обычно терпимы, преданы и замкнуты… Поклонники ягодного вкуса также логичны и вдумчивы».

– Здесь нигде не говорится, что они хороши в постели, Филипп.

Филипп убрал стекавшее мороженное губами с моего подбородка. Маленький мальчик и девочка, проходившие мимо со своей мамой, захихикали, и мы рассмеялись в ответ. Мы были так счастливы – я и этот незнакомец, которого я встретила всего несколько дней назад.

– Теперь я знаю, что ты интроверт и сексуальный любитель клубники, но я понятия не имею, куда все же ты должен был улететь в то утро, когда появился в моей квартире. Ты собирался домой?

– Дом, – пожал он плечами, притянув меня к себе, когда мы шли к художественному музею. – У меня нет места, которое я бы назвал домом. В отличие от тебя, Чарли. Как тот дом, который у тебя здесь с мамой.

Мама звонила мне не меньше ста раз после того, как получила от меня загадочное сообщение: «Я знаю, что ты загадала. Думаю, это сбылось».

Моему взору открылась нижняя часть айсберга, и вот уж где все было на славу запутано.

– Я нахожусь в разъездах, Чарли. Постоянно. Я никогда не привязан к одному месту. В Англии у меня не осталось семьи, и я постоянно в пути. Меган такая же. Никаких корней. Никаких привязок. У нее есть девушка в Бостоне, так что полагаю, там и есть ее дом, как ты его называешь. У нас есть бизнес, который мы должны поддерживать.

Если бы я была настоящим любителем мятной шоколадной крошки, я бы заметила предсказуемое потускнение его образа, но этого не произошло. К тому же, меня охватило знакомое чувство. Меня обволакивало едва зародившееся увлечение.

Пострадавшие видят только то, что хотят видеть. Мы шли дальше по многолюдной улице.

– Знаешь, я ведь тогда подумала, что она твоя любовница.

– Наверное, поэтому ты и засунула язык в глотку того парня, как там его зовут?

– Даниэль, – подсказала я ему. – Ты все правильно понял.

– Конечно, понял, Чарли, – он обнял меня крепче. – Они с Микой вместе уже много лет, но это могло бы стать отличным сюжетом для сериала.

Мы смеялись, пока он не вернулся к теме своей занятости, объясняя, что его компании для него как дети.

– Каждое место – это дитя, за которым нужно ухаживать.

– У тебя правда нет дома? – снова спросила я с вопросительным выражением лица.

– Нет.

Он ждал моего ответа, а я, открывавшая его разные стороны, гадала, что делать с этой.

На нем была бледно-синяя рубашка и белые хлопковые брюки. После пары дней наших прогулок по городу и пикника в парке в послеобеденное время его кожа порозовела.

У меня возник угрожающий вопрос. Его жуткая вездесущность не давала мне покоя.

– Я не понимаю. Где ты хранишь свою одежду? В каком штате тебе выдали водительские права?

Он усмехнулся, и я уже знала, что будет дальше. Он собирался сначала подразнить меня, а затем познакомить с другой феерической стороной себя.

– Моя милая Чарли, – произнес он. – Ты сказала «дом». У меня есть несколько домов.

Это было неудивительно. Такому светскому и искушенному человеку, как Филипп, просто полагалось иметь несколько домов. Но мне было интересно, в какое место я могла бы вписаться. В какое место вписались бы мы вдвоем.

* * *

В те первые недели я часто задавалась вопросом, что же привлекло Филиппа в таком человеке, как я. Хотя мы пришли из противоположных концов спектра, наша встреча произошла где-то посередине. Такой мужчина, как он, мог заполучить любую женщину, которую бы захотел, но он выбрал меня. В каком-то смысле я верила, что наши личные истории связывают и защищают нас. Наши прошлые раны стали источником силы, обеспечивая безопасное и разумное расстояние, создавая непроницаемый щит от будущей боли. Что касается настоящего, в котором мы оказались без всяких усилий, оно было озарено живым и ярким светом.

То, что поначалу вызывало во мне откровенное смущение – моя убогая квартира, скучный родительский дом, моя тихая жизнь за пределами классной комнаты – превратилось в нечто иное. Наблюдение за собственной жизнью глазами Филиппа пролило свет на то, что у нас много общего. У нас было больше схожего, чем различного. Несмотря на весь свой успех, ему ничуть не меньше нравилось сидеть на старомодном диване моей мамы и хвалить ее блюда.

– Кэтрин, – говорил он, – Это лучшая курица терияки, которую я когда-либо ел. Поверьте мне, я пробовал много терияки за свою жизнь.

Он чувствовал себя комфортно и непринужденно, и вы никогда не догадались бы, что ему здесь не место. Мне подумалось, что и без блеска, который преследовал его повсюду, Филипп мог быть самим собой.

Мама очень обрадовалась, увидев его снова.

– Я тоже приложила к этому руку, – прошептала она мне на ухо.

– Не надо, – остановила я ее. – Нельзя произносить это вслух.

Но мы обе знали – она загадала, чтобы кто-то полюбил ее дочь.

– Только не упоминай о папе, – попросила я.

* * *

Мы с Филиппом сидели в моей старой спальне и изучали артефакты моей юности. В окружении детективов о Нэнси Дрю и среди огромных афиш с фильмами я чувствовала себя юной и ребячливой рядом с ним. Филипп листал мои альманахи, и смотрел выцветшие фотографии с пухлыми щеками и ужасными прическами.

Потом мы осматривали город, делали покупки в Ривер-маркет, где он купил мне мой первый снежный шар, а затем отправились в музей Первой мировой войны. Он провел меня по музею моего любимого города моей любимой страны, рассказывая бесчисленное множество историй о героях войны. Мы шли рука об руку через парк Свуп и сфотографировались с животными в зоопарке. Он бросил мне в голову яблоко. Правда. Потому что, как он сказал, именно так признавались в любви в Древней Греции. Я села ему на колени в вагончике канатной дороги и позволила ему обнимать себя, пока не почувствовала, будто мы одно целое.

Я вспомнила фильм «9 ½ недель», где Ким Бейсингер и Микки Рурк после секс-марафона отправились в путешествие по Чикаго под отличную музыку. Романтическая музыка и сцены были такими притягательными, что мне захотелось поучаствовать в чем-то подобном. Филипп смог дать мне это за четыре дня в Канзас-Сити штата Миссури, и мое желание, загаданное в 11:11 и слившееся с желанием мамы, сбылось.

Глава 9

Июль 2018, наши дни

Клиника NAET, Исламорада, штат Флорида

– Ты меня слышала? – спросила Либерти, подходя к моему столу так, что от ее приближения с него слетели листы бумаги. Часы показывали 2:22 пополудни. Я все еще загадывала желания, хотя теперь они были другими. Мир во всем мире. Меньше рака. Я ответила ей, лишь очнувшись от грез и потянувшись за упавшими бумагами:

– Да. Они придут по моей рекомендации.

– Беспокойное утро? – спросила она.

– Можно и так сказать.

– Расскажи мне об этом Джимми.

– Анафилактический шок. Реакция на яйца, арахис и глютен.

– Бедный ребенок!

Я рассказала ей про случай на рынке и про наш визит в больницу.

– Удивлена, что они позвонили тебе так быстро. Люди обычно гораздо более скептичны, – заметила я.

Либерти шутливо отмахнулась:

– Тебе всегда зазывать людей удавалось лучше. Я думаю, это твое благотворное очарование.

Можно подумать, будто я чародейка. Когда мне впервые диагностировали аллергию на миндаль, мама отправила меня к врачу в Канзас-Сити, который провел массу анализов, лишив нас почти всех сбережений. Я вышла из офиса со следами шрифта Брайля на своих руках и спасительным шприцом «Эпипена». До того дня я была здоровой восьмилетней девочкой, у которой в медицинской карте значилась только одна неприятная ушная инфекция.

Внезапно я оказалась под наблюдением врача и нам рекомендовали приходить на дорогостоящие ежемесячные уколы от аллергии. Все свое ранее детство я не беспокоилась о том, что кладу в рот, и ненавидела новые ограничения и то, что теперь мне приходилось быть бдительной.

Я держала при себе «Эпипен» словно свою третью руку, отказывалась от прививок от аллергии и избегала не только миндаля, но и всего, что казалось мне подозрительным. Исключение составила моя новая знакомая Либерти.

Сначала я упорно отрицала ее методы лечения. Но те, кто шли на это, были еще большими чудаками, чем она. Спустя несколько недель ее колдовства, в течение которых я завтракала цветной капустой и картофельными чипсами, а она массировала меня мини-массажером, я могла спокойно есть миндаль. Я никогда больше не буду предвзято относиться к колдовству. Для меня это в прошлом.

– Что за кислая мина, Шарлотта? Тебе удалось поговорить с Филиппом?

Пока она уткнулась своим большим носом в таблицы, я любовалась ее одеждой в стиле бохо. С ее огненно-рыжими волосами, ниспадающими на плечи, она бы выглядела шикарно, даже облачившись в скатерть. Я никак не могла угадать ее возраст. Кое-кто из местных поговаривал, что ей было около семидесяти, но ее упругая кожа и детский взгляд зорких глаз создавали иллюзию пятидесяти. Она утверждала, что оставаться молодой и с гладкой кожей ей помогает естественный образ жизни, который она ведет. Никакого алкоголя или лекарственных препаратов, десять стаканов воды в день, мюсли, органические продукты без консервантов, без глютена – с таким же успехом я могла бы есть одну капусту всю оставшуюся жизнь. Но я была убеждена, что дело не только в этом. Некоторые люди были посланы на эту землю, чтобы делать добро, быть самим добром. Либерти в прямом смысле спасала людей. Я думаю, что Бог хранит ее в знак благодарности.

– У нас с Филиппом все хорошо, – ответила я, избегая ее взгляда.

– Ты совершенно не умеешь врать, Чарли.

Я полюбила Либерти и как подругу, и как нового члена своей семьи.

Она была мне словно старшая сестра, любимая тетя и первая, кто вернул мне покой, утраченный из-за отсутствия матери. Она была всем вышеперечисленным, но больше всего она была тем человеком, от которого я не могла спрятаться, человеком, который всегда говорил мне правду.

– Вчера ты сказала, что собираешься поговорить с ним, – сказала она, уперев руки в бедра. – Вчера ты вышла отсюда с планом. Ты собиралась рассказать ему о своих чувствах… о том, что тебе от него нужно.

Я замолчала, чувствуя, как она дергает за ниточки, которые связывали меня с моим женихом. Казалось, будто наш с ним спор произошел целую вечность назад. А потом из-за звонка Наташи подозрения нахлынули снова.

– Может, я параноик, может, у него просто стресс… Он много работает. Я последний человек, чье нытье ему нужно слышать, когда он появляется на пороге.

Я сказала все это одним убедительным предложением, задаваясь вопросом, видит ли Либерти меня насквозь, позволяет ли ее колдовство читать мои мысли.

– Шарлотта Майерс.

Она называла меня так, когда хотела привлечь мое внимание. Я посмотрела ей в глаза, и это тепло не могло не стереть мучительные эмоции.

– Ты обещала мне, Шарлотта.

В маленьком кабинете раздался звон колокольчиков, и вошел следующий пациент. Либерти подошла к ней и поздоровалась, а я вернулась к рутинным задачам: заполнять документы, отвечать на телефонные звонки и ждать прибытия отца и сына. Я не хотела говорить о Филиппе. Или о расстоянии, которое возникло между нами с тех пор, как он надел кольцо мне на палец три месяца назад.

Когда дверь офиса снова зазвенела, пришли Бен и Джимми.

– Привет, Джимми! – я приняла сияющий вид специально для угрюмого мальчика с пухлыми щеками.

Либерти уделила им много внимания, оценив храбрость Джимми и его непростую поездку в больницу. Мальчика ее внимание не смутило.

Она перевела взгляд на его отца.

– Рада видеть вас здесь, мистер…

Мужчина протянул руку.

– Зовите меня Бен.

– С моей соратницей Шарлоттой вы уже знакомы, – произнесла Либерти, показывая в мою сторону.

Мы помахали друг другу, и Либерти присела, чтобы пообщаться с насупившимся Джимми. Ее браслеты звенели, и в глазах мальчика отражалось их сияющее золото. Его нижняя губа дрожала.

– Мне будут делать укол?

Либерти положила руки ему на плечи.

– Никаких уколов и больше никаких игл.

Затем она протянула мизинец. Джимми сомневался, стоит ли принять ее предложение, а его отец наблюдал за этим, слегка его подталкивая, пока их мизинцы не сплелись.

Наблюдая за тем, как Либерти ведет их по коридору, я почувствовала глубокую тоску. Ее вызвал вид любящей руки Бена, лежащей на спине его сына, и стоило этому чувству возникнуть, как по моему телу пробежала волна. Поездки Филиппа, которые когда-то были приемлемой частью наших отношений, чем-то, что я не раз защищала, потому что их наличие делало нас лучше, когда мы были вместе, стали отходить на второй план перед чем-то другим. Чем-то, что все это время оставалось в тени.

Я проглотила ком в горле, ту боль, из-за которой мне было трудно говорить, и сосредоточилась на пути, который начинался сейчас для Джимми – и для Бена.

Стопка файлов передо мной манила – расписание приема пациентов, головоломки, которые предстояло решить, – в то время как в воздухе звучал рассеивающий тревоги голос Либерти. Она внимательно изучала историю болезни Джимми, выписывая себе на листочек аллергены, подтвержденные его врачами.

Я восхищалась приверженностью Либерти методу NAET, но он подходил далеко не всем. Не смотря на противоречивость метода, некоторые обращались к нему как к крайней мере в приступе отчаяния. И когда я слушала, как за стенкой Либерти объясняет метод, описывая, как при помощи кинезиологии – проверки мышечного тонуса – выявляются различные виды аллергии и реакции, это напоминало мне об абсолютной его непригодности.

– Любой человек с тяжелой аллергией, как правило, имеет аллергию более низкого уровня, которая повышает уровень гистамина в организме. Например, когда Джимми ест арахис, уровень гистамина уже настолько высок, что вызывает анафилаксию.

Если мы лечим аллергии более низкого уровня, мы уменьшаем уровень гистамина, и организм становится менее чувствительным к арахису.

Бен спросил об аллергиях низшего уровня.

– Они есть у Джимми, – сказала Либерти. – Просто не так серьезно проявлялись, как три основные, поэтому вы, вероятно, их просто не заметили. Возможно, он чихал, испытывал легкий зуд или головную боль. Никаких причин поднимать тревогу.

Я слышала голос Джимми. Он повысил голос, спеша поделиться информацией с доктором Скоттом.

– Помнишь тот день в парке? Я тогда сказал тебе, что у меня зуд от сидения на траве?

Бен, кажется, припоминал историю мальчика.

– У него бывали какие-то реакции, но они всегда были умеренными. Парфюм вызывает у него головную боль. Часто бывает заложен нос. Это может быть аллергией?

– Даже не сомневайтесь, – сказала Либерти. – Мы проверим Джимми на пятнадцать основных витаминов и питательных веществ и исключим те, на которые у него обнаружится аллергия.

Как только он пройдет все тесты, а это может занять несколько месяцев, мы сможем перейти на яйца, арахис и глютен. К этим крепким орешкам.

Затем последовал вопрос на миллион долларов.

– Как вы уменьшите его чувствительность?

– Мы еще дойдем до этого, – сказала она. – Для начала давайте завершим тестирование, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Джимми будет держать несколько флаконов в руке, а я буду надавливать на противоположную руку. Если рука ослабнет, это будет признаком того, что у него аллергия.

Это напомнило мне день, когда я пришла домой и попыталась объяснить Филиппу, в чем заключается лечение Либерти. Он засмеялся. Его откровенное хихиканье охладило мой энтузиазм. Но вскоре Филипп оживился и с интересом сузил глаза. Он взял меня за руки и сказал, что я могу делать все угодно, если это приносит мне радость, даже если для этого нужно сесть в один сумасшедший поезд с Либерти Скотт. А я еще даже не рассказала ему о лечении.

– Ты хочешь сказать, что за этим дурацким колдовством стоит нечто большее? – спросил он.

За этим «колдовством» действительно было нечто большее, и Джимми с Беном со временем попадут под чары Либерти, точно так же, как попала я.

Ладно, теоретически это и правда выглядело нелепо. Лечение аллергий низшего уровня заключалось в том, что я держала в руке флаконы с чем угодно от специй до перца и папайи. Чем больше бутылочек вкладывали в мою вспотевшую ладонь, тем больше я задавалась вопросом, что, черт возьми, я делаю. Я усмирила свои разраставшиеся сомнения в темной комнате, где Либерти велела мне расслабиться и вздремнуть. Как я, да и вообще любой думающий человек, могли поверить в то, что эти нетрадиционные методы лечения изменят химический состав тела? Но я не сопротивлялась, и после короткого сна меня перевели на особую диету на двадцать пять часов.

Филипп с любопытством смотрел на меня, когда я после моего первого лечения кальцием вошла на кухню с сумкой разрешенных продуктов. Мне было неловко сказать ему, что я буду завтракать пастой и курицей, а молоко или молочные продукты мне запрещены. Я выделила время и заставила себя перечитать состав своих любимых блюд. Двадцать пять блаженных часов переобучения моего тела, чтобы оно принимало эти лакомства, а не отвергало их. Либерти выдала мне список блюд и продуктов, к которым я не должна была даже прикасаться, пока проходил этап десенсибилизации. Без соответствующих медицинских исследований казалось нелогичным и крайне неправдоподобным, что это лечение способно победить аллергию, но я согласилась попробовать. Девять недель подряд. И, о чудо, это сработало! Я избегала основных минералов и витаминов, содержащихся почти во всех продуктах питания. И это все из любви к миндалю.

Джимми, возможно, придется лечить дольше. Может быть, он не сможет пройти за положенное время некоторые тесты на продукты или ингредиенты, и тогда ему придется повторять лечение и снова соблюдать диетические ограничения. Поживем – увидим. Я была бы счастлива узнать, что он ездил на экскурсию или в летний лагерь вместе с другими детьми. Это стоило бы затраченного времени и всех ограничений.

Дверь открылась, и Джимми побежал по коридору. Я крикнула ему:

– Ты готов?

Он кивнул, и я повела его к первому этапу тестирования – мытью рук.

– Сначала тебе нужно снять обувь, – сказала я.

Он сбросил ярко-зеленые кроссовки у двери офиса Либерти и схватил меня за руку. Это меня удивило, и я почувствовала, как по моим пальцам прошелся легкий трепет.

Включив кран, я посмотрела на его отражение в зеркале, представляя, как выглядит его мать. Были ли у него ее губы? Ее нос? Кем была женщина, любившая этого маленького парня?

– У тебя все хорошо? – спросила я.

– Больше никаких игл, – улыбнулся он. – Хороший день.

– Знаешь, раньше у меня была аллергия на миндаль.

Глупо рассказывать об этом ребенку, у которого аллергия чуть ли не на воздух. Он сосредоточился на намыливании рук и не поднимал взгляда. Я продолжила.

– Это было страшно. И иногда тяжело.

– Вам делали уколы? – спросил он.

– Иногда.

– Мне тоже, – сказал он.

– Что ж, ты, должно быть, очень храбрый мальчик.

Он смыл мыло с пальцев и вытер их бумажным полотенцем, которое я протянула ему.

– Спасибо, – сказал он, на этот раз встретившись со мной взглядом.

Мы молча прошли по узкому коридору. Я слышала голос Бена через дверь кабинета Либерти. Отчасти в нем слышалось беспокойство, отчасти сомнения. Либерти проводила его в комнату ожидания, а Джимми занял его место, готовый к началу тестов. Мы с Беном сидели в тишине.

Часы за моим столом громко тикали, и я пыталась сосредоточиться на оформлении документов для следующего пациента – пожилой женщины с аллергией на реактивное топливо. Но потом я сдалась, обошла перегородку и села рядом с Беном. Он листал старый выпуск журнала «Айлэнд лайф», но, когда я присела, он бросил журнал на стол и закрыл лицо руками. Тату вокруг пальца, символизирующее вечность, приоткрыло мне в нем что-то новое, чего я не замечала раньше.

– Вы в порядке? – спросила я, списывая его молчание на пережитый ранее стресс в сочетании с подробными инструкциями от Либерти. Это был долгий день – казалось, что мы были в больнице целую вечность назад, – и я могла различить напряжение в его лице, в складках на рубашке и в том, как были растрепаны его волосы.

– Вам нужно многое переосмыслить… Может, еще слишком рано…

Он сел прямо.

– Нет. Джимми достаточно долго страдал. Это подарок от Бога.

Он повернулся ко мне и добавил:

– Вы были посланы Богом.

Он не спорил со мной, как и все скептики.

– В следующий раз вам следует привести с собой жену, – сказала я. – Полезно иметь еще одну пару ушей, чтобы все это воспринимать.

– Его мама уехала.

Мне подумалось, что, должно быть, она очень красивая. Я уже могла представить, как он скучал по ней. У него это было написано на лице. Я нарисовала в своем воображении руководительницу бизнеса, во многом похожую на Филиппа – утонченную женщину с важной работой.

– Она, должно быть, испугалась, когда услышала…

Он кивнул.

– Вам предстоит со многим разобраться, – сказала я. – Всем вам.

Он поигрывал кожаным ремешком на запястье.

– К этому привыкаешь.

Я не придумывала себе какое-то одиночество, которое нас объединяло. Оно действительно было здесь, в тусклой дымке, упавшей на него. В том, как он, должно быть, скучал по ней, так же как я стала скучать по многим чертам Филиппа и по многим людям в моей жизни.

Бен взглянул на мой палец, и кольцо, во всей своей заметности, сверкнуло между нами.

– Он тоже много путешествует по работе. Я совсем не так представляла себе нашу помолвку.

Я покрутила кольцо, яркое сияние которого всегда выглядело роскошно и ослепляюще.

– Мы никогда не поженимся, если он будет придерживаться своего графика, – произнесла я и добавила. – Не уверена, что его это волнует.

Мне показалось, будто он собирался сказать что-то еще, но остановился, и я осознала свою ошибку. Я сказала слишком много и поэтому извинилась.

Он сделал вид, что я вовсе не перегнула палку, и поблагодарил меня за то, что я предложила ему прийти.

– Кажется, твоя подруга знает, что делает. Думаю, это так. Сейчас я уже готов попробовать что угодно.

Мы сосредоточились на изучении противоположной стены. Мое смущение постепенно проходило.

– Как я могу тебя отблагодарить? – спросил Бен.

– Увидеть Джимми без аллергии будет более чем достаточно.

Раздался звук моего телефона, и это был Филипп. Появлявшийся на экране текст напоминал мне в его отсутствие, что он всегда рядом. Сообщение начиналось со слов: «Я люблю тебя». И заканчивалось: «Прости меня». Держа телефон в руке, я размышляла над каждым словом, едва заметив, как Либерти уже позвала Бена, чтобы поделиться с ним результатами. Когда они скрылись из виду, я вернулась к своему столу и перечитала текст.

Любовь Филиппа ко мне никогда не была под вопросом. Он любил меня целиком и полностью, хотя в основном это было на условиях Филиппа – когда он был в городе в коротком отпуске, когда он был один в иностранном отеле и мы созванивались в Фэйстайм, когда дела и обязанности не отбирали его у меня. Некоторое время это работало, но теперь перестало. Я собиралась ответить, но чуть позже.

Вскоре Бен и Джимми уехали с планом действий, а в офисе Либерти появилась Эми с аллергией на реактивное топливо. Эми жаловалась на сильные головные боли во время полета, и я поначалу сомневалась в том, что Либерти способна вылечить аллергию на окружающую среду. Ведь для этого ей было необходимо подвергнуть пациента воздействию аллергена.

– Как ты планируешь раздобыть реактивное топливо? – спросила я.

– Я не могу его раздобыть, а вот твой классный парень может.

Было достаточно одного телефонного звонка его товарищам по авиации, и к нам в офис прибыла бутылка с реактивным топливом.

Я была рада, что Филипп смог помочь, но доступ к реактивному топливу был ранним звоночком растущей проблемы.

Я повернулась к компьютеру, слова «страхование» и «налог» на экране слились воедино. Я скучала по дням с Шекспиром и Остин, с жертвами войны за любовь. Недавно звонила Присцилла, моя старая директриса, и, услышав от нее о своих бывших учениках, я затосковала по дням, когда я с головой погружалась в эссе, анализ связанных тем и разбор Джейн Эйр. Я ценила то, чего достигли мы с Либерти, но мое желание творческого самовыражения явно страдало.

Я набрала номер Филиппа, зная, что звонок пойдет прямо на голосовую почту, которую он включал в такой режим на весь рабочий день. Это было не важно. Мне нравилось слушать его акцент, его веселый баритон, переносящий Филиппа через телефон в мои уши, жаждущие услышать его голос.

– Дорогая.

Когда Филипп произнес это, его голос прозвучал приятной мелодией.

– Я не ожидала, что ты поднимешь трубку.

– Ты прочитала мою записку?

– Это сообщение, Филипп. Никто не называет это запиской. Да, я прочитала.

– Ты не ответила.

Я растворилась в его голосе, похоронив свои прежние дурные предчувствия.

– Я скучаю по тебе, – сказала я пронзительным голосом, изменившимся до неузнаваемости. – Скучаю по нам.

– Я люблю тебя, – сказал он, словно касаясь бархатной нежностью моей кожи.

– Мы не обсуждали свадьбу с тех самых пор, как ты сделал мне предложение…

– Ах, дорогая, даты это формальность. Или ты мне не доверяешь? Выбор даты не меняет того, что у нас есть.

Я вздрогнула отчасти из-за того, как он со мной поступал. Я почувствовала покалывание в венах. Все еще. Даже сейчас. А еще из-за того, что он этого не понимал. Ни после нашего вчерашнего разговора, ни даже после того, как я напомнила ему, что у нас не может быть свадьбы без жениха, что мы не сможем построить дом, если он находится где-то еще. Он не понимал, что, когда я сказала, что скучаю по нему, я действительно скучала. Даже когда Филипп был дома, казалось, что он где-то еще, и я не могла достучаться до него.

Потом он стал что-то говорить. Что-то настолько честное и искреннее, что его слова развеяли мои сомнения. Филипп любил меня, и я любила Филиппа. Я доверилась ему, когда мир оказался ненадежным и отвернулся от меня. Он собирал меня по осколкам. И это были большие острые осколки, которые нужно было снова соединить вместе. Это было настоящим испытанием из-за печали и отчаяния, но он вытащил меня. Он всегда вытаскивал. И эта черная полоса в отношениях была небольшой жертвой ради подлинного счастья, которое мы обрели рядом друг с другом.

– Почему бы нам не пропустить ужин? – сказала я. – Остаться дома. Только мы вдвоем.

И я добавила, понизив голос:

– Я позволю тебе делать то, что ты любишь…

Его дыхание было тяжелым, и я почувствовала, как по моему телу разливается тепло.

– Чарли, дорогая, я бы отдал что угодно, лишь бы оказаться рядом с тобой прямо сейчас.

В телефоне раздались посторонние звуки. Серия гудков.

– Филипп? Где ты?

Он или не слышал, или не понял вопроса.

– Неужели ты не позволишь мне это сделать?

Я растворилась в своих ощущениях, и когда я уже думала, что Филипп отменит ужин с Гусом, он оборвал разговор со словами:

– Моя дорогая, мне нужно бежать. Вернемся к этому плану после ужина.

Глава 10

Июнь 2016 – октябрь 2017, прошлое

Канзас-сити, штат Миссури

и несколько путешествий за границей

Несмотря на наши скрытые раны, Филипп и я безумно полюбили друг друга. Разница в возрасте – десять лет – ничуть не отдаляла нас. Наша общая боль, запрятанная глубоко внутри, представляла собой самую серьезную угрозу. Когда школу закрыли на каникулы, я смогла присоединиться к Филиппу в его поездках по всему миру. Он даже как-то свозил меня и маму в Париж, где побаловал неделей прогулок по музеям и шоппингам. Он никогда не возражал, чтобы она составляла нам компанию, что трогало меня каким-то непонятным образом, и он понимал это, потому что знал меня. Когда наступила осень, и вновь начались занятия в школе, мы стали чаще проводить время врозь, чем вместе. Я это знала, потому что считала дни по календарю. Приезды Филиппа всегда были отмечены красным, цветом страстной любви. Это было время бесконечного балансирования: мы согласовывали расписание выходных, высчитывали временные периоды.

Планы его поездок были запутанными, но мне удавалось пересечься с ним в Сан-Франциско, Бостоне, а однажды и в Нью-Йорке, где мы остановились в чудесном номере с видом на парк. Поскольку я была в Нью-Йорке впервые, Филипп устроил мне полный тур по городу: Статуя свободы, Эмпайр-стейт-билдинг, Таймс-сквер, Центральный парк, по которому мы совершили прогулку в карете, и один из самых превосходных ресторанов в мире. Мы смотрели мюзиклы «Гамильтон» и «Красавица», прогуливались за руку по музеям. Филипп глубоко ценил искусство и давал мне содержательные объяснения редких и прекрасных работ Нью-Йоркского музея современного искусства. В наш последний день мы посетили Национальный мемориал и Музей 11 сентября. Поездка была чудесной, но мы могли находиться и в любом другом месте, и это было тогда неважно. Мы были по уши влюблены друг в друга.

Когда мы не могли быть рядом, наши дни были примечательны звонками среди поздней ночи и его хриплым голосом на рассвете. Когда мы созванивались по «ФейсТайм», он всегда держал камеру так, чтобы я была прямо там, рядом с ним.

Так мы продолжали быть вместе. Филипп, разъезжавший по всему свету, был на одном конце, я в своей раскладной кровати в центре Канзас-сити – на другом.

Когда Филипп попросил меня взять пару дней отпуска в школе, чтобы провести небольшой отпуск в Кабо, я изо всех сил попыталась его отговорить. За исключением праздничных дней, я предпочитала не пропускать занятия. Замена преподавателя сбивала преемственность, что неблагоприятно сказывалось на детях и подаче материала.

Уже наступил апрель, и мы приближались к нашей первой годовщине отношений. Филипп считал, что нам выпал подходящий случай отпраздновать эту дату.

– Мы могли бы отметить ее в Кабо, а потом снова в мае там же.

Мне было приятно, что он помнил о дате, поэтому я и согласилась.

В первый день мы лениво нежились на пляже. Я немного загорела и перепробовала слишком много коктейлей с симпатичными зонтиками.

– Не закрывай глаза, – сказал Филипп, ущипнув меня за руку. – А то все пропустишь.

Солнце погружалось в океан, растворяя свой пламенный оттенок в покрытой рябью воде и напоминая мне о том, что этот идеальный день подходит к концу, чему я совсем не радовалась.

Зазвонил телефон Филиппа, и он ответил, поскольку это была Элиза – его ассистентка, которая беспокоила его только в случае крайней необходимости.

– Не закрывай глаза, – передразнила я его, переворачиваясь на живот и подкладывая руки под голову.

– Соедини меня с ней, – сказал он резким голосом.

В тот светлый, спокойный момент, предшествующий грядущему сну, он потянулся ко мне, и по настойчивому жесту его руки я сразу же поняла, что что-то не так. Неожиданно я услышала в трубке голос мамы.

– Дорогая, я ни за что бы не стала тебя беспокоить, если бы это не было важно…

Ее голос дрожал, и я даже привстала. Солнце медленно садилось за моей спиной.

– Что случилось?

Она рассказала мне, что говорила со своей подругой Милли, сын которой – Том – был врачом.

– Ты помнишь Тома? Я попросила ее узнать у него насчет моих симптомов. Моя кожа выглядит желтоватой. И еще у меня зуд по всему телу. Ты не заметила, что я немного похудела за последнее время?

Я была настолько сосредоточена на Филиппе, что действительно не заметила. «Не закрывай глаза».

– Том сказал Милли, что мне следует перестать принимать мое лекарство от холестерина. Дело может быть в печени, но прошло уже несколько дней и ничего не изменилось. Говорят, что это может занять около недели. Я посмотрела в интернете. Причина либо в этом, либо же это гепатит С. Может ли у человека моего возраста быть гепатит С?

Я ожидала от нее другого слова. Я сделала глубокий вздох, но это не помогло развеять охватившее меня чувство неопределенности.

– Мама, я же просила тебя не читать всякую ерунду в интернете. Это сведет тебя с ума.

– Они дали мне контакты одного человека в Сент-Луке, он друг Тома и врач. Брайан Дойч. Врач. Он сказал, что был знаком с тобой. У вас было свидание после последнего бейсбольного матча в старшей школе. Милли сказала, что он женат, и у него трое детей.

Она болтала дальше, а я абсолютно не помнила этого парня, и не имела никакого желания вспоминать.

– Так вот, завтра я буду у него. У доктора Дойча. Меня записали на несколько тестов… Я хотела, чтобы ты знала…

Филипп потянулся к телефону и сказал маме, что если ей что-нибудь будет нужно, то он обо всем позаботится. Он знает лучших врачей мира.

– Вам не о чем беспокоиться, Кэтрин. Мы с Чарли будем рядом с вами на каждом шагу.

Реакция Филиппа на болезнь моей матери дала мне представление о жизни, в которую я вхожу.

– Давай вернемся, – сказал он, как если бы это был его дом. – Ей не следует проходить через все это одной.

Если Филипп хотел вернуться, это было не к добру. Солнце исчезло с небосклона, и я продрогла до костей.

– Да, – я повернулась к нему, охваченная легким разочарованием. – Давай вернемся.

Через два часа мы сели в маленький самолет – кошмар клаустрофоба. Я не смыкала глаз весь полет, завершившийся в частном аэропорту в пригороде Канзас-Сити.

Когда мы добрались до больницы, серия анализов и холодные залы ожидания, тихие молитвы и приступы плача подтвердили серьезность болезни моей матери. Филиппу пришлось поддерживать меня, когда мое тело совсем обмякло. Замысловатый рентгеновский аппарат подтвердил именно то, что я не хотела знать.

У мамы было образование на головке поджелудочной железы. Биопсия подтвердила, что это была раковая опухоль.

Серьезность ее диагноза и стремительность угасания были для меня как удар хлыстом. Мой мир, когда-то равномерно залитый лимонным солнцем, стал дымно-серым.

У меня не было времени, чтобы все это осознать.

Филипп помог мне упаковать чемодан, и я вернулась в дом, в котором выросла. Прогноз для моей мамы был мрачным – большинство пациентов прожили меньше года. Я стала сомневаться в мудрости Вселенной и все чаще задавалась вопросом, почему Бог забирает тех, кто все делает правильно – тех, кто любит своих детей и заботится о них, тех, кто жертвует своим счастьем ради благополучия других, тех, в чьих сердцах живет самоотверженность.

К тому времени Филипп уже понял, что моего отца с нами не было. Он меня не расспрашивал, не задавал никаких вопросов. Это была правда, которую мы опустили и не обсуждали.

Время породило зверинец смешанных, запутанных сообщений.

Время – украденные мгновения, несколько радостных моментов без химиотерапии и обезболивающих, без тяжелого плаща горя, обхватившего нас мертвой хваткой.

Время – противник. Оно было вне досягаемости и в то же время так близко. Оно приближалось, оно исчезало. Я обезумела и измучилась от погони за ним. Противоречие тех месяцев было явным.

Я сомневалась в судьбе и абсолютной силе любви. Как могло мое сердце испытывать такую глубокую, пронизывающую любовь, когда оно медленно разрывалось на части?

Как моя душа могла открыться незнакомцу, пока она была сосредоточена на человеке, которого я любила больше всех на свете?

Учебный год закончился, и мои ученики отправили меня домой, осыпая молитвами. Они знали, что, возможно, когда они вернутся осенью, я могу уже остаться без матери, и их объятия были очень крепкими. Пока они наслаждались каникулами, я все лето держала маму за руку на курсах химиотерапии и возила ее на сканирование. А потом врачи сказали нам, что они больше ничего не могут сделать.

Вновь начались занятия в школе, и мама настояла, чтобы я вернулась к работе. Они сговорились с Филиппом и не оставили мне выбора.

– Я не могу, – кричала я. – Не могу начать что-то новое… не сейчас…

Мама понимала, что мне нужно выбраться из дома. То, что я оставалась дома, не шло на пользу никому из нас. Я вернулась в школу дождливым сентябрьским днем, придавленная грузом того, что должно было произойти. Я никогда не забуду объятия директора Присциллы, когда я вошла в офис.

– Ты не одна. Мы вместе с тобой.

Мрачным октябрьским утром воскресенья, когда мама сидела в своей постели рядом с мусорной корзиной, я услышала легкий стук в дверь.

Она засыпала под мое чтение. Мама предпочла классику. Мы читали роман «Под стеклянным колпаком», как будто маминой болезни нам было недостаточно.

– Помни, Шарлотта, – сказала она мне перед тем, как уснуть, – помни о своих ожиданиях. Всегда лучше ожидать меньшего, тогда ты не разочаруешься.

Я знала, что тогда она говорила о Сильвии Плат, но от меня не ускользнул истинный смысл ее фразы. Она имела в виду моего отца.

Она имела в виду мое отношение к мужчинам. Мы никогда не говорили об отце и о том, как повлияло на нас его отсутствие, хотя я уверена, что у нее было припасено несколько уроков, которыми ей нужно было со мной поделиться перед лицом приближающейся смерти.

– Филипп много путешествует, Чарли. Я знаю, что ты счастлива. Я знаю, что для тебя это не проблема.

Она замолчала, чтобы перевести дух. Я наблюдала, как поднимается и опускается ее грудь. Ее кожа была тускло-серой. Бледно-лиловая шапочка, которую связала для нее подруга, соскользнула, и я увидела обнаженную кожу – сильнодействующие лекарства лишили ее жизнерадостных локонов. Я надевала ей шапочку обратно на голову, когда она закончила свою мысль.

– Мы счастливы, мама.

Слезы затуманили мне глаза.

– У нас с Филиппом все будет хорошо, обещаю.

Она сжала мою руку. Стук продолжался.

Большую часть времени я не беспокоилась об одежде или мытье головы. Когда в дверь звонили, это была одна из медсестер из хосписа. Иногда это мог быть сочувствующий друг, достаточно храбрый, чтобы навестить маму и ее увядающее тело. Стоило мне распахнуть дверь, как меня разбудил поток свежего воздуха. Несколько недель я ходила как во сне.

– Чарли!

Я затянула халат и заправила за ухо жирную прядь волос. Я не могла вспомнить, когда в последний раз мылась.

– Чарли, что за дела?

Филипп прошел мимо меня с большим ящиком в руке. Он поставил ящик на пол, и я, уткнувшись в него, протяжно взвыла. Меня охватили сильные животные рыдания. Настолько, что я почти не заметила похожие звуки, доносившиеся из ящика. Когда в конце концов у меня перехватило дыхание, Филипп вытер мое лицо рукавом.

– Филипп, это что? – спросила я, указывая на коробку. – И что ты здесь делаешь? Я думала, ты в Сан-Франциско.

Или он должен был находиться в Лос-Анджелесе? Мне сложно было уследить за его передвижениями.

– Разве ты не рада меня видеть? – он перевел на меня свои усталые глаза.

Вероятно, Филипп провел эту ночь в самолете, хотя это было и не видно по его свежему костюму.

Его опрятный внешний вид успокоил меня. Я привыкла к непрекращающимся стенаниям и рыданиям. Услышать речь и полные предложения было словно найти буханку теплого хлеба, когда голодаешь неделями. Я жадно поедала этот хлеб, жадно поедала Филиппа, падая в его объятия.

– Я здесь, дорогая.

Я позволила последним нескольким неделям и месяцам раствориться в моей памяти. Я не хотела вспоминать, каким разрушенным, истощенным было тело моей матери, когда я подсовывала под нее горшок. Мне не хотелось слышать, как она в глубоком отчаянии плачет по собственной матери. Таков был ужас неминуемой смерти.

Когда мои ноги подкосились, Филипп подхватил меня.

– Я больше не могу выносить это.

– Я здесь, Чарли.

Его хватка была очень крепкой.

– Я хочу, чтобы это уже закончилось, – вскрикнула я. – Я больше не могу видеть, как она страдает.

В ту самую секунду, как эти слова сорвались с моего языка, я почувствовала сожаление, как будто высшие силы могли их услышать и вынести еще более жестокое наказание. Но что могло быть хуже?

– Это неправильно? Я ошибаюсь?

Мои слова тонули в рыданиях. Существо в ящике скулило от отчаяния.

Я отступила назад и открыла крышку. Подросший щенок с золотистой шерсткой выскочил и прижал меня к земле. Он извивался надо мной, облизывая мои губы, пробуя мои слезы. Его дыхание пахло материнским молоком, а хвост яростно вилял взад и вперед.

– Филипп, – начала я между нелепыми поцелуями, – Ты сумасшедший. Сейчас худшее время для…

– Тебе будет с ним хорошо, Чарли.

Невинность и радость щенка угнетали меня, пробивали мою защиту.

– Я не могу. Не сейчас. Я и о себе с трудом могу позаботиться.

Время. Оно было повсюду. Подходящее время, неподходящее время. Я снова поглядела на очаровательное создание, о котором мечтала с юных лет, но отец запрещал мне заводить собаку. Мы встретились взглядом, и я отвернулась.

– Прошу тебя, Филипп. Ты должен вернуть его.

– Я не могу этого сделать, Чарли. Возврат не предусмотрен. Кроме того, вы нужны друг другу.

Жизнерадостный щенок с большим животиком резко контрастировал с увядающим телом моей матери. Он символизировал надежду, в то время как ее оставалось совсем немного и во мне, и в ней. Я не могла полюбить это пушистое животное. В моем сердце не хватало для него места.

– Филипп, я должна заботиться о маме.

Ему нравилось, когда я говорила его словами.

– У меня нет времени дрессировать щенка. Он устроит беспорядок. Я не могу ухаживать даже за растением.

В дверь позвонили, и я сразу поняла, что это медсестра хосписа.

Они приходили посменно – женщины с такими именами, как Марта, Джанет и Шерил. Надежные имена для женщин с важной работой. Марта улыбнулась Филиппу и увидела меня на полу у его ног. Ее присутствие означало конец. Сколько бы брошюр я ни читала, сколько бы социальных работников ни переступало через наш порог, чтобы заверить меня, будто дело не в смерти, а в качестве жизни, они словно были стаей черных птиц, окруживших свою добычу. Марта наклонилась, чтобы поприветствовать щенка, который взволнованно вскочил ей навстречу. Она узнала о нем раньше меня. Они обе узнали раньше.

И тут я все поняла. Щенок был утешительным призом. Своего рода обмен. Одно сердцебиение вместо другого. Я сразу возненавидела щенка и отвернулась. Марта почувствовала мое раздражение и подхватила его на свои пухлые руки, а он принялся лизать ее смуглые щеки.

– Он никогда не заменит ее, Филипп.

– Чарли…

Я покачала головой.

– Как ты мог подумать, что он сможет…

– Чарли, позволь мне объяснить…

Мое тело впервые так оживилось за последние несколько недель. Щеки пылали жаром.

– Ты же не ожидаешь, что все наладится… Ты не понимаешь…

Слезы жгли мне глаза, и я пыталась их сдержать.

– Этого никогда не будет достаточно… Понимаешь?

По его лицу пробежало выражение сострадания.

– От этого не станет легче. Это только все усложнит…

К тому времени я уже плакала. Слезы были повсюду, текли по щекам, капали с носа. Марта отнесла щенка в другую комнату, захватив с собой его принадлежности, которые Филипп оставил у двери. Я слышала, как из коридора доносился его визг. Филипп опустился рядом со мной и обнял меня. Я не могла сопротивляться. Мое тело обмякло, и я бы уже прижалась к холодному твердому полу, если бы не он.

Филипп обнимал меня, раскачивая взад и вперед.

– Чарли, я здесь. Ничего страшного, любовь моя. Ты не одна. Я всегда с тобой…

Было трудно видеть женщину, которую он любил, разбитой и сломленной.

– Так будет не всегда.

Он потянулся к моим волосам и нежно погладил их кончиками пальцев. Этот жест заставил меня плакать сильнее. Его присутствие ослабило стержень, который помогал мне держаться на ногах все это время. Теперь это стержень разламывался.

Филипп обхватил мой подбородок ладонями и заставил повернуться к нему лицом.

Я наклонилась, чтобы найти его губы, наслаждаясь ароматом зубной пасты с перечной мятой и оживляя воспоминания, охватывающие мили и месяцы. Стоило мне достаточно сильно вдохнуть, и его сила оживляла меня.

И, как с большинством вещей, которые предлагал Филипп, так оно и произошло. Поддавшись, я позволила ему крепко обнять себя и дала обещание, которое еще не полностью осознавала.

Освободившись от объятий Филиппа, я поднялась с пола в поисках Марты и четвероногой проблемы, с которой мне предстояло иметь дело. Они играли на цветастом коврике, и щенок свирепо бросался на нее, мило вилял хвостом. Когда он увидел меня, он уронил игрушку и с разбегу уткнулся мне в ступни. Он облизывал и покусывал меня, пытался поймать мой взгляд.

Щенок был умен. Он понимал, что, если мы встретимся глазами, я стану его пленником. Нечто похожее произошло у нас с Филиппом.

– Он такой милый, Шарлотта. Посмотрите на эту мордочку, – сказала Марта.

Я знала, что означает этот щенок. Меня поразила предусмотрительность Филиппа. Мама застонала в соседней комнате, и Марта встала.

– Я пойду к ней.

Я не знала, чувствовала ли я облегчение или испугалась. Окно у моей кровати было распахнуто, а розовые занавески широко раздвинуты, открывая чистое небо. Луч солнца пронзил серые облака и, проникнув сквозь просвет в них, рикошетом отразился от зеркала. Луч разнесся по комнате, и щенок попытался поймать его своей игривой пастью. На секунду я восхитилась его храбростью.

Филипп стоял рядом, не решаясь вмешаться.

– Марта, – крикнула я. – Подождите. Я сама пойду.

Нагнувшись, я взяла щенка на руки и направилась к маме. Щенок заерзал и вцепился острыми зубками в мои пальцы.

Войти в ее комнату было словно отправиться в ностальгическое путешествие по детству – смесь запаха смягчителя ткани и духов «Этернити» от Кэльвин Кляйн. В детстве этот запах защищал меня от кошмаров и жутких монстров, живущих под кроватью. Когда я стала взрослой, он успокаивал меня, и я вдохнула, чтобы ее запах получше отпечатался в памяти. Пока мать угасала, этот запах все время искушал и мучил меня, словно эхо, напоминающее обо всем, что я потеряла.

Ее голова прижалась к подушке. Хоспис предоставил нам одну из кроватей, которую можно было опустить вниз одним щелчком переключателя.

Мама выглядела уставшей и маленькой на фоне бледных простыней и одеяла. Она словно уменьшилась вдвое. Ее взгляд проследил за тем, как я подошла к краю ее кровати и присела со щенком на руках. Он сразу же выскочил из моих рук и уселся на ее живот. Щенок был золотисто-коричневого цвета с большими шоколадными глазами, которые словно пытались с ней заговорить.

Впервые за последние недели я видела маму счастливой, ее глаза расширились, а уголки рта приподнялись. Филипп стоял рядом со мной и наблюдал, как щенок покружился и плюхнулся на нее маленьким клубком. Он утомился и сладко вздохнул. Мама погладила его шерстку, тепло заливало ее лицо. И это была не вспышка солнечного света, пробивавшаяся через окно, освещая комнату. Это было что-то другое.

Мои пальцы нащупали голову щенка, и я потерла мягкие ушки.

Мама положила ладонь на мою, и я поняла, что щенок разрешен официально. А еще я поняла, как назову его. Санни. Я назову его Санни.

Глава 11

Июль 2018, настоящее время

Морада-Бэй, Исламорада, штат Флорида

Когда мы приближались к ресторану, солнечные лучи озарили нас вспышкой света.

Солнечное сияние напомнило мне о том, как Филипп впервые привел меня в залив Морада. Был январь, и температура стояла умеренная, хотя я этого почти не замечала. Я уже приспособилась к климату с гардеробом, состоящим из цветочных сарафанов и топов на тонких бретелях. Мягкая погода превратила некогда бледный оттенок моей кожи в янтарный, а волосы стали длиннее и светлее. Ненастная погода Канзас-Сити заставляла меня месяцами скрывать тело под водолазками и объемными куртками. Сбросив зимнюю одежду, я сбросила вторую кожу – и физическую, и эмоциональную.

Либерти утверждала, что они – эти наши оболочки – идут рука об руку. Она сказала:

– Это витамин D. Но у любви такой же эффект.

В тот день мы припарковались на кольцевой и пошли под деревьями к потрясающему пляжу. Филипп вел меня, с энтузиазмом указывая то на одно, то на другое – на ярко окрашенные столы на скалистом берегу, на покачивающиеся пальмы, обрамляющие живописный залив. Это меня удивило, ведь он был завсегдатаем самых изысканных ресторанов. Ему не было особого смысла бросать якорь на удаленном скромном острове, но, когда в тот первый день я ступила на золотой песок, я поняла естественную красоту и всю прелесть контраста между высококлассным уровнем обслуживания и естественным великолепием. Об этой части страны он говорил так, будто описывал любовницу – соблазнительная, утонченная, та, которой можно наслаждаться снова и снова.

Оба ресторана в заливе Морада находились на общем пляже, хотя одна сторона была предназначена для шорт и шлепанцев, а другая, с рестораном «Пьерс», представляла собой просторный дом чуть ли не для официальных приемов. Мы предпочли первую.

В ту первую ночь мы сидели за столиком, который потом стал «нашим». Я сняла обувь и погрузила пальцы ног с розовым педикюром в песок. Филипп накормил меня шотландским лососем на кедровой доске, и мы выпили пару бутылок Фар Ниенте. Еда была действительно так хороша, как он и обещал.

– Конечно, я могу предвзято судить, Чарли. Дело в том, что я лично знаю шеф-повара.

Если бы кто-то сказал мне раньше, что здесь, в Исламораде, обосновался известный шеф-повар, я бы задумалась, что заставило его сюда переехать, но, потягивая вино и наблюдая за волшебной картиной – как загадочно озаряется, а затем темнеет небо в преддверии ночи – я поняла. Дело было в ощущениях. Стоило зайти на территорию залива, как у вас возникало чувство принадлежности, как будто вас поглощает красота природы. Я не могла отрицать наличие этого притяжения. Время шло, и уже отпылало небо, солнце медленно исчезало в море, и поредели толпы людей, а мы с Филиппом остались купаться в романтическом свете свечей. Тогда я почувствовала, что влюбилась еще сильнее.

Сегодня вечером я задавалась вопросом, сможем ли мы вернуть те минувшие дни, и почему безопасная и знакомая аура, которая когда-то ощущалась как дом, ускользнула от меня. Я размышляла, будет ли столик, который мы когда-то назвали своим, оставаться нашим и дальше.

– Я скучал по всему этому, – сказал Филипп. Мы шли по песку. Санни трусил рядом с нами, а в воздухе разливалась моя любимая музыка.

– Я тоже, – ответила я, хотя могла сказать наверняка, что мы имели в виду разные вещи.

Я выбирала наряд очень тщательно, и не потому, что мне нужно было произвести впечатление на друга Филиппа. Мне нужно было найти способ вернуть его домой, причем не только в физическом смысле. Нам нужно было найти контакт. Меня охватило одиночество, хотя это было гораздо больше, чем ощущение, что я одна. На мне было платье нежно-розового цвета, которое ниспадало почти до пят. Волосы я собрала в свободный пучок на затылке. Ему так больше нравилось.

Подойдя к столу, Филипп выдвинул стул, чтобы я села. Санни занял свое обычное место у моих ног. Ему всегда нравилось наблюдать за людьми.

– Ты прекрасно выглядишь, Чарли, – сказал Филипп.

Бледная рубашка на пуговицах подчеркивала его обнаженную грудь, а брюки чинос, подобранные в цвет, подчеркивали его стройную фигуру. Он сел рядом со мной, любуясь видами природы.

– Где твой друг? – спросила я.

Свистящий ветер скользил по моим плечам.

– Он уже идет.

Официантка поставила на пол миску с водой для Санни, и Филипп заказал нам бутылку Пино-нуар. После первого глотка я затронула деликатную тему.

– Что хотела Наташа?

– О, Чарли, ты же знаешь Наташу. В ее жизни вечно присутствует какая-нибудь драма.

Я улыбнулась про себя при воспоминании о том, как она позвонила Филиппу из Лондона, когда парковщик подал ей машину, и, хотя это оказался не ее автомобиль, она решила покататься на шикарной спортивной машине, прежде чем ее арестуют.

– Мне показалось это что-то… важное.

– Сумасшедшая, – парировал Филипп. – Она всегда немного сумасшедшая, дорогая.

Он смотрел мимо меня, как будто высматривал кого-то вдалеке.

– Филипп, посмотри на меня.

Я была серьезна, от чего ему было неловко, и он сделал большой глоток.

– Ты что-то скрываешь от меня?

Он усмехнулся.

– Ради бога, Чарли. Конечно, нет.

Затем он протянул мне руку, но она мне была не нужна. Мне были нужны ответы. Мне нужно было многое понять, потому что он что-то утаивал, а это был отвлекающий маневр.

– Что ты хочешь заказать, дорогая?

– Не надо… не пытайся сменить тему.

Я отбросила его руку, и мне самой не понравилась резкость собственного тона.

– Это опять из-за свадьбы?

– Я не уверена, – сказала я, чувствуя разрастающееся разочарование.

– Просто сейчас такое время года, моя милая. Еще несколько поездок по стране, а затем Гонконг. После этого все станет стабильнее, и я буду весь твой.

Мой стакан со звоном упал на стол при объявлении об очередной заграничной поездке.

– Когда? – спросила я.

– Начало сентября.

Это было уже довольно скоро, и я знала, какое смятение нам предстоит.

Поездки за границу означали недели в разлуке. Было время, когда подобная новость не повлияла бы на меня. В нашей нестандартной любви было гибкое пространство для встреч и расставаний. Но когда мы переехали на юг, я ожидала другого. Когда он надел кольцо мне на палец, я подумала, что, возможно, мы готовы к большему. Но все превратилось в нечто меньшее. Гораздо меньшее, чем было раньше. Было непросто скрыть свое разочарование.

– Я не знала о поездке в Гонконг.

И при этом он не просил меня полететь с ним.

Но потом зазвонил его телефон, и его лицо приняло выражение, говорившее «мы закончили с этим разговором». Он стоял и довольно категорично разговаривал, но я не могла разобрать, что он говорит. Опустошенная, я сидела, глядя на воду и резвящихся птиц. Их крики походили на плач. Я тосковала по нашей прежней жизни, своей прежней жизни.

А затем Филипп закричал:

– Эй, дружище!

Я не захотела поворачиваться. Но Санни привстал, и прохладный воздух наполнился лаем. Я слышала, как они обнимаются и хлопают друг друга по спине, как принято среди взрослых мужчин.

Санни тянул меня за собой, но я потянула сильнее, заставив его сесть. Я не хотела знакомиться с другом Филиппа в такой обстановке. Я ни с кем не хотела знакомиться так. Как я могла сидеть рядом с ними и притворяться счастливой, когда внутри я начинала чувствовать, что это не так.

– Чарли, дорогая, – раздался голос Филиппа. – Знакомься с Гусом.

И затем произнес своим дразнящим насмехающимся надо мной тоном:

– Ты случайно не нотариус, мой друг? Эта милашка готова выйти за меня… Я ведь говорил тебе, что женюсь? Поверь мне, парень, ожидание стоило того.

Я повернулась в пол оборота. Филипп замолчал, а его друг пристально посмотрел мне в глаза.

– Чарли, познакомься с человеком, стоящим за этим восхитительным заведением. Мой дорогой друг Гус.

Их привязанность кольнула меня, но больше это было удивление.

Гус оказался отцом Джимми.

Глава 12

Ноябрь 2017, прошлое

Канзас-сити, штат Миссури

Неожиданность всегда настигает нас в самые уязвимые моменты. Потрясения накапливаются, и только потом тихо просачиваются наружу. Когда моя мать встретила свою смерть, меня не было рядом с ней, и некоторое время меня преследовало чувство вины.

Филипп заехал в город на одну ночь. У нас было всего несколько часов, и я подумала, что неплохо бы подышать свежим воздухом. Моя мама умирала, пока мы сидели в обнимку в кабинке в баре недалеко от аэропорта. Когда я вошла в дом, Джанет передала ужасные новости, которые я узнала бы раньше, если бы не забыла включить телефон. Это случилось из-за Филиппа. Я обезумела.

Джанет пыталась отвлечь меня, но я не могла заткнуть голоса в своей голове, напоминавшие, что я отдавала свою преданность кому-то другому, в то время как мама умирала. С этим раскаянием мне предстояло жить.

Я не осмеливалась это озвучивать, но, ошеломленная и убитая горем, я желала, чтобы тот, кто дергал за ниточки там, наверху, выбрал кого-то другого. Моя мама сделала бы все возможное, чтобы увидеть, как ее единственная дочь идет к алтарю в белом платье. Она бы обожала внуков и часами играла бы с ними на полу. Она бы смеялась над каждой глупой шуткой Филиппа.

В первые несколько дней после ее смерти я слышала ее голос у себя в голове. Все мамины афоризмы – «мамизмы», которые я собрала за эти годы. «Лучшие бабушки и дедушки – это те, кто не боится испачкать колени». «Никогда не недооценивай силу зрительного контакта, Шарлотта».

Я лежала в постели, натянув на голову простыню и пытаясь вспомнить все, чему она меня научила. Я боялась забыть, поэтому начала вести этот список.

«Держи в машине шлепанцы, чтобы не приходилось водить на высоких каблуках. И носи их в общественных душевых. Особенно в отелях. Ты хоть представляешь, насколько грязные там полы? Умывайся каждый вечер перед сном – сэкономишь тысячи долларов на пластической хирургии и ботоксе».

Мамизмов было так много, что я неделями плакала перед сном. Я не знала, как справлюсь. Не знала, как жить без нее.

Как продолжать жить, когда человек, давший вам жизнь, исчезает? Я стала сиротой, и от этого слова мне становилось плохо.

Филипп качал меня на руках, как ребенка, а Санни слизывал слезы, как он делал уже в течение нескольких недель. Когда Филиппу пришлось вернуться к работе, Санни занял его место рядом со мной в постели. Именно тогда и укоренилась его неприязнь ко всему, что было связано с Филиппом. Санни хотел сворачиваться клубком у моего живота. И не хотел, чтобы рядом был высокий странный тип, который произносил такие слова, как «дерзкий» и «непристойный». Хуже всего мне бывало по ночам. Я просыпалась испуганной и дезориентированной.

На мгновение я забывала, что мама ушла навсегда, и ее отсутствие снова ударяло по мне с сокрушительной силой. Однажды ночью я приподнялась в кровати, вся в поту, и запаниковала, что не узнала у нее, в каком возрасте у нее началась менопауза. Санни толкнул меня теплым носом. Это был его способ сказать, что все в порядке. Он вернулся на свое место у моего живота, как ребенок, тоскующий по чувству защищенности в утробе матери. В те месяцы траура я часто задавалась вопросом о матери Санни. Мне было интересно, не пытался ли он заменить мной свою маму, когда так прижимался ко мне, приносило ли тепло моей кожи ему то чувство безопасности и защищенности, которое может дать только мать.

Потерять ее было тяжело, а с сожалением об упущенных последних моментах – еще тяжелее. Я спрятала свое раскаяние в тайник, и лишь время от времени позволяла себе вынимать его оттуда. Я оплакивала свою мать, живя той жизнью, которой она для меня хотела, хотя такая жизнь пронизывала меня сохраняющимся чувством вины – я дарила и принимала любовь, когда она уже не могла. Для этого я отчаянно бросилась в объятья Филиппа и в то счастье, которого она мне желала.

Мы так и не отпраздновали нашу первую годовщину. Он помнил о ней, я это знала, но именно я не хотела заботиться о праздновании. На каникулы он отвез меня в Лондон и показал дом, где когда-то жил с Меган. Дом был скромным и ухоженным, и я увидела Филиппа с той стороны, с которой он никогда раньше себя не показывал. Я чувствовала, что дом хранит болезненные воспоминания, но мы не углублялись в эту тему. Находясь там, я чувствовала, будто знала Филиппа всю свою жизнь – знала его вдоль и поперек, жила под его кожей до того, как мы встретились. Но там был еще один Филипп. Уязвимый мужчина с прошлым и личной болью. С ним я встретилась впервые.

В те дни мне казалось, что я понимаю, как наши утраты связали нас, понимаю, как такой человек, как он, влюбился в такого обычного человека, как я. Глубокая печаль сделала нас одним целым. Со мной он мог быть самим собой. Я была тем, кому он мог доверять. Никто из нас не знал в то время – пока я целовала его слезы, а он целовал мои – что в глубине зарождались чувства, которые нам, пожалуй, не было суждено понять.

Глава 13

Июль 2018, настоящее время

Морада-Бэй

Гус – он же Бен – нарушил молчание первым.

– Шарлотта.

Это прозвучало уверенно и ничуть не наигранно.

Филипп обнял меня за плечи.

– Я так рад, что вы двое наконец встретились, что счастливее меня нет никого на земле.

Я ждала, что Бен поправит его и расскажет о нашей недавней встрече, но развеселившийся Филипп продолжал говорить.

– Мы с Чарли просто обожаем это место, Гус. Мы скучали по тебе, но персонал прекрасно о нас заботился.

Бен невозмутимо оценивал нас, скрывая за улыбкой все прежние эмоции.

– Давай присядем, – сказал Филипп, показывая на наш столик.

– Извини, что опоздал, – начал Бен. – Джимми… у него выдалось плохое утро из-за аллергии.

Филипп наклонился, чтобы объяснить мне то, что я уже и так знала.

– Джимми – довольно юный парень, Чарли. Сколько ему сейчас лет, Гус?

«Одиннадцать» произнесла я про себя одновременно с ответом Бена, и Филипп добавил:

– Гус, Чарли просто обожает детей. Она прекрасно с ними ладит. Она учитель, а теперь устроилась на работу к местной шарлатанке. Может тебе стоит отвести туда Джимми. Доктор Скотт умеет колдовать. Чарли это помогло.

Бен слушал, а я тем временем смотрела на Филиппа. Я не хотела показаться грубой, но это Гус откровенно портил мне настроение. Над нами навис терзающий вопрос с Гонконгом, еще одна длительная разлука, которая нам совсем была не кстати. Не сболтнула ли я слишком много, когда сказала Бену, что мой жених все время в разъездах?

Бен занял свободное место рядом с нами, а я приказала Санни сесть. Он опустил руку на голову пса и почесал мягкую шерсть между ушами, успокаивая его. Я закрыла глаза и представила, как мама гладит мои волосы. Когда я открыла их снова, оба мужчины смотрели на меня.

– С тобой все в порядке, Чарли? – спросил Филипп.

– Все хорошо, – ответила я, хотя он знал, что это неправда. Разговор с Беном дал Филиппу удобное оправдание, чтобы уйти от разговора о наших проблемах.

– Надеюсь, пока меня не было, вам все было по душе, – сказал Бен. – Я проинструктировал персонал как следует, чтобы они заботились о вас.

– Мы счастливы, насколько это возможно. Верно, Чарли?

Я кивнула и погрузила пальцы ног еще глубже в песок.

Когда официант подошел с меню, Бен жестом показал, что в этом нет необходимости, и взял на себя смелость сделать заказ на весь столик. Я чувствовала, как он изучает меня, слой за слоем снимая отрешенность, которую я пыталась скрыть. Их разговор перешел от меню к различным вкусам, с которыми экспериментировал Бен, новым поступлениям в его винный погреб и другим его ресторанам.

– Гус Херст – это легенда, – произнес восторженно Филипп.

Я прочистила горло и сделала глоток воды.

– Гус Херст?

– Ну, я единственный, кто называет его Гус. Его настоящее имя – Бенджамин.

Он привел себя в порядок с сегодняшнего утра, и на нем была бледно-розовая льняная рубашка с белыми повседневными шортами. В таком виде ему было самое место здесь, рядом с нами, наслаждающимися ветром. Я пыталась собрать воедино то, что упустила.

Называл ли Филипп когда-нибудь Гуса Беном? Неужели я забыла разговор о его жене и ребенке? И почему он повел себя так, будто мы никогда не встречались?

Филипп вырвал меня из раздумий.

– Гус задает тебе вопрос, Чарли.

– Прошу прощения, – сказала я, делая большой глоток. – Это было невежливо с моей стороны.

Он спросил, по-видимому, во второй раз:

– Как вам остров?

Хотела бы я, чтобы мой голос был достаточно натренирован, чтобы маскировать эмоции.

– Он просто чудесный.

Когда Бен перестал смотреть мне в глаза, я снова обратила взгляд на Филиппа. Покачивая лед в своем стакане, он обратился к Гусу.

– Гус, помнишь, когда мы познакомились? Лет тринадцать назад?

За салатом из омаров и фриттерами из раковин я слушала, как двое мужчин вспоминали о встрече в баре на Манхэттене.

– Он был обаятельным парнем, – сказал Филипп.

– Мне было двадцать, – рассмеялся Бен.

– Он всегда напоминает мне о десятилетии между нами, – сказал Филипп. – Женщины… они просто обожали этого парня. Скажу тебе, приятель, если бы ты не был таким красивым, твои рестораны были бы ниже плинтуса.

Этот бар был первым вторжением Бена в гастрономический мир, и когда он стал достаточно взрослым, это место уже было одним из самых известных ресторанов города. Я внимательно наблюдала за ними, отмечая различия в их речи и их жестах. Бен был сдержан. В нем все еще чувствовалась печаль, свидетелем которой я стала сегодня утром. Я видела это в его глазах, могла понять по тому, как медленно и осторожно он двигается. Филипп, похоже, этого не замечал, но я уловила это сразу.

– Откуда взялось прозвище Гус? – спросила я наконец.

Бен собрался ответить, но Филипп взял это на себя.

– У Гуса было поддельное удостоверение личности. Августо Руис. Мы назвали его Августо, а в дружеской среде Гус.

Двое мужчин рассмеялись.

– Имя прижилось.

– Мои знакомые называют меня Беном, а вот мои друзья все еще находят способы смутить меня, называя Гусом.

– Я так рад, что ты вернулся, Гус.

Филипп похлопал его по плечу, пока официант забирал наши тарелки.

– Я буду чувствовать себя намного лучше, зная, что ты рядом с Чарли, пока я в поездке. По крайней мере, я буду знать, что она хорошо питается.

– Я с удовольствием буду присылать еду на дом. Или вы можете приходить сюда с собакой, если захотите.

Он по-дружески подтолкнул Филиппа локтем.

– Не волнуйся, Филипп. Я прослежу, чтобы она была сыта.

Я уже сожалела о том, что рассказала этому незнакомцу о своем одиночестве и полагала, что оно как-то нас связывает.

– В этом нет необходимости, правда.

– Не говори ерунды, – отозвался Филипп тоном, который, как я слышала, он использовал, чтобы изящно обманывать привередливых клиентов. – Конечно, ты позволишь Гусу готовить для тебя. Он один из лучших поваров в мире. К тому же, с тех пор, как мы переехали, мы мало пользовались кухней.

Как бы ни было унизительно то, что гуру кулинарии стало известно об этой моей оплошности, куда обиднее было, что он вручал меня своему другу – как будто еда может компенсировать отсутствие Филиппа. Я понимала, что Филипп пытается помочь, проявить типичную для него доброту, и то, что Бен был одним из известных поваров, которых мы видели по телевизору, вряд ли имело значение. Я могла постоять за себя и именно это я и собиралась сделать.

– Все в порядке, – произнесла я, не обращаясь ни к кому из них. – Все будет хорошо. Я раздобыла несколько рецептов. У меня есть кулинарные книги. Есть «Фуд Нетворк»[5]. В Интернете можно найти что угодно.

Я поймала взгляд Филиппа и мысленно умоляла его не отводить глаза.

– Я хочу научиться готовить для тебя. Разве ты не хочешь, чтобы я это сделала?

Бен оказался вовлеченным в наше молчаливое противостояние.

– Я буду рад поделиться с вами какими-нибудь рецептами, – сказал он. – Пойдемте на кухню, и я распечатаю их.

– Какая прекрасная идея, Чарли! Гус мог бы устроить тебе мастер-класс по кулинарии.

Бен выпрямился.

– Филипп, я могу дать рецепты и несколько советов, но…

– Он занят, – добавила я.

Так и было. Его жены не было рядом, и, должно быть, ему было нелегко руководить несколькими ресторанами и заботиться о маленьком Джимми.

– Рецептов будет более чем достаточно, Бен… Гус… как бы тебя ни звали. Пожалуйста, не нагружай себя еще и этим. Мне ужасно не хочется доставлять тебе хлопоты.

– Нет проблем, – ответил он. – Если в меню есть что-то, что ты хотела бы попробовать приготовить дома, просто дай мне знать. Только пообещай, что Филипп не перестанет сюда приходить.

– Это невозможно, – усмехнулся Филипп.

Я не знала, следует ли мне чувствовать себя оскорбленной или списать все на любовь Филиппа к заливу Морада. Я была уверена, что дело в последнем, хотя и чувствовала себя раздраженной и неприкаянной. Санни встал и ходил по пляжу вокруг нас. Он чувствовал мое беспокойство, и я взглядом упрашивала Филиппа пойти домой, но он этого не замечал.

Смирившись с ролью свидетеля их воссоединения, я хранила молчание, оставаясь на заднем плане, пока мужчины обсуждали предстоящую поездку Филиппа и рестораны, которые Бен советовал ему посетить. После нескольких зевков Филипп наконец предложил нам пойти. Встав, он притянул к себе Бена и поцеловал его в обе щеки.

– Ты в порядке, Шарлотта? – спросил Бен.

– Просто устала, – ответила я, пожав плечами.

* * *

Это была теплая ночь, и нас обволакивал морской бриз. До дома было меньше мили, и я погрузилась в свои мысли. Мы пересекли магистраль US-1 и свернули на Олд Хайвей. Мемориал, посвященный урагану, был освещен прожекторами, и мне вспомнилась история, которую рассказала мне Либерти о несчастных людях, чьи жизни оборвались в 1935 году. Филипп обнял меня.

– Ты хочешь поговорить?

– Нет.

– Чарли.

– Филипп.

– О, эти упрямые женщины. Выкладывай, Чарли.

Внутри меня нарастала буря. Я не спешила отвечать.

– Что именно тебя злит? – спросил он. – Наташа? Свадьба? Или что-то другое?

Санни потянул меня за собой, но Филипп сжал мою руку сильнее.

– Я не отпущу тебя, и ты это знаешь.

Его настойчивость была приятной, и сопротивляться стало труднее.

– Чарли, – снова произнес он своим приятным голосом.

Когда я заговорила, мой голос дрогнул.

– Мне тяжело быть здесь без тебя, Филипп. Я думала, что меня это устроит. И раньше действительно меня это устраивало. Поэтому у нас все и складывалось хорошо, когда я впустила тебя в свою жизнь.

– Я уверен, что были и другие причины…

Я внутренне напряглась:

– Я серьезно, Филипп. Это не смешно. А когда ты здесь, ты весь погружен в работу… отрезан… а потом спихиваешь меня на какого-то шеф-повара, будто хорошая еда – это утешительный приз.

– О, это всемирно известный шеф-повар…

По моему лицу скатилась слеза, и я не стала пытаться скрывать это. Мне были незнакомы эти эмоции. Я не понимала возникшей во мне потребности во внимании.

– Ты поэтому купил мне Санни? Я думала, причина в том, что я потеряла маму, но, может быть, ты знал… ты знал, что я буду одна. Это так? Для тебя ведь это не сложно?

– Дорогая.

Филипп остановился и заставил меня посмотреть на него.

Санни послушно сел, но он был рассержен на Филиппа. Я понимала это, потому что он протиснулся между нами. Мы стояли лицом к лицу, а Санни тяжело дышал между нашими ногами. Филипп поцеловал меня в лоб и смахнул слезы, которые текли по моим щекам. Я вдохнула его запах и позволила его близости успокоить меня.

– Я люблю тебя. И сколько бы я это ни говорил, я всегда люблю тебя больше, чем могу сказать. И я ужасно скучаю по тебе, когда мы не вместе.

Филипп взял мои руки и поцеловал. Его слова, как всегда, возымели эффект, и сражаться с ними было бесполезно.

Он обнял меня, и Санни тут же зарычал.

– На работе сложный период, Чарли. Знаю, я был… погружен в работу, но на то были свои причины. И они фантастически скучные. Я совершенно не хотел тебя расстраивать. Это не одна из тех глупых любовных историй, которые ты смотришь по телевизору. Это реальная жизнь, а не просто какой-то тезис, который мы пытаемся доказать.

Я улыбнулась ему, радуясь, что он запомнил мои слова.

– У нас не может все складываться как в сказке, но, как знать, может, у нас получится что-то лучше?

Я кивнула и вытерла глаза о его рубашку. Я почувствовала его запах в дуновении ветра и захотела, чтобы этот запах оставался со мной, когда Филиппа не будет рядом.

Если бы только все было не так быстро. Если бы только было не так неуловимо.

– Извини, что я была не очень приветлива с… твоим другом.

Он разомкнул объятья, и мы пошли, держась за руки.

– Бен Херст, – сказал Филипп. – Старина станет твоим лучшим другом, Чарли. Вот увидишь. Пусть он научит тебя тому, чего я сам не могу. А я буду счастливчиком, пожинающим плоды.

Я уже слишком много рассказала Бену и попыталась это как-то компенсировать.

– Чем занимается его жена?

Филипп остановился.

– Чарли, я ведь говорил тебе о его жене.

Мы стояли на оживленной улице, и мимо мчались машины.

– Говорил что?

– Сари погибла. Она погибла четыре года назад. Поэтому он и уехал из Нью-Йорка.

Его слова пробили во мне дыру, и я вспомнила глаза Бена и то, как они преследовали меня, и как меня затягивала их грусть. Я увидела такое и у маленького Джимми. У мальчика не было матери. Печаль Бена была настоящей. Я узнала ее.

– Он сказал, что она уехала…

По моей коже побежали мурашки, и я пожалела, что не захватила с собой накидку. Но Филипп обнял меня, притягивая ближе, и мы шли так дальше.

– Произошла чудовищная авария. Понятно, что Гус… Бен не очень любит об этом говорить. Ужасно трагично. Я думал, что он не сможет это пережить.

«Его мамы больше нет… Со временем к этому привыкаешь». А я болтала с ним о графике поездок моего жениха. Остальная часть прогулки прошла в молчании.

– У нас все в порядке? – спросил Филипп, когда мы миновали ворота дома. Я отцепила поводок Санни, позволив ему бежать вперед, и он встретил нас наверху лестницы.

Думая об утрате Бена, я внезапно почувствовала себя самым ужасным образом из-за своих малозначимых жалоб. В жизни были вещи и похуже, чем короткая разлука и загадочный звонок сумасшедшей бывшей жены.

– Филипп, я прошу прощения за то, что перегнула палку. Но я не собираюсь извиняться за то, что мне нужно больше общения с тобой.

Он взял меня за подбородок и провел рукой по спине.

– Я могу положить тебя в свой чемодан и взять с собой в эту поездку, – прошептал он. – Сент-Луис прекрасен в это время года.

Мы подошли к дому, и я подумала, что наш разговор приведет к большему, что мы займемся любовью и восстановим отношения. Но, переодевшись в одежду для сна и нырнув под одеяло, Филипп зевнул и лишь обнял меня.

– Это мое самое любимое место на свете.

И мне захотелось верить, что этих слов достаточно.

Глава 14

Декабрь 2017 – март 2018, прошлое

Канзас-сити, Исламорада

– Мы должны съехаться, – заявил Филипп.

Он сидел напротив меня в известном во всем Канзас-сити баре «P.S.» отеля Филипс (случайное совпадение). Мне нравилось современное воплощение бара 1930-х годов, спрятанного в подземном убежище. В нем все было стильно и утонченно, с таинственной атмосферой, придававшей лоск темным деревянным полам и роскошным велюровым сиденьям. Филипп прижал меня к бархатистой коричневой подушке и накрыл широкой ладонью мои пальцы.

Мы только что вернулись из Лондона.

Я начала волноваться, потому что Филипп заказал бутылку шампанского, а он его никогда не пил. Прошла всего пара дней с той новогодней ночи, и я была совершенно не готова к такому предложению. Я чувствовала себя уязвимой, израненной горем и не готовой к грандиозным проявлениям любви.

– Мы переедем в дом в Исламораде.

Это удивило меня. Филипп всегда выбирал для жизни первоклассные места, а дом в Исламораде находился в часе езды от большого города, и поблизости не было отеля класса Ритц-Карлтон. Как Филипп объяснил мне позже, это был разумный выбор, поскольку дом находился достаточно близко от Канзас-сити и при этом не слишком далеко от его офиса в Майами.

Но прежде чем ответить, я подумала о прощании с Канзас-сити, о памяти мамы и о своих учениках.

– Нет.

– Нет? – переспросил он.

– Нет, я не выйду за тебя.

Я выпалила это раньше, чем осознала, что говорю.

Его руки бессильно упали.

– Это обидно.

– О, черт возьми, – сказала я, уронив голову на руки. Лазурно-голубая плитка над нами отражалась в поверхности стола. Я не решалась поднять взгляда.

– Я не делал предложения, Чарли, но сделаю, если это то, что тебе нужно, – он сделал паузу. – Или нет?

– Черт. Да я не это имела в виду.

– Расскажи мне, что ты имела в виду.

Он поставил локти на стол, подпирая голову руками.

– Не смейся надо мной.

– Я не смеюсь.

– Ты не собирался делать предложение, не так ли?

– Не собирался, но сделаю, если ты хочешь.

– Почему Исламорада?

Филипп повертел бокал с шампанским прежде, чем решился сделать глоток.

– Я подумал, что тебе нравится тишина. Санни будет в восторге от океана и теплой погоды. Там ты будешь в безопасности, и мы сможем наблюдать восход солнца с заднего двора своего дома.

Я никогда не бывала в доме в Исламораде. Много лет назад, когда компания открыла офис в Майами, Филипп решил купить его «на всякий случай». Затем в начале этого года он привлек «людей», чтобы те сделали ремонт и отделку.

– Я думаю, тебе понравится в Кис, Чарли.

– А тебе?

– Ты же знаешь, я могу работать, откуда угодно, если там есть интернет и Zoom.

Я захихикала, вспомнив, как однажды танцевала перед ним, пока он совещался по видеосвязи.

– Там очень хорошо живется, вот увидишь!

Четыре недели спустя – после слезливого прощания с учителями и учениками в старшей школе – мы уединились на располагающем к безделью пляже в доме, который Филипп обставил специально для нас. Дом был просторным, ярким и очень светлым. В отделке чувствовался игривый стиль Филиппа – по всему дому переплетались различные цветовые оттенки и текстуры.

– Чарли, может, я забегаю немного вперед, но я назвал этот дом «Жила-была волна».

Он объяснил, что у домов в Кис есть названия – «имена», и это имя он выбрал для меня.

Лежа поперек большой кровати, я содрогнулась при мысли о том, что сказала бы моя мама. Розовое бархатное изголовье и ярко-бирюзовые подушки резко контрастировали с черно-белым ковром из воловьей шкуры. Лежа на спине, я считала кристаллы, свисающие с потолочной люстры, не позволяя себе прокучивать в голове голос мамы. «Зачем покупать корову, если можно получать бесплатное молоко?»

Мама обожала Филиппа, но это не значило, что у нее не было своих представлений об отношениях и о том, как они должны развиваться. Тем не менее, наша жизнь в Кис была райской. Мы быстро обустроили дом и стали чувствовать себя парой. Мы пользовались одной зубной пастой и спорили о направлении рулона туалетной бумаги в туалете. В любой журнальной статье, которую я когда-либо читала на эту тему, говорилось, что я должна радоваться уже тому, что муж сам заменяет туалетную бумагу, и это наполняло меня глупой гордостью. Филипп, при всех атрибутах привилегированной жизн, и помогал мне со многими домашними обязанностями. Он, не задумываясь, вытирал тарелки и выбрасывал мусор.

Домашняя жизнь давалась нам самым естественным образом. Мы вставали рано утром и наслаждались долгой прогулкой. Санни плелся за нами, облаивая все, что попадалось ему на глаза, и местные жители стали избегать его, несмотря на все его обаяние. Мой парень и моя собака наконец научились уважать друг друга. Теперь они прекрасно уживались друг с другом. Иногда по утрам мы сидели на пристани, любуясь, как солнце медленно поднимается на небосвод, а иногда оставались в постели, наблюдая за этим великолепием через стеклянные двери. Было удивительно, как такая редкая красота могла повторяться изо дня в день. Как мне хотелось, чтобы моя мама была здесь и могла увидеть это, хотя Филипп говорил, что она и так была с нами, и я ему верила!

По утрам мы обычно сидели на веранде, пока Филипп сосредоточено изучал последние новости, проверял и перепроверял свою электронную почту, а я вдыхала тихий туман, вычисляя необходимые требования для сертификации в школьной системе округа Монро. Звуки раннего утра эхом разносились по океану, обволакивая прибрежные скалы. Перед нами простирался Атлантический океан с его переменчивыми видами. Иногда гладь была будто стекло, отражая небо и облака над головой, и сквозь кристальную синеву можно было увидеть дно. В другие дни океан показывал свое настроение пенистыми бурунами. А еще бывали дни, когда вода, кажется, не могла определиться. Временами она темнела и настороженно покрывалась хаотичной рябью.

Местные жители, такие приветливые и скромные, хорошо понимали идиллическую красоту своей родины и почти привыкли к ней, в то время как я только начинала ею очаровываться. В отличие от Канзас-Сити, здесь не было смены времен года, а постоянно в той или иной степени царила жара. И хотя я скучала по собиранию листьев и коротким периодам цветения деревьев, все равно я наслаждалась новыми видами. Я по достоинству оценила растения, украшавшие наш задний дворик, – желтые иксоры, ярко-розовые акалифы, пурпурные бромелии – и то, как из пропитанного солнечным светом песка тянулись вверх широкие кокосовые пальмы. Их ветви качались на фоне бледно-голубого неба, будто кисть художника, наносящего первые мазки по холсту.

Иногда мы ездили в клуб «Оушен Риф Клаб», членом которого был Филипп, и бездельничали на солнышке или кружили у лагуны. Мы брали напрокат доски для серфинга и обедали в баре «Роу», откуда Филиппа практический каждый раз выгоняли за то, что он разговаривал по мобильному. В клубе были строгие правила, но Филиппа это не волновало. В один из вечеров он специально вошел в столовую в дырявых джинсах, чтобы его выставили, и нам пришлось вернуться в свой номер и заказать обслуживание номеров. Он мог проказничать, но это всегда оборачивалось в нашу пользу.

Однажды он зафрахтовал для нас лодку, чтобы мы провели день, исследуя острова Кис с их живописной природой. В другой раз мы поехали на машине в Ки-Уэст и совершили экскурсию по очаровательному городу, расположившемуся между двумя берегами. Самая южная оконечность США привлекала многих, я же была очарована количеством писателей, которые когда-либо жили в этом тропическом раю. Эрнест Хемингуэй, Теннесси Уильямс, Джуди Блум… Та самая Джуди Блум! Я была одержима идеей пройти около ее дома и столкнуться с ней, соблазненная фантазией, в которой мы с ней пьем чай на ее веранде и обсуждаем, как она помогала маме воспитывать меня.

По пути обратно в Исламораду Филипп опустил крышу своей крошечной спортивной машины, и мы с ветерком мчались по трассе US-1. По радио играл Брюс Спрингстин, а я закрыла глаза и запрокинула голову на подушку. Ветерок обдувал лицо, солнце согревало щеки. Я повернулась к Филиппу – красивому, сексуальному Филиппу – который держал одну руку на руле, явно превышая установленную скорость, и пропела ему слова только что услышанной песни. Не думаю, что когда-нибудь я чувствовала себя более счастливой или более живой. И еще более бесстрашной.

* * *

Однажды вечером мы сели за заранее выбранный нами столик у воды в заливе Морада.

Филипп был невероятно рад поужинать вне дома. Лечение моей аллергии было в самом разгаре, и от меня требовалось принимать пищу дома несколько дней в неделю, соблюдая диету из яиц и зеленых овощей. Бретт на гитаре играл композиции Эрика Клэптона, потому что знал, что это был один из самых любимых исполнителей Филиппа. Филипп подпевал, жарко дыша мне в шею.

Подошла Либерти в длинном пурпурном платье. Сегодня вечером у нее был своего рода выпускной экзамен. Мне предстояло съесть миндаль. Она улыбнулась Филиппу, который встал из-за стола, чтобы поцеловать ее в щеку. Филипп потер руки.

– Я готов, дамы. Посмотрим, действительно ли колдовство работает.

Либерти легонько стукнула его, а затем все свое внимание переключила на меня.

– Когда ты приклеила миндаль к руке, реакции не было? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Ты потерла им губы?

– Да. Никакой реакции.

– Тогда ладно, – решительно произнесла Либерти. – Пора.

Но Филипп, обычно решительный, прервал мою нарастающую тревогу.

– Дамы, я позвонил одному из моих друзей-врачей из пресвитерианской Колумбии, и тот недвусмысленно дал мне понять, что лечению, не одобренному FDA[6], доверять нельзя.

– Филипп, – спросила я, – Почему именно сегодня ты собираешься поставить под вопрос мои недели воздержания от еды?

– Не слушай его, Шарлотта. Любая реакция на этом этапе идет из головы.

Она протянула мне миндаль.

– Не позволяй страху взять верх над тобой.

Я настояла на том, чтобы Филипп держал «Эпипен» наготове.

– Ты не должен струсить, – сказала я, – Если тебе придется спасать меня!

– Это плохая затея, дамы. Я читал об этом. Мы понятия не имеем, безопасно ли…

– Филипп, если ты не можешь поддержать меня, то хотя бы помолчи.

Растирая мою руку, Либерти продолжила:

– Шарлотта, успокойся. У тебя больше нет аллергии!

Под их взглядами я съела миндаль. Я ждала, не защекочет ли у меня в горле, и не начну ли я задыхаться, но этого не произошло. Даже Филипп с «Эпипеном» наготове был в шоке. Я съела еще один орешек, и мы разразились аплодисментами.

Ужин превратился в праздник, и от волнения я испытывала легкое головокружение. Я видела, что у Филиппа все еще были сомнения на счет метода, но он был готов отдать Либерти должное.

– Либерти, – сказал он, – Тебе повезло, но я думаю, что исцеление Шарлотты как-то связано с моим появлением в ее жизни.

Не обращая внимания на его нежелание полностью принять метод, я пожинала плоды своих непростых усилий, внимательно отметив еще один момент. Филипп был ужасно напуган все это время. Меня не радовало, что я привела его в ужас – меня согревало то, насколько он заботился обо мне.

Позже мы остались за столиком вдвоем, наслаждаясь теплым ветерком.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, Чарли.

– Ты судишь предвзято.

Он повторил свои слова.

– Это потому, что я загорела. И, может быть, похудела на несколько фунтов.

– Это потому, что ты счастлива. Островной воздух оживляет.

Я почувствовала, как по моей шее поднимается румянец. Раньше я по глупости считала, что понятие счастья переоценено. Жизнь дарит нам вспышки радости, но боль никуда не исчезает. В ту ночь за столиком я, глядя на бродившего рядом Санни, решила перестать оправдываться. Он повторил свои слова снова:

– Чарли, ты выглядишь по-настоящему счастливой.

Я приняла это, погладив лак стола кончиками пальцев. Было в этом что-то приятное и успокаивающее.

– Спасибо.

Мне все еще казалось, что это странно звучит из моих уст, но это было одним из упражнений, на котором настаивала моя мама на смертном одре и которое я выполняла.

– Спасибо, – повторила я.

Мы с Филиппом были эйфорически влюблены, наши жизни были сшиты плотным швом. Счастье не было переоценено. Это был подарок, который следовало лелеять и держать крепче.

* * *

– На этой неделе я уезжаю, Чарли.

Было начало марта, и мы наслаждались этим чудесным временем.

Санни отвернулся от залива и положил голову мне на колени. Я подразнила пса:

– А ты чего расстраиваешься? Тебе же нравится, когда я вся в твоем распоряжении.

Я понимала, что наше расставание неизбежно. Филиппу нужно было вести бизнес, и на него полагалось бесчисленное количество людей, но вместе нам было так весело.

– Ужасно, – сказала я, поглаживая шерсть Санни. – Мы остаемся вдвоем. Как мы собираемся коротать дни без твоего симпатичного папочки?

И пусть я понимала, что буду скучать по нему, расставание ничего для нас не меняло. Мы уже проходили через это раньше и знали, как сделать так, чтобы все получилось.

– Я привыкла, что ты рядом, дружище, и мне всегда хочется проводить с тобой еще больше времени.

Он протянулся через стол за моей рукой.

– Мы живем вместе, Чарли. Моя дорогая, у нас нет ничего, кроме времени.

Глава 15

Июль – август 2018, настоящее время

Исламорада, Майами

Из-за экстренного совещания в Майами Филиппу пришлось отложить его поездку в Сент-Луис, запланированную на утро понедельника.

Я лежала на акупунктурном столе Либерти с иглами в запястьях, а она тем временем напевала «If I Were a Rich Man» из фильма «Скрипач на крыше». Ей было далеко до Зеро Мостела, но в ее исполнении песня приобретала свое уникальное звучание. Я плохо себя чувствовала после ужина на заливе Морада, и Либерти лечила меня от тошноты. Тогда-то и пришло сообщение от Филиппа. «Как насчет того, чтобы Пит заехал за тобой после работы? Поужинаем в Майами?».

Филипп знал, что я любила проводить с ним время в Майами, любила ритм и энергию города, и вот я уже сидела во внедорожнике, прислонившись головой к черной кожаной обивке салона. Мои мысли обратились к Филиппу, который сидел здесь ранее. Мы остановились у Панорамы Тауэр, самого высокого здания в Майами на восемьдесят пять этажей. В том, что «Стаффорд Груп» заняла три верхних этажа, не было ничего удивительного.

– Мистер Стаффорд разместил вас в гостинице «Четыре сезона», – сообщил Пит с переднего сидения. – Надеюсь, это будет комфортное пребывание.

Мне было неважно, где мы остановимся, главное, что мы вместе.

Я тщательно упаковала вещи, выбрав прекрасное кружевное неглиже, которое он прислал мне на День святого Валентина, когда был в Лос-Анджелесе в прошлом году. На открытке было написано: «Надень это сегодня вечером». Мы часами разговаривали по «Фейстайм»: он был в каком-то роскошном люксе с видом на Беверли-Хиллз, а я – в своей старой квартире, где жила до того, как мама заболела.

Воспоминания нахлынули не из-за шелковой ткани в моей сумке, а из-за разговора, который состоялся у нас той ночью. Филипп уехал в Лос-Анджелес, чтобы сопровождать потенциальных клиентов в Центре вождения Порше. Слушая, как он описывает сложную местность и крутые склоны – и все это на высоких скоростях в этих крохотных машинах – я испугалась.

– Неужели ты ничего не боишься? – спросила я, касаясь его лица на экране телефона.

– Это было весело, Чарли. Мы отлично погоняли.

Страсть Филиппа к жизни на грани была понятной. Он похоронил двух родителей и знал, что такое утрата. Он был из тех людей, которые проживают каждое мгновение как последнее. Вот почему он разыскал меня после того первого ужина. Вот почему перед прощанием он всегда обнимал немного сильнее.

Но мне было любопытно получше узнать своего нового парня, я была заинтригована опытом, который сделал его тем, кем он был.

– Должно же быть что-то, – сказала я, – Чего ты боишься.

– Мне нравится твое любопытство, Чарли. И нравится, что ты задаешь каверзные вопросы.

– Этот вопрос вовсе не каверзный.

– Это может показаться немного странным, – ответил он, отворачивая телефон, чтобы я не могла видеть его лицо, и направляя камеру на огни города.

– Скажи мне.

Он снова появился на экране, с мальчишеским и застенчивым видом.

– У меня базофобия.

– Это одна из твоих шуток, Филипп?

Внезапно его глаза стали серьезными и обиженными.

– Нет, Чарли. Это не шутка.

– Я никогда не слышала о базофобии.

– Это боязнь упасть.

– Боязнь упасть? Не понимаю…

– Серьезно. Я боюсь упасть.

– Это как? Например, ты боишься упасть с крыши или лестницы?

Он надулся и сказал, что не любит терять контроль, и что боится поскользнуться на глазах у людей.

– Я никогда ни о чем таком не слышала…

– Американские горки. Мне не нравится, как они срываются вниз. Это тошнотворное ощущение в животе… тебе же оно тоже знакомо? Как будто все органы двигаются.

Мне не было это знакомо.

– Правда, Филипп? И это твой самый большой страх?

Так началась одна из наших первых ссор.

– Ты спросила меня, чего я боюсь, Чарли. Не будь такой неучтивой. Страх является страхом именно из-за своей иррациональности.

Он начал опускать голову, пока совсем не исчез с экрана.

– Извини меня, – попросила я прощения. – Мне это показалось странным, вот и все. Это как-то нехарактерно для тебя.

Он вернулся к телефону, и я поняла, что сильно расстроила его.

– Ты задала мне вопрос, Шарлотта. Я ответил. Тебе еще многое предстоит узнать в жизни.

Это был тот редкий случай, когда он тонко намекнул на нашу разницу в возрасте.

Меня снова настиг приступ тошноты, вырвавший меня из пучины воспоминаний, и я поняла, что по возвращении мне потребуется дополнительное лечение. Я попросила Пита выключить кондиционер и открыть окна. Затем я взяла в руки телефон и нажала на календарь. Меня охватило странное предчувствие.

Я проговаривала про себя числа. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Я остановилась на сорока, понимая, что дальше можно не считать. У меня была задержка больше чем на двенадцать дней. Если бы я и так уже не чувствовала себя плохо, одного осознания этого факта было бы достаточно, чтобы меня бросило в пот.

Мы с Филиппом часто затрагивали тему детей. Это было одним из самых больших ожиданий влюбленных, хотя нам вполне нравилось быть вдвоем. Какое-то время моими детьми были мои ученики, и наши разговоры на эту тему были только гипотетическими. Это были далекие планы, к которым мы собирались вернуться позже. Едва ли нас можно было назвать обычными, учитывая наши судьбы и образ жизни, поэтому я перестала об этом думать. Это все были отговорки, которые я прокручивала в своей голове, и на этот раз я вытащила и дергала их струны совсем с другими чувствами.

А что, если мне все-таки были нужны собственные дети? Может быть, раньше я не была готова, вовсе не из-за того, что мой отец меня бросил. И, может быть, именно в этом причина моего внезапного огорчения по поводу постоянного отсутствия Филиппа.

Мы добрались до отеля по дороге, забитой машинами. Я устала от непрерывного потока мыслей, который, как я подозревала, мог быть вызван зарождавшейся во мне жизнью. Номер гостиницы оказался просторным, с видом на залив, и я решила немного вздремнуть.

Я не слышала, как он вошел. Я лишь почувствовала, как по моему бедру скользит шелковистая ткань пеньюара. Филипп поднимал его нежно, и мягкая ткань почти не щекотала. Его губы взбирались по моей ноге, пока я не проснулась.

На часах было около девяти. Я проспала час, хотя мне показалось, что намного дольше.

– Я проголодался, – сказал он, уткнувшись носом в мою шею и обнимая меня. Его руки нашли мой живот, и это ощущение успокаивало мои шумные мысли. Может быть, это объясняло мою недавнюю капризность и слезливость, которая подкралась ко мне и заставила меня тосковать по чему-то такому, что я не могла понять.

Мы сидели, и его тепло окутывало меня. Я отпустила свое беспокойство в свободное плавание. Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне, нуждалась в чувстве близости.

Обернувшись к нему, я увидела, что его глаза были закрыты, он забылся спокойным сном.

– О, Филипп, – прошептала я. – Ты слишком много работаешь.

Любуясь его умиротворенным лицом, я погладила его щеки кончиками пальцев. Его глаза резко распахнулись.

– Я проголодался, – повторил он.

Я тоже была голодна, хотя и в другом смысле. Майами оживал только после наступления темноты, поэтому, когда мы сели в машину и направились в Фонтенбло, было самое время.

Брюки Филиппа были мешковатыми, и я шутливо схватила его за зад.

– Может быть, мне стоит пройтись с тобой по магазинам завтра. Найдем тебе какие-нибудь брюки по фигуре.

Он засмеялся, гордясь своим стройным телосложением.

Наш столик в «Хаккасан» был расположен в дальнем углу. В ресторане было шумно и темно, официант тепло поприветствовал нас и продолжил разносить напитки.

– Нам нужно поговорить, – начала я.

– Что случилось, дорогая?

Может быть, это изменит ситуацию. Может быть, он поймет глубину моих эмоций, нашу ответственность. Когда я сказала, что у меня задержка, в его глазах вспыхнул огонек, но он тут же потух.

Взяв паузу, Филипп сделал глоток коктейля, и, хотя он пытался скрыть свою реакцию, я видела, как он отказывается смотреть на меня, как поджимает губы.

– Что ты говоришь, Чарли?

– Я не уверена, – пробормотала я, изо всех сил пытаясь поймать его взгляд. – У меня задержка, и я стала чувствовать себя немного плохо… Мне нужно сделать тест.

В этом месте он должен был схватить меня на руки и закружить в воздухе.

Именно это делают мужчины, когда их любимые женщины объявляют, что беременны. Его же эта новость поставила в тупик. Допив свой коктейль, он быстро заказал еще один, и момент радости растворился в деревянных стенах ресторана.

Радость и ликование, которые должны были нас сблизить, сотворили между нами обратное.

– Мы должны это отпраздновать, – произнес он наконец. Но было уже слишком поздно. Я стала свидетельницей перемены его настроения. По его лицу было все понятно. Я начинала думать, что было большой ошибкой вообще приехать сюда.

– Ты выглядишь расстроенным, – отметила я.

Он ослабил галстук и пристально посмотрел на меня.

– Стать отцом девочки, похожей на тебя, Чарли? Чего еще может желать мужчина?

По выражению его лица было видно, что он говорил это серьезно, и я почувствовала в нем глубокую искренность. Он придвинулся со своим стулом ближе, и я выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание.

– А что, если это мальчик? – поинтересовалась я.

– Мы просто продолжим попытки.

Это была не та реакция, которой я ожидала, но я отмела сомнения в сторону и наслаждалась его объятиями. Он будет рядом. Он должен быть рядом, а ребенок сделает нас настоящей семьей, даст нам то, чего у нас никогда не было. Ребенок свяжет нас вместе навечно.

Мы ужинали клецками с лобстером и уткой по-пекински. Филипп вел себя тихо и отстраненно. Была ли я параноиком, если думала, что он выглядел грустным? Что он кажется мне рассеянным и немного потерянным?

– Что-то не так? – наконец спросила я.

– У меня был долгий день, дорогая, – произнес он, откидываясь на сиденье.

– Это глупо, – сказала я ему, слизывая с губ дорогую икру, которая была подана с уткой. – Двести долларов, а закончится это сам знаешь чем.

– Это опыт, Чарли.

Филипп выглядел угрюмым, можно даже сказать, помятым. Он потер глаза, и я увидела, как осунулись его измученные щеки. Казалось, будто он перевел дух, прежде чем заговорить.

– Мне это в тебе и нравится, Чарли. Нравится, что тебя не волнуют подобные вещи. Вот почему я влюбился в тебя…

Я улыбнулась, чувствуя, как его любовь согревает меня.

– Ты влюбился в меня не поэтому…

– Конечно, была еще пара причин.

При этих словах по его лицу пробежала тень меланхолии – та сторона Филиппа, к которой я не привыкла.

– Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю.

Ему было трудно смотреть мне в глаза.

– Конечно. И я тебя люблю. Ты знаешь это.

Прежде чем он успел закончить свою мысль, к нам подошел официант с двумя бокалами шампанского и фирменным десертом отеля – шоколадно-малиновыми шариками с легкой миндальной начинкой и с мороженым из лимонной вербены.

– Леди не будет это, – сказал Филипп, забирая у меня бокал. Тошнота не проходила на протяжении всего ужина, но сейчас я почувствовала, что неприятные ощущения снова усиливаются. Филипп сам опустошил бокал и положил мне в рот мороженое. Холод приглушил тошноту.

– А что говорит о моей личности лимонная вербена? – спросила я, прильнув к нему.

– Не уверен, но любители щербета пессимистичны… и любят анализировать. По сути, в эту самую секунду ты много всего анализируешь. Этого ребенка. Меня. Я вижу, когда твой ум занят, дорогая девочка. Прямо сейчас он очень, очень занят.

– Может быть, ты видишь собственное отражение, – заметила я.

Он сжал мои пальцы крепче и не стал спорить. И внезапно у меня возникло чувство, что я знаю, какой будет наша жизнь. И это испугало меня. Мы с Филиппом, веселые и беззаботные, всегда были на одной волне и стремились в одном и том же направлении, как вдруг стали идти не в ногу. Как будто он был в нескольких шагах позади меня, а может быть, это я была позади него.

Один из нас постоянно пытался догнать другого. И это было бы нормально, если бы в конце мы могли оказаться в одном и том же месте, но что, если все сложится по-другому?

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, Чарли.

Он давал мне один повод для беспокойства за другим. Я изучала его лицо, морщинки, расчертившие его кожу.

– И что же?

– Я общался с твоим отцом.

Я выпрямилась.

– Общался с кем?

– Твоим отцом. Я нашел его. Он живет в Нэшвилле.

– Зачем ты это сделал?

– Ты потеряла уже слишком много, Чарли.

Это было даже хуже, чем предательство.

– Мой отец не хотел иметь со мной ничего общего. Зачем тебе понадобилось его искать?

Он покачал головой.

– Ты не можешь знать все наверняка. Вещи не всегда таковы, какими кажутся.

– Я ожидала услышать от тебя больше, чем эту избитую фразу, Филипп.

– Это правда, – ответил он, складывая салфетку на коленях. – Мы пару раз отлично с ним побеседовали. Ему есть что сказать, и тебе не помешало бы это услышать. Когда-нибудь он может очень тебе понадобиться.

Моя рука потянулась к тонкой золотой цепочке на шее.

– Я думала, ты меня понимаешь, Филипп. Я думала…

– Я слишком хорошо тебя понимаю, Чарли.

– Ух ты.

Я откинулась назад, внезапно ощутив леденящий холод.

– Он собирается связаться с тобой. Я бы хотел, чтобы ты была готова к этому.

Что Филипп ожидал от меня услышать? Спасибо? Все эти годы я прекрасно обходилась без отца. Какой смысл воскрешать мертвых?

Я вскочила со своего места и потянулась за сумкой.

– Я хочу вернуться в отель.

– Нам нужно еще кое-куда заехать.

– Не сегодня, Филипп. Пожалуйста, я не в настроении.

– Всего одна остановка.

Он вывел меня из ресторана, и мы направились в клуб «Лив». Это был обычный шумный ночной клуб, и Филипп, несмотря на его приличное воспитание, оказался знаком с толпой ди-джеев, которые то и дело приглашали его присоединиться к ним за диджейским пультом.

Мне всегда было приятно видеть его, моего старомодного британца, за вертушкой, но сегодня мне было совершенно не до этого. В клубе было шумно, и вибрация пронизывала толпу молодежи – красивые тела в одежде стиля декаданс и на шпильках. Мы оба смотрелись здесь неуместно, но, казалось, никто этого не замечал.

Толпа гостей наблюдала за диджеем Куго и таинственным британцем, стоящим рядом с ним, а сам британец смотрел только на меня. Я должна была уйти. Мне следовало позвать Пита, чтобы тот отвел меня в номер. Вместо этого я осталась стоять в стороне, и мое шелковое платье без рукавов колыхалось под пульсирующие звуки музыки.

Я ужасно танцую, так что даже и не пыталась, а взгляд Филиппа был прикован к моим длинным волнистым волосам. Он пытался поймать мой взгляд, но я не поддавалась. Тревожная новость добавилась к тем чувствам, которые я предпочитала похоронить.

Подошел бизнесмен в неопрятном костюме. Заметив, что я одна, он сделал свой ход. Я чувствовала, как взгляд Филиппа скользил вверх и вниз по моей фигуре, пока я отделывалась от мужчины. Через мгновение он покинул диджейскую будку и направился в мою сторону. Его поспешность обеспокоила меня и в то же время польстила.

Стоило Филиппу подойти ко мне, как мужчина испарился, но то, что показалось мне гневом, было чем-то другим. Его полуприкрытые и раскрасневшиеся глаза сузились. Я едва могла разглядеть его зрачки.

– Филипп, что случилось?

На его верхней губе выступил пот. Филипп потянулся ко мне.

– Филипп!

Мое сердце забилось быстрее, и страх сжал горло. Он попытался что-то сказать, а затем развернулся и стал уходить. Его шаги были так настойчивы, что мне было сложно угнаться за ним. В меня то и дело врезались раскачивающиеся тела. Комнату озаряли мерцающие огни.

– Филипп, – крикнула я снова, но мой голос затерялся в музыке, смехе и звоне бокалов. Я силилась увидеть его, привстав на цыпочки для лучшего обзора. Я заметила его затылок на противоположной стороне комнаты – он открывал дверь в мужскую уборную.

Испуганная и запыхавшаяся, я подошла к двери и просунула голову.

– Филипп?!

Но из-за ревущих звуков меня не слышал никто, кроме нескольких мажоров, с любопытством наблюдавших за мной. Я просто обязана была зайти туда, но знала, что Филиппу это не понравится. Он сказал бы, что женщине неприлично заходить в туалет, где толпятся мужчины.

Я стояла, прислонившись к стене, охваченная беспокойством. Филипп нашел меня. Он выглядел бледным, его волосы спутались от пота.

– Милый, что случилось? – спросила я.

Филипп всегда так старался не беспокоить меня! Однажды у него была пневмония, и он сказал мне, что лечит простуду, а на самом деле находился в больнице в Бостоне.

– Икра была подпорчена! – прокричал он мне в ухо.

– Ты выглядишь неважно, – заявила я. – Уверен, что с тобой все в порядке?

– Со мной все хорошо, дорогая, – заверил Филипп, хотя я ему не поверила. Он потянулся к моей щеке и собирался уже поцеловать.

Мне пришлось отвернуть лицо – у его дыхания был неприятный кислый запах.

– Тебя только что вырвало?

– Я в порядке, – повторил Филипп, притягивая меня к себе, отчего было просто невозможно дышать. – Может быть, переел десерта.

– Нам пора возвращаться, – сказала я.

Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и повел меня через толпу. На полпути я остановилась.

– Филипп, мы становимся уже староваты для такого.

Мой телефон показывал, что уже почти два часа ночи.

– У тебя был долгий день…

Но Филипп меня не слушал. Он подался вперед и навалился на меня всем телом. Если бы я отступила, он бы упал.

– Филипп, ты меня правда пугаешь.

– Дорогая, – невнятно пробормотал он, – не выдумывай ерунды.

– Это не смешно.

– Может быть, у меня симпатическая беременность[7], – выдал он, посмеиваясь.

И тут до меня дошло. С икрой все было в порядке. Филипп не мог принять мою новость. Он был расстроен и пытался потопить свое открытие в алкоголе.

Он был не рад моей беременности, а я, наверное, тоже рано радовалась.

– Чарли, – произнес он, – Я в порядке. Тут не о чем беспокоиться. Вероятно, я просто чертовски пьян или съел что-то, что мой желудок не принимает.

Мне уже тогда следовало спросить у него. Следовало перестать ходить вокруг да около и узнать, не стала ли причиной недомогания моя новость.

– Кстати, у этого есть название, – сказал Филипп. – Синдром Кувады.

Ничуть не впечатленная его эрудицией, я отвернулась. Он попытался приблизиться для еще одного небрежного поцелуя, но я склонила голову набок, так что поцелуй угодил в мою щеку. Филипп никогда не напивался. Его желудок никогда ничего не отвергал. Его руки легли мне на плечи, и он заставил меня взглянуть на него.

– Дорогая, ну прошу тебя…

Я хотела расслабиться.

– …скоро ты станешь моей женой, матерью моих детишек. Все будет хорошо.

– Я хочу вернуться в отель.

Он взял меня за руку, но это едва ли помогло мне подавить шквал эмоций. Когда мы выходили из вестибюля, шум позади нас струился как выхлопы старой машины. До «Четырех сезонов» мы добирались в молчании, и я снова мариновалась в новой порции беспокойных мыслей. Что, черт возьми, было не так с Филиппом? Позвонит ли мне мой отец? Неужели мне до сих пор не все равно? И о чем, черт возьми, думал Филипп? А еще мы должны были обсудить рождение детей.

По-настоящему обсудить, а не просто затронуть тему в промежутках между его поездками по миру. И тут от одной мысли по моим венам пробежал холодок. Он проник глубоко в мою душу и подавил рациональное мышление. «Что, если на самом деле он не хотел детей, как хотела я?»

– Ты слишком много беспокоишься, дорогая.

Это ворчание было призвано успокоить меня, но от него страх только усилился. Меня охватило ощущение катастрофы. Я почувствовала щекой удары его сердца. Может быть, Филипп был прав. Иногда мое воображение брало верх надо мной.

Я прижалась к Филиппу, вдыхая запах сигарет и пота.

Он погладил меня по волосам, но это мало помогло развеять беспокойство и пугающие мысли, которые навалились на мои плечи.

Глава 16

Август 2016, прошлое

Канзас-сити, штат Миссури

Я была на кухне своей мамы. Очертания ее лица были достаточно четкими, и я могла разглядеть родинку на ее левой щеке, ту, которую пыталась стереть, когда мне было три годика, потому что думала, что это шоколад. Ее упругие светлые локоны были перевязаны ярко-желтым платком, что придавало ей молодой сияющий вид. Мама готовила каре ягненка, и я смотрела, как она кладет на сковороду приправы – в каждом зубчике чеснока, в каждой веточке розмарина чувствовалось прикосновение самой любви.

– Шарлотта, если ты умеешь читать, то уже умеешь готовить, – сказала она мне, но я не согласилась.

– Это врожденное, мама.

Я наблюдала за мамой, стоявшей перед сковородой с рыбой и добавлявшей в нее приправу и соусы, но нигде не видела рядом с ней мерной чашки. Сама же я была осторожным поваром, приверженцем правил, указаний и точных измерений. Вот почему мои блюда были банальными и безвкусными. Ее особый стиль был даром, который я, увы, не унаследовала.

Стук в дверь означал, что прибыл Филипп. Это был его день рождения, и все, чего он хотел, это чтобы для него готовила моя мама. Он мог позволить себе лучшие деликатесы, но выбрал кулинарное творчество моей мамы, и для него это был один из многочисленных подарков.

Вместо общепринятых цветов он принес моей маме в качестве подарка кухонный комбайн. Она восхищалась размерами и возможностями техники, хотя и пробормотала себе под нос: «Но я могу сделать все, на что способна эта дорогущая техника, и даже немного лучше».

Ужин был приятным и полным смеха. Филипп рассмешил маму до колик своими историями о путешествиях, а именно инцидентом с потерянным багажом, когда он сел не в ту машину в Амстердаме и оказался в Квартале красных фонарей с парочкой своих наиболее консервативных клиентов. Там же была рассказана история о деловом ужине, который привел его к поездке в отделение неотложной помощи с посторонним предметом внутри. Глаза мамы блестели, она даже не пыталась вытереть влажные уголки глаз, и когда оживление стихало, она делала то, что у нее получалось лучше всего – любопытничала. Как только Филипп открыл бутылку вина, мама перешла к атаке. Она расспрашивала Филиппа о его родителях, предыдущем браке, последующих женщинах и причинах, по которым он остановил свой выбор на мне.

– Мама! – воскликнула я, хотя тоже в немалой степени хотела услышать ответы. Филипп накрыл ладонью мою руку и, поскольку у него не было собственной матери, поддался на уговоры.

– Женщины, – заявил он, – Часто бывают неправильно поняты, но они все равно прекрасны, сколько бы ни было запутанных причин любить и быть любимыми.

– Вы не ответили на вопрос, молодой человек.

Филипп ухватился за мои пальцы и уже не отпускал их.

– Дальше всего у меня зашло дело с Наташей… ну, я пытался, правда. Мы поженились еще молодыми, она хотела детей, много детей. А брак для нее стал второстепенным по сравнению с тем, что я называл «нездоровым желанием»…

– Вы не хотите детей? – прервала его мама, не дав закончить.

Филипп отпустил меня и скрестил руки на груди.

– Мама, – вступилась я, – У тебя самой только один ребенок… не все хотят…

– Но по крайней мере один, Шарлотта.

Она упрямо смотрела прямо на меня:

– Ты же хочешь хотя бы одного ребенка, правда?

Я пожала плечами.

– Не уверена.

Филипп понял, как повлияло на меня его прощупывание почвы.

– Отвечаю на ваш вопрос, Кэтрин. Я хотел детей, но не после недели брака и не в восемнадцать. В то время я хотел наслаждаться жизнью с женой, а она стала чересчур зацикливаться на базальной температуре[8].

– Потом подходящее время так и не наступило. Всегда существовала проблема географии, а еще со мной произошел один случай женского преследования, из-за которого я стал побаиваться такого рода отношений.

Пока я слушала его, в моей голове возникла большая надпись.

Она был начертана на жестком белом листе бумаги огромными жирными буквами: «Филипп не хочет детей». Хотя он списывал это на молодость, я услышала все его нежелание, звучавшее практически как отказ. Удивительным образом я могла чувствовать это.

И я быстро отогнала от себя эту мысль, потому что понимала всю ее неосновательность. У меня самой было нечто похожее. Уличные фонари за окном тоскливо освещали наши изъяны. А пока мне было достаточно того, что я окунулась в головокружительную атмосферу новых отношений. Конечно, мы с Филиппом основывались на своем прошлом опыте. Если мы передумаем, то станем идеальными родителями. Тем не менее, ворчание Филиппа продолжалось, и я не была полностью уверена, что он чувствовал то же самое.

Когда он наконец остановился на нас и том, что привлекло его во мне, я просто купалась в его словах, позволяя им прогнать страх и сомнение, скопившиеся под моей кожей.

– Возможно, на многолюдной улице я прошел бы мимо тебя, Чарли, но у тебя есть внутренняя красота. Ты намного прекраснее, чем…

– Подожди, – остановила я его. – Ты ведь меня сейчас оскорбляешь?

Я повернулась к маме.

– Ты слышишь это, мама, он говорит тебе о более красивых и худых девушках…

– Я не говорю этого, Чарли, – сказал Филипп, ухмыляясь.

– Я обожаю твою задницу, – продолжил он, протягивая руку под столом, чтобы потрогать меня за зад. – Она прекрасна.

Затем он поднял руки, чтобы подчеркнуть ее размер.

– Она унаследовала ее по отцовской линии, – пошутила мама.

– Ладно, хватит вам, – сказал я. – Моя задница не такая уж большая. Продолжай, Филипп. Расскажи маме, почему влюбился в меня.

Он прочистил горло.

– Как я уже сказал, у нее было больше мозгов, чем…

На этот раз я хорошенько его стукнула.

– Да шучу я, шучу. Я же это по-доброму.

Затем он повернулся к маме.

– А если серьезно, Кэтрин, ваша дочь необычная. На самом деле, у нас в самолете состоялась довольно вдохновляющая философская беседа. Она простила мне мое ужасное поведение – конечно, помог бокал вина, и еще я так восхищался тем, как она слушает. Вы знаете, как люди иногда делают вид, что слушают? Они поддакивают вам, а сами будто находятся где-то в другом месте? Чарли так не делает. Никогда. А еще она предана ученикам. Это очень располагает к ней.

– Спасибо, – сказала мама. – Я воспитывала Шарлотту независимой, хотя смягчающие обстоятельства не оставили мне выбора.

Теперь к моей руке протянулась уже мама.

– Я всегда предупреждала ее о том, что, прежде чем посвятить себя кому-то, нужно сначала найти себя. Нужно научиться доверять тому, кем она является и чего хочет от жизни.

– Давайте будем откровенны, мистер Стаффорд, – продолжила мама, подкладывая ему вторую порцию цветной капусты. – Шарлотта – мой единственный ребенок. Не завести еще детей было большой ошибкой. Я намерена стать бабушкой… и да поможет мне Бог.

– Мама! – воскликнула я, и от ее угрозы у меня покраснели щеки.

Филипп положил руку мне на плечо.

– Все в порядке, Чарли. Твоя мать имеет право желать своему ребенку самого лучшего.

А потом мама расхохоталась.

– Боже мой, Филипп, видел бы ты сейчас свое лицо.

– Туше!

Они оба захихикали, а я откинулась на спинку стула. И хотя мне удалось насладиться остатком вечера, меня терзали сомнения.

Они не исчезали, пока мы пели «С Днем Рождения» вокруг кремового торта из пахты с белой глазурью, и пока мы смотрели друг на друга, когда Филипп загадывал желание.

И только когда мы вернулись в его отель, и он набрал для меня воду в просторную ванну, мое напряжение начало улетучиваться. Я подкралась к Филиппу, пока он сидел на мраморной плитке со стаканом дижестива[9]. Он массировал мои плечи и даже не уклонялся от пены, покрывающей его рубашку и галстук. Филипп обнимал меня, и его одежда намокла от моих влажных волос. Он говорил мне все те вещи, которые я мечтала услышать, когда была маленькой девочкой.

– Из всего, что я когда-либо держал в руках, Чарли, ты, безусловно, самая лучшая.

Я прижалась к нему поближе.

– Запомни эти слова, Филипп.

А потом я затащила его в ванну прямо в рубашке, галстуке и всем остальном.

Наши мысли были далеки от детей, пока мы нежились в теплой водичке. У нас с Филиппом было достаточно времени, чтобы обдумать важные решения, достаточно времени, чтобы выбрать кусочки и части, которые дополнят нашу историю.

Глава 17

Август 2018, настоящее время

Исламорада, штат Флорида

Это была тупиковая ситуация. Коробочка, определяющая мое будущее, манила меня на кухонном столе из пластикового пакета с логотипом супермаркета. Я подошла поближе и стали видны синие буквы сквозь полиэтиленовую пленку, но затем быстро отступила.

Прошло несколько часов с тех пор, как я вернулась из магазина, и с тех пор я даже не протянула руку к этому предсказателю судьбы. Я даже не сказала Филиппу, что купила тест.

Отогнав мысли о коробочке с тестом, я возилась на кухне. Я проклинала себя за попытку приготовить мясной соус с нуля. Даже если считать это испытанием ради Филиппа, я явно потерпела поражение, и это должно быть плохим знаком, что я потратила больше времени на выбор рецепта, чем на этот проклятый тест на беременность. Слишком много соли. Слишком много перца. Недостаточно чеснока.

И еще слишком много лука. Я обожгла язык, а когда увидела свое отражение в кипящей кастрюле, то заметила, что мое лицо было испачкано помидорами.

Зазвонил домофон, оповещая о том, что к нашим воротам кто-то прибыл. Я нажала кнопку, чтобы поговорить.

– Кто там?

На мгновение я подумала, что это мог быть мой отец. Но осмелится ли он объявиться спустя столько времени? Вероятность его возвращения ухудшала и без того пугающую меня ситуацию. Все утро я листала выцветшие мамины альбомы, анализируя наши черты лица в поисках знака, который бы нас связывал.

Голос был знакомым, но это был не отец.

– Я принес еду.

Я замешкалась, прежде чем ответить, вытерла испачканные пальцы кухонным полотенцем и нажала кнопку «#».

– Заходи.

Бен уже через минуту взбежал по нашим ступенькам. Я пригладила волосы и вытерла руки о джинсы. Санни услышал его и первым побежал навстречу звуку шагов. Когда я открыла дверь, оказалось, что Бен держал две большие коричневые сумки. Собака не залаяла. Сторожевой пес из него был так себе. Просто заявитесь с едой, и вот он уже ваш лучший друг!

– Шарлотта, Филипп сказал, что, возможно, ты голодна. Кстати, ты так и не пришла за рецептами.

До меня донесся запах вкусной еды, и немного закружилась голова.

– Как мило с твоей стороны, – произнесла я. – Спасибо, Бен, или лучше звать тебя Гусом?

Он стоял передо мной, неотрывно глядя в глаза.

– Как тебе удобно.

Пауза затягивалась.

– Могу я занести это? Здесь рикотта и спаржа с инжирным салатом.

– Конечно, – ответила я, открывая дверь шире, чтобы пропустить его, и бросая взгляд на татуировку на его левой руке.

– На самом деле я тут пробую один рецепт для Филиппа…

Из кухни раздался хлопок вместе с едким дымом. Бен невозмутимо принюхался.

– Там все в порядке?

Я улыбнулась ему и кивнула, притворившись, что моя кухня вовсе не взрывается брызгами маринары.

– Шарлотта, мне кажется, там что-то горит.

Он отнесся к этому очень буднично, что было неудивительно – ведь мы уже пережили вместе жизнь и смерть.

– О, это? – я махнула рукой. – Ничего страшного.

Он бросил пакеты в прихожей и побежал в сторону кухни, откуда уже тянулся дым.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, сбивая пламя и снимая сковороду с горелки.

Мясо, которое я поджаривала, стало дымно-угольно-черным. Запах резал глаза. Бен открыл окно и включил вытяжку над плитой. Он держал сковороду с обугленным мясом на весу, но я не хотела смотреть на нее.

– Оно тебе больше не понадобится.

Смущенная своей глупостью, я выскользнула из кухни и направилась за его гостинцами. Санни последовал за мной, весь оживленный и сосредоточенный на приятных запахах, исходящих от пакетов. Когда я вернулась, то обратила внимание на, как мне показалось, беспорядок. По всей столешнице были разбросаны приправы и посуда, плюс половинки помидоров, зубчики чеснока, лук и множество скомканных бумажных полотенец. Я еще не успела поставить еду Бена на стол, а он уже протер столешницу и поинтересовался у меня, где мусорное ведро. Еда пахла чудесно, и только сейчас я осознала, насколько голодна.

– Тебе не обязательно было это делать.

Я плюхнулась за стол, чувствуя себя примерно также, как если бы ко мне в гости зашел известный художник, а у меня на стенах были бы репринты картин из хозяйственного магазина.

– Так кормить тебя или спасать дом от огня?

– Наверное, и то, и другое.

– Похоже, у тебя здесь апокалипсис.

Он ждал моей реакции, а когда ее не последовало, указал на меня.

– Что?

– У тебя немного соуса на щеке.

Мои пальцы коснулись щеки, и я почувствовала затвердевшую каплю, обосновавшуюся там. Я сбежала в ванную, чтобы как следует отмыть лицо, а когда вернулась, застала Бена поднимающим с пола пакет из супермаркета. Тест валялся неподалеку. Бросившись к коробке, будто это настоящий ребенок, я прикрыла ее руками, запихивая обратно в пакет.

– У тебя осталось еще немного соуса. В волосах.

Он потянулся к волосам, но я попятилась, держа в руках пакет.

– Я ничего не видел, – добавил он.

Его забота меня тронула, но я знал, что он врет. Большие буквы на коробке сложно было не заметить. Я убрала подальше пакет и обнаружила, что он уже разложил еду и приглашал ее попробывать.

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? – спросила я, открывая холодильник. – Или тебе нужно вернуться домой к Джимми?

Он подошел ко мне, оценивая содержимое холодильника, и я отступила в сторону.

– Он с нашей няней.

Бен открыл дверь холодильника шире, как будто я не знала, что в нем находится.

– Филипп не зря переживал за твое питание.

Я никогда не могла понять, шутил Бен или нет. Он всегда был сдержан и держал себя под контролем. Те немногие эмоции, свидетелем которых я стала, были предназначены для его сына, и моя неспособность прочитать Бена создавала между нами странное напряжение.

Но я понимала, что было глупо с моей стороны что-то себе воображать. Филипп по-дружески относился к нему, а значит и я, конечно же, его полюблю.

Пока я открывала шкафы и ящики, выставляя тарелки и чистые вилки на стеклянный стол, Бен налил себе пива. После того, как он видел упаковку бутылок в моей руке, спрашивать, буду ли я с ним пиво, он не стал.

– Ешь, – сказал он, – Пока не остыло.

Он присоединился к моей трапезе, и, даже несмотря на молчание между нами, приятно было иметь такую компанию.

– Филипп рассказал мне, – начала я разговор. – Он рассказал мне о твоей жене.

Бен покачал головой, и в его глазах сгустился полумрак. Печаль проникла сквозь мою рубашку и тронула самое сердце. Он крутил в руках недопитую бутылку, не желая поднимать взгляд.

– Представляю, как ужасно это было для тебя.

С этими моими словами он взглянул мне в лицо. Боль и глубокая печаль затуманили его взгляд. Его взгляд стал тяжелым, он пронизывал меня, будто сильный ветер.

– Мы ведь не собираемся это обсуждать? – спросил он, отпрянув от меня и отталкивая недопитое пиво.

Я не двигалась и ждала.

– Ты едва меня знаешь, – произнес он срывающимся голосом. – Многие люди пытались это исправить. Они не смогли, и ты не сможешь.

– Я бы и не стала пробовать, – сказала я. – Иногда не помешает просто об этом поговорить.

– Моей жены больше нет, – сказал он наконец. – Она не в командировке. Она не укладывает Джимми в постель. Она…

Он остановился, допил пиво одним махом и, кажется, быстро пришел в себя.

– Она умерла. Моя жена у-мер-ла.

Я сидела там и чувствовала, как меня поглощает его боль. Может, дело было в моих гормонах, а может, в последних нескольких месяцах его безразличия. Я просто вцепилась в его боль, узнав свою в ней. Я сидела и представляла, как Бен делает все вместо матери ребенка. Спрашивает Джимми, почистил ли тот зубы, помогает ему с домашним заданием, следит за питанием мальчика, за его речью, целует в лоб перед сном. Ее смерть смешивалась с моими собственными версиями вечного прощания. Сначала папа, потом мама.

– Сочувствую твоей утрате, – произнесла я, размазывая еду по тарелке. – Я не собираюсь оскорблять тебя ложью. Больно терять кого-то. Мы не можем вернуть их, но я-то здесь, если ты когда-нибудь захочешь об этом поговорить.

Его взгляд притягивал меня, уводя от моей собственной пустоты и приковывая к чему-то близкому и осязаемому.

– Как часто он в разъездах? – спросил Бен о Филиппе.

Я ковыряла вилкой в тарелке:

– Довольно часто.

– Ты собираешься рассказать ему про тест?

Я подняла взгляд:

– Почему ты думаешь, что я уже не сказала?

– Интуиция.

Должно быть, Бен видел разочарование в моих глазах, потому что затем последовали какие-то банальности.

– Из Филиппа получится фантастический отец. Он терпеливый и веселый, один из самых сентиментальных парней, которых я знаю.

– Я думаю, смерть родителей также оставила ему шрам, – произнесла я, отодвигая тарелку. – Он не любит говорить об этом.

– Однажды я пробовал обсудить это, – сказал Бен, – И больше никогда не спрашивал.

Где-то в его душе открывалась крошечная дверца.

– Мы тоже никогда не говорим об этом. Ты же знаешь Филиппа. Он всегда в настоящем моменте. Веселый, легкомысленный Филипп. Бен, могу я тебя кое о чем спросить?

Я не дождалась его ответа.

– Ты ведь заметил в нем перемены? Он не кажется тебе каким-то другим?

Но Бен не спешил ответить.

– Я заметил, что он был несколько раздражен, – наконец сказал он. – Он постоянно работает над несколькими сделками одновременно, и, наверняка, поездки его выматывают. Его мозги никогда не отдыхают, и я уверен, что он сам не любит, когда ты не с ним.

– Может быть, ты прав, – ответила я. – Может, ему нужен отпуск, когда только мы и больше никого.

– Или втроем, – добавила, погладив себя по животу.

Телефон зазвонил, снимая нависшее напряжение. На экране высветился незнакомый номер. Нэшвилл, Теннесси. Мой палец нависал над экраном до самой последней трели.

– Ты в порядке? – поинтересовался Бен.

– Ничего особенного, – заверила я.

– Ты выглядишь так, будто только что увидела приведение.

– Что-то вроде того.

Бен понемногу начал расслабляться, и мне было не так уж плохо в его компании.

– Хочешь, мы поговорим об этом?

Я могла бы отплатить ему той же монетой и сказать, что он не может это исправить, но мы уже зашли в тупик, а мне захотелось поговорить. Я задержала подольше дыхание, затем выдохнула и рассказала Бену о том, как Филипп связался с моим отцом, которого я не видела и не слышала с семи лет.

– Он подумал, что было бы неплохо восстановить семейные связь после всех этих лет.

Бен выглядел смущенным.

– Но прошло довольно много времени.

– Да, и не все отцы такие любящие, как ты.

– Ты собираешься перезвонить ему?

– Я не уверена.

Я потянулась к телефону, чтобы проверить, не оставил ли он сообщение.

Мои пальцы дрожали, и, если бы не возможная беременность, я бы списала напряжение в животе на звонок отца. Наше возможное воссоединение было не за горами.

– Раньше я думала, что мне все равно. Я похоронила боль… Отчасти поэтому я стала учителем английского языка и литературы… Я забывалась в историях других людей.

Он перестал жевать и слушал.

– Когда я была младше, я думала, что обладаю волшебными способностями, которые могут стирать боль и чувство отверженности. Но они никогда не исчезнут. Ты можешь замаскировать боль, но она всегда с тобой.

Я почувствовала комок в горле.

– Извини. Моя потеря не сравнится с твоей.

– У меня есть идея, – сказал он. – Позволь мне научить тебя готовить. Мне это всегда помогало, это было для меня важным источником утешения. Готовка освободит твою голову от всех подобных мыслей. Кроме того, это меньшее, что я могу сделать для своего друга после того, как стал свидетелем того, как ты чуть не взорвала его кухню.

Я посмотрела на телефон, пакет и нашу с Филиппом фотографию в рамке на стене.

– Что ж, раз уж я спасла твоего сына, – сказала я, расплывшись в улыбке.

– Тебе нужна моя помощь.

Он произнес это так, что фраза прозвучала ничуть не оскорбительно.

– И знаешь, что еще, Шарлотта? Я думаю, нам тоже нужна твоя помощь. Джимми и мне.

Я гоняла еду по тарелке, а Бен встал, чтобы уйти, продолжая наблюдать за мной с нескрываемой ухмылкой.

– Если планируешь уничтожить мое творение, то хотя бы подожди, пока я уйду.

Я была голодна, когда он приехал, но не смогла все доесть из-за нашего разговора.

Мы подошли к двери, и я поблагодарила Бена за привезенную еду. Я держалась за медную ручку. Когда он был уже на полпути вниз, я откашлялась.

– Филипп часто в разъездах, – крикнула я.

Он остановился и обернулся.

– Ты и так это знаешь… эм, ну, если тебе нужно будет, чтобы кто-нибудь посидел с Джимми… Ты сказал, что у вас есть кто-то, но я могу помочь. Мне совсем не сложно. Я бы с радостью посидела с ним.

– Буду иметь это в виду.

Я услышала в его голосе нотку благодарности, достаточную, чтобы показать, что он оценил этот жест.

– И удачи, – добавил он, имея в виду покупку, которую не видел. – И с твоим отцом тоже, какого бы исхода ты ни желала.

* * *

Я так и не использовала тот тест. Коробка стояла на кухонном столе, насмехаясь надо мной, как и оставшееся без ответа сообщение отца. Однако на первое из моих затруднений у Вселенной был другой план – в виде естественного обряда перехода. Я нахмурилась при виде крови. Невыразимая потеря того, что едва успело пустить корни. Филипп несколько раз спрашивал, как я себя чувствую, но его общее отсутствие энтузиазма мало помогало мне убедить себя в том, что он хотел именно этого. Если он будет игнорировать проблему, то она исчезнет сама. Так оно и произошло.

Прежде чем снова уехать в Лос-Анджелес и Сан-Франциско Филипп на три дня заглянул домой. Три дня. Едва ли было достаточно времени, чтобы оправиться от разочарования, когда у меня начались месячные, допуская, что волну тошноты у меня мог вызвать странный вирус, который проявляется необъяснимым образом. Я смотрела, как Филипп поднимается по ступеням к нашей двери, с невыразительными глазами и щеками землистого цвета, но его усталость быстро улетучилась, когда он обхватил меня руками и закружил вокруг – никакого ребенка, о котором нужно было бы беспокоиться, не было. Санни зарычал, и Филипп зарычал в ответ.

– Я привел тебя в ее жизнь, ты, маленький проходимец.

Он поставил меня обратно на пол, чтобы шершавый язык Санни облизал мои ноги, как вдруг я заметила пластырь на его руке. Он покрывал место на коже, откуда брали кровь, и я вопросительно посмотрела ему в глаза: «Филипп?»

– Я проходил медосмотр. Это обязательно при продлении медицинской страховки. Ну, и повеселился на славу.

– И все прошло хорошо?

– Дорогая, – сказал он, покачивая задом и виляя бедрами. – Посмотри на меня. Я идеален.

* * *

Стояла жара, и мы отправились в ресторан пешком. Незримое присутствие отца вилось вокруг меня, словно змея, готовая ужалить или ускользнуть. Филипп держал меня за руку и пытался развлечь своими рассказами об увиденном в аэропорту.

– Не забывай, что ты встретил меня в самолете, – напомнила я.

– Чарли, это поколение довольно странное. Ты ведь не фотографировалась с поджатыми губами, будто утка?

Я рассмеялась, и облегчение было приятным, хотя и временным. Знакомая прогулка напомнила мне о десятках прошлых прогулок, когда нас было еще двое. Филипп и я. Когда мечты казались мне рассыпанными повсюду желаниями, до того, как они пустили корни в песке и подобрались близко к берегу. Брак когда-то был таким же далеким, как и те воспоминания, а дети были частью чужих планов. И тем не менее, потеря того, чего у меня и не было, выворачивала меня наизнанку. И хотя неизвестность мучила меня всего несколько дней, мысль об этом обернулась изумлением. Что-то внутри меня изменилось.

Мы сели за наш столик. Стояла приятная безоблачная ночь, и на многие мили растянулось небо василькового цвета. Легкий ветерок шелестел по растущим поблизости пальмам, и воздух пронизывал звук гитары Бретта. Бен зашел поприветствовать нас. Он обменялся шутками с Филиппом по поводу того, что я чуть не сожгла дом, и я начала понимать, насколько они дружны. Джимми гулял поблизости, и его застенчивость сменилась спокойным уважением. Я не спеша изучала и даже сосчитала бледные веснушки на щеках Джимми, которые когда-то целовала его мать, каждое пятнышко как след от поцелуя ангела. Теперь, когда она сама стала ангелом, пятнышки, должно быть, сбивали высшие силы с толку.

Джимми задержался возле нас, чтобы погладить Санни своими ловкими пальцами. Он позволял собаке лизать руки и лицо, и я воспользовалась случаем, чтобы поговорить с ним о его предстоящем лечении.

– Никаких уколов. Совершенно безболезненная терапия.

Я легонько ткнула Джимми в руку.

– Ты сильный. У тебя все получится.

То ли его черты смягчились, то ли я видела его, этого мальчика, новым взглядом, но он напомнил мне моих учеников, хотя с гораздо большей степенью невинности и гораздо меньшим цинизмом.

– Я буду рядом с тобой, буду тебя подбадривать.

Он улыбнулся, а я почувствовала, как пристально на меня смотрят Филипп и Бен. Санни энергично вилял хвостом, и его привязанность к Джимми доставляла мне удовольствие. Маленьким мальчикам нужна любовь, особенно тем, кто горевал, как Джимми. Вскоре все спустились вниз на песок и стали играть в мяч.

Бен заказал всем по пиву и наклонился, заглядывая мне в глаза.

Я грустно кивнула, он замешкался, и я поняла, что это было извинение.

Это был один из тех летних вечеров, что навсегда остаются в памяти. Бретт исполнял на гитаре «Огненное озеро» Боба Сигера, и я задумчиво повторяла слова песни. Парни присоединились ко мне, и я позволила себе пропитаться их счастьем, отправляя волны беспокойства в море и позволяя теплому ветерку обволакивать меня надеждой. Приятно было снова чувствовать себя живой.

Перед нами оказались три бутылки пива, и тут до Филиппа «дошло». Он прошептал мне на ухо:

– Тебе разве можно пить?

– Кстати, об этом, – ответила я. – Ложная тревога.

– О, Чарли, – начал Филипп, – нам просто нужно продолжать практиковаться.

Само по себе это могло смягчить мое разочарование, если бы у нас действительно было много секса, но это было не так. Он похлопал меня по плечу, в то время как внутри меня появилось два чувства – печаль и облегчение. Затем он потянулся за пивом и, открыв его, начал напевать песню. Филипп и его ужасный, просто кошмарный голос. Несмотря на то, что это была песня о любви, несмотря на то, что он пел эти слова лично мне, это не заглушило мою неуверенность. Я все острее чувствовала, что начинаю неправильно понимать Филиппа. Бен изо всех сил старался скрыть свою симпатию ко мне, и я это ясно видела по его лицу. Я быстро допила первое пиво и перешла к следующему.

После нескольких бутылок Филипп поблагодарил Бена за то, что он занес мне обед, и разговор зашел об одном известном клиенте Филиппа, который часто бывал в ресторане «Бенс Даллас». А для меня, благодаря таким банальностям, разговор оставался в безопасных рамках. Когда же Филипп встал, чтобы ответить на звонок, оставив меня наедине с Беном, сохранить эти рамки оказалось непросто.

– Мне очень жаль, – сказал Бен.

– Тут не о чем сожалеть.

– Шарлотта…

– Все в порядке, правда!

Он попятился от столика, будто я ударила его.

– Таков Филипп. Он любит, когда можно относиться ко всему проще, – произнес Бен.

Я выпрямилась, чувствуя, как действует на меня пиво. На глаза навернулись слезы, и я отвернулась, чтобы он ничего не заметил.

– Это произойдет, – сказал Бен, – вот увидишь. И он будет подшучивать над твоими пристрастиями и перепадами настроения, а тебе это будет приятно.

Его доброта была приятной, но я этого не хотела. Я не хотела, чтобы Бен утешал меня. Только не тогда, когда это подчеркивает неспособность Филиппа сделать для меня то же самое. Поглощенный телефонным разговором, Филипп не обратил никакого внимания на то, что эта незримая потеря для меня значила.

Мы просто молчали, пока Санни и Джимми не выбежали обратно на пляж. Джимми сел рядом со своим отцом. Бретт продолжал исполнять композиции наших любимых музыкантов. Я смотрела, как Бен гладил Джимми по спине, пока не уткнулся лицом в волосы мальчика, шепча что-то, чего я не слышала. Может, он думал в эту минуту о своей жене. Может, он вспоминал, как она пела маленькому Джимми песни. Может быть, это было примерно в это время, перед сном, или они распевали песни во все горло, когда ехали на машине по дороге домой из школы. Просыпался ли он среди ночи, скучая по ее голосу?

Трудно было представить первые дни после ее смерти. Может быть, они с Джимми ютились под одеялом, надеясь очнуться от этого ужасного сна?

* * *

Филипп занял свободное место рядом со мной, а я вскинула голову и стряхнула с себя печаль.

– Кто это был? – спросила я, внезапно заинтересовавшись личными разговорами Филиппа.

– Тебе не о чем беспокоиться, Чарли. Чертовы адвокаты!

Он сделал глоток коктейля и нащупал мою ладонь. Его рука была холодна, как лед.

– Я волнуюсь, – начала я осторожно. – Особенно, если что-то касается меня. Ты не можешь вечно держать все в себе, Филипп.

Он выглядел смущенным, как будто мне удалось проделать в его защите крошечную трещину.

Но когда он заговорил, то уже не оставил мне никакого места для обсуждения.

– Если зайдет речь о том, чтобы защитить тебя, Чарли, я сделаю все, что нужно.

* * *

Филипп уехал – на этот раз в командировку на десять дней из Вегаса в Феникс и Денвер. Дни перед его отъездом показались мне особенно напряженными. Я несколько раз ловила его на звонках из соседней комнаты, волнуясь, что не могу услышать весь разговор. И когда я сделала то, что клялась никогда не делать – залезла в его телефон – в глаза мне бросился только один номер: домашний телефон Наташи в Лондоне.

Я примерно рассчитала дату и время – именно с ней он разговаривал, когда внезапно встал из-за столика в Морада-Бэй. И когда я расспрашивала его об этом, Филипп оттолкнул меня. Отговорки накапливались, как снежный ком.

Не желая мириться с его скрытностью, я подумывала позвонить Наташе напрямую, полагая, что она, возможно, захочет ответить на некоторые мои вопросы. Филипп часто дистанцировался от меня, но только не в плане деловых поездок – это была другая форма изоляции. Я обнаружила, что со временем стала значительно более резкой, а он – необычайно нервным. Мы спорили о вещах, которые всегда были несущественными: громкость телевизора, поднятое сиденье унитаза и температура в нашей комнате по ночам.

– Почему ты больше не зовешь меня в поездки? – спросила я, когда мне пришла в голову мысль, что он не делал этого уже несколько недель. Эти поездки и раньше были для меня важны. Всегда назначались встречи, всегда нас ожидали новые клиенты. Но Филипп лишь усмехнулся.

– О, милая, тебе будет смертельно скучно со мной.

Тем не менее, мне было важно, чтобы он звал меня.

Вспоминая, как наши близкие отношения всегда были связаны с расстоянием, я спрашивала себя, было ли мне тяжело. И это стало для нас огромным противоречием. Чем дальше я ныряла, чем глубже погружалась, тем больше жаждала именно того, чего избегала всю прежнюю жизнь. Я понимала, что менялась, но надеялась, что мы изменимся вместе. Так как же я могла расстраиваться из-за того, что он оставался тем, кем был всегда?

Я была поглощена работой – в клинике всегда кипела жизнь, активно назначались встречи, но при этом проблемы в наших отношениях необъяснимо продолжали нарастать. Филипп заезжал домой все реже, а, когда мы говорили, он был серьезен и краток.

В самом юморном парне, которого я знала, не осталось ничего смешного. Однажды я почти точно услышала, что очень близко от него была другая женщина, так близко, что я могла слышать, как в трубке смешивается их дыхание. Видимо, я отвлекла его от «деловой» встречи.

– Похоже ты перепутала расписание, – сказал он однажды, обвиняя меня и Элизу.

Однажды Филипп спросил у меня, не связывался ли со мной мой отец.

– Тебе правда нужно с ним поговорить.

Странный номер из Нэшвилла звонил еще пару раз, но я не брала трубку, а он не оставлял сообщений. Я солгала, ответив, что тот не связывался, возмущенная таким вторжением и тем, как бесцеремонно Филипп хотел вернуть в мою жизнь отца. Я жаждала связи с Филиппом, а не со своим отцом.

И поскольку я была совершенно уверена в нашей любви друг к другу, находившейся под этим морем «мусора», через которое мы плыли, я списала напряжение в наших отношениях на стресс – загруженность Филиппа – и сосредоточилась на том, что могла контролировать.

Например, на Джимми. Мальчик явился на первый сеанс лечения в школьной форме – в рубашке и брючках, с рюкзаком на плечах.

Как и во всей Америке, школьные занятия во Флориде начинаются смехотворно рано. И пока некоторые штаты все еще наслаждаются отсрочкой в День труда, ученики Флориды возвращаются в школы в конце августа, когда знойная погода больше располагает к легким купальным костюмам, а не к форме из полиэстера.

– Где твой отец? – спросила я с любопытством.

– Меня привезла Карла, – ответил мальчик, и в дверь вошла молодая женщина с острыми чертами лица и длинным темным хвостом волос.

Джимми снял ботинки и вымыл руки. Я проводила его в процедурный кабинет Либерти, и уже собиралась оставить его там, как он взял меня за руку.

– Ты разве не останешься?

Его пальцы сжали мою руку, и мольба в глазах чуть не сбила меня с толку. В результате я сидела в переполненном процедурном кабинете, стараясь держаться не слишком близко от Джимми, но и не слишком далеко.

Либерти поместила крошечные пузырьки с аллергенами в правую руку Джимми и попросила его поднять левую руку на уровень плеч.

– Сопротивляйся, – сказала она, мягко надавив на его предплечье. – Не позволяй мне опустить руку.

– Ты справишься, Джимми, – подбадривала я.

Его щеки сияли. Весь сжавшись, он сопротивлялся, но рука все равно опускалась вниз, указывая на слабость.

– Это нормально, Джимми, – сказала Либерти. – Это действие аллергенов, от которых мы лечимся сегодня. Мы уже знаем, что твое тело чувствительно к ним.

Джимми лежал на кушетке с пузырьками в руке, а Либерти при помощи мини-массажера делала массаж определенных точек вдоль тела Джимми. Процедура завершилась в комнате отдыха, где я сняла с обогревателя теплые одеяла и взбила подушки. Большинство детей помладше хотят, чтобы их родители находились с ними в комнате, но Джимми удивил меня, сказав, что останется один. Сеанс заключался в пятнадцати минутах, которые он проведет в темноте под одеялом. После этого в течение двадцати пяти часов он не мог есть и даже трогать что-либо, содержащее витамин С.

Я передала Карле список разрешенных продуктов, размышляя, что, может быть, мне стоит все объяснить лично Бену, но тут Либерти сказала, что позвонит ему и расскажет – на всякий случай.

Спустя положенное время Джимми вышел из комнаты отдыха с сонными глазами и взъерошенными волосами.

– Я заснул, – признался он.

– Это хорошо. Значит, тебе было комфортно. Не забывай придерживаться списка, иначе нам придется повторить этот сеанс еще раз.

Он так гордился собой. Я уже знала наперед, что он будет моим любимым пациентом.

На следующий день после работы я прогуливалась с Санни у причалов и увидела Джимми, заходящего в Морада-Бэй. Мне было любопытно посмотреть, как у него обстоят дела, ведь день был очень жарким. Я увидела его сидящим за фиолетовым столом с разложенными бумагами.

– Привет, Джимми! Как дела?

Он не поднял взгляда. Его пальцы сжали карандаш, и он начал писать на одном из листов.

– Что-то не так?

Он покачал головой и стер вопрос, переписывая заново ответ.

– Хочешь поговорить со мной об этом? – сказала я сакраментальную фразу.

Его вздох на этот раз был более длинным, и я увидела, что глаза едва сдерживают слезы.

– Сегодня – ее день рождения.

Глава 18

Апрель 2018, прошлое

Исламорада, штат Флорида

Филипп объявил, что на мой день рождения у него запланировано нечто особенное.

Последние несколько месяцев у него был крайне загруженный график, и я обрадовалась, что на мой день рождения он будет дома.

В то утро мы завтракали на причале. Я делала вид, что читаю газету, но на самом деле любовалась красотой Филиппа. Его лицо сияло после секса, волосы были взлохмачены, и он сидел за ноутбуком, громко разговаривая по телефону. Я вполуха прислушивалась к его словам и неожиданно услышала:

– Я не могу сегодня вечером. У Чарли день рождения. Я не пропущу его ни за что на свете.

Филипп и сам до конца не осознавал, что для меня значил этот день. Не осознавал он и то, как его присутствие тронуло меня самым необъяснимым образом.

Погода была приятной и мягкой, солнце озаряло океан сверкающим блеском. Мы подошли к краю воды, и ветерок играл с прядями моих волос, забрасывая их мне на лоб. Филипп разделся до боксеров и призвал меня присоединиться. Прибой был несильным, кристально чистым, и сквозь него можно было увидеть дно.

Руки Филиппа легли мне на плечи, и любовь, которую излучали его глаза, была подушкой, на которую я упала без каких-либо раздумий.

Я улыбнулась ему.

– Какие козыри у тебя в рукаве?

Его глаза блеснули, и он притянул меня ближе. Мы поцеловались, и вкус поцелуя показался мне соленым и каким-то знакомым. Затем он крепко обнял меня, и мы помчались через причал, с разгона бросаясь в воду. Я выпустила все свои желания на волю, и ветер подхватил их и понес в небо.

* * *

Несколько часов спустя из ресторана «Джойс Стоун Крабс» по заказу Филиппа доставили изысканную еду, которую оставили для нас снаружи у воды. Присланные мужчины и женщины украшали наш задний двор сотнями свечей и свежесрезанных цветов. На нашей кровати лежал подарок, на котором было написано мое имя. Я разорвала бумагу, обнаружив коробку из одного из моих любимых магазинов. В нем было простое платье цвета слоновой кости.

Филипп выглядел бодрыми и энергичным. Я неспешно приводила себя в порядок, прислушиваясь, как он инструктирует персонал за дверью нашей спальни. Когда я вышла на наш внутренний дворик, меня ослепил яркий свет. Из динамиков звучала классическая музыка, и я была потрясена, увидев Либерти, Меган и ее девушку Мику.

– Филипп!

Я прикрыла рот от удивления.

– С днем рождения!

Мы сидели за столом у воды. Филипп развлекал всех традиционной порцией эпатажных историй об интересных людях, которых он встречал во время своих путешествий. Меган время от времени вклинивалась в разговор, чтобы добавить какую-нибудь причудливую подробность, упущенную Филиппом. Мика была красива, и ее темная кожа контрастировала с кружевным платьем персикового цвета с глубоким вырезом. Платье было из магазина одежды на Ньюбери-стрит, которым она владела. Эти двое выглядели очень влюбленными. Либерти рассказала о своем методе терапии Мике, у которой была аллергия на пыльцу, и они обменялись визитками, договорившись обсудить это. Филипп даже удержался и не стал называть ее чудачкой. Царили смех, единение и любовь.

Я наблюдала за происходящим, чувствуя внутри себя умиротворение. Мика наклонилась ко мне с красным вином в руке и сказала:

– Филипп, расскажи историю о том, как познакомились вы с Шарлоттой.

Лицо Филиппа светилось, когда он делился подробностями.

– Я влюбился, как только увидел ее сидящей на месте 13F.

Я взглянула на него с улыбкой на лице.

– Это не совсем правда. Ты был слишком зол, чтобы заметить меня.

Он поцеловал меня в макушку.

– Но я заметил. Ты говорила, если человеку сказать, что ему ни за что не получить что-то, то он будет хотеть этого еще больше. Это внутренний стимул.

– Да, – кивнула я. – Я говорила что-то в этом роде.

Я сияла, купаясь в лучах нашей истории и доверяя судьбе, которая свела нас вместе.

Люди за столом тоже восхищались нами. Мы были так счастливы, Филипп и я. Только это и имело значение здесь и сейчас.

– Я собирался подождать… но, кажется, сейчас самое подходящее время…

Глава 19

Август 2018, настоящее время

Исламорада, штат Флорида

Передо мной был натянут канат, и я тщательно рассчитывала момент для первого шага.

– Джимми, у тебя, наверное, был тяжелый день.

Он постучал пальцами по столу, и мне показалось, будто его руки были настолько наполнены эмоциями, что вот-вот оторвутся от крошечного запястья.

– Это несправедливо, – сказал он. – Я хочу поговорить с ней. Я хочу рассказать ей кое-что.

Слова были осколками стекла, заостренными унынием и горем. Они кололи мою кожу.

– Ты когда-нибудь была в Нью-Йорке, Шарлотта?

Он посмотрел на небо.

– Один раз. С Филиппом.

– Здесь то же самое небо, что и там, так? – спросил он.

– Да, Джимми.

– Мама сказала мне, что мы всегда будем жить под одним небом. Как ты думаешь, она знает, что я здесь?

Я затаила дыхание, когда меня пронзила тяжесть его слов.

– Она знает, Джимми. Конечно, знает.

– Она сказала мне, что мы живем под одним небом, когда мы жили в Нью-Йорке. Откуда мне знать, что здесь это работает?

Я изучила его серьезный, нахмуренный профиль.

– Она знает, Джимми.

Затем мои слова медленно встали на свои места, основанные на мудрости и подобранные с любовью.

– Все мамы – волшебницы. Ты разве не знал? Они всегда рядом с нами, даже когда их не видно.

Наконец он посмотрел на меня. Его зеленые глаза наполнились слезами.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, – ответила я.

– Но почему?

Мое сердце переполнилось до краев, и слова выплеснулись наружу.

– Я знаю, Джимми, потому что… потому что моя мама умерла… как твоя… и я знаю, что она везде и нигде. Я ее не вижу, но клянусь тебе, она там.

И мы сидели вот так, держась за боль друг друга. Если бы я только могла взять одну из его рук в свою ладонь, но я не была уверена, что он мне позволит это. Момент был прерван шумом, и перед нами возник Бен. Я сразу поняла, что он был расстроен.

– Джимми, – он явно колебался, – Тебе придется остаться здесь со мной сегодня вечером. У Карлы непредвиденные обстоятельства.

Джимми нахмурился, но спорить не стал. Тут я напомнила Бену о своем предложении присматривать за мальчиком. Он отошел от Джимми и приблизился ко мне.

– Ночью ему особенно тяжело. Ему комфортно со мной, с Карлой. Он становится беспокойным…

На пляже было тихо, волны захлестывали берег. Бен был одет в пиджак шеф-повара и мешковатые черные брюки. Он плюхнулся на ближайший стул зеленого цвета, и Джимми медленно подошел к нему с надувшимся видом.

– Папа, сегодня вечером я не хочу оставаться здесь.

Я впилась взглядом в Бена, заставляя его подумать о сегодняшней дате. Он гладил Джимми по руке, а потом взглянул в мою сторону.

– Что, если Шарлотта присмотрит за тобой?

Джимми обдумывал предложение.

– Я не буду задерживаться, приятель. Сделаю все возможное, чтобы уехать отсюда пораньше, чтобы пораньше вернуться.

Джимми колебался.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Бен вручил мне листок бумаги с их адресом и инструкциями насчет аллергии Джимми. Они дополняли те ограничения от Либерти, которые оставалось соблюдать пару часов. Я прочитала знакомый список, ужасно жалея Джимми, но еще больше Бена.

– Я не допущу, чтобы с ним что-нибудь случилось. Ты это знаешь.

– Рядом есть пиццерия, где можно заказать пиццу без глютена. Скажи им, что это для Джимми. Они знают, что именно ему нравится.

Он немного помедлил и добавил:

– Я очень ценю все то, что ты для нас делаешь, Шарлотта.

Было невозможно усомниться в искренности, прозвучавшей в его словах.

* * *

Кис представлял собой эклектичную смесь уютных коттеджей, трейлеров и домов за многомиллионные суммы. Независимо от того, были ли они у всех на виду или прятались за высокими изгородями и скромными воротами, вы легко могли представить, как они выглядят по их живописным названиям: «Гипнотизирующее море», «Рай рыбака», «Пляжное изумление».

Джимми остановился перед отделанным алюминием входом и набрал код. Вскоре мы шли по гравийной дорожке к вполне современному зданию, возвышающемуся над землей. Я нигде не увидела названия дома, и поэтому спросила у Джимми.

– Мы так и не смогли решить, – ответил он. – Папе нравится «КарадаДом», как приправа. Мне нравится «Мужской клуб».

Подойдя к дому без названия, Джимми ускорил шаг и вскочил по ступенькам. Мы с Санни последовали за ним, и когда мы достигли верха, я остановилась, загипнотизированная тем, что возникло передо мной. Мне показалось, что дом был из стекла. Сквозь прозрачные стены буквально можно было увидеть океан. Без жалюзи, без штор, плавный переход вел из помещения наружу.

Да уж, это место вовсе не было похоже на «Мужской клуб». Нас встретила просторная воздушность – современная роскошь, практически не обжитая. Дизайн состоял из четких линий, минималистичной мебели и обилия света и стекла. Контраст между Морада-Бэй и домом Бена был разительным, и я не ожидала увидеть столько разных граней его личности. Ресторан излучал уютное тепло и был надежен, а здесь, в потрясающем строении, в которое мы только что вошли, я боялась к чему-либо прикоснуться. Щеки Джимми, казалось, посветлели, пока мы шли по ультрасовременному дому. Было видно, что он доволен домом и привык к реакции людей на него. Санни немедленно приступил к осмотру дома. Он рассматривал новую территорию исключительно в качестве буфета и потому вынюхивал лакомства, хотя здесь его перспективы были невелики. Место было безупречным во всех отношениях, включая порядок.

– Хочешь увидеть мою комнату? – спросил Джимми.

– Конечно!

Мальчик побежал, и мы с Санни последовали за ним. В комнате без стен пальмы и баньяны служили естественными гобеленами, отделяя пространство детской. Сквозь ветви и листья просматривался бледно-голубой залив.

– Джимми, это прекрасно. У меня уже есть несколько названий на примете.

Он улыбнулся, и я увидела, как он медленно расслабляется. Впереди на двери его комнаты висела нарисованная от руки табличка: «Только для парней. Девушкам вход запрещен». Джимми остановил меня перед тем, как мы вошли.

– Ты не совсем девушка.

Его комплимент – или это было оскорбление – меня позабавили.

Если дом Бена был вершиной изысканной простоты, то комната Джимми – его полной противоположностью. Прямо с порога мы окунулись в тепло и хаос. Кровать-платформа стояла у дальней стены, откуда открывался вид на воду. Плотное стеганое одеяло обрамляли темно-синие и белые подушки. Груды подушек. На стенах висело множество произведений искусства. Я вошла в комнату и начала осматривать их с одной стороны, где картины были в духе минимализма и примитивизма. При перемещении по комнате характер картин менялся, а техника живописи становилась все более сложной и детализированной. Стильные небоскребы, яркие городские пейзажи, зеленые деревья Центрального парка были прописаны акварелью на удивление тонко, а в дальнем конце комнаты находилась коллекция картин, написанных маслом. Это были крупные планы лиц, в некоторых из которых я смогла узнать Бена. Большое яркое солнце и маленький мальчик, который стоит между родителями, держа их за руки.

– Джимми, это все твои картины?

Его щеки залились алым румянцем.

Любуясь стенами, я потеряла дар речи. Должно быть, на то, чтобы нарисовать такое огромное количество рисунков, ушли годы. На стене свободной оставалась полоска шириной в дюйм. У окна стоял мольберт, заваленный инструментами: кистями и красками, мелками и тонкими карандашами. На полу были разбросаны рулоны бумаги. В комнате царил беспорядок, но это был очаровательный, творческий беспорядок.

– Джимми, – выдохнула я. – Это потрясающе. Тебе кто-то помогает? Например, в школе?

Я показала пальцем на некоторые картины.

– Они должны знать, насколько ты талантлив.

Он пожал плечами.

– Джимми, твои учителя ведь знают о твоем искусстве?

– Давай лучше пойдем прогуляемся. – сказал Джимми.

На время оставив эту тему, я проследовала за ним через ярко-оранжевые шторы, которые раздвигались нажатием кнопки и пропускали к стеклянным дверям и остекленному балкону с лестницей.

Джимми спустился по ступеням, а я не торопилась присоединиться к нему, любуясь видом.

Санни пробежал мимо меня, догоняя Джимми.

Внутренний двор выглядел прямо как картинка из журнала. На деревянной террасе красовался пейзажный бассейн с черным дном, которое, казалось, парило над водой. Над землей возвышались пальмы, их лиственные стволы развевались над головой. Я разинула рот, а Джимми, похоже, гордился тем, что устроил мне такое невероятное путешествие.

– Я никогда не уйду отсюда, Джимми. Никогда.

Великолепное солнце окутывало территорию мерцающей оранжево-золотой вуалью, и я распрямила плечи, купаясь в солнечном тепле.

– Смотри, – сказал Джимми, пробираясь по извилистой дорожке. Я пошла за ним мимо бледно-розовых и белых плюмерий, пока мы не добрались до маленького песчаного пляжа у воды с мягкими шезлонгами по периметру. В самом центре пляжа находилось место для костра.

– Мне не разрешают пользоваться им, когда папы нет дома, – пояснил он.

Я устроилась на одном из стульев и стала любоваться видом. Джимми занял свободное место рядом со мной.

– Ты сыграешь со мной в игру? – спросил он.

Я ухватилась за возможность подружиться с этим одиноким мальчиком, и мы играли в карты более двух часов. Мы играли в «Спит», «Рыбалку», и он удивил меня своим мастерством в покере.

– У меня сильные трефы, я же говорил тебе.

Он произнес это, когда разнес меня в пух и прах, выложив на стол «флэш-рояль»[10].

Довольный своей победой, Джимми бросил остальные свои карты на стол и вжался своим маленьким телом в огромный шезлонг. Какое-то время он собирался с мыслями.

– Я ее не чувствую, – сказал он, и, прежде чем я успела ответить, добавил. – Ты сказала, что я почувствую ее.

Я уже жалела о том разговоре. Джимми был слишком мал, чтобы понять, и я ощутила всю ответственность за его страдания. Но поблизости был кое-кто еще, кто смотрел на меня с неудовольствием.

– Джимми, – сказал Бен, – Иди в душ. Я собираюсь приготовить ужин.

Я встала, смутившись от того, как небрежно я развалилась на его мебели.

– И никакой пиццы?

– Сегодня мало посетителей, – ответил он, но я предположила, что это как-то связано с особой датой. – Заходи внутрь.

Я прошла следом за ним, на этот раз через стеклянные двери от пола до потолка, ведущие в гостиную. Вокруг нас сгустился пыльный мрак – мне было необходимо дать ему понять, как мне жаль.

– Жаль…

– Жаль? Почему?

Он шел босиком к бару.

Видимо он переоделся еще до того, как нашел нас внизу, потому что был в джинсах и белой футболке-поло. Налив себе коктейль, он залпом выпил золотистую жидкость.

– Мне жаль, что ее здесь нет.

Он отстранился от моего протянутого бокала и поймал мой взгляд.

Глубина его глаз не позволяла мне отвернуться.

– Хочешь остаться? Я могу показать тебе, как приготовить самый вкусный коктейль из вина, который ты когда-либо пробовала.

– Спасибо, но я пойду. Санни, наверное, голоден, и я думаю, будет лучше, если вы останетесь вдвоем.

Он попытался улыбнуться. Вышло не очень убедительно, но достаточно, чтобы заставить меня думать, что он простил меня, или, что прошло нечто, что его беспокоило.

– То, чем я тебя угощу, будет намного вкуснее, да и безопаснее, чем все что угодно в твоем исполнении. Мы и Санни дадим перекусить.

Именно тогда я увидала неуловимый блеск в его глазах и просто не смогла отказаться.

* * *

Мы вошли на кухню, и я пристально наблюдала, как он аккуратно нарезает грибы и посыпает их луком и чесноком. Бен был человеком, всецело полагающимся на органы чувств. Он летал по кухне, касаясь, пробуя и вдыхая ингредиенты.

– У Джимми такой же талант, хотя он получил свое умение от матери. Она была невероятным художником.

– Могу поспорить, он унаследовал лучшее от вас обоих.

Бен был терпеливым учителем. Мне всегда нравились такие конкретные инструкции, как «вынуть из пластика и положить в микроволновую печь на двадцать – двадцать пять минут». Он посоветовал мне закрыть глаза и впитывать ароматы.

Мы отрабатывали технику, и он научил меня, как правильно нарезать овощи и поджаривать курицу, не забыв отложить отдельную порцию для Санни. Как бы мне хотелось, чтобы у меня было время поучиться у него всему этому.

– Я что-то нервничаю, – призналась я, не решаясь налить в кастрюлю слишком много бургундского.

– Доверься своему инстинкту.

Несмотря на все его усилия, у меня не было его уверенности в себе – существенной части таланта кулинара. Он подошел ко мне сзади и накрыл мою руку своей.

– Расслабься, – сказал он, и мы вместе осторожно добавили вино. В этот самый момент Джимми вошел на кухню, и я быстро отступила от Бена, позволяя ему долить вино самому.

– Ты останешься на ужин, Шарлотта? – спросил Джимми.

– Вообще-то, мне, наверное, пора идти, – ответила я, внезапно почувствовав себя не в своей тарелке.

Бен со спокойным видом стоял над coq au vin[11], и кухню наполняли сильные ароматы.

– Ты не можешь отказаться от лучшей части урока по кулинарии, Шарлотта. От вознаграждения.

* * *

После того как мы закончили наш вкусный ужин и Джимми лег спать, Бен и я устроились на заднем дворе. Он допил бутылку вина, а я растягивала свой единственный бокал. Я поразилась тем изменениям, которые наблюдала в нем. От кухни к столу, за которым он сидел с сыном. Затем к другому столу, за которым он остался наедине с женщиной. Его уверенность пошла на убыль, настроение пропало, и он окончательно замкнулся. А до этого он занимал себя едой и ее приготовлением.

Затем ему помогала оставаться на плаву необходимость отвечать на бесконечные вопросы Джимми.

Но последовавшая за этим неловкая тишина была неуютно громкой.

В обычный вечер я бы любезно поблагодарила его и ушла.

Но сегодняшний вечер был необычным. Снаружи луна нависала над водой, и ее сияние распространялось на многие мили. Наша беседа была натянутой и поверхностной. Без смягчающих ситуацию обстоятельств нам было непонятно, о чем говорить. Когда я с восторгом заговорила о работах Джимми, это, казалось, вырвало Бена из его мыслей.

– Он не прикасался к мольберту с тех пор, как мы переехали. Я думал, он будет рисовать. Все расставил… холст, кисти. Но он и близко не подходит.

– Это не удивительно, – заметила я. – Джимми все еще немного больно.

И добавила:

– А ты случайно не помнишь, когда началась аллергия?

Он склонил голову.

– Не могу сказать точно. Пару лет назад. Определенно после смерти Сари.

– Это не обязательно, но иногда аллергия возникает при серьезной травме. У меня аллергия появилась после того, как ушел отец.

Он задумался над тем, что я говорю.

– Я не думал об этом. Может быть, ты права. Мне показалось, что симптомы ухудшились за последний год или около того.

– Я читала, что тело держит в себе все наши несчастья, что чувствительность – это сочетание физического и эмоционального… начала. Может быть, это просто бессмыслица в духе Либерти, но кто знает? От боли нет никакого лекарства – только время. Жаль, что я не могу сделать для Джимми чего-то большего.

– Ты уже сделала достаточно.

Во внутреннем дворике было тихо, луна показывала нам путь вниз по тропинке. Мне была приятна благодарность Бена, и я направила разговор в другое русло.

– Расскажи мне, как ты познакомился с Филиппом.

– Это случилось в Нью-Йорке. Он приходил к нам довольно часто. Парень с огромным капиталом и его партнеры.

Я улыбнулась, представив себе эту картину.

– Он в некотором смысле взял меня под свое крыло. Сказал, что видит «потенциал». Боже, у него были такие глупые шутки, но как же мы все смеялись.

– Один из его друзей владел недвижимостью в Морада-Бэй, и Филипп заключил сделку прямо в баре… сказал, что самое время сорвать спелый плод… прекрасное место, чтобы обосноваться там с семьей. Филипп иногда бывает немного нервным. Требовательным.

– Ты имеешь в виду настойчивым? – рассмеялась я.

– Я никогда не думал, что уеду из Нью-Йорка. А Кис… ну, честно говоря, меня не интересовало это место.

День сменился ночью, и, хотя Бен сидел прямо передо мной, мне не удавалось что-либо прочесть по его лицу. Я понимала, что он борется с душераздирающими эмоциями, потому что пауза была наполнена невыразимой болью.

– Судьба замолвила за меня словечко, – выдохнул он. – И вот я здесь. Филипп добился своего. Как, в общем-то, и всегда.

– Да, Филипп такой.

– Почему ты не сказала ему, что мы уже встречались? – поинтересовался Бен.

– Даже не знаю. Думаю, я смутилась, ведь я слишком о многом тебе успела проболтаться. А когда и ты ничего ему не сказал, я решила оставить все как есть.

– Признаюсь, я был удивлен, что твой жених – Филипп. Он всегда называл тебя Чарли, а не Шарлоттой, и я не хотел вас смущать. Было бы лучше познакомиться заново. Ты не знала о Сари, и мне это нравилось. Ты была единственным человеком, который не жалел меня…

– Но я же потом узнала.

Между нами воцарилось молчание. Колючая тишина, окутавшая мое сердце. Я откашлялась, надеясь, что на ум придут подходящие слова, но они так и не появились. Люди – сложные существа. Я стала воспринимать Бена более чутко. Наконец, я осторожно подступилась к нему, спросив:

– Как ты с ней познакомился?

Он уперся руками в стул.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я говорил о Сари, Шарлотта. Люди не любят слушать о том, что заставляет их чувствовать себя неуютно. И смерть – одна из таких тем.

– Я бы не спрашивала, если бы не хотела знать.

Он помедлил с ответом.

– Сари и я… мы познакомились в колледже и поженились сразу же после выпуска. Наша пара была одной из тех, что всегда привлекают внимание. Вызывают зависть. Знаешь, как трудно угодить людям? Жизнь была прекрасна. Мы были счастливы. У нас был ресторан и Джимми. А потом…

Голос Бена дрогнул, и я опустила ладонь на его руку.

Он посмотрел на меня и продолжил:

– Я не могу рассказать тебе историю нашего знакомства, не рассказав, чем все это закончилось. Я не могу вновь испытывать те первые чувства и возвращаться в прошлое, зная то, что я знаю теперь.

– Если это сложно…

– Никто не спрашивает, – произнес он, понизив голос.

– Все ходят на цыпочках вокруг Бена. Бедный Бен. Вдовец. Чертово жалостливое слово.

В ночном сумраке мне показалось, что по его щеке скатилась слеза. Как же мне захотелось преодолеть расстояние между нами и стереть ее, но я сдержалась.

– Мне бы хотелось, чтобы больше людей спрашивали о ней, – продолжил он. – Я бы рассказал им, какой красавицей она была в тот первый день. Рассказал бы о том, как она надела на урок костюм Чудо-женщины. Она сделала это на спор, приняв вызов соседки по комнате.

Бен остановился, чтобы вытереть нос, и тут, виляя своим золотистым хвостом, вошел Санни. Я могла поклясться, что этот пес способен чувствовать чужую боль. Он опустил свою морду перед Беном и начал его лизать. Бен не останавливал его. Он сидел так, позволяя Санни смыть его печаль – именно так он когда-то смывал мою печаль.

Бену не с кем было поговорить. Все вечера он проводил в своих ресторанах, деловито маскируя свои чувства на глазах окружающих. Это было радушно с его стороны и совершенно излишне.

Печальные разговоры были под запретом, более того, он отрицал саму возможность таких разговоров. Эта формальность позволяла ему скрывать, насколько одиноким он чувствовал себя на самом деле. Куда лучше было выглядеть легким и беззаботным, как бриз Исламорады. Если бы мы оставались под завесой иллюзии, нам никогда бы не приходилось сталкиваться с душевной болью, которая лежала прямо на поверхности.

– Извини меня, – сказал он, отводя пальцем мокрый нос Санни.

– Не надо. Он знает, что тебе нужно.

Бен поколебался, и Санни воспользовался этим как возможностью перейти в полноценный режим вылизывания. В том, как он утешал Бена, было нечто естественное.

Такая преданность могла бы излечить все что угодно.

Каждый из нас чувствовал потерю, будь то семя, посаженное внутри, или оно же рядом, которое пустило корни и выросло. Утрата могла постигнуть каждого, это было дело случая, впрочем, как и любовь. А иногда даже любовь могла привести к изоляции.

Одиночество, по определению, это опыт души, переживаемый в уединении, но я мучительно быстро узнала, как стремительно одиночество проходит сквозь кожу и тело и связывает тебя с людьми, которых мучает похожая боль.

Я откинулась на спинку стула и восхищалась звездами, этими точками на темном небе, которые напоминали нам о свете и мечтах. Бен прервал поток моих мыслей:

– Я слышал, как ты сегодня разговаривала с Джимми, – начал он. – Ты должна быть осторожнее. Он не понимает такие вещи.

Я попыталась ответить, но Бен перебил меня.

– Ты правда не знаешь, через что он прошел… да и проходит сейчас.

– Я потеряла мать, Бен. И отца я тоже потеряла. Я знаю, что такое утрата.

Я продолжила дрожащим голосом:

– Я наблюдала, как моя мать медленно умирает, превращаясь в ничто. Я торговалась с Богом подождать, а потом я умоляла его забрать ее скорее. Никто не должен видеть, как любимый человек так страдает. Никто.

Бен понял меня, и я почувствовала маленькую победу.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Я всего лишь пыталась помочь.

– Но ты не имела права говорить Джимми, что она все еще с ним.

Его голос был ровным.

– Ты не можешь говорить ему, что она повсюду, что она рядом с ним, тогда как ее нет. Ты не знаешь, так это или нет.

– То, что ты не веришь в это, не значит, что это неправда. Я чувствую свою маму. Все время. Через облака, через совпадения, через все, что имеет смысл в бессмысленной череде событий.

Отца я тоже чувствовала, хотя это было совсем другое чувство.

– Это несправедливо по отношению к нему, Шарлотта. Она ушла.

Санни попятился, услышав звук его дрожащего голоса.

– И ничто на свете этого не изменит.

– Я знаю, что сегодняшний день для тебя, наверное, очень непростой.

Он посмотрел на черную как смоль воду, и, если бы я могла увидеть его глаза, то знала бы, что они омрачены печалью.

– Он сказал тебе…

– Да. Ты ему нужен.

Он теребил воротник рубашки.

– Бен, – начала я.

Поднявшийся ветер унес мои слова. Когда Бен снова взглянул вверх, лунный свет осветил его лицо, и, казалось, ему было физически больно.

– Когда я была маленькой, мне было сложно засыпать. Это уже после того, как мой отец ушел… Нет, он не умер, но в чем-то это было почти так. Все эмоции были практически такими же, но мне казалось, что это было даже хуже, потому что у него был выбор. Мама укладывала меня спать, а я просила ее оставаться со мной, пока я не усну.

Бен удивлено смотрел на меня, и я не понимала, откуда берутся мои слова. Слова, которыми я не делилась даже с Филиппом. С веселым, легким и волшебным Филиппом. Филиппом, которому всегда удавалось удерживать меня от подобных чувств.

– Продолжай, – сказал Бен.

Это все, что мне было нужно, чтобы обнажить боль, раскрыть свою более юную и уязвимую личность.

– У меня была теория, что во сне мы ближе всего к смерти. Что, если бы, заснув, я однажды не проснулась?

Мои ногти впились в ладони, но я продолжала говорить, вспоминая свой древний страх.

– Позже я узнала, что дело было не в смерти, а в страхе разлуки со своей матерью. Это была другая форма потерь и страданий. Неудивительно, что у Джимми проблемы со сном. Он говорит «спокойной ночи», но для него это значит еще и «прощайте».

Бен молчал, обдумывая мои слова, словно выжимая из них смысл.

Я наклонилась ближе.

– Я понимаю тебя, Бен.

Ночь утрачивала свежесть, становилась влажной и по моей спине стекла струйка пота. Когда Бен начал говорить, казалось, что море стихло, а деревья замерли.

– Спустя три дня после ее дня рождения мы шли домой из ресторана. Это был идеальный нью-йоркский день. После обеда мы гуляли в парке с Джимми. Ему было семь лет и… он так сильно смеялся в тот день. Мне кажется, что я не слышал его смеха с того самого дня. Такого смеха. Мы уложили его спать, и пришла няня. Мы с Сари пошли в ресторан. Собирались немного выпить. Только она и я.

Он качал головой из стороны в сторону.

– Боже, как прекрасно она выглядела в ту ночь. Как прекрасно. Она вымыла волосы и позволила высушить их теплому летнему ветру… Этот запах…

Он глотнул еще вина, и румянец окрасил его щеки.

– Мы шли домой. Было лето… По выходным на улицах Нью-Йорка становится меньше людей. Мы не обращали внимания на мир вокруг нас. Наш ресторан был на пике популярности. Он даже был номинирован на премию Джеймса Берда. Мы собирались родить еще одного ребенка… Она свернула за угол… Это случилось так быстро…

Я зажала рот ладонью.

Слезы катились из его глаз, и он не издавал ни звука. По его лицу стекало само горе.

– Джимми проснулся, а ее больше не было. Он сомкнул глаза, не зная, что, когда откроет их снова, его жизнь никогда не будет прежней.

Безмолвная печаль, промелькнув на его лице, тут же сменилась болью.

– Этому нет никакого объяснения. Нет ни единой причины, по который Джимми должен был потерять мать. Она была тем человеком, которому предстояло любить его всю жизнь. Как он будет жить без нее?

Я даже не попыталась объяснить это.

– Хотела бы я знать ответ…

– Мне не следует обременять тебя этим, – опомнился он, вытирая лицо.

– Все в порядке, – сказала я, протягивая руку, чтобы он понял, что мне не все равно. – Я провела столько лет, избегая своей боли… иногда неплохо поговорить о ней. Нам нужно говорить о своей боли. Это единственный способ переступить через нее и двигаться дальше.

– Это больно, – прошептал он.

– Я знаю.

Он опустил руку, и мне было стыдно за то, как я хотела обнять его, этого человека, которого я едва знала.

– Тебе повезло обрести любовь, Шарлотта. Филипп – хороший человек.

– Мы с Филиппом заботимся о тебе, Бен. Мы всегда рядом, и ты это знаешь.

Он полез в задний карман и вытащил потрепанный конверт.

Он был сложен пополам и испачкан. Наши взгляды встретились, и стена между нами начала таять.

– Ты можешь кое-что для меня сделать?

– Все, что угодно.

Он отдал мне конверт.

– Это от него… от того человека… того, кто это сделал.

Бен неделями сидел с этим письмом. Должно быть, было очень мучительно получить такое письмо. Но даже весь спектр эмоций, которые так много значили для него, никогда не смог бы вернуть его жену.

– Бен, я не тот человек, которому следует это читать.

– Разве здесь есть кто-то еще?

Это звучало очень похоже на комплимент, но на самом деле им не было.

Я заглянула ему в глаза.

– Я не уверена, что смогу…

Я попыталась освободиться, но его взгляд буквально пригвоздил меня к месту.

– Пожалуйста, Шарлотта, сделай это ради меня.

Я потрогала конверт, стараясь не повредить его содержимое. Бумага была разлинована так же, как та, на которой Джимми делал свою домашнюю работу. Почерк был грязным и трудночитаемым.

– Начинай, – сказал Бен.

Я откашлялась и стала читать вслух.

Мистер Бен,

В моем сердце нет ничего кроме боли за вас. Как и в любой другой вечер, я ехал на машине по Амстердаму.

Тот же маршрут, те же клиенты. Я всегда смотрю на пешеходов и другие машины. На детские коляски. На бегунов.

На велосипедистов. В городе всегда столько движения, что за ним сложно уследить. Но у меня получалось. В течение многих лет мне удавалось обходиться без происшествий. До той ночи.

Мистер Бен, у меня жена и две дочери.

Я разочаровал их самым ужасным образом, каким только можно разочаровать близких. Я должен был стать для них маяком, тем, кто ведет их сквозь тьму. А стал тьмой. Я показал им жизнь без света. Я буду жить с этим до конца своих дней.

Более того, мистер Бен, я буду жить с тем, что сделал с вами и вашим сыном. У меня в спальне есть фотография вас троих. Я вырезал ее из газеты. Каждый божий день я обращаюсь к вашим лицам. Прошу у вас прощения, а еще разговариваю. Говорю Сари (надеюсь, вы не возражаете, что я называю ее по имени), говорю ей, какой у нее красивый мальчик. Я говорю с вами. Делюсь с вами своими мыслями о жизни. Об искуплении.

Я молюсь каждый божий день, чтобы вы нашли не кого-то, кто заменит Сари, но того, кто поможет облегчить бремя и боль ее потери. Ее никогда не заменить.

Я забрал ее у вас и буду жить с этим всю оставшуюся жизнь.

Мальчик, Джеймс. Вы зовете его Джим или Джимми? Однажды утром я наблюдал за вами двоими на кладбище. Вы не знали, что я был там. Мне показалось, я слышал, как вы назвали его Джимми. Ему идет это имя. Он выглядел, как взрослый мужчина в теле мальчика. Я причинил ему боль и страдания, из-за которых он слишком быстро повзрослел. Это из-за меня. Как только вы ушли, я возложил цветы на могилу Сари. С тех пор я делаю это каждое воскресенье и буду делать это до конца своей жизни.

Я не прошу твоего прощения или жалости. Мне достаточно того, что уже есть.

Я ехал домой к жене и двум дочкам.

Я никуда не торопился.

Я любовался высокими зданиями с их светящимися огнями, городом, спокойным и неторопливым, несмотря на гнетущую жару.

Я и предположить не мог, что произойдет дальше.

Она вышла на проезжую часть. Я посмотрел вверх. Свет был зеленым. Почему она пошла? Я нажал на тормоза, но было слишком поздно. Вы знаете, каждый день я жалею, что у меня не такая хорошая реакция. Как бы я хотел заметить ее раньше и успеть остановиться. Как бы хотел затормозить хотя бы на несколько дюймов быстрее. Все, что угодно, лишь бы изменить жестокий поворот судьбы.

Мистер Бен, я смотрю на Сари каждую ночь, когда ложусь спать. Меня преследует мысль, что я мог что-то сделать, чтобы остановить эту трагедию. Опять же, я не прошу вашей жалости. Вовсе нет. Я говорю вам от всего сердца, что, если бы я мог что-то изменить, я бы это сделал. Она была красивой улыбающейся девушкой. Она сделала этот роковой шаг с любовью в глазах, потому что она думала о вас, когда наши пути пересеклись.

Она смотрела на вас.

С моими глубочайшими соболезнованиями,

Аашиш Камлани

Бен сидел, закрыв лицо руками – я положила письмо на стул.

– Я ненавижу этого человека, – процедил Бен, еще глубже зарываясь лицом в ладони.

Я положила руку ему на плечо и стала успокаивать его, мягко поглаживая. Тело Бена показалось мне жестким и напряженным, не было никаких признаков смягчения. Индийское имя «Аашиш[12]» означает «благословение». Я знала это, потому что однажды на занятиях мы читали книгу об одной индийской семье, переживающей трагедию. К концу романа у родителей родился сын. Они назвали его Аашиш. Бен едва ли когда-нибудь сочтет имя своего злого демона благословением, хотя, возможно, его слова могли бы помочь Бену простить и исцелиться.

– Я знаю, – сказала я.

Он поднял голову.

– Спасибо, что сделала это для меня, Шарлотта. Ты хороший друг.

Мы смотрели друг на друга. Наши лица почти касались друг друга, и тишину нарушал только шелест деревьев на ветру и звук, с которым включался и выключался насос бассейна. Булькающий шум волнами пронизывал воздух. Бен молча наблюдал за мной.

Он перехватил мой взгляд и не давал мне отвести глаза.

В тот момент рядом с Беном я почувствовала, как одиночество тает и отступает. Бушующая волна возвращается в море. Это сбивало меня с толку, было в этом нечто неправильное, но я терпеливо ждала, потому что знала, что стою на пороге чего-то, чего не могу понять. Пока не могу.

– А ты красивая, Шарлотта.

Я покраснела, совсем не чувствуя себя красивой. Его глаза были грустными и умоляющими.

– Я не понимаю, что говорю. Но эти слова, они искренние. Ты такая красивая.

– Ты пьян, Бен. И еще расстроен.

– Я знаю.

Мы сидели лицом к лицу. Я подумала о Филиппе и о том, как далеко он был.

И я осознала, что именно меня гложет, и это было не расстояние. Это было совсем другое. Почему я не делилась этим с Филиппом? Почему существовала эта огромная часть меня, которую он не знал, и почему я не хотела ему об этом рассказывать?

Я подумала о Бене и о том, как прискорбно, что такой добрый человек, как он, оставался один. И когда он наклонился ко мне, я не отстранилась.

Его дыхание было так близко, что согревало мою щеку, и из его горла вырвался звук, в котором прозвучало что-то очень похожее на желание. Он замер в нерешительности, а затем я почувствовала, как его губы, мягкие как перышко, прикоснулись к моим мягко и совсем не навязчиво, приоткрываясь и словно приглашая меня. Я не остановила его. Его руки потянулись ко мне, прижимая меня ближе. Я почувствовала легкое волнение, его прикосновение разбудило меня, вдохнуло жизнь в пустое пространство, жаждавшее прикосновений. Я сдалась. Я сказала себе, что делаю это ради него. Что исцеляю и возвращаю к жизни его сердце.

Я никогда не забуду, что это он отступил первым. Он, а не я. Факт, который заставлял меня испытывать муки вины, и эти муки я испытывала в течение нескольких дней.

– О боже, Шарлотта.

Он вскинул руки и закрыл ими лицо.

– Все в порядке, – успокоила я его, хотя это было не так.

– Филипп – мой друг.

Я попыталась свести все к чему-то другому.

– Ты один. Тебе одиноко, и это не то, чем кажется.

Но это я была одна и одинока. Это я падала в пропасть, не в силах выбраться. Наша связь не должна была что-то значить для меня. Не должна была меня радовать. Но она радовала, и я пришла в ужас.

– Ты права, – произнес Бен, хотя в его голосе не было уверенности. – Это было ошибкой.

Я нервно вздохнула, ощущая, как по телу пробежался холодок тревожного предчувствия.

Глава 20

Апрель 2018, прошлое

Исламорада, штат Флорида

Я могла поклясться, что слышала, как Филипп сказал, что сейчас самое подходящее время. Но для чего? Я почти не слушала его, купаясь в тепле окружающих нас людей и разглядывая сидящих за столом. Я чувствовала себя такой счастливой и такой везучей: быть любимой кем-то с таким щедрым сердцем и найти кого-то, кто разделяет мои мечты. И когда я, наконец, очнулась, то заметила, что все присутствующие за столом притихли. Несмотря на жару, по моим ногам пробежал легкий холодок. Все взгляды были прикованы ко мне и Филиппу.

– …То, что вы все присутствуете здесь в качестве свидетелей, значит для меня и, надеюсь, для Чарли безгранично много.

Я пришла в замешательство, но ненадолго. Я поняла, к чему все идет.

Наша любовь была сильна, чиста и прекрасна. Это был логичный следующий шаг.

– …Все, кто сидят за этим столом, знакомы с Чарли. Свет и пламя обволакивают одно прекрасное сердце – это и есть она. В тот день в самолете я желал того, чего не мог получить. Я желал ее и все еще желаю. Каждый день.

Он повернулся ко мне и опустился на одно колено.

– Если ты согласишься, Шарлотта Майлз…

Я плакала и смеялась одновременно.

– Филипп, ты шутишь?

– Знаю-знаю. Маерс. Шарлотта Маерс.

Чувствуя дрожь в ногах, я словно парила над столом и наблюдала за тем, как крутится кинопленка.

– Шарлотта Майерс, ты была самым восхитительным соседом по самолету из всех, что у меня когда-либо были. Вот, смотри, даже Маргарет с этим согласна.

С этими словами Филипп протянул мне свой телефон.

Я увидела сообщение. Оно было от Маргарет, рейс номер 517.

Он спрятал телефон до того, как я успела прочитать само сообщение.

– Ты тот человек, кого я хотел бы видеть рядом с собой во всех поездках. Моя спутница. Моя любовь. Человек, который меня веселит. Иногда я смеюсь над тобой, но чаще вместе с тобой. Ты будешь моим самым главным достижением. Моя любовь.

От протянул руку с уже открытой коробочкой.

– Чарли, выходи за меня.

Он достал кольцо и надел его мне на палец. Я была так ошеломлена, что не могла говорить. Слезы смешались с радостью, и почувствовала на губах их сладкий привкус.

– Вот, – сказал Филипп, протягивая мне свой телефон. Сообщение от Маргарет гласило: «Скажи “Да”, Шарлотта. Скажи “Да”!»

– Да! Да!

Его губы коснулись моих, и все, что я могла ощущать, это было предвкушение нашего совместного будущего.

Гости зааплодировали и собрались вокруг нас. Кто-то открыл бутылку шампанского и поздравлял нас, разбрызгивая его над нашими головами. Напиток попал мне на щеки и руки, и Филипп покрыл меня поцелуями, пробуя пузырьки на моей коже.

К нам по очереди подходили гости. Сначала, Меган, которая поздравила меня с тем, что я стала как Амаль Аламуддин для ее братца Джорджа Клуни. Мика обняла меня, и я утонула в ее крепких объятьях.

И, наконец, Либерти:

– Ты заслуживаешь этого, Шарлотта.

У Филиппа зазвонил телефон, и я попросила его не отвечать.

– Я должен ответить, – сказал он мне. – Это же Гус.

Он заулыбался, глядя на экран телефона.

– Я сделал это, приятель! Я сделал ей предложение.

Судя по тому, как блестели смотрящие на меня глаза Филиппа, друг осыпал его поздравлениями, но затем выражение его взгляда поменялось.

– Знаю, приятель, знаю.

В телефоне молчали.

– Когда-нибудь. Вот увидишь. Этой девушке очень с тобой повезет. А тебе повезет с ней.

Он закончил телефонный разговор, а я так ликовала, что даже не заметила промелькнувшую печаль Филиппа. Он взял меня за руки и притянул поближе.

– Да! – радостно воскликнула я.

Этот ответ пришел ко мне сам собой. Я не сомневалась ни секунды. Я могла сказать это тысячу раз, и этого все еще было бы недостаточно и не смогло бы выразить глубину моих чувств. Жизнь с Филиппом – это все, чего я когда-либо желала. И наша вечность только-только начиналась.

* * *

Несколько месяцев спустя Гус встретит свою девушку.

Это будет в бакалейной лавке, когда его сын будет лежать на полу, судорожно глотая воздух.

Три месяца вместе и еще череда одиноких дней. Столько времени мне потребовалась, чтобы отказаться от своего обещания Филиппу и превратить «Да» в нечто другое.

Бен.

Мы сидели у него на заднем дворе, и мы только что поцеловались.

– Все хорошо, – повторила я, убеждая себя и его. Передо мной был все тот же Бен, но теперь он выглядел совсем иначе. Он больше не был другом Филиппа. Он был человеком, с которым у меня промелькнула близость. Человеком, который поцеловал меня, когда я была влюблена в другого.

Так началась новая история и для Филиппа, и для Бена, и для меня.

Но чем же она закончится?

Часть 2, настоящее время

Глава 21

Август 2018 года

В ту ночь я не уснула, даже несмотря на то, что обнимала Санни, и его мягкий мех согревал мою кожу. В городе, где у меня было не так много друзей, отрицание стало мне надежным другом – оно хорошо служило и оберегало меня.

Бен проводил меня до дома, и луна светила нам в спины серебристым светом.

Мы шли неторопливо, как будто нам так важно было подольше побыть друг с другом. По шоссе изредка проносились автомобили, и Бен вздрагивал.

Наступившая тишина сблизила нас, наши общие мысли слились воедино. Никто из нас не говорил о поцелуе, вместо этого мы восхищались звездами, разбросанными по небу, словно это были горстки блесток.

Когда мы подошли к воротам, Санни побежал вперед.

– Тебе нормально жить здесь одной? – спросил он.

– Да, все в порядке.

Он наклонился, чтобы завязать шнурок. На нем были кеды «Конверс», и он выглядел намного моложе своего возраста.

– Я поставлю будильник. Филипп позвонит мне позже по «ФейсТайм». Санни терпеть не может людей, поэтому его вой отпугивает посторонних.

– Я провожу тебя до дома.

Он выпрямился, и пульсирующая напряженность преследовала нас до самой двери.

На ступеньках я поблагодарила его за вкусную еду, но напряжение внутри меня не отпускало.

– Я не уверена, что когда-нибудь научусь хорошо готовить, но мне понравилось.

Его молчание тронуло меня, и я гадала, не собирается ли он попробовать еще раз поцеловать меня прямо здесь, на пороге нашего с Филиппом дома.

– Спокойной ночи, Шарлотта.

Я обняла его без предупреждения. Это был порыв, которому я не могла сопротивляться. Бен стоял неподвижно, а потом его голова упала мне на плечо. Я начинала узнавать его запах – опрятный мужской запах, смешанный с ароматами кухни.

– Если бы только был способ избавить тебя от боли…

Бывают такие моменты, когда вы обнимаете кого-то, и ваши частички идеально подходят друг к другу. Вот и все. Слова тогда бесполезны. Частички переплетаются, души соприкасаются через нежную ткань, и когда вы расходитесь, то оба понимаете, что между вами протянулась нить, соединяющая вас навсегда. Мы разомкнули объятья, и я спряталась от его губ, тех самых, что прикасались к моим, мягких, но полных желания. Если бы мы простояли там чуть дольше вместе, я бы снова потянулась к ним.

Он приподнял мой подбородок пальцем так, что я смогла взглянуть ему в глаза.

– Тебе лучше войти в дом.

Мне потребовались все мои силы, чтобы заставить себя уйти. Когда я закрыла за собой дверь, пустой дом показался мне тише, чем раньше. В первые дни отсутствие Филиппа в какой-то мере поддерживало меня, но теперь оно казалось мне угрозой, причиняло вред. Он позвонил мне позже той ночью, и я отказалась от звонка в «ФейсТайм» в пользу старомодного разговора, как когда-то, когда мы только-только влюбились. Я закрыла глаза и вернулась в то время.

Прижимая телефон к уху, я могла скрыть ту часть себя, которую не хотела ему показывать.

– Филипп…

– Чарли. Что случилось, дорогая?

Лучше всего было перейти сразу к делу.

– Ты хочешь детей?

Он ответил не сразу.

– Когда-нибудь да.

Последовала еще пауза.

– Сейчас не самое подходящее время. О чем это?

– О нас.

– Ты несчастлива.

– Я не несчастлива, – сказала я, но затем передумала. – Я напугана. Я боюсь, что мы хотим разного… что, возможно, мне нужно больше, чем я думала. Боюсь, что ты со мной не заодно.

– Дорогая, может, я и не рядом, но я с тобой заодно. Ты должна верить в это. Должна верить в нас.

– Есть вещи, которые тебе нужно знать обо мне, а мне – о тебе.

– Зеленый. Жареная рыба. Восемь.

Он захихикал, озвучивая весь свой список, хотя мне это не показалось забавным.

– Раньше ты больше смеялась, Чарли.

– Раньше ты был смешнее, Филипп.

– Извини. Просто поговори со мной.

Потом я почувствовала себя глупо из-за своего вопроса. Из-за того, что не доверяю нашей любви. Из-за того, что хотела, чтобы Филипп был тем, кем он не является. Он продолжал говорить громко и ласково, заглушая мои воспоминания о запретном поцелуе, о встрече одиноких душ. Я любила Филиппа, и он любил меня. А тот поцелуй был просто вспышкой чувств. У нас с Филиппом все будет хорошо.

Глава 22

Сентябрь 2018 года

Бен.

Он сидел в комнате ожидания, пока Джимми заканчивал очередную процедуру, и мы избегали друг друга, как и положено людям, которые понимают, что испытывают то, чего не должны. Либерти уже вылечила мою аллергию на миндаль, но я начала замечать проявление других надоедливых чувств. Если метод NAET был действенным для таких непонятных аллергенов, как реактивное топливо или слюна, то, возможно, он мог бы излечить мою реакцию на голос Бена, его впалые глаза, печаль на его щеках. Бен был триггером, который мне нужно было в себе истребить.

Я бы предпочла, чтобы это было не так, но его присутствие оказывало на меня сильное влияние. Я отрицала, что подмечала, во что он был одет, как его волосы падают ему на лоб, как те же глаза глядят на меня, словно он хочет в чем-то разоблачить. Мы никогда не обсуждали ту ночь и то, что могло произойти между нами. Случившееся оплетало нас будто сорняк, а сорняки опасны. Они охотятся за жизненной энергией, и, хотя их цветы маскируют истинные намерения, все знают, что сорняки уничтожают то, что красиво и заслуживает жизни.

Лучше похоронить чувства, чем строить такие высокие стены, через которые невозможно перебраться. Я любовалась своим кольцом и думала над тем, что оно для меня значило, и поверхностные чувства к Бену казались именно такими – поверхностными. Мой разум решил надо мной подшутить. Все это было не по-настоящему. Не как у нас с Филиппом. Мы с ним были настоящие.

Бен был приветливым и вежливым. Тот уязвимый Бен, который нуждался во мне, исчез. Больше не было двух людей, нуждавшихся друг в друге, и, может быть, поэтому мы вернулись в свои защитные скафандры, играя в эту игру, в то время как в воздухе витали сильные эмоции. У нас хорошо получалось притворяться, делать вид, что ничего не произошло. И на какое-то время мне удалось себя в этом убедить.

Когда Филипп вернулся домой, в нашем первом поцелуе я почти ощутила вкус предательства, но стоило ему жадно приоткрыть губы, как я проскользнула внутрь разумом и телом. Я забыла, что мои губы касались кого-то еще, что мои эмоции когда-то взяли надо мной верх.

Избегать Бена было равносильно признанию, что я согрешила, что внутри нас посадили какой-то крошечный росток, который мог превратиться в нечто большее. Поэтому я составляла Филиппу и Бену компанию за ужином, ведь Филипп и Бен были друзьями. Никаких Бена и Чарли не было сейчас и вообще никогда не было. Мой мозг обманул меня и заставил почувствовать то, чего не было, и я спрятала эту злополучную ошибку, поместила ее в клетку и предала забвению. Пока Бен приносил наши любимые блюда, мы сидели за столиком и любовались закатом над заливом. Вспышка страсти между нами была в прошлом, и я научилась получать удовольствие от того, что он готовил еду так, будто мы были единственными посетителями. Он всегда знал, чем я хотела полакомиться – болоньезе из баранины, салат «Цезарь» с анчоусами, тунец с приправленными овощами. Для Санни у него всегда была наготове кастрюлька со свежей курицей и белым рисом. Наши порции всегда были щедрыми, а бокалы полными. Насколько бы ни был загружен ресторан, Бен уделял нам особое внимание.

Со временем мои отношения с Беном превратились в дружеские. Филипп стал тем самым клеем, что соединял нас. Он был живым напоминанием о том, почему мы стали друзьями, и позже это стало нашим оправданием. В те вечера Джимми приходил, чтобы просто побыть с нами. Он отправлялся вместе с Санни гулять по песчаному пляжу, охотясь за ракушками, а затем Джимми и я ели ванильное мороженое, щедро посыпанное разноцветным драже, если только это был не лечебный день.

В то время мы были словно одна семья – Филипп, Бен, Джимми и я.

Мы делали все то, что так любят делать вместе члены одной семьи. Брали напрокат гидроцикл, посещали Океанариум в Майами и ели чертовски много мороженого.

А когда Филипп снова уехал, я составляла компанию Джимми и Бену. Театр у моря, каякинг и еще больше мороженого.

К тому времени напряжение между нами исчезло, и мы с Беном смеялись за бокалом вина и ели в парке фруктовый лед со вкусом лайма. Мы часами болтали о нашем детстве, о пережитых потерях и параллелях между управлением работой кухни и руководством над классом.

– Ты скучаешь по своим ученикам, – сказал он.

– Да, скучаю.

– Я сам не был прилежным учеником, но уверен, что ты оказала огромное влияние на жизни этих детей.

Как же я скучала по тем дням!

– Это было взаимно.

Либерти иногда дразнилась, говоря, что Бен явно влюблен в меня. Я шикала на нее, а сама позволяла этой идее витать в воздухе, наполняя меня мыслями из разряда «а что, если бы». Я возвращалась в наш пустой дом и задавалась одним вопросом. Если бы мы встретились при других обстоятельствах, могло бы все сложиться иначе? А утром я приветствовала Филиппа в «ФейсТайме» и прощала себя за этот вопрос.

Иногда Филипп звонил мне, когда мы сидели за общим столом, и я слышала в его голосе радость от того, что он знал – Бен заботится обо мне.

В том, что касалось отношений, Либерти верила в пересекающиеся круги.

– Один человек никогда не сможет удовлетворить все твои потребности. Ты это центр окружности, и с ним у тебя просто большая площадь пересечения.

Я спорила с ней по поводу этого заключения, веря в любовь. Одну-единственную и настоящую.

* * *

Каким бы все это ни было невинным, и какой бы сильной ни была степень моего отрицания, я знала, что должна держаться подальше от Бена. Это было так же ясно, как сияющая в небе луна. И вот в чем мне было стыдно признаться: я не знала, как это сделать.

Однажды в субботу он позвонил и пригласил меня пойти в кино с ним и Джимми. Мальчик сидел между нами, и я то и дело отрывала взгляд от актеров и задерживала его на профиле Бена. Вот чем мне запомнился тот вечер – я чувствовала себя удивительно спокойно, зная, что он был рядом.

После фильма Джимми случайно встретил своего друга и стал просить разрешения пойти к нему в гости этим вечером и остаться переночевать. Отец друга убеждал нас, что с Джимми все будет в порядке. Бен посмотрел на меня, и я повторила, что все будет хорошо.

– Ему это пойдет на пользу.

Я слышала, как другой мальчик сказал Джимми:

– Твоя мама такая милая.

И я покраснела. Покраснела, потому что Бен тоже это слышал, и никто из нас не поправил мальчика.

Погода налаживалась, и пасмурное утро уступило место яркому и солнечному полудню.

– Я подброшу тебя домой, Шарлотта. У меня назначено несколько встреч на Литл-Палм-Айленд.

– Это где?

– Примерно в часе езды. Ты никогда там не была?

Я не бывала там.

– На остров можно попасть только на лодке. Там красиво. Ни сотовых телефонов, ни телевизоров.

Я рассмеялась:

– Это объясняет, почему Филипп никогда не возил меня туда.

Бен повернулся ко мне.

– Почему бы тебе не поехать со мной?

– Я не могу.

Я осознавала, что мой отказ вызван причиной очень личной.

– Почему нет?

Я тянула время. У меня была тысяча формальных причин, почему мне не стоит ехать с ним, но и их я не хотела озвучивать Бену. Филипп должен был вернуться в тот же вечер, а райский пляж без телефона не казался мне таким заманчивым.

– Просто поехали, – позвал Бен.

И я не ответила «Да», но также и не сказала «Нет», позволив Бену увлечь себя.

Поскольку на острове не было телефонной связи, я позвонила Филиппу, чтобы сообщить ему, где я буду. На четвертом гудке он ответил тихим и неразборчивым голосом.

– Я тебя разбудила?

На заднем фоне раздавались размеренные гудки, которые показались мне странно знакомыми.

– Филипп, где ты находишься?

– Извини, я вынужден говорить шепотом. Я на церемонии открытия нового больничного крыла в Атланте.

– Я думала, ты в Нью-Йорке, – растерянно сказала я.

Он послал мне воздушный поцелуй и сказал, что должен выключить телефон.

– Я люблю тебя, Чарли.

И он отключился.

Бен спросил, все ли в порядке, но у меня не было ответа на этот вопрос.

– Я думала, он в Нью-Йорке, а он в Атланте.

Такое случалось все чаще, и я сделала себе мысленную заметку, что нужно позвонить Элизе и уточнить маршрут Филиппа.

* * *

Большую часть дороги до Литл-Палм-Айленда мы молчали. Я прижалась носом к окну и наблюдала, как вдалеке то и дело мелькал океан. «Прокат гидроциклов». «Мир ракушек». «Лучшие пироги с лаймом во Флорида-Кис».

– Представляешь, в одном этом районе Кис больше магазинов для дайвинга, чем во всей стране, – сказала я. – Думаешь, неподтвержденный факт в духе Филиппа?

– Сари и я прошли сертификацию вместе, – произнес Бен тихим голосом. – На Гавайях.

Я взглянула ему в глаза:

– Я тебя расстроила?

– Все в порядке, Шарлотта. Делать вид, будто ее никогда не было, это еще хуже.

– Но я не хочу тебя расстраивать.

Он отвел взгляд от дороги и посмотрел в мою сторону.

– Ты сама поймешь, если расстроишь меня. Ты уже говорила со своим отцом?

– Нет. Он звонил. Я не брала трубку. Он не оставляет сообщений, а я не знаю, что ему сказать.

Задавая вопросы вслух, я смотрела в окно в поисках ответов.

– Он хочет, чтобы я его простила? Как я могу его простить? Как ты думаешь, что такого он может сказать мне, чтобы загладить вину за годы отсутствия?

Бен думал об этом. Размышлял, как вообще какой-либо родитель может просто взять и уйти от ребенка, поднять якорь и бросить его где-то в другом месте. Это было противоестественно, но, увы, это произошло.

– Я не из тех, кто выступает за всепрощение, – начал он.

– Это совершенно разные вещи.

– Позволь мне закончить. Я много думал о письме.

Я рада была слышать это.

– Когда в жизни случаются неожиданности, тебе приходится принимать важные решения. Ты можешь оставаться злой и опустошенной, а можешь двигаться в направлении спокойствия. Это выбор между жизнью и смертью. Выбери путь, который даст тебе возможность почувствовать себя живой.

– Я уже так долго жила без него.

Он посмотрел на меня с глубоким и искреннем сочувствием в глазах.

– Тогда позволь ему стать частью следующей главы своей жизни.

* * *

Литл-Палм-Айленд был настолько изумительным, что в каком-то смысле даже показался ненастоящим.

Небольшая лодка доставила нас на уединенный остров, окруженный бирюзовым океаном. Белоснежный пляж был усеян пальмами, а среди тропических цветов острова прятались бунгало с соломенными крышами (без телефонов и телевизоров!). Но истинное очарование острова заключалось в его естественной красоте: умиротворяющая тишина, скачущий по песку рифовый олень, обед под ослепительным небом за пляжным столиком на двоих.

Персонал поприветствовал Бена и его гостью, предлагая нам воспользоваться многочисленными удобствами острова. Пока Бен участвовал в собраниях, я нашла подвешенный на деревьях гамак с видом на океан и устроилась в нем с книгой. Легкий ветерок отгонял жару, и в какой-то момент я закрыла глаза и уснула.

Меня разбудило нежное прикосновение лепестка цветка к моей руке.

– Можно к тебе присоединиться?

Я подвинулась, и Бен забрался в гамак, оказавшись рядом со мной.

– Мне здесь нравится, – сказала я ему.

– Я знал, что это место придется тебе по душе.

Природа острова была такой чарующей, что нам не хотелось разговаривать.

Вместо этого мы смотрели на океан и на летающих над нашими головами птиц. Подошел официант и предложил нам выпить. Чем больше мы лежали в тишине, тем ближе я становилась к Бену.

Позже нас пригласили на дегустацию в ресторан с другими шеф-поварами, и Бен кормил меня с вилки всеми блюдами по очереди.

– Закрой глаза и угадай, что это за вкус.

Я следовала его указаниям, а он клал мне в рот различные кусочки. Какие-то вкусы я узнавала сразу – клубника… кинза – а другие были для меня загадкой.

– Теперь моя очередь, – сказала я, и тогда Бен зажмурился и приоткрыл рот, чтобы попробовать окуня в медовой глазури. Я задержалась дольше, чем следовало бы, внимательно рассматривая ресницы, форму скул и гладкость губ. Он открыл глаза и заметил, что я его разглядываю. Мои щеки залились легким румянцем, и мы замерли, глядя друг на друга, пока он не расплылся в улыбке.

Мне нравилось наблюдать, как Бен менялся, когда дело касалось еды. Он становился более оживленным, у него загорались глаза. Ко мне подошла женщина, одна из присутствующих шеф-поваров.

– Я никогда не видела его настолько счастливым… с тех самых пор…

И я не стала ее переубеждать.

Я позволила себе думать, что причина его радости была во мне, даже если это совсем недолго. Даже если мы собирались покинуть остров и вернуться к своим отдельным жизням.

* * *

Через несколько часов мы уже подъезжали к Исламораде. Позвонил Филипп, и мы включили его на громкую связь. Я отметила для себя, что он не имел ничего против того, что мы провели вместе день на романтическом уединенном острове, и мне стало ужасно неловко.

– Чарли, девочка моя, не могу дождаться встречи с тобой. Не привязывайся слишком сильно к этому красавчику. Я мечтаю поскорее увидеть твое прелестное личико.

Я засмеялась и с различимой только мне дрожью в голосе сказала:

– Нам не хватало тебя. Как больница?

– Больницы чертовски ужасны, дорогая, хотя я узнал кое-что новое. Худшее время для сердечного приступа – это когда играешь в шарады.

– Ужасная шутка, Филипп, – отреагировал Бен.

– Мне нужно бежать, ребята. Дорогая, я люблю тебя. И тебя тоже, Гус. Доставь мою любимую домой в целости и сохранности.

И его голос смолк.

Прошло несколько минут, но никто из нас так и не заговорил. Бен первым нарушил молчание.

– Ты в порядке?

– Как у тебя получается всегда угадывать, когда я не в порядке?

– У тебя все на лице написано.

Я вздохнула.

– Не могу избавиться от чувства, что с ним творится что-то не то.

– Он все так же отпускает глупые шуточки. Это показатель того, что с ним все в порядке. И ты тоже много чего пережила.

Я была благодарна за то, что он заметил это, и что он не пытался защитить меня или Филиппа. Он только слушал, а это было гораздо важнее.

– А ты больше не боишься засыпать, – отметил он. – Ты выглядела такой умиротворенной в том гамаке, что мне даже не хотелось тебя будить.

– Бывает боль, с которой мы привыкаем жить. Она становится нашей броней.

– От чего ты защищаешься?

– Разве ты не имеешь в виду «от кого»?

Я не была уверена, говорим ли мы о Филиппе, моем отце или о чем-то еще. Неужели я выбрала мужчину, который оставил меня в недоумении и в одиночестве? Неужели я снова решила любить знакомую боль?

– Я – отец, Шарлотта, и сама мысль о том, что Джимми находится где-то, и я не знаю где, и все ли с ним в порядке… Я никогда этого не пойму.

Я не делилась этим с Филиппом. Тогда я думала, что это глупо и нелепо.

– Во время той поездки во Флориду много лет назад, когда я встретила Филиппа в самолете… тогда я приземлилась в Майами и первым делом написала сообщение маме. Это был первый раз, когда я по-настоящему подумала о том, что отрезана от отца.

Я всегда думала о нем со своей точки зрения… какую боль он мне причинил, что сделало со мной его отсутствие. В тот день все было иначе. Я представила себя на его месте, будто и правда вселилась в его разум, и я не могла, хоть убей, понять, как мужчина может дать жизнь ребенку, и не хотеть знать, где он находится и как он себя чувствует. Мне этого просто не понять.

Бен ответил не сразу. Он всегда много думал.

– Скажи что-нибудь.

– Что я могу сказать? Я ведь совершенно другой человек.

Я подумала о Сари, о том, как она отдала бы все, чтобы остаться в живых и быть рядом с Джимми, следить за его питанием, за тем, чтобы он вовремя возвращался домой. Беспокоиться и ждать сообщения о том, что с ним все в порядке.

Мы свернули на мою улицу, и Бен сбросил скорость.

– Дело вовсе не в тебе, Шарлотта. Ты должна в это поверить уже сегодня. Больно, что он ушел, но он сделал это не из-за тебя. Это абсолютно немыслимо.

Мы подъехали к воротам, и он оставил машину у дороги.

Бен ввел мой код в панель, и металлические ворота распахнулись. Мы шли плечом к плечу под сенью деревьев по узкой аллее.

– Когда ты кого-то любишь, – начал он, – Вас ничто не должно разлучать.

Я склонила голову набок и подставила длинные пряди под теплый летний ветерок. Сегодня вечером Филипп возвращался домой, и мне уже было грустно. Слова Бена тронули меня и в то же время сбили с толку.

– Бен, ты говоришь о Филиппе?

Он помолчал и повернулся ко мне.

– Не знаю, Шарлотта. Разве только о нем?

– Ты ведь говорил, что мне повезло, что он у меня есть…

– Да, – ответил Бен, – Филипп любит тебя… а отношения – непростая штука… они требуют много жертв… и постоянного компромисса.

– Вот в чем дело? Ты думаешь, я иду на компромисс?

Я тряхнула головой, пытаясь отогнать то, с чем не хотела связываться.

– Я хочу, чтобы ты открыто сказал мне все, что пытаешься донести сейчас. Ты думаешь, я проецирую на нынешние отношения свои проблемы с отцом? Не все восходит к нашему детству, Бен. Ты ведь об этом?

– Может быть.

Он уже так глубоко влез в мою душу, что ему было отлично видно, какие струны он задевает. Контуры воспоминаний начали размываться. Болезненные воспоминания были тяжелым бременем, и я пропускала их мимо своего сознания, пытаясь избежать боли.

Пробоины расширялись, отсутствие Филиппа едва уловимо напоминало о детстве, которое я провела, отрицая свои желания.

– Филипп должен работать, Бен. Он стоит во главе многомиллионного бизнеса и контролирует около сотни офисов.

Я подняла палец, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

– Я не думаю, что ему нравится находиться подальше от меня, и меня возмущает такое сравнение.

– Расслабься, Шарлотта, – сказал Бен, обгоняя меня.

Я стояла и смотрела ему в спину, потеряв дар речи. Меня переполняло множество эмоций и переживаний. Он улавливал каждое из них. Я попыталась его догнать, и когда у меня это получилось, я еле переводила дыхание.

– Ты несправедлив к нему. Это его бизнес, его средство к существованию. Я ни за что не заставлю его отказываться от этого.

В поле зрения появился дом, в мокром фасаде которого отражались бледно-желтые огни. Санни наверняка с нетерпением ждал моего возвращения. Я проглотила свои чувства, чтобы Бен не смог их почувствовать. А он держал в руке спичку и был готов ее зажечь. Когда мы поднялись по лестнице, он заглянул мне в лицо. В его глазах было пламя, и оно было обращено на меня.

– Шарлотта, тебе не нужно защищать Филиппа ни передо мной, ни перед собой. Он мой друг, и я чертовски его люблю, но я не уверен, что он дает тебе все, что тебе нужно. И я думаю, ты тоже это понимаешь.

– Ты не понимаешь, что говоришь. И понятия не имеешь, что мне нужно.

– Разве? Поверь, Шарлотта, я был бы рад не понимать, о чем говорю. Тебе просто нужно понять, чего ты хочешь.

Чего же я хочу… На такой простой вопрос должен быть простой ответ. Но Бен смотрел на меня сверху вниз так, словно собирался снова поцеловать. Он наклонился в мою сторону совсем близко, но все равно был очень далек от меня. Внутри меня горело желание, от которого я почти уже была готова приподнять подбородок и подставить ему свои губы. Мне не хватало воздуха, чтобы дышать, не хватало слов. Нас зажало в тисках ожидания, но в следующее мгновение он отступил и я почувствовала, как меня окатило волной разочарования. И к этому разочарованию примешалось чувство стыда.

Ключи от дома выскользнули из моей руки и, упав, издали резкий лязгающий звук. Бен поднял их с пола и сам открыл дверь. В доме было темно, и на нас, лая и восторженно повизгивая, набросился Санни.

Когда я повернулась, чтобы поблагодарить Бена за то, что он довез меня до дома, и за то, что устроил мне сегодняшнее приключение, он уже спустился по ступенькам и шел по дорожке. Но ему не уйти далеко. Ведь теперь он был в моем сердце.

Глава 23

Сентябрь 2018 года

Я отказалась от слишком вольного употребления термина «дом», когда речь шла о том, что Филипп то возвращался, то снова уезжал. Пока что он был дома, и я вырвалась из одной жизни и погрузилась в другую.

– Думаю, тебе стоит сбавить темп, – сказала я ему на следующий день, когда мы отдыхали в гольф-клубе «Оушен риф». Мы слишком активно били по мячам для гольфа. Ну, точнее Филипп бил. Я же сидела в машине для гольфа, укрываясь от невыносимой жары и комаров. Его тонкие руки торчали из рукавов рубашки, а штаны провисали сзади – в них мог бы поместиться еще один человек.

Он медленно подошел к моей стороне машины и приподнял мой подбородок для поцелуя. У его губ был соленый привкус пота. Я поцеловала его в ответ.

– Я никогда не чувствовал себя лучше, Чарли.

Его светлые волосы сияли на солнце, а глаза были игривыми и живыми. Филипп обнял меня, и я обхватила его покрепче.

Подъехала еще одна машина с двумя женщинами, одна из них вышла, чтобы поздороваться с Филиппом. Он подошел к ней с легкостью, напомнившей мне старого доброго Филиппа. Того, что влетел в самолет и сбил меня с ног.

– Клаудия!

Женщина доходила ему до груди, но отличалась неоспоримой красотой. Темные струящиеся волосы, большие карие глаза и завидный изгиб стана – ее экзотическая внешность делала ее похожей на израильтянку или латиноамериканку.

– Чарли, – начал он, – Клаудия работает в Ди-Эл-Джи, в нашей юридической фирме, и я собираюсь смутить ее, напомнив, что она восходящая звезда, один из наших главных деловых партнеров. Клаудия, это моя невеста Чарли Майерс. Могу добавить, что она – моя личная звезда.

Я протянула женщине руку, и она одарила меня широчайшей улыбкой, теплой и вежливой одновременно. Клаудия не покраснела от комплимента Филиппа. Как будто она знала, что ею восхищаются, но при этом в ней чувствовалась должная скромность. Именно так я представляла себе женщину, которую Филипп должен был сделать своей спутницей жизни. Я прикоснулась к своим спутанным волосам и спрятала не накрашенные ногти.

– Этот мужчина без ума от тебя, – сказала она. – Мою любимую бабулю зовут Шарлотта. Мы зовем ее Чача. Я скучаю по ней, она все еще на Кубе. Наверное, в этом имени есть что-то особенное.

– Конечно, есть, – вклинился Филипп, притягивая меня к себе. – Под этим именем рождаются выдающиеся женщины.

Клаудия и Филипп вернулись к обсуждению текущей сделки, а затем он спросил, что привело ее в Кис. Она познакомила нас со своей подругой Симоной, которая приехала сюда на помолвку.

– Пока она будет на вечеринке, я планирую насладиться отдыхом в отеле.

Филипп повернулся ко мне с особенным выражением лица. Он явно что-то задумал.

– Когда вечеринка, Симона?

Стройная блондиночка ответила:

– Сегодня вечером.

– Решено. Ты пойдешь с нами, Клаудия. Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась.

Я вопросительно посмотрела на Филиппа. Он толкнул меня локтем.

– Бен!

– Филипп, это мило, но Бен нас убьет.

– Ты ведь ни с кем не встречаешься, да? Бен – замечательный парень. Правда, Чарли?

Бен… Это имя заполнило мой разум, а затем и все мое тело.

– Филипп.

– Нет-нет, Чарли, это для его же блага. Бену пора начать снова выходить в свет.

Я понимала, что Бен не был готов. Я знала больше, чем могла признаться. Знала, что Бен не любит сюрпризов или светских разговоров. Он оберегает Джимми и никогда не пойдет на это. Ни за что.

Я сама не заметила, как произнесла:

– Бен – хороший парень. Он тебе очень понравится.

Клаудия явно колебалась. Сюрприз лишил ее оживленности, хотя я и видела, что она не хотела показаться невежливой. Она пристально посмотрела мне в глаза, и я кивнула.

– Хорошо, – сказала она, – Звучит так, как будто нам предстоит свидание. Думаю, я сейчас не в праве спорить.

Филипп просиял, а мой желудок сделал сальто.

– Водитель заедет за тобой в семь, – сказал Филипп. – До нашего дома сорок пять минут езды. Одевайся, как тебе удобно. Ресторан находится на улице. Ты будешь в восторге от Бена.

Женщины уехали, а я была слишком ошеломлена, чтобы что-нибудь сказать на это.

– Даже не верится, что я не подумал об этом раньше. Клаудия отлично подойдет Гусу.

Я не могла перечислить ему причины, по которым это было плохой затеей. Бену не понравится оказаться в ловушке на весь вечер. Он будет жаловаться, что ему нужно работать. Будет беспокоиться о Джимми. Что подумает Джимми? Хотя я чувствовала, что Джимми был готов к появлению в их жизни женщины. К тому же я подумала о самой Клаудии. По словам Филиппа, ей было двадцать восемь, но немногие женщины решились бы начать отношения с овдовевшим отцом одиннадцатилетнего ребенка.

– Может, тебе стоит объяснить его ситуацию, прежде чем сводить их вместе, – предложила я.

– Чарли, – ответил Филипп, сжимая мою руку. – Не заморачивайся. Гус – настоящая находка. Любая женщина была бы счастлива заполучить такого красавчика. Это наш долг – помочь ему снова стать счастливым.

* * *

Бен не хотел встречаться с Клаудией в своем ресторане.

– Только не здесь. Где угодно, но не здесь.

Было даже удивительно, что он сразу согласился на встречу. В наших разговорах постоянно возникали решительные отказы. Но непреклонная вежливость не позволяла ему отказаться от приглашения.

Стоило Филиппу убедить Бена согласиться, как тот уже не мог контролировать, где и когда состоится свидание.

– Гус, – начал Филипп, – Лучше всего тебе встретиться с ней в своем ресторане. В случае чего тебе здесь будет спокойнее, а если она тебе не понравится, ты всегда можешь сказать, что на кухне возникли проблемы. Но поверь мне, ты полюбишь ее.

Я съежилась, когда Филипп сказал слово «полюбишь».

Клаудия прибыла на место встречи первой. В узких джинсах и белом топе в крестьянском стиле с открытыми плечами она выглядела элегантно и безупречно. В шлепанцах она была даже ниже, чем я ее запомнила, но ее дружелюбный характер, казалось, делал ее выше. Филипп заказал ей напиток, и мы прошли на террасу.

Ночь выдалась свежей, влажность одолевала не так сильно, как обычно.

Над головой проплывали облака, и казалось, что сейчас может пойти дождь. В Кис это совершенно невозможно предугадать. Облака уплыли в сторону моря также быстро, как и появились.

Клаудия похвалила наш дом, а когда Филипп зашел внутрь, чтобы ответить на звонок, она завалила меня вопросами о Бене. Я слышала словно со стороны, как я описываю его. Зеленые глаза, смотрящие прямо в душу. Сексуальные каштановые волосы. Возможно, все выглядело так, будто я его рекламировала, но на самом деле я лишь описывала то, что знала. Я решила сообщить ей, что он вдовец, потому что так я могла защитить Бена.

– Как давно? – спросила Клаудия. – Сколько он уже один?

– Несколько лет.

Эта новость удивила Клаудию, и в ее глазах появилась грусть.

– У него есть сын.

Она перекинула одну ногу на другую.

– Ого. Филипп основательно забыл ввести меня в курс дела.

Я искренне сказала ей:

– Бен – хороший парень. Я знаю, что эти новости не так просто принять.

Оценивая ее смешанные эмоции и похвалив себя за свой крошечный подвиг, я почувствовала себя ужасным человеком. Я не испытывала неприязни к Клаудии. На самом деле она мне даже нравилась. Клаудия была проницательной, остроумной, и с ней было приятно разговаривать. Пока я обдумывала все эти положительные качества, в дверях появился Бен.

– Черт возьми, а он горяч, – прошептала Клаудия, наблюдая за тем, как Бен приближался к нам.

– Бен.

Я затаила дыхание, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня в обе щеки.

Ко мне подошел Филипп, он и познакомил Бена с Клаудией. А еще он все время повторял, что «этим двоим было суждено встретиться».

Бен улыбался Клаудии, оценивая ее взглядом, а я ненавидела себя за каждую мысль, вторгающуюся сейчас в мою голову. Я сделала еще глоток вина и зажмурилась, чтобы не видеть, как они восхищаются друг другом через шутливые замечания. Когда я открыла глаза, Бен пристально смотрел на меня.

– Итак, тост, – произнес Филипп, поднимая свой бокал. – Тост за новых друзей и за любовь.

При этих словах он обнял меня одной рукой.

– И пусть я каждое утро просыпаюсь рядом с этим прекрасным подарком.

И мы выпили раньше, чем я успела осознать иронию его слов.

* * *

Нас ожидал столик в Морада-бэй, и Бен был необычайно дружелюбен. Он мог не беспокоиться о том, что сегодня вечером его сотрудники могут не справиться с работой. Бен чувствовал себя непринужденно, и угрюмый одиночка, которого я описала ранее, так и не появился. Клаудия была очарована Беном, и это было заметно. Разговор перешел от их детства в Нью-Джерси к кулинарным секретам Бена (Клаудия любила готовить), а затем к работе Клаудии. Бен был загипнотизирован ею. Мало того, что она была привлекательной – когда она рассказывала о своих делах, кто угодно был бы впечатлен.

Чем больше они сближались, тем теснее я прижималась к Филиппу. Мы сложили руки на столе, и я изучала алмаз на его пальце. Клаудия проследила за моим взглядом и поинтересовалась, назначили ли мы дату. Я подтолкнула Филиппа.

– Надеюсь, что уже скоро, – ответила я. – Закрывай свои сделки быстрее.

– Шарлотта, – сказала Клаудия, – Ты будешь прекрасной невестой. Ты бы слышала, как Филипп бредит тобой. Он абсолютный романтик.

– Не выдавай все мои секреты, Клаудия.

– Вам трудно быть в разлуке, да? – спросила она.

Я почувствовала на своих плечах тяжесть от руки Филиппа.

– Клаудия, дорогая, – пошутил он, – Не заводи ее. Я и так уже впал в немилость из-за поездок в этом году.

Бен смотрел на меня, но я не хотела отвечать ему взглядом.

– Я нахожу, чем себя занять, – ответила я. – К этому привыкаешь.

– Это не то, к чему я хотела бы привыкнуть, – сказала она, не замечая свою ошибку.

За столик принесли еду, которую я не могла заставить себя съесть.

Я была там и в то же время далеко-далеко. Я мыслями вернулась на Литл-Палм-Айленд и отдыхала в гамаке, не заботясь ни о чем на свете. Филипп любил меня, а Бен лишь слушал. Я только сейчас начинала осознавать это различие.

Я не имела права злиться или ревновать, когда Бен делал то, что и должен был делать. Но я злилась и ревновала и за это сама себе не нравилась. Я бестолково гоняла еду вилкой по тарелке, и ей было не так просто донести ее до рта. Бен поочередно обращал внимание то на меня, то на Клаудию, а я сосредоточилась на Филиппе.

Он тоже почти не прикасался к еде.

– Ты совсем не ешь.

– Я сегодня не очень хочу есть, дорогая. Но я проголодаюсь чуть позже.

Я позволила ему притянуть меня ближе, так, чтобы мы стали одним целым. И хотя мы, наконец, оказались физически вместе, эмоционально мы были далеки друг от друга.

Когда возникают неприятные темы, будь то намеренно или случайно, нет ничего лучше, чем обсудить погоду.

– Бен, – спросил Филипп, – Ты что-нибудь слышал о штормах. Может, что предсказывают?

Бен, как и все мы, следил за ураганами и тропическими штормами, но его беспокойство было сосредоточено вокруг ресторана, хрупкого фундамента его бизнеса. Конструкция ресторана «Пьерс» была более прочной, но легкий каркас пляжного кафе, который придавал этому месту открытую, островную атмосферу, практически не был укреплен. Сильный шторм вполне мог уничтожить средства к существованию Бена.

– У меня плохое предчувствие, – ответил Бен. – Предсказывают непростой месяц.

– Ты принял какие-нибудь меры предосторожности в отношении собственности? – поинтересовался Филипп.

Этот разговор вызвал у меня беспокойство. Я слышала об опасных штормах, проходящих через южный коридор, а еще на какое-то время у меня в памяти отпечатался рассказ Либерти о скелетах, которых выбрасывало на берег волнами.

Я понятия не имела, как подготовиться к урагану или штормовому приливу. Я напряглась, и Филипп это заметил.

– Не волнуйся, Чарли, именно поэтому дом и приподнят над землей. На окнах в порядке вещей предусмотрены хорошие штормовые жалюзи.

– Разве большая часть Кис не находится в зоне эвакуации? – спросила Клаудия.

– Находится, – ответил Бен. – И потому выбраться отсюда в шторм чертовски сложно. Если что-нибудь наподобие Ирмы…

Я уперлась пальцами ног в песок. Худшее, что я могла себе представить, это то, что Филипп будет в отъезде, и мне придется самой заботиться о доме и в случае чего уйти оттуда, взяв с собой Санни. Одной.

– Дорогая, расслабься. – Он нежно сжал мою руку. – Все будет хорошо. Ты знаешь, что у меня есть люди, которые помогут по дому и отвезут тебя и Санни в безопасное место, даже в чрезвычайной ситуации.

И он недвусмысленно посмотрел на Бена.

– К тому же, мой хороший друг не допустит, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Правда, Бен?

Бен кивнул, и вместо того, чтобы успокоиться, я почувствовала себя только хуже.

Я вдруг осознала, что сегодня за нашим столиком сидела капризная девчонка – и это была я. Как ни старалась, я не могла взять себя в руки. Я не хотела оставаться одна в преддверии надвигающегося шторма и не хотела, чтобы именно Бену пришлось обо мне заботиться. Эта мысль пугала меня, потому что я знала, что здесь будет бушевать не только шторм, несущийся к нам через Малые Антильские острова, но и нешуточные чувства.

Я почувствовала, как уже набирает силу пронизывающий шквал ветра, который не замедлил заявить о своем присутствии: небеса разверзлись и полил сильный дождь. Природа словно отвечала на настроение за нашим столиком – еще бы, такая смесь темпераментов и температур!

Десятки гостей бросились под крышу, а Бен оказался в самой гуще событий, помогая с зонтиками, пока выдвигался автоматический навес. Клаудия последовала за Филиппом, который остановился, чтобы помочь пожилой паре, а я осталась сидеть за столиком, промокшая и не в силах пошевелиться.

Бен оказался ко мне ближе остальных.

– Вставай, Шарлотта.

Я отмахнулась от него.

– Я в порядке.

Филипп чуть ли не нес на руках пожилую женщину, помогая ей перебраться в укрытие. Он закричал мне из-под навеса:

– Ну же, Чарли, идем!

Но я сидела, погрузив ноги в песок. Мой комбинезон совсем промок. Он был белым и просвечивался, но мне было все равно. Бен отвел взгляд, сорвал скатерть со стола и накинул мне на плечи.

– Не будь такой упрямой.

Из-за проливного дождя было трудно разглядеть, что творится вокруг, но еще труднее было разобрать, что происходит внутри меня. Конечно, я винила Филиппа, но отношения – это улица с двусторонним движением, и все, что привело к этому моменту, зависело и от меня. Бен взял меня за руку и поднял со стула. Дрожа, я последовала за ним к тому месту, где Филипп присматривал за женщиной и ее мужем, шутя о ненастье. Прибывающей толпой мы были прижаты друг к другу. Плечо Филиппа упиралось в мое, но спиной я ощущала близость Бена. Клаудия тоже теснилась рядом. Капли дождя на ее лице придавали ей особенно свежий вид.

Я услышала, как она шепнула Бену на ухо:

– Надеюсь, мы еще увидимся.

И я расслышала его ответ: «Обязательно».

Глава 24

Сентябрь 2018 года

После ужина с Клаудией и Беном две недели подряд лило как из ведра, и я восприняла это как плохой знак. Словно боги кого-то оплакивали. Меня. Нас. Планы на свадьбу маячили где-то слишком далеко, наше будущее выглядело унылым. Напряжение дало о себе знать, и начались первые ссоры.

Я окончательно влюбилась в Филиппа, прекрасно понимая, на что подписываюсь. Мы встретились в самолете – сам этот факт, как нельзя лучше, говорил о том, кого из себя представлял Филипп и какую форму рано или поздно обретет наша любовь. И каждый раз, когда я злилась и разговор заканчивался ссорой, он присылал мне рукописные письма или букеты моих любимых цветов. Иногда он мог прислать мне что-то дорогое из одежды с запиской: «Надеюсь, ты наденешь это, когда я вернусь». Его слова были красивыми и простыми, и в наших отношениях неизменно присутствовала любовь. Но кто в них отсутствовал, так это сам Филипп – в этом-то и была проблема. Даже когда он находился совсем рядом, мы мыслями были далеко друг от друга. Мы не обсуждали важные для нашей жизни моменты, дела. Мы по инерции двигались дальше, как будто всегда будет завтра, двигались, упуская настоящее. В глубине души меня мучило чувство вины. Я понимала, что это неправильно: быть помолвленной с одним мужчиной и тосковать по другому, но все отговорки уже начинали утомлять. У меня был выбор. Выбор есть всегда.

К тому времени Клаудия и Бен стали встречаться уже регулярно, но пока без обязательств. Она приезжала из Майами по выходным и останавливалась в отеле «Морингс». Я видела их в ресторане и улыбалась, отмечая одинаковые бейсбольные кепки, которые они недавно купили на игре «Долфинс». Я завидовала тому, как они обменивались шутками, понятными только им двоим. Бен имел полное право встречаться с кем-нибудь еще. Я лишь хотела, чтобы это меня так не беспокоило. Впрочем, иногда мне было интересно, на кого я злюсь.

На Филиппа или Бена? Или на саму себя?

Когда Клаудии не было поблизости, мы с Беном возвращались к нашей обычной дружбе. Я присматривала за Джимми, когда у Карлы не получалось прийти, и иногда мы ходили втроем на пляж или – когда день выдавался особенно жарким – в кино. Джимми продолжал бороться с аллергией, и Бену с Карлой было трудно соблюдать график и правила, поэтому я стала его «надзирателем», тщательно следя за всем, к чему он прикасался и что пробовал. Я также стала контактным лицом в случае экстренной ситуации в школе Джимми. Однажды вечером, когда мы жарили барбекю у его бассейна, Бен подбросил мне какой-то документ.

– Можешь подписать это?

– Что это такое?

– Форма для связи в экстренных случаях.

Бен написал мое имя рядом со своим.

В графе про родственные связи было написано, что я – его тетя. Далее был указан номер моего мобильного телефона, и оставалась пустая строка для подписи, подтверждающей, что я буду придерживаться правил и положений, регулирующих деятельность школы.

– И что все это значит? – спросила я.

Бен улыбнулся мне. Иногда, хоть такое и случалось крайне редко, мне удавалось на мгновение увидеть в нем того человека, который сводил меня с ума.

– Не знаю. Кажется, какие-то правила насчет школьной парковки.

Я нацарапала свое имя рядом с подписью Бена и откинулась на спинку шезлонга, наблюдая, как Джимми резвится в бассейне.

Позвонил Филипп, и я взяла трубку.

– Привет.

– Как там моя девочка?

– Хорошо.

Я была в слитном красном купальном костюме и подходящей к нему широкополой шляпе, и мне захотелось сделать снимок и отправить его Филиппу, но мне не хотелось, чтобы это видел Бен. Я размышляла о том, что же сказать Филиппу о способах исправить нашу ситуацию, но стоило мне услышать его голос, как список проблем исчез. Меня приводило в замешательство все это притяжение и отталкивание. Он говорил, что его поездки скоро завершатся. Обещал, что все будет только лучше.

И я ему верила. Но потом я смотрела на Бена и Клаудию, и мне хотелось большего. Когда он был здесь, рядом со мной, наша ситуация казалась управляемой. Когда его не было, становились видны трещины. Я не могла угнаться за переменчивыми эмоциями.

Филипп болтал о Монреале и о виде из окна. Он описал то, что хотел бы сделать со мной, и я чувствовала, что безрассудно нахожусь под его чарами. Закрыв глаза, я представляла нас вместе, словно бы его дыхание было рядом со мной, а не за много миль отсюда. Но когда мы закончили разговор, в мои глаза смотрел не он, а Бен. Бен, который кормил меня десертом, украшенным вишней, потому что знал, что я люблю ее больше всего. Бен, который, сам того не зная, заполнил пространство, оставленное за собой Филиппом.

* * *

Приближались сумерки, и небо затянули облака. Джимми пожелал нам спокойной ночи и отправился в свою комнату.

– Я буду через минуту, – сказал Бен.

– Ты тоже заходи, – крикнул Джимми в мою сторону.

Я подождала, пока Бен выйдет из комнаты Джимми, и вошла. Я села на пол рядом с кроватью, и Джимми рассказал мне о том, за что он был благодарен. Мы начали практиковать это недавно, когда его отчаяние было глубоким, как океан.

– Вместо того, чтобы сосредотачиваться на плохом, – сказал я, – Давай сосредоточимся на хорошем. Ты ведь знаешь, что вокруг тебя много хорошего, правда, Джимми?

Первые несколько раз, когда мы выполняли это упражнение, Джимми больше отмалчивался. Он не мог придумать ни единой вещи, которая делала бы его счастливым. Ни единой вещи, за которую он был бы благодарен. На самом деле они были, просто ему был нужен проводник. Вскоре он стал называть такие вещи. Закат. Игра в бейсбольный мяч с отцом. Мокрый нос Санни. Девочка в школе по имени Дэни.

И еще я позаботилась о том, чтобы Бен тоже играл в эту игру, чтобы дать Джимми то, чего я дать не могла, а именно, память о его матери.

Вдруг я заметила мольберт с новым листом бумаги. Я встала.

– Джимми! Ты сделал это? Ты начал рисовать!

Рядом с мольбертом стояла фотография Джимми с мамой. Он сидел у нее на коленях, и она обвила вокруг него руки. Их лица соприкасались – у Джимми были ее нос и губы. Они оба выглядели такими счастливыми. Мое сердце разрывалось при мысли о женщине, которая не могла видеть, как растет ее мальчик.

Линии на бумаге были бледными, но твердыми, и я знала, что еще накануне их не было. Когда Либерти предложила подтолкнуть Джимми к рисованию, я была против этого.

– Джимми нужен терапевт, а не рисование.

– Джимми нужна любовь, – ответила она. – Он получает ее от Бена, получает от тебя. От всех нас. Но при этом ему нужно рисовать. Для него это лучший способ разобраться со своими эмоциями.

Я осторожно возобновила с ним разговор о живописи. Сначала я задавала вопросы о картинах в его комнате. Короткие ответы становились длиннее, и, слой за слоем, он начал открываться. Его талант был очевиден. Цель заключалась в том, чтобы побудить его к рисованию так, будто это было полностью его решение. Либерти сказала:

– Пусть он найдет свой путь. Не твой. Не Бена. Не мой. Это поможет ему найти свой путь.

Я чуть не заплакала, когда увидела, что он снова взялся за кисть.

– Мне кажется, у меня больше не получается так хорошо, как раньше.

– Чепуха, – сказала я. – Это совершенно невозможно. Ты очень талантлив, Джимми.

– Это тяжело.

Я подошла к кровати и снова села.

– Я знаю. Но ты все равно рисуй. Рисуй, пока станет не больно. Возьми все эмоции, которые есть у тебя внутри, и помести их на лист бумаги. И в конце концов, я уверена, тебе перестанет быть так больно.

– Думаешь?

– Я это знаю.

– Спасибо, Чарли.

Он впервые назвал меня этим именем, но я постаралась не придавать этому большого значения.

– А теперь расскажи мне, за что ты благодарен сегодня. Именно сегодня. Сейчас. В эту секунду.

Он поднял голову, и наши взгляды встретились.

– Я благодарен тебе за твои слова.

* * *

Когда Бен провожал меня до дома, стало моросить. Нам ничего не мешало развернуться и быстро доехать до моего дома на его машине. Но нам захотелось погулять подольше. Это было украденное время, когда мы могли поделиться своими заботами и будничными делами – этакое промежуточное положение, в котором мы не принадлежали никому другому.

– Кажется, кто-то глубоко задумался.

Дождь был свежим и умиротворяющим, и я была довольна беседой с Джимми, но я не знала, что Бен стоял у двери и был свидетелем всего разговора.

– У тебя невероятные методы, Шарлотта. Я заметил в Джимми большие перемены, когда он был рядом с тобой. Он действительно привязался к тебе. Мы оба привязались к тебе.

И когда он заметил, что я ничего не отвечаю, добавил:

– Я не хотел тебя как-то обидеть этими словами. У нас необычная дружба. Но знай, что ты нам невероятно помогла.

Каждый раз, когда Бен подходил слишком близко к черте, я напоминала ему кое о ком другом.

– Как дела с Клаудией?

– Она мне нравится, – говорил он. – У нее легкий характер. То, что она живет в Майами, многое упрощает. Нет никакого давления. Мы видимся достаточно часто и при этом никакого лишнего стресса…

– Просто пока ее это устраивает, – прокомментировала я, намекая на то, что в любых отношениях, а не только в моих с Филиппом, приходится иметь дело с компромиссом.

Я шутливо подразнила его:

– Но что нужно лично тебе, Бен?

Он лишь засмеялся. Дождь усилился, и мы начали промокать.

Мы побежали к дому, перескакивая через лужи и забрызгивая друг друга мелкими каплями. В какой-то момент мы оба испачкались, но хохотали, будто два ребенка, веселящихся на детской площадке.

Мы поднялись по ступенькам, хватая ртом воздух, наши одежда и волосы окончательно промокли. Мой телефон запищал – это было сообщение от Филиппа: «Позвони мне в «ФейсТайме». У меня есть для тебя сюрприз».

– Филипп приготовил для меня сюрприз, – поделилась я с Беном.

Я набрала номер Филиппа, и на экране появилось его лицо. Меня потрясло то, что я увидела.

– Филипп, – я перестала смеяться. – Что случилось с твоими волосами?!

Он провел пальцами по сверкающей лысой голове.

– Тебе не нравится?

Он улыбался, как будто его ничуть не трогало то, что он стал совершенно лысым. Его голубые глаза заигрывающее сияли.

Бен выхватил у меня телефон:

– Для старика ты неплохо выглядишь. Может быть, мне тоже стоит побриться налысо.

– Пожалуй, мне нравится, – как бы со стороны услышала я свой голос. – В этом есть что-то сексуальное.

– Я проиграл пари, – сообщил он нам. – Но, похоже, вам тоже неплохо досталось. Вы выглядите просто ужасно. Что, черт возьми, у вас там происходит?

– Ливень, – ответил Бен. – Но твоя принцесса благополучно вернулась домой, а твой покорный слуга уже направляется обратно к себе.

Мы все рассмеялись. Больше всего на свете Филиппу нравилось видеть нас счастливыми, видеть, как люди, которых он любит больше всех, наслаждаются жизнью.

Обратив внимание на ненастную погоду на заднем плане, Филипп сказал:

– Не будь идиотом, Гус.

О, наш Филипп, он всегда такой милый.

– Спи в комнате для гостей.

Бен ответил, не раздумывая:

– Филипп, у меня дома остался несовершеннолетний. Джимми, твой крестник.

– О, точно, – проговорил он саркастично. – Тогда подожди, пока ветер успокоится, Гус. У меня есть бутылка редкого «Паппи Ван Винкля». Он идеально подходит для холодной дождливой ночи. Насладись им, пока ждешь. Это поможет смириться с дождем.

Этот бурбон стоил целое состояние, и мы хором сказали ему, что он сошел с ума.

– Бутылка будет ждать твоего возвращения, – сказала я. – Выпьем вместе.

– Спокойной ночи, Филипп.

Мы сказали это в унисон. Затем мы послали ему воздушные поцелуи, а он сделал вид, что поймал их.

– Я люблю тебя, Чарли. Я люблю тебя, Гус.

Глава 25

Сентябрь 2018 года

Тропический шторм у Малых Антильских островов перерос в сильный ураган. Местные новости вещали, что глаз урагана Келси может обрушиться на Флорида-Кис штормом второй категории. Как и в случае с большинством прогнозов, конус неопределенности был велик. Надвигающаяся угроза была почти такой же страшной, как и мои чувства к одному человеку.

Когда в ту ночь мне позвонил Филипп, я была явно не в себе.

– Мне страшно, Филипп. Я переживаю, что у нас ничего не получится, если ты и дальше будешь ездить в командировки, как сейчас.

– Что на тебя нашло, Чарли? Я не один из тех молодых парней, которым командировки нужны лишь для того, чтобы сбежать от своей женщины. Ты ведь доверяешь мне?

От его вопроса у меня вспыхнули щеки.

– Я никогда не давал тебе повода для беспокойства. Я верен тебе и только тебе. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Я закрыла глаза и велела себе сосредоточиться. Проблема была во мне. Не в нем.

– Я полностью тебе доверяю, – ответила я.

– Тогда в чем дело?

– Мне не хватает тебя рядом!

Это заставило Филиппа замолчать, что было редкостью.

– Я не могу бросить работу, Чарли.

– Я знаю.

Я крепче сжала телефон, борясь с возникающей в горле болью.

– Что ты предлагаешь, Чарли? Я должен выбирать? Ты или работа?

– Я бы никогда не попросила тебя выбирать… Я не знаю, о чем прошу.

Но на самом деле я знала. В глубине души я точно понимала, чего хочу. Я хотела пойти ва-банк.

– На следующей неделе я буду в Гонконге. А потом вернусь домой и пробуду там подольше. Я же сказал тебе в первый день нашего знакомства, что никогда не нарушаю своих обещаний. И сейчас не нарушу.

* * *

На мгновение я почувствовала его губы на своей щеке и вспомнила, почему выбрала этого человека и почему сказала ему «да».

Но затем у побережья Флориды разбушевался ураган.

Филиппу и его обещаниям было суждено утонуть в открытом море и порывах ветра.

Я предупредила его, что авиакомпании отменяют все рейсы в Майами и обратно. Я умоляла его, чтобы он нашел время вернуться домой раньше. Аэропорты были забиты пассажирами и вот-вот должны были закрыться. Но закончилось все тем, что я посоветовала ему оставаться на месте, потому что риск от перелета в плохую погоду был намного выше.

– Чарли, обещаю. Я приеду к тебе. Я никогда тебя не подводил.

Я пребывала в состоянии тревоги и неопределенности.

– Оставайся на месте, – решительно сказала я. – Лететь небезопасно, Филипп.

Позвонил Бен, чтобы проверить, как у меня дела. Он сразу же уловил страх в моем голосе.

– Я приеду, – сказал он.

– Не надо, – отказалась я. – У Филиппа есть люди, которые могут помочь. Тебе нужно беспокоиться о сети ресторанов и Джимми.

– Я сказал, что приеду.

* * *

Келси набирала обороты, и вероятность попасть в самый центр стихии возрастала. В каждой погодной модели Исламорада оказывалась внутри конуса неопределенности. Шторму была присвоена вторая категория, и всем приезжим было предписано эвакуироваться из Кис. Если Келси перейдет в третью категорию, то вскоре за ними последуют и местные жители.

Бен изучил мои шкафы и проверил припасы.

– Окна соответствуют требованиям, но мне все равно не нравится, что ты останешься здесь одна. Тебе нужны вода и консервы, а в магазинах уже все смели с полок. Какого черта ты ждала?

Мне было неловко сказать, что я ждала Филиппа.

– Какого черта, Шарлотта?!

Он покачал головой, и у меня не осталось сомнений, что я была самым глупым человеком в Кис. Мне не нужны были его ругательства.

– При худшем раскладе останешься с нами.

– Я поеду к Либерти, – возразила я.

– Во время ураганов Либерти работает волонтером в убежище. Смысл как раз в том, чтобы не оставаться в одиночестве.

Я что-то пробормотала.

– Все решено, ты останешься с нами.

* * *

Отчаянные звонки Филиппу остались без ответа. Телефонная связь прерывалась, и уже поступали сообщения о поврежденных телефонных линиях. На каждом новостном канале уже выступали ищущие острых ощущений «охотники за ураганами», сообщавшие об усилении островных ветров. В нижней части экрана пробежала полоса с сообщением. Уже отменены все рейсы в аэропорты Кис и Майами, а также из них.

Взяв телефон, я набрала номер Филиппа. Он не отвечал.

Я снова набрала номер. Автоответчик.

Не теряя времени, я собрала сумку с одеждой и предметами первой необходимости, схватила поводок Санни и направилась в гараж. По шоссе US-1 растянулась вереница автомобилей, покидающих город, я же ехала в противоположном направлении к дому Бена. Расстояние между нами было совсем незначительным, о чем я вспоминала до этого времени довольно часто.

Воздух был жутко спокойным. Тяжелые серые облака висели совсем низко, готовые разорваться от порывистого ветра. Санни тяжело дышал на сиденье рядом со мной. Животные способны чувствовать изменения атмосферного давления раньше людей, и, выглянув из окна, он навострил уши.

Деревья, обрамляющие дорогу, уже начинали танцевать на ветру, по переднему стеклу стучали слабые капли дождя. Я протянулась через сиденье и потрепала Санни по голове.

– Мы почти приехали, приятель.

Когда мы подъехали к дому Бена, я ощутила облегчение, которого не чувствовала уже несколько часов, а может быть дольше. Бен высунул голову из входной двери, прижимая мобильный к уху, и указал на гараж. Заведя машину в узкое пространство, я забрала вещи и вошла в дом через смежную дверь.

Вдруг зазвонил мой телефон. Я была уверена, что это был Филипп, и сразу взяла трубку. Когда я заметила, что это был тот самый номер, который неделями не давал мне покоя, было уже слишком поздно.

– Привет, Чарли.

Я ответила не сразу. Я вошла в гостиную Бена и опустилась на диван. По спине пробежала холодная дрожь. В доме было прохладно, мое тело тряслось, и я нервничала, как семилетний ребенок.

– Пожалуйста, не клади трубку, – попросил голос.

Молчание.

– Чарли?

Этот голос звучал для меня незнакомо, но это мое прозвище я не забуду никогда.

– Слушай, только слушай. Тебе не нужно отвечать. Только, пожалуйста, не вешай трубку.

Казалось, у него самого перехватило дыхание. Он тоже явно нервничал, и мне стало его почти жалко.

– Я не знаю, как сказать тебе об этом, поэтому просто возьму и скажу.

Я сжала телефон покрепче, не понимая, что он собирается рассказать. Будет ли это запоздалое извинение? Извини, я совсем не хотел причинить тебе боль. Или его уход не был случайностью, которую можно было предотвратить. Это был преднамеренный шаг. Разрыв такой глубины и силы, что ему не было оправдания.

– Тогда дело было не в тебе, – наконец сказал он. – И не в твоей маме. О, Чарли…

Я живо представила, как он закрывает лицо руками, не в силах вынести тяжесть раскаяния. И тут он неожиданно выпалил:

– Я – гей.

Эти слова привлекли все мое внимание. Это было невозможно не принять к сведению.

– Мне было так стыдно. Я так боялся. Я просто сбежал. От себя. От тебя. О, Чарли, дело никогда не было в тебе… Я ненавидел себя. Ненавидел того, кем стал…

Мое сердце забилось чаще. Я не знала, было ли это облегчение или более глубокая боль. Я ощущала, как меня насквозь пронизывают чувства.

– Но ты ушел от нас…

– Я не мог остаться. Не мог воспитывать тебя, когда сам был так растерян и одинок…

Похоже, в этот миг он схватился за голову от стыда, потому что его слова показались далеким шепотом.

– Мы были так молоды, когда поженились. Двадцать лет. Я понятия не имел, кто я такой… Мне нет оправдания. Я думал, тебе будет лучше… легче… без меня.

Ничто и никогда не является тем, чем кажется. Дело было не в молодой жене, над которой нам с мамой можно было бы подшучивать. Папе нужно было кое-что другое. Я годами ждала этого разговора, и теперь он задевал каждое мое оголенное чувство. У меня раскалывалась голова от всех остававшихся без ответа вопросов.

Он начал плакать.

– Я был в очень темном месте… Я не хотел жить. Я хотел уберечь тебя от страданий.

О, эти мысли, пульсировавшие в моем мозгу. Все сценарии, которые я придумывала и отвергала как несерьезную чушь. Я не стала говорить это вслух, но я так много раз думала, что было бы легче, если бы он был мертв. Это было бы куда более сносно, чем жить, зная, что он решил держаться от нас подальше, оставив нас гадать, вернется ли он. Это желание было таким блеклым и запрятано оно было так глубоко внутри меня, что я могла легко притвориться, что его там не было. Но только до того самого момента, пока он не появился снова, разоблачая все, что я считала правдой.

– Чарли, ты уже взрослая. Ты и твоя мама, вы не смогли бы понять это тогда.

Рана, которую он нанес, открылась, и через нее хлынули всевозможные эмоции. Гнев смешался с облегчением, удивление сменилось печалью. Все, что мы потеряли, все, что мы упустили, превратилось в сломанную историю. Сломанную, потому что так не должно было быть. Сломанную, потому что он уничтожил мое понимание любви, научив меня, что ей нельзя доверять, что мне нельзя доверять даже самой себе.

Он замолчал и стал ждать, что я что-нибудь ему скажу, но мне было трудно подобрать нужные слова. Такого я не ожидала. С обвинениями и предвзятой версией событий отпустить и отвергнуть его, так давно забытого, было намного проще. А история событий превращала его в кого-то реального и объемного. Отделить одно от другого было невозможно, а с годами, которые прошли без единого телефонного звонка, было трудно смириться с его появлением.

– Наверное, тебе интересно, почему мне понадобилось так много времени?

Его хриплый голос был неузнаваем.

– Мы заслуживаем знать правду, чтобы принять наше собственное решение. А ты сделал выбор за нас, – ответила я.

– Я знаю, насколько болезненной может быть ложь, Чарли. Я много лет жил со своим секретом. Он чуть не свел меня в могилу. Время шло, и я посчитал, что тебе и твоей маме будет лучше без меня. Я не хотел усложнять вам жизнь. У меня была череда болезненных, тупиковых отношений, а еще возникли проблемы с выпивкой. В конце концов, мне помогли, но чтобы устранить последствия понадобились годы.

– Я что, должна тебя пожалеть?

Бен вошел в комнату и сел рядом со мной на диван. Я не отстранилась, когда он накрыл мою руку своей.

– Мне не нужна ничья жалость, Чарли. Я жил с сожалением в течение многих лет, и я буду жить с ним всю оставшуюся жизнь, но в то же время я нашел в себе силы, чтобы принять себя и свои ошибки.

Он сделал паузу, чтобы я вникла в его слова.

– Я знаю, что ты никогда не простишь меня, и я буду жить с этим тоже.

Внезапно я перестала думать о ком-либо, кроме мамы. Она умерла с мыслями, что была недостаточно хороша.

– Жаль, я не могу все ей рассказать, – сказала я.

– Я знаю.

– Это ничего бы не изменило, но в какой-то степени она получила бы удовлетворение, некоторое утешение от осознания, что это не ее вина. Ты лишил ее этого.

– Мне было жаль, когда я узнал о том, что случилось с твоей мамой, Чарли. Она была хорошей женщиной. Она этого не заслужила.

Я упала в объятия Бена, и из моих глаз текли слезы.

– Я тоже этого не заслужила.

Глава 26

Сентябрь 2018 года

Как только из глаз полились слезы, я уже не могла говорить. Я швырнула телефон и рухнула в руки Бена. Я не могла переварить так много информации сразу. Мне уже говорили, что он ушел не из-за меня, но услышать это из уст своего отца было совсем по-другому. Эта убежденность парализовала меня на долгие годы, и из-за нее я бессмысленно желала отстраниться от всей ситуации.

Мой мозг был переполнен воспоминаниями. Некоторые я подавляла, какие-то из них было слишком больно сдерживать. Я имею в виду «День отца», когда мы с мамой пошли в кино на два сеанса подряд, и пустое поле в анкете, в котором спрашивалось, чем занимается мой отец. Я подумала о ребенке, которого, как я думала, вынашиваю, и о громадности его утраты. Насколько быстро и решительно мой отец сбежал тогда от своих родительских обязанностей, настолько сильно я теперь хотела своих собственных детей. Эта мысль пришлась мне по душе. Больше не было ни отрицания, ни притворства. Моя мать дала мне достаточно любви, и поэтому я понимала, что справлюсь. Если отец и дал мне что-то, так это сценарий, как все сделать правильно.

Бен оставил меня, чтобы я поплакала. Он не вмешивался и не спрашивал, в порядке ли я, потому что знал ответ. Он погладил меня по волосам и вытер слезы.

– Я здесь.

Всего два слова, но они поддержали мою душу и сделали эту новость менее пугающей.

Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. Его взгляд заверял меня, что со мной все будет в порядке.

Я чувствовала дружеское участие и заботу, и на мгновение забыла, что нас вот-вот ожидает сильный шторм. Раздались приближающиеся шаги Джимми, а за ним хвостиком проследовал Санни. Я выпрямилась, а Бен встал и направился на кухню.

Санни понюхал воздух, чувствуя перемены, а затем расположился у стеклянной двери.

Джимми принес стопку настольных игр и бросил их на хромированный журнальный столик.

– Ты плачешь, Чарли? – спросил он, протягивая мне салфетку.

Я кивнула.

– Я скучаю по некоторым людям в моей жизни…

Этого было достаточно. Я высморкалась и открыла самую верхнюю коробку. Это была «Монополия».

– Готовься, я разнесу тебя в пух и прах, – пошутила я, позволяя тревоге незаметно просачиваться наружу.

Но на протяжении пары ожесточенных игр разговор с отцом оставался у меня в голове. Я наблюдала, как Джимми маневрирует на своей машине по разноцветным полям с недвижимостью, мои глаза сосредотачивались на его выражении лица, улыбке и потерях, которые он прятал в своей душе. Бен обосновался на кухне, занятый приготовлением еды – у него была фора перед ожидаемым отключением электроэнергии. Был включен «Си-Эн-Эн»: Андерсон Купер в прямом эфире транслировал последние новости с побережья Флориды. И, хотя были сравнения с траекторией Ирмы, для местных жителей главной проблемой были ливень и наводнение.

На ужин были гамбургеры, украшенные сыром «Блю», и картофель фри с розмарином, а Джимми поглощал свой гамбургер без сыра и с дополнительным кетчупом. Бен налил мне бокал вина, и мы в молчании пригубили. Мир снаружи казался темным и непривычно тихим, но дом был ярко освещен. Я была вся нервно-возбужденная – мне впервые доводилось ожидать прихода урагана. В Миссури, когда вторгался торнадо, времени на планирование почти не оставалось, из-за чего внезапное нападение стихии привело всех в смятение. Часы, предшествовавшие урагану, были сплошной нервотрепкой. Мой разум блуждал, перескакивая с мыслей о признании отца на Филиппа и Бена и на предстоящее стихийное бедствие.

Позвонила Клаудия, и Бен ушел с телефоном в другую комнату.

Когда Бен вернулся, он выглядел озабоченным.

Я не знала, как мне следует реагировать на изменение его поведения и поэтому ничего не предпринимала. После нескольких часов игр, головоломок и просмотра каналов с репортажами об урагане мальчик встал.

– Я иду в свою комнату.

– Эй, – сказал Бен, – Иди сюда и пожелай своему старику спокойной ночи.

Джимми подошел к нему, и они два раза стукнулись кулаками, а затем Бен притянул его к себе.

– Я люблю тебя, малыш. Я зайду через несколько минут.

Я сделала глоток вина и вспомнила, что комната Бена находится всего в нескольких шагах от моей. И с нами не было Филиппа. Он был далеко. И мой отец, вероятно, никогда не любил мою маму так, как ей хотелось бы.

– Спокойной ночи, Чарли, – сказал Джимми.

Я удивилась, когда он склонился, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Если я тебе понадоблюсь, я рядом, – сказал он, похлопывая меня по плечу с ободряющей улыбкой. Его обаяние покорило мое сердце, и он забрал его с собой, исчезая в дверном проеме.

– Не грусти, – добавил он.

– Я думаю, и мне пора спать, – сказала я Бену.

– Подожди. Мы можем поговорить?

Он заглянул мне прямо в глаза, не давая возможности отвернуться.

– Клаудия расстроена.

– Что случилось?

– Она спросила меня про любовь. Спросила, смогу ли я когда-нибудь ее полюбить.

– Бен… Не думаю, что могу дать тебе совет в этой сфере.

– Она сказала, что любит меня, а я не ответил ей тем же.

– О, это не очень хорошо, – сказала я.

– Я не смог сказать ей это в ответ, – ответил он, – Потому что мне кажется, что я влюбился в тебя.

Я отмахнулась от него и направилась к бару, не подавая виду, что эти слова проникли глубоко внутрь. Он догнал меня и схватил за руку.

– Я сказал, что люблю тебя.

Все внутри меня поддавалось ему. Его честности, его пальцам, прикасающимся ко мне. Я не могла больше противостоять этому.

– Ты не любишь меня, Бен. Ты не можешь меня любить.

– Я хочу, – сказал он. – Хочу любить тебя.

Его волосы были густыми и растрепанными, а расстегнутые пуговицы верха рубашки открывали его гладкую грудь, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не смотреть, чтобы не представлять, каково это – водить пальцами вверх и вниз по его коже.

Протянув руку к бутылке каберне, я прошептала:

– Мы не должны, Бен.

– Мы все время одни… Он сам практически сводит нас вместе… Что это за жизнь для нас?

– Бен, остановись.

– Я не могу остановиться, Шарлотта. Черт возьми… Филипп… Я просто хочу, чтобы он был здесь… Я бы ни за что себе такого не позволил.

Штопор выскользнул из моих пальцев, и Бен подхватил его. Отсутствие Филиппа погубило нас обоих.

– Мне не нужно напиваться, чтобы сказать тебе, что я чувствую, – сказал он.

Его красота притягивала взгляд. Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами. Я не знала, как сказать ему «нет».

– Просто скажи мне, что ты чувствуешь. Мы уже поделились всем остальным. Будь честна с собой и скажи мне.

В том, что я к нему чувствовала, не было ничего честного. Ничего.

Я боролась с этим уже давно. Это было нелогично и неправильно, абсолютное предательство. Филипп этого не заслужил, а я не стремилась ни к чему подобному.

Я анализировала это снова и снова. Была ли это наша «Бесконечная любовь»? Или это был всего лишь еще один пример, как люди жаждут того, что не могут получить? Может, наши с Филиппом отношения исчерпали себя? Два человека, связанных отсутствием единства, разобщенностью, которая заставляла нас держаться вместе? Я не знала.

Бен разрушал меня. Он украл мое сердце, которое я вручила другому человеку.

Я любила Филиппа. Я пообещала ему все на свете. Я не любила Бена. Не могла его любить.

– Только не говори, что ты не думаешь об этом… о нас…

– Я думаю о тебе каждый божий день, Бен.

– Тогда почему ты сопротивляешься?

– Потому что это неправильно. Мы совершаем ошибку.

– Ты тоже чувствуешь это, – сказал он. – Я знаю, что прав.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он прикрыл его пальцем.

– Послушай меня, Шарлотта. Я хочу тебя. Всю. Никогда не думал, что у меня будет еще один шанс. Никогда не думал, что снова почувствую что-то подобное. Я буду рядом с тобой. Я дам тебе ту семью, которую ты хочешь. У нас с тобой будет столько детей, сколько ты захочешь; ты никогда не будешь одна.

Я разрывалась на части, кусочек за кусочком, влюбляясь в каждое его слово, каждый вздох, каждый звук.

– Прошу тебя, не надо, – сказала я, и по моей щеке скатилась одинокая слезинка.

– Надо. Тебе меня не остановить. Знаешь почему?

Он сделал глубокий вдох.

– Потому что ты хочешь того же, – сказал он. – Я вижу. Вижу это в твоих глазах.

– Так нельзя. То, что мы делаем… Что мы чувствуем… Мы все, что есть у Филиппа. Он нам доверяет. Ты его лучший друг!

Его плечи опустились под тяжестью правды.

– Это непростительное предательство.

Он засунул руки поглубже в карманы. Когда он заговорил, его голос был серьезным и прерывистым.

– Я знаю.

Но затем он продолжил.

– Ты знаешь, как долго я ждал, что снова что-то почувствую? Как я сумел убедить себя, что буду одинок до конца своих дней? Что мое сердце было предано земле… вместе с ней…

Слезы горели у меня на глазах.

– Ты, Шарлотта, только ты заставила меня снова почувствовать…

Его голос дрогнул.

– После Сари я не думал, что это возможно. Любовь дает нам не так уж много шансов. Это судьба, и мы должны ее принять, пока можем. Мы отправимся к Филиппу и расскажем ему то, что нам уже известно.

Как легко было упасть в его объятия и сказать «да». Поддаться искушению и чувствам. Позволить ему задушить меня в своих объятьях. Обнимать меня, пока я снова не почувствую себя живой. Но эта мысль была мимолетным, кратковременным сбоем. Филипп вернется, и наши чувства причинят ему боль, причинят боль всем нам.

Не зная, станет ли это самой большой ошибкой в моей жизни или нет, я отказала ему.

– Я не могу.

Внутри я прошептала: «Я тоже тебя люблю, Бен. Я тоже тебя люблю».

* * *

Я отправилась в спальню, и он не попытался меня остановить. Санни отправился следом за мной, вклиниваясь в пространство между нами. Подойдя к двери комнаты, я прислушалась к порывам ветра. Сделав вид, будто он вовсе не признавался мне в любви минуту назад, я спросила Бена о надвигающейся буре.

Он помедлил с ответом.

– Ветер и дождь усилятся. У нас отключат электричество. Не выходи на улицу. Даже если погода будет казаться спокойной, это может означать, что мы оказались в глазу урагана, самой смертоносной его зоне. Это очень опасная зона, в которой люди ошибочно чувствуют себя в безопасности.

Мы стояли у моей двери, и лицо Бена приняло особое выражение:

– Если я тебе понадоблюсь, моя комната находится дальше по коридору. А у твоей кровати стоит карманный фонарик.

– Спасибо за все, – сказала я. – Я ценю тебя за все, что ты для меня сделал. За то, что слушаешь. И за то, что понимаешь, что прямо сейчас я не могу говорить о любви… Это слишком больно.

Его глаза задержались на мне дольше, чем следовало бы.

– Ради тебя я готов на что угодно, Шарлотта.

* * *

Через несколько часов начался настоящий ад. Ветви деревьев бились о фасад дома, их шум напоминал удары отбойных молотков по потолку. Дождь стучал по крыше, и свистящие звуки ветра, налетевшего с берега, разбудили меня от беспокойного сна.

В комнате было темно, и я сразу поняла, что нам отключили электричество. Через несколько минут мои глаза привыкли к темноте, и я увидела, что Санни расхаживает взад и вперед по комнате. Я похлопала по кровати рядом с собой, чтобы он запрыгнул ко мне. Санни послушался и уткнулся в меня носом. Бен был в соседней комнате, и мне стало интересно: а вдруг он сейчас не спит, ворочается и мечется в постели, жалея о своем признании. Дом задрожал, и я плотнее укуталась в одеяло. У меня тряслись руки. Завывание превратилось в пугающий шум. В моей голове крутились самые худшие сценарии развития ситуации.

Санни заскулил и толкнул меня мокрым носом. Я знала, что это значит. Дерьмо.

В прямом смысле.

Я бы умерла от неловкости, если бы моя собака справила нужду на чистом полу Бена. Я придвинулась к его морде и сказала, что ему придется потерпеть. Но какое же у него было выражение! Его глаза смотрели на меня совсем по-щенячьи, даже не верилось, что он был уже взрослым псом.

– О, Санни, ты не можешь так поступить со мной, приятель. Ты не можешь.

Я нежно поглаживала его мех и прислушивалась к его пыхтящим звукам. Он спрыгнул с кровати и кружил по полу, громко вдыхая воздух. Дерьмо. Я знала, что нужно позволить ему сделать свои дела, и Бен бы никогда не узнал об этом. Я бы все убрала и спустила в унитаз, но я видела по глазам Санни, что он не был готов на это пойти. Когда он творил что-то подобное раньше, Филипп всегда давал ему понять, что он оплошал. Санни предпочел бы сдержать все в себе и лопнуть, чем выслушать упрек от Филиппа.

Ветер утих, и дождь перешел в небольшую морось.

Санни умоляюще смотрел на меня, и я решила, что, если правильно рассчитаю время, то смогу сводить его на улицу. Прихватив свитер и фонарик, я нашла поводок Санни, и мы на цыпочках прошли через темный дом. Я считала минуты между порывами ветра, поэтому знала, сколько времени у нас осталось до следующего шквала. Последний случился около трех минут назад.

– Давайте сделаем свои дела по-быстрому, – сказала я Санни, когда мы направлялись к входной двери.

Я несла зонтик и решила не использовать поводок. Я подумала, что будет быстрее, если он сам найдет себе место и вернется в дом. В Исламораде царила тишина. Деревья не шевелились, уличные фонари не горели, и единственным источником света была луна, которая то вспыхивала, то гасла из-за вереницы быстро набегающих облаков.

Мои инстинкты были настороже. Я вслушивалась в каждый звук, в каждый треск ветки на ветру.

– Санни, – крикнула я. – Санни, пойдем.

Я осмотрела окрестности, пытаясь ощутить перемены в воздухе.

– Санни, ко мне, мальчик.

Тишина.

Я медленно спустилась по лестнице.

– Санни. Ко мне. Сейчас же.

Снова тишина.

Я поплотнее запахнула куртку и позвала Санни. Мое сердце было готово выскочить, а страх вцепился в меня мертвой хваткой.

– Ну же, Санни.

Стоило мне выйти на дорожку, как я осознала, что мы совершили ошибку. Ветер менялся, и жуткий хлещущий шум звучал все ближе. Санни сновал под деревом то в одну, то в другую сторону, облаивая что-то в ветвях.

– Давай, мальчик, нам нужно вернуться в дом.

Я не была уверен, что он сделал свое дело, но понимала, что пора возвращаться. Я схватила его за загривок и потянула. Он сопротивлялся, склоняя голову, как будто слышал что-то, чего я не могла слышать.

Внезапно в воздухе пронесся порыв ветра, и на мою руку упала ветка.

Тут появился Бен, без рубашки и взъерошенный после сна.

– О чем, черт возьми, ты думала, Шарлотта? Я сказал тебе не выходить на улицу!

Жгучая боль пронзила мою руку, а дыра на куртке окрасилась в ярко-красный цвет.

– Иди в дом, – крикнул он, одной рукой хватая меня, а другой закрепляя поводок на ошейнике Санни.

Бен оставил меня дома на диване и пошел искать полотенце. Дом был освещен свечами, и я могла различить беспокойство на его лице. Он посветил фонариком на мой рукав, приподнимая его, чтобы разглядеть получше.

– Рана глубокая, – сказал он, поднимаясь с дивана и роясь в ящиках поблизости. Санни был рядом со мной, его извиняющиеся глаза выглядывали из-под мокрой шерсти. Он стал слизывать кровь, но Бен прогнал его.

Он очень осторожно стал втирать мазь в рану, и его нежные прикосновения смягчили боль. Он туго забинтовал мою руку, убедился, что я в порядке, и сделал мне последний выговор.

– Все могло закончиться еще хуже, Шарлотта.

– Со мной все в порядке, Бен.

Меня не пугали звуки свистящего ветра снаружи, а вот мягкие руки Бена, нежно поглаживающие мои влажные волосы, заставляли меня нервничать. Я внезапно обратила внимание на его обнаженную грудь и тонкую ткань штанов. Бен придвинулся ближе и обхватил меня рукой. Он сделал это неожиданно и деликатно, и боль исчезла.

– Ты напугала меня, Чарли.

Каждая клеточка моего тела пробудилась. Его кожа прикасалась к моей, бархат щекотал обнаженную плоть. Я вытянулась и повернулась к нему.

– Ты назвал меня Чарли?

Фонарик между нами освещал наши лица, периодически перескакивая вниз.

– Не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось, – начал он, поглаживая волосы, спадающие с моих плеч.

Я разглядывала его десятки раз, но еще никогда не была так близко. Никогда не делала этого так беспрепятственно.

То, что я чувствовала в тот момент, было невозможно скрыть. Возможно, я была не в себе, но я точно знала, что люблю Бена.

Я любила Бена уже несколько недель. Я не хотела любить его, но знала, что любить его будет нелегко.

Я могла бы придумать десятки причин, по которым мы не были виноваты в том, что произошло дальше. Бен и я столкнулись с натиском природной стихии, с огромной волной чувств, которая прямо вела нас к самоуничтожению. Он был ветром. Я была дождем. Вместе мы были идеальным штормом.

Но когда я сняла кольцо и положила его на прикроватный столик, у меня уже не было никаких оправданий.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Сперва я потянулась к его щеке, и предательство затмили другие ощущения. Его кожа была такой гладкой. Бен и сам прижимался к изгибу моей руки.

– Чарли.

Другой рукой я прикоснулась к его щеке, и я заставила его взглянуть мне в глаза.

– Я тоже тебя люблю.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что тоже люблю тебя.

Он попытался осознать сказанное, и на его лице отразилось замешательство.

– Мы скажем ему, когда он вернется.

Бен молчал. До него начинал доходить смысл моих слов.

– Он должен понять. Я знаю, что он меня любит, но не уверена, что этого достаточно.

Мне следовало бы остановиться на этом. Во всем была виновата только я. Мне придется жить дальше с этим решением, которое тоже было моим, и с его последствиями. И все же мне не было страшно. Я знала, что мне нужно делать, и собиралась поговорить с Филиппом, когда он вернется. Я не могла выйти за него замуж. Любила его, но не могла стать его женой.

– Пожалуйста, поцелуй меня, Бен.

Он находился рядом со мной, и его дыхание щекотало мою кожу.

– Если я прикоснусь к тебе, Чарли, мы не ограничимся одним поцелуем. Я собираюсь сделать то, что давно хотел с тобой сделать.

Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, я прижалась губами к его губам и приоткрыла их. Его руки нетерпеливо спустились вниз по моей спине и проскользнули под рубашку. Он остановился, но только для того, чтобы поднять меня и отнести в свою спальню. Это была холостяцкая комната, обставленная во вполне современном стиле. Он положил меня на кровать, стараясь не задеть поврежденную руку.

Я поцеловала его и притянула к себе, забыв, что принадлежу другому.

Не буду отрицать, я уже представляла себе, каково это – заниматься любовью с Беном. Воображаемый праздник грубых рук и настойчивых поцелуев. Безудержное желание вырывается наружу, словно у нас до чего-то рокового совсем мало времени.

Но в реальности все было иначе.

Бен попросил меня притормозить, аккуратно уложил на подушки и погладил по волосам.

– Посмотри на меня.

И я смотрела ему в глаза, пока он раздевал меня с такой тщательностью, будто готовил еду. Сначала рубашка. Нежно. Аккуратно. Затем он медленно снял с меня штаны пижамы. Они были грязными и все еще немного сырыми. Я лежала обнаженная рядом с ним, и его взгляд словно пронизывал меня насквозь. Я потянулась к нему, но он отстранился.

Его губы медленно обводили линии моих бедер, и я трепетала и изнывала, и потому было невозможно остановить то, что происходило между нами. Он прикоснулся к моей груди, и я выгнула спину и, схватив его за волосы, торопила и умоляла:

– Пожалуйста.

– Ты знаешь, как долго я этого хотел? – выдохнул он. – Я не буду спешить.

Он снова поцеловал меня, прижавшись к моему телу. Изнемогая от желания, я жаждала прикоснуться к нему. Я сама начала стягивать с него штаны, пока он полностью не избавился от них. Он застонал. Мы прижимались друг к другу телами и душами.

Он смотрел мне в глаза.

– Ты хочешь этого, Чарли?

Вместо ответа я раздвинула ноги и впустила его внутрь. Никаких слов – лишь два человека, связанные одной судьбой.

Я забыла, что была помолвлена с другим.

Я забыла, что изменяю.

Я забыла обо всем на свете, кроме человека рядом с собой, который дополнял меня и делал меня не такой одинокой.

Завтра. Завтра я скажу Филиппу, что между нами все кончено.

Глава 27

Сентябрь 2018 года

Я проснулась в состоянии хмельного замешательства. Болела рука, и когда я повернулась на другой бок, то увидела рядом с собой Бена, и мне все стало ясно. Его мирно спящее лицо избавило меня от всяких сомнений. Я вспомнила, как он любил меня, как он вошел в меня, и две половинки стали одним целым.

Я стала прикасаться к нему, щекоча его губы, затем подбородок и щеки, пока он не проснулся, и мы не оказались лицом к лицу. Его ладонь погладила мою кожу, и я почувствовала, что оживаю. Глубокая тишина вокруг означала, что буря миновала. Единственным звуком было его дыхание, дающее мне понять, что для него значило быть рядом со мной.

Бен обнял меня и поцеловал в макушку. Появился Санни, явно рассчитывающий забраться к нам в кровать. Его хвост вилял, и мне было интересно, понимает ли он, что происходит.

Капли дождя на стеклах сияли золотом. По комнате медленно разливался свет, и я вгляделась в лицо Бена. Оно выражало спокойствие, которого не было накануне, как будто дверь приоткрылась, и внутрь хлынуло тепло.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– О тебе. О Филиппе. О том, что теперь будет со всеми нами.

Невозможно было объяснить, что я почувствовала при этих словах. Я старалась не сравнивать двух мужчин, которых, как мне казалось, я люблю, но их различия были разительны. Я могла обвинить Филиппа в том, что он не сбавил обороты, в том, что он отстранил меня от себя, но на самом деле изменилась я, а не он. Должно быть, я выглядела встревоженной, потому что Бен спросил:

– Ты сожалеешь о случившемся?

– Нет. Я люблю его. По всем тем причинам, которые были, когда мы впервые влюбились друг в друга. Но мы уже давно не на одной волне. Я всегда думала, что мы хотим одного и того же, но теперь я не уверена, что это так.

Трудно было поверить, что я вот так обсуждаю свои отношения с Филиппом с другим человеком.

– А ты? – спросила я. – Ты сожалеешь?

– Я не хотел сделать больно ни одному из них, – сказал он, очевидно имея в виду Филиппа и Клаудию.

– Это не твоя вина, – отозвалась я, стирая с его глаз остатки сна. – В том, что случилось прошлой ночью, виновата я.

– Я тоже приложил к этому руку… или даже обе…

Я чувствовала себя странно свободной, даже несмотря на то, что мне еще предстояло разрешить ситуацию. Филипп будет раздавлен, если узнает. Я размышляла над нашими проблемами, и среди них были весьма серьезные: тема детей, его эмоциональное отсутствие. Даже если он пообещал остепениться, будет ли он меня терпеть? Действительно ли он хочет этого? Я чувствовала себя ужасно из-за того, что причиню ему боль, но он и не подумал о моей боли.

Бен гладил руками мой живот и дразнил меня губами.

Я взяла в руки телефон и включила его. Тут же раздался звонок, и вздрогнула от его звука. Бен отодвинулся. Прекрасный Бен. Его тело выглядело фантастично. Его глаза – заклинание, под действие которого я так быстро попала и пропала.

– Я вас слушаю.

Это был незнакомый номер.

– Это миссис Стаффорд?

Я откашлялась.

– Это Шарлотта Майерс.

– Жена Филиппа Стаффорда?

Я села в кровати.

– Я его девушка… невеста…

По телу пробежала волна страха.

– Кто это?

Я взглянула на экран телефона, на нем высвечивались десятки сообщений.

– Меня зовут Регина Уотсон. Я звоню из медицинского центра «Синай-Маунт». Мы пытались связаться с вами, но похоже, что в вашем районе неполадки со связью из-за шторма. Вчера вечером нам доставили вашего жениха.

Филипп был здесь, в Майами!

Комната поплыла у меня перед глазами, и когда я протянула руку за тем, что могло меня удержать, это оказалась рука Бена, что только усугубило головокружение. Меня затягивало в водоворот надвигающегося приговора – это было похуже любого урагана.

Страх, возникший в моем горле, вылился в хрип.

– Я не понимаю. Филипп в Хьюстоне… Что случилось с Филиппом?

Глава 28

Сентябрь 2018 года

Я отстранилась от Бена и отбросила телефон. Мои ноги запутались в простынях, и мне было трудно высвободиться. Бен потянул смятую простыню и швырнул ее на пол. Его обнаженное тело было настолько красивым, что я не могла на него смотреть.

– Чарли, что случилось с Филиппом?

Я перегнулась через кровать, хватая здоровой рукой нижнее белье, футболку и штаны. Пока я пыталась одеться, мои пальцы предательски дрожали. Грудь сдавливало беспокойство, и я тонула в отвращении к самой себе. Мне казалось, что меня сейчас вырвет.

– Чарли?

– Я не знаю.

Мой голос был низким и прерывистым. Бен смотрел, как я бросила ему его одежду, но не ловил. Все мои чувства растекались внутри меня.

– Пожалуйста, оденься. Пожалуйста.

– Объясни мне, что происходит, – попросил он, и в его голосе эхом отражалось мое беспокойство.

Я осознала, что нахожусь за много миль от больницы. Я и понятия не имела ни о том, в каком состоянии дороги, ни о том, как Филипп добирался сюда прошлой ночью.

Я же говорила ему не рисковать. Говорила оставаться на месте.

– Чарли…

Мой голос дрожал, а на глаза нахлынули слезы. Как только я начала говорить, я уже не могла остановиться.

– Он прилетел сюда вчера вечером. Я не знала этого, потому что мой отец… О Боже… Я выключила телефон, чтобы мне не пришлось… Они пытались связаться со мной…

Я закрыла лицо руками, пряча свой стыд.

– Мы были вместе, когда Филипп падал на асфальт.

Телефонный звонок отвлек меня от болезненного признания, и я увидела, что это звонила Элиза.

– Шарлотта, Меган и я пытаемся дозвониться до тебя уже несколько часов. Ты знала, что Филипп прилетел прошлой ночью? Он зафрахтовал самолет. Ему повезло…

Повезло…

Элиза находилась в Корал-Гейблс. Я слышала, как она расхаживает по кухне, охваченная беспокойством, хотя при этом ее поведение почти не изменилось. Именно поэтому она так успешно работала с Филиппом все эти годы.

– Элиза, – я уже плакала, не сдерживаясь, – Что ты узнала? Почему он в больнице?

Я надеялась, что все то, что сообщила мне женщина из больницы, было ошибкой.

Что она перепутала человека. Что Филиппу ничего не угрожало. В этот момент начался торг. Жизнь раскололась надвое, и я отчаянно пыталась снова соединить ее воедино.

– Он выходил из самолета, – сказала она. – Спустился по лестнице, а потом потерял равновесие и упал. Он ударился головой, и врачи предполагают, что у него сотрясение мозга. Сейчас ему дают успокоительное и еще что-то, чтобы уменьшить опухоль, а затем проведут несколько анализов.

Ее голос затих и прозвучал менее убедительно.

– Я уверена, что все будет в порядке.

Я закрыла глаза и согнулась под тяжестью неизвестности. Страх пронзил меня насквозь, и я проглотила его. Дышать. Нужно дышать. Но я не могла.

Филипп упал. Но он никогда не падал и даже не спотыкался. Вообще никогда. Он был сильным и хорошо скоординированным. Его походка всегда выглядела изящной и решительной. Такие люди, как он, никогда не теряли равновесие.

Я сжала телефон еще крепче.

– Элиза, мне очень страшно.

Но она держалась отстраненно и официально, что никак не помогало мне успокоиться.

– Меган уже летит сюда. Ты не будешь одна. Аэропорт открыли. Она встретит тебя в больнице. Я тоже постараюсь добраться туда, но мне придется подождать, пока схлынет наводнение.

Я доверяла ей – всегда раньше и в этот раз – но понимала, что мне понадобится какое-то время, чтобы вновь почувствовать землю под ногами. Это я была во всем виновата. Мы виноваты. Это я сделала это.

Мне было трудно представить Филиппа лежащим в луже собственной крови рядом с жалеющими его людьми. Никто так и не описывал мне, как все произошло, но мое воображение рисовало мне именно такую сцену. Для Филиппа наверняка было невыносимо, что случайные незнакомцы увидели его таким. Страх падения. Я мысленно перемотала ленту в уме на менее страшную версию.

– Шарлотта, я понимаю, что ты расстроена. Как только врачи что-то выяснят, они сразу же тебе сообщат. А теперь иди и собирайся. Филипп будет ждать тебя. Я буду на связи.

Она повесила трубку, и я тут же ощутила головокружение, к желудку подкатило чувство тошноты. Санни принялся слизывать мои слезы, и я уткнулась лицом в его шубу. Бен, который к тому моменту был уже полностью одет, положил руку мне на плечо.

Он сделал это осторожно, но я отпрянула. Меня нельзя было трогать, особенно ему. Я встала и принялась расхаживать по комнате.

– Я должна поехать к Филиппу. Он никогда не нуждался во мне более, чем сейчас. Он всегда обо всем заботился сам… Боже мой, Бен, что же я наделала.

Если бы он был вчерашним Беном, моим другом, то успокоил бы меня так, как умел только он. Но он больше не был моим другом. Он никогда больше не будет моим другом. Мы перешли черту, и пути назад не было.

Мы стояли обособленно, как чужие. Бен включил свой мобильный телефон и стал просматривать новости об электричестве, закрытых дорогах и обо всем, что могло отвлечь нас от того, что произошло между нами. Судя по звуковым сигналам телефона, с ним тоже пытались связаться. Я чувствовала его всем телом. Я чувствовала его запах на своей коже и волосах. Для того, чтобы его следы исчезли с моего тела, понадобится время.

Меня начала охватывать паника, и я больше не могла сдерживать беспокойство. «Что, если что-нибудь случится? Что, если я не смогу выехать к нему?». Я набрала номер Филиппа, и меня сразу перекинуло на автоответчик. Я повесила трубку и снова набрала номер, просто чтобы услышать его голос. Живого Филиппа. Находящегося в сознании. Моего дорогого Филиппа.

Бен схватил меня за плечи.

– Чарли, тебе нужно успокоиться.

Я увидела свое отражение в его темно-зеленых глазах.

– Я возьму с собой Санни и посмотрю, как обстоят дела в городе. Возможно, сегодня мы даже не сможем вывезти тебя отсюда.

Его сомнение вытягивало воздух из моей груди.

– Нет! – выкрикнула я, отступив от него. – Мне нужно попасть к нему. Мне нужно поехать сегодня. Сейчас же.

Бен удерживал меня, крепко схватив и притянув к себе так, чтобы я не могла вырваться. В поврежденной руке пульсировала боль.

– Что бы ни случилось, мы это переживем. Филипп справится.

Он склонил ко мне голову.

– Я буду рядом. Тебе не придется иметь дело со всем этим в одиночку. Кроме всего прочего, он и мой друг.

Лучше бы Бен не говорил этого. Он невероятно ошибался. Он предал Филиппа самым ужасным из возможных способов, и то, что кольцо было на моем пальце, а не на его, не смягчало обмана.

* * *

Бен и Санни вышли первыми. Когда я решила, что теперь могу безопасно покинуть спальню, я на цыпочках прошла мимо двери Джимми и прилегла на диван.

Хаос снаружи заставлял меня нервничать. Совсем недавно на дом обрушились вырванные с корнем деревья. На песке валялись ветки и мусор. Листья заполнили бассейн, напоминая мне об осени в Канзас-Сити, а небо укрылось толстым одеялом из серых облаков.

Я подпрыгнула от хлопка входной двери, когда Бен вышел наружу. Одновременно в комнату вошел Джимми. Его волосы были примяты после сна, и он тер глаза.

– Привет, Чарли.

– Привет, Джимми.

В моем горле будто скопился песок.

– Тебе хорошо спалось?

Он кивнул и направился на кухню в футболке и фланелевых штанах, которые волочились по полу.

– Не открывай холодильник, – крикнула я ему вслед. – Электричество… мы должны держать продукты в холоде.

Джимми порылся в шкафчиках и насыпал себе миску модифицированных хлопьев – без орехов, без глютена и, скорее всего, без вкуса. Он присел рядом со мной на диване и бросил горсть хлопьев в рот.

Он не замечал, что меня трясло.

Мне нужно было взять себя в руки, и разговор с Джимми помог мне это сделать.

– Тебе осталось пройти не так уж много тестов, – начала я. – Либерти сказала, что ты на финишной прямой.

Я протянула руку и убрала волосы с его лба.

– Отпразднуем это с размахом.

– Что случилось с твоей рукой? – поинтересовался он.

Я прикоснулась к повязке.

– Я не послушалась твоего отца.

Не впечатленный ответом, он продолжил жевать и сменил тему разговора.

– Ты любишь его?

Меня позабавило, как он мог с таким небрежным видом есть эти сухие безвкусные хлопья и одновременно задавать такой важный вопрос. Но я не показала свое удивление.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты любишь моего папу? – переспросил он.

Должно быть, его сбило с толку мое присутствие в их доме, а, может быть, он видел что-то еще.

– Твой отец – особенный человек как для меня, так и для Филиппа.

Он молча кивнул, но я видела, что он надеялся на другой ответ. Я перевела взгляд с его веснушчатого лица на входную дверь. Мне очень хотелось узнать, насколько серьезны последствия от урагана снаружи. Мне очень хотелось узнать, как мой жених чувствует себя в больнице, ведь он терпеть не может, когда ему говорят, что ему можно и что нельзя делать. Несколько часов назад я бы ответила «да», я очень любила Бена. И не только как друга. Но теперь моя вина пробивалась наружу, и я не могла заткнуть дыры, через которые она выходила.

– Папа не любит, когда кто-нибудь остается ночевать. Ему нравится иметь свое пространство.

Я снова оглянулась через плечо, нервно ожидая возвращения Бена.

– Многим взрослым нужно пространство, Джимми, но с Филиппом беда, а твой отец не хочет, чтобы я оставалась одна в этом хаосе шторма.

Мальчик натягивал штаны от пижамы с логотипом «Майами-Харрикейнз».

– Вчера вечером было весело.

Я видела, как трудно ему было произнести эти слова, и на некоторое время его честность развеяла мое беспокойство.

– Мне тоже понравилось.

Дверь открылась – Бен и Санни вернулись. Я ожидала, что, когда я увижу его, то почувствую себя по-другому, что его взъерошенные волосы не будут говорить со мной, а его грудь и руки будто бы и не касались меня под моей одеждой. Мигали огни, короткий гудящий звук на миг оживил дом.

Джимми убежал в свою комнату, чтобы продолжить играть на «Плей Стейшн 4». Лори Дженнингс возобновила репортаж, объявляя о закрытии территорий и обновлении статуса аэропорта.

У меня зазвонил сотовый телефон, и это была Элиза.

– Они перевели его в палату, Шарлотта. Я знаю, что ты поскорее хочешь попасть к нему, но, пожалуйста, будь осторожна. Дороги плохие. Филипп не хотел бы, чтобы и с тобой что-нибудь случилось.

Я уже видела всю опасность в прямом эфире на десятом канале. Снаружи царил хаос, но не настолько, чтобы помешать мне отправиться к Филиппу.

– Позволь мне отвезти тебя, – попросил Бен.

– Нет, – отрезала я. – Я поеду одна.

– Ты не знаешь дороги так хорошо, как я, и разве ты не видишь, что через повязку просачивается кровь?

Я взглянула на ярко-красное пятно.

– Возможно, понадобится наложить швы.

– Тогда мне повезло, что я как раз еду в больницу.

Я не могла представить, что останусь с ним наедине.

– Я позвоню в «Убер».

– Чарли, – вздохнул он, – я сомневаюсь, что «Убер» работает. Позволь мне тебя отвезти.

Я не хотела сейчас зависеть от Бена, но я в нем нуждалась. Мои руки дрожали. Мне нужно было не только, чтобы он отвез меня к Филиппу, но и чтобы он приютил на несколько дней Санни.

– А как же Джимми?

– Я уже позвонил Карле. У нее дома нет электричества, и она с восторгом согласилась прийти к нам после обеда.

У Бена был талант. Он мог загнать меня в угол так, что выбраться было невозможно. С таким же успехом он мог бы прижать меня к стене, закинув руки над головой, и склониться надо мной для поцелуя. Я покачала головой, чтобы отогнать эту картину и запретные ощущения.

Наши телефоны зазвонили одновременно. Бена ожидал разговор об ущербе, нанесенном в Морада-Бэй, а меня – разговор с Либерти. Она в подробностях рассказала мне, о чем болтают на острове: о работающих ресторанах, отключениях кабельного телевидения и других важных вещах.

– Слава богу, у тебя все в порядке, – сказала она.

Затем она понизила голос:

– Как тебе спалось у тихони Бена?

– Филипп в больнице, – вырвалось у меня.

И тут я потеряла самообладание. Когда я рассказывала эту историю вслух, она становилась для меня пугающе реальной.

– Я должна была быть рядом с ним. Мы должны были быть вместе.

Отвращение, смешанное с сожалением. Все кусочки складывались в одну огромную гору вины. Мне было тошно от того, что я натворила. Мы натворили.

Либерти предложила составить мне компанию, но я отказалась.

– Бен меня отвезет.

Она заверила меня, что, если мне что-то будет нужно, она вся к моим услугам, и я знала, что это так. Я поблагодарила ее, но она не могла сделать для меня то, что мне было нужно больше всего: повернуть время вспять.

Глава 29

Сентябрь 2018 года

Улицы Исламорады отражали мое состояние. Вода поднялась и медленно текла вдоль тротуаров, подхватывая на своем пути ветви и листву. Бен сидел рядом со мной и с осторожностью вел машину в сторону Майами. Город понемногу оживал, но я была в слишком притупленном состоянии, чтобы это заметить. Жители собирались, чтобы оценить ущерб от непогоды, а владельцы магазинов проводили инвентаризацию своих потерь. Казалось, можно было услышать общий вздох облегчения от того, что шторм не был хуже, но ураган Келси пронесся не только по острову. Внутри меня тоже царил хаос.

Бен начал что-то говорить, и я вскинула руку:

– Я не могу. Не сейчас.

Добраться до больницы можно было за полтора часа, но похоже, что в этот раз из-за количества автомобилей, выключенных светофоров и упавших на дорогу обломков понадобится больше двух часов. Бен решил поехать по Кард-Саунд-роуд, и я не стала возражать. Он делал все, что мог, чтобы доставить меня в больницу как можно быстрее.

Я написала Элизе: «Есть новости?»

Мой телефон зазвонил раньше, чем она успела ответить. Это был Филипп.

Его голос был хриплым ото сна.

– Чарли.

Его голос прозвучал надломлено и тихо, но я могла расслышать его сухой акцент. Мои глаза наполнились слезами. Он показался мне таким ослабевшим и далеким.

– Подожди, дорогой. Я приеду. Я уже в пути.

– Мне очень жаль, – начал он снова, каждое слово давалось ему с трудом. – Я изо всех сил старался вернуться к тебе…

– Я ведь сказала тебе оставаться на месте!

У него вырвался кашель.

– Филипп…

– Чарли… все, что я делал, было ради тебя. Попытайся это понять… Мне надо идти. Просто знай это. Знай, как сильно я тебя люблю.

В его словах не было никакого смысла.

– Я тоже тебя люблю.

* * *

Бен протянул мне салфетку, и я вытерла глаза. Мы приближались к мосту Кард-Саунд. Когда-то этот вид стал для меня одним из любимых: полоска океана, окруженная зелеными островками. Я закрыла глаза и прислонилась к стеклу. Бен сделал радио громче на одно деление.

Сон наплывал на меня короткими, судорожными интервалами. Я не могла удобно устроиться из-за поврежденной руки, и повернулась на другую сторону. Бен был сосредоточен на дороге. Обе руки на руле. Две сильные руки, которые всего несколько часов назад прикасались к моему телу. Я знала, какие они были наощупь. Я знала форму его пальцев и запах его кожи. Он оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. Было мучительно видеть, что между нами расстояние.

По радио играл Дэйв Мэтьюс. Он спрашивал в своей песне, происходило ли это с нами на самом деле или мы были во сне. Бен протянул мне руку, и на этот раз я не отстранилась. Он не думал о том, насколько больно ему будет отпустить меня. Все изменилось, и когда я выйду из его машины, каждому из нас придется забрать свои чувства с собой.

– Мы должны поговорить о случившемся, – сказал он.

– Нет, – покачала я головой в ответ. – Я не могу.

– Но мы должны, Чарли. Если не сейчас, то когда?

Как я могла слушать его? Как я могла воспринимать его слова, если не хотела слышать его голос?

– Мне нужно знать, – начал он, – Что, если бы не было телефонного звонка? Что, если бы Филипп вернулся?

Он сделал паузу.

– Что бы с нами случилось?

Мой голос был глухим и звучал размыто.

– Но этого не произошло.

– Это не ответ на мой вопрос.

Я отвлеклась на легкую щетину, припорошившую его щеки.

– Все, что могло бы быть, уже неважно, – сказала я.

– Нет, важно.

– Бен, прошу тебя. От этого никому из нас не станет лучше.

Он освободил свою руку от моей и провел ею по волосам, глубоко и протяжно вздохнув. Десятки мыслей заполнили мой разум, но ни одну из них я не могла произнести вслух. Чувства, поднявшиеся из глубины души, принялись расцарапывать мое сердце и горло. Он не мог их видеть. Он понятия не имел, что они там были. Возможно, они настолько сильны, что он сумеет их почувствовать, и мне не придется говорить ни слова.

Я была готова уйти от Филиппа. Проснувшись в объятиях Бена, я признала, что влюблена в него и была влюблена уже какое-то время. Осознание состояло из вереницы признаний, тянущихся из моего сердца. Это были эмоции, не обличенные в слова, хранящие мои секреты и защищающие тех, кого я любила. Защищающие и меня тоже. Но было и нечто большее, чем мы сами. Это был знак, который я не могла игнорировать.

– Нам было одиноко, Бен. И больно. Может быть, это страх так действует на людей, заставляя их поступать импульсивно.

Он не пытался спорить со мной. Он все понял. Каждую сказанную мною ложь. Каждое слово осуждения того, чем мы тогда делились в постели. Это было намного больше, чем просто секс, и мы оба знали это, но какое это имело значение, когда Филипп лежал в больнице?

Я почувствовала, как машина замедлилась, и он съехал с узкой дороги на обочину.

– Ты не можешь останавливаться здесь. Это слишком опасно.

– Не делай этого, Чарли.

Он выглядел так, будто вот-вот расколется на куски.

– Бен, пожалуйста.

Я видела боль в его глазах, ощущала присутствие желаний, о которых мы не могли сказать вслух. Он поерзал в кресле и снова схватился за руль.

– У меня не было выбора, когда я продолжил жить без нее. Но ты, Чарли… Я знаю, каково это – терять кого-то. И я не хочу потерять еще и тебя.

Я видела, как мужчина, которого я любила, говорил эти слова, положа руку на сердце.

– Я нужна Филиппу.

Он сильнее вцепился в руль.

– Мне ты тоже нужна.

Слеза скатилась по моей щеке, и я смахнула ее, словно смахнула его чувства.

– Прости меня.

– Хорошо, – сказал он, резко включив первую передачу. – Если это то, что тебе нужно, если это то, чего ты хочешь… Пусть будет по-твоему. Но давай проясним одну вещь, Чарли. Это так не закончится. Это определенно не то, что может закончиться.

Глава 30

Сентябрь 2018 года

К тому времени, как мы добрались до больницы, я была уверена, что Бен не меньше меня хотел, чтобы я поскорее вышла из машины. Его прощание и просьба держать в курсе дел были едва слышны. Закрыв дверцу машины, я не оглянулась. Просто не могла. Если бы я это сделала, он бы увидел стекавшие по моим щекам струйки слез. Он бы увидел, что я тоже его люблю, и что выбраться из машины и выбраться из кровати это не вопрос выбора. Мое сердце было разорвано на две части.

Когда я проходила через службу безопасности больницы, и меня сопровождали по пути к лифту, слезы уже лились рекой.

Когда я вошла в палату 823, реальность врезалась в меня, будто товарный поезд. Бен. Филипп. Я вдруг осознала, что так и не приняла душ, что Бен был на мне и во мне. Я ощутила, как стыд сползает по моим плечам и пускает корни глубоко внутри меня. Филипп спал, а я была не готова к тому, чтобы увидеть его в таком состоянии.

Оглянувшись назад, я подумала, что, возможно, нахожусь не в той комнате. Слишком многое изменилось с тех пор, как он уехал.

Мужчина в постели был болен. И явно очень болен. Он был тощим. Я изучила историю болезни, его пальцы, все, что могло подтвердить мне, что это был Филипп. Мой Филипп. Его голова была перевязана белой марлей, а на левой щеке расплылся пурпурный синяк. Филипп открыл глаза, и его взгляд упал на меня.

– Это ты.

По моему лицу струились слезы.

– Я.

– Я так ужасно выгляжу?

Страх не оставил места смеху.

– Да, Филипп. Просто ужасно.

Я взяла его за руку. Рука была холодной и безжизненной.

Его слабость встревожила меня. Он тоже это понял, и его глаза забегали по сторонам.

– Ну хватит, Чарли, – сказал он нежно. – Все не так плохо, как кажется.

Он был не прав, все было гораздо хуже. С Филиппом явно что-то было не так. Случилось что-то очень плохое, из-за чего он упал. Что-то злополучное, из-за чего его вырвало в Майами, и из-за чего он так сильно похудел.

Мне не хотелось улыбаться, нет, но я заставила себя это сделать. Ради него. Притворяться было больно, но это помогало скрыть мое беспокойство.

– Что сказал доктор? – спросила я.

– Я неудачно упал, дорогая.

– Преувеличиваешь очевидное, Филипп. Многообещающий знак.

Трубки и провода соединяли его с машинами, которые пищали и пульсировали. Из-под больничной одежды торчали тощие, жилистые руки. «Маленький» и «беспомощный» – я впервые описывала Филиппа такими словами, но он действительно выглядел ужасно исхудавшим, и вот тогда я и обратила внимание на оттенок его кожи.

Филипп был типичным бледным британцем, и даже выходные, проведенные на солнце Флориды, не добавляли его коже загара. Такие люди, как он, от солнца лишь розовели, и за долгий день на природе становились красными, как лобстеры. Кожа Филиппа не была загорелой и не имела розового румянца. Она была желтой, и еще он слишком сильно чесался.

– Что случилось, Чарли? Ты ужасно напугана.

У меня подкосились ноги. Видит Бог, я ничего не придумала. У его кожи был оттенок, который лишил меня способности сделать вдох.

– Я скоро вернусь.

* * *

Я неслась по коридору, ненавидя все в этом месте. Запах антисептика и инфекции, проникший в мой нос, подпитывал резкость, которую я обрушила на крупную медсестру на медицинском посту.

– Мне нужно поговорить с врачом моего жениха!

– Вы нажимали кнопку вызова, мэм? – спросила она, едва отрываясь от стопки бумаг. – Если это что-то срочное, то вам нужно всего лишь нажать кнопку вызова в его палате.

Я сжал кулаки, презрительно усмехнувшись. Это чертовски чрезвычайная ситуация.

– Мне нужно поговорить с врачом Филиппа Стаффорда, пациента из палаты 823.

За моей спиной послышались шаги.

– Возможно, вы ищите меня.

Мужчина, приближающийся к столу регистрации, выглядел слишком молодым для доктора, и я ему об этом прямо сказала.

– Буду считать, что это комплимент, мисс… и у вас кровотечение.

Он указал на мою руку. Я прикрыла повязку рукой.

– Шарлотта. Шарлотта Майерс.

Он был ниже меня ростом, и я понадеялась, что этот недостаток компенсировался знаниями в сфере медицины. На макушке у него, как у типичного подростка, торчал непослушный вихор.

– Мы можем немного поговорить о Филиппе?

– Я как раз собирался зайти осмотреть его… Вы его девушка?

– Невеста.

Я потянулась к кольцу, чтобы погладить его кончиками пальцев, вот только кольца на месте не оказалось. Мой палец был обнажен. Оно осталось у Бена. Я сняла его перед тем, как оказать ему честь переспать с чужой невестой. Невестой Филиппа.

– Вот черт.

– Мисс Майерс, я что-то не то сказал?

Я засунула руку без кольца в карман и покачала головой.

– Все в порядке.

Он держал в руках толстую папку, и лишь сейчас я заметила, что слева на груди белого халата было вышито его имя. «Марк Лиман, доктор медицины, онкология».

– Рад наконец-то познакомиться с вами.

– Филипп умрет, да?

Он провел меня по коридору в пустой кабинет, где обычно проходили осмотры.

– Почему бы нам не присесть?

Обернувшись, доктор Лиман позвал одну из медсестер.

– Джози, не могла бы ты взглянуть на руку этой молодой женщины?

Резкий запах дезинфицирующего средства наполнил воздух, и я присела на кушетку для осмотров, сочиняя историю, в которой не было бы смерти того, кого я любила. Джози обрабатывала мою руку, а я, не обращая на нее внимания, смотрела в упор на врача. Я не дождалась, пока он начнет говорить, и сказала сама:

– Это рак поджелудочной железы.

Выражение его лица не изменилось:

– Мисс Майерс, я не уверен, что вы знаете…

– О, поверьте, я знаю! – я повысила на него голос. – Вы хоть понимаете, что это значит?

Он пролистал содержимое папки и недоуменно посмотрел на медсестру Джози.

Я твердо решила, что ни за что не буду плакать перед этим человечком. Только не сейчас.

Нет. Я приберегу слезы для ада, через который мне предстоит пройти. Я закусила губу, чтобы она перестала дрожать. Я ведь знала, что мир – это чертовски жестокое место.

– Моя мать умерла…

Я секунду помолчала. Джози возилась над моей раной со своими инструментами.

– Она умерла от рака поджелудочной железы. Были признаки…

Я опустила голову, и его голова поникла вслед за моей.

– Я просто не хотела этого видеть… Он часто уставал… Я знала, что что-то не так. Но только не это. Может быть, что-нибудь другое. А теперь я увидела его кожу… Вы обнаружили опухоль? Головка поджелудочной железы?

– Мисс Майерс, вам нужно знать…

– Я уже знаю. Это головка. Вот почему у него желтуха.

Он скрестил руки поверх папки и неохотно кивнул.

Огорчающая новость сжала горло, приглушая мой голос.

– Возможна операция?

– Слишком близко к воротной вене.

Я едва могла дышать. От сдерживаемого гнева заболело горло.

Никогда в жизни я еще не чувствовала себя настолько бессильной. Все мое тело сжалось от страха. Я чувствовала головокружение, а в мозгу проносилась мысль, что все происходящее нереально.

Раком не заразиться. Рак так не передается.

Мой взгляд скользил по линолеуму, и я спросила:

– Когда вы ему скажете?

Доктор резко вдохнул воздух:

– Филипп уже знает.

На меня накатила тошнота, и я ахнула. Из-за этого откровения, из-за пальцев Джози, сшивающих мою руку.

– Я не совсем вас понимаю. У него сотрясение мозга! Как все превратилось в это?

– Сотрясения мозга не было, – сказал он. – Только порез, который мы уже зашили, и синяки.

Я вонзилась взглядом в его узкое лицо и почувствовала, как мой голос поднимается из самой глубины легких.

– Все эти исследования, которые проводятся, все чеки, которые Филипп выписывает на имя моей матери… это все чушь собачья. Вы даже не приблизились к излечению…

Он смотрел на меня, боясь перебивать.

– Когда моей маме поставили диагноз, я еще не знала, что это смертный приговор. Абсолютно. Но я помню жалость. Статистика – полная чушь. Никто не выживает после этого рака. Никто. Самым везучим удается пожить несколько месяцев.

Слезы текли у меня из глаз, но я отказывалась им поддаваться. Доктор Лиман сказал, что мой гнев ему понятен.

– Сожалею о том, что случилось с вашей матерью. Мне очень жаль.

Мои глаза метали молнии.

– Вам не жаль. Если бы вам и в правду было не все равно, если бы вы действительно сожалели, то вы бы ее вылечили. Вылечите хотя бы Филиппа!

Доктор Лиман не знал, как мне ответить.

– Посмотрите, каких успехов добились в борьбе с раком груди… раком толстой кишки… ранняя профилактика… обнаружение… Почему же так сразу и этот рак нельзя вылечить?

Я думала, что уже больше никогда не произнесу слова «рак поджелудочной железы». Произнести название этой жестокой болезни вслух означало отдать ей еще одного человека, которого я никогда не смогу вернуть. Это чудовище уже забрало у меня слишком много.

Джози молчала. Она тоже не знала, что сказать. Меня не волновало, что она наблюдала за мной, осуждала меня за не очень приличное поведение. К тому моменту я уже кричала на доктора Лимана, и вена на его виске пульсировала вверх и вниз. Я хотела сломить его, но он не сдвинулся с места. Джози наложила повязку на мои новые швы, и я даже не поблагодарила ее и не взглянула на бумаги, которые она положила мне на колени, чтобы я их подписала.

Она торопливо ушла, и доктор Лиман посоветовал мне поговорить с кем-нибудь еще.

– Скажите мне, что я ошибаюсь. Скажите мне, что в исследованиях был прорыв. Что есть возможность опробовать новое лечение, пока не стало слишком поздно.

Я замолчала и вытерла нос. Глаза щипало от рвущейся наружу боли.

– Пожалуйста, доктор Лиман, скажите мне, что Филипп не умрет. Прошу вас. Только не он. Не сейчас. Только не мы. Ему отведено еще столько времени. Как можно забирать его навсегда?

Доктор уже едва мог смотреть на меня. Он расправлял складки на штанах и, вероятно, сожалел о том, что в престижном медицинском колледже он выбрал специальностью онкологию.

– Мне очень жаль, мисс Майерс.

Наши глаза встретились, и, если бы я могла убивать взглядом, он был бы мертв.

– Идите к черту, – сказала я.

Глава 31

Сентябрь 2018 года

Тридцать два – податливое число. Возраст, который означает, что вы успели пожить, но все еще достаточно молоды, чтобы получать удовольствие от уроков, которые приходят только со временем. И в этом надежном возрасте на кинопленке своей жизни я наблюдала за тем, как два человека, которых я любила, страдают от одного из самых смертоносных видов рака. Таким образом, моя личная история погрязла в печали, а будущее было окрашено пустотой слишком короткой жизни.

Как и у большинства пациентов на грани смерти, одной из первых эмоций Филиппа стало отрицание. Я слушала Филиппа, на которого упала завеса очевидного замешательства, гадая, понял ли он до конца, что произойдет.

– Мне говорили, что это излечимо… шансы были в мою пользу… Я должен был стать одним из тех, кому повезло.

Он говорил сбивчивыми фразами, и я предположила, что он находился под действием препаратов. Меган взглянула в мою сторону. Она выглядела уставшей, как будто плакала несколько дней.

– Он говорит какую-то бессмыслицу.

– Я чертовски в порядке, – крикнул он. – Они ошибаются. Глупые доктора.

– Я бы хотела, чтобы это было так, – сказала я. – Но они не ошибаются.

Филипп внимательно посмотрел на меня, и к нему вернулась ясность. Он схватил меня за руку, прекрасно понимая, что для меня значил его диагноз.

– Я так не хотел, чтобы ты снова пережила это, – прошептал он со слезами, стекающими по ушибленной щеке.

Меган начала плакать, а когда она уже больше не могла выдержать, тихо вышла из комнаты и оставила нас одних.

На меня обрушилось осознание происходящего, перемалывая мою волю и заставляя комнату кружиться. Несколько часов назад я была готова отпустить Филиппа. Расставание было необходимым и болезненным. Но теперь я не могла представить себе жизнь без него. Все это не имело смысла, и я подвинула его на кровати поближе к себе. Я положила голову ему на плечо и вспоминала все ночи, которые мы провели вместе. Ночи, когда его дыхание убаюкивало меня во сне. Никогда не думаешь о том, что когда-нибудь эти звуки изменятся, что они стихнут, и, в конце концов, исчезнут.

Доктор Лиман с готовностью объяснил все клиническими терминами. Холодные, пустые слова, которые ничего не значили, если исходом была смерть. Мы обсудили варианты и планы лечения, и Филипп вернулся к непреклонному отрицанию.

– Никакого лечения. С меня хватит. Я хочу спокойно умереть.

– Прекрати, Филипп, это глупо. Есть способы продлить…

– Я видел, что этот рак сделал с твоей матерью, Чарли. Я не собираюсь проходить через это. А еще я не допущу, чтобы через все это снова пришлось проходить тебе.

Муки, вызванные чувством жалости, усугублялись осознанием предательства. Чувство вины мешало мыслить ясно.

Меган вернулась, и я быстро поняла, что, когда дело доходит до эмоциональных кризисов, она сразу же раскисает.

– Не будь мучеником, Филипп. Это упрямство тебе не идет.

– Я принял решение, – сказал он.

Она наклонилась и заглянула ему в лицо.

– Ты не можешь этого сделать, Филипп. Это не вариант.

– Меган, пожалуйста… я разговариваю с Чарли.

Она отступила и упала на ближайший стул.

Когда Филипп снова заговорил, его слова парили над моей головой.

– Чарли, я так много собирался тебе дать в этой жизни. Быть тем, кто любит тебя, кто высоко ценит твою дерзость, невинность твоей души. А еще я решил от многого тебя защищать. От боли, от потерь, от разбитого сердца. Я сдержу некоторые из этих обещаний. Но не все.

Я села и сказала ему, что он ведет себя глупо.

– Прекратить лечение означает выбрать смерть, Филипп! Разве этим ты не разбиваешь мне сердце?

– Послушай ее, Филипп, – согласилась Меган, высмаркиваясь в салфетку.

Он посмеялся.

– Чарли, у меня нет времени. Ни у кого из нас нет времени. У нас есть только мгновения. Мы все идем по канату, который может порваться в любую минуту.

– Ты жесток.

– В чем смысл поступать иначе, Чарли?

Он был сломлен, и его потрескавшиеся губы мне лгали.

– Канат обязательно порвется. Они все рвутся.

Наши лица были так близки, что я могла различить каждую черточку.

– Ты не должен ни от чего отказываться! Ни от себя. Ни от меня. Ни от нас.

Он притянул меня к себе и растирал мои плечи, пока они не заболели.

– Вот в том-то и дело, Чарли. От меня здесь ничего не зависит.

Филипп не был бы самим собой, если бы не нашел повод пошутить.

– Ну, по крайней мере, поездка в Гонконг снимается с рассмотрения.

Я не засмеялась, и мы молча лежали, собираясь с мыслями.

Я находилась в состоянии шока, и мне все еще казалось, что я могу проснуться от этого дурного сна и изменить концовку. Я почти видела концовку этой пьесы. Мои пальцы тянулись куда-то, трепеща на воображаемом ветру. А потом цель исчезла.

– Где твое кольцо? – спросил Филипп, заметив мой палец без кольца.

Я прикрыла руку и сказала ему, что уезжала из Кис в такой спешке, что забыла надеть его после душа. Это напомнило мне о том, что ДНК Бена вот-вот столкнется с его ДНК. Мог ли он различить запах своего лучшего друга в моих волосах? Что за человеком я была?

– Скажи Бену, чтобы убрал его подальше… Санни будет просто в восторге от возможности съесть его, а потом оставить в куче своего дерьма.

– Мне сейчас не до кольца, – сказала я, возвращаясь к его упрямству. – Филипп, ты не можешь отказаться от лечения. Ну уж только не ты! Наверняка, ты хочешь показать болезни, кто здесь главный.

Он прижался ко мне.

– Решение принято, Чарли. Я рассказал тебе, что я обо всем этом думаю.

Меган плакала. Ее светлые волосы были собраны в длинный хвост. Щеки покрылись красными пятнами. Она даже не пыталась скрывать слезы.

Мы с Филиппом сидели в подчеркнутом молчании, и я знала, что стадия отрицания закончится, когда мы вернемся в Исламораду. Шок пройдет, и нам придется встретиться лицом к лицу с ужасающей правдой. Мой почти уже муж умирает, и я ничего не могу сделать, чтобы спасти его.

* * *

Элиза забронировала для меня комнату в Фонтенбло, потому что предсказать, сколько времени Филипп пробудет в больнице, было невозможно. На меня нахлынули воспоминания. Я в одиночестве прошла через вестибюль, хлопнула дверью своей комнаты, и разрыдалась, едва добравшись до кровати. После того, как я увидела истощенного Филиппа на больничной койке, примириться с тем, что я сделала, было уже невозможно. Предательство столкнулось с невыносимой печалью. Филипп будет умирать, а мне придется смотреть, как он угасает, так же как однажды угасла моя мама. Никакие молитвы не вернут его и не загладят предательство.

Куда бы я ни бросила взгляд, везде были воспоминания о нем. В простынях, в виде за окном, в хранилище внутри моего сердца. В нем особенно тщательно охранялся диагноз моей мамы – я боялась испытывать те чувства, но теперь этот фильм включился, и я не могла от него оторваться. Я не могла нажать на кнопку «Пауза».

Я не могла нажать на кнопку «Удалить». Мы с Филиппом на крошечном самолете скоро вылетаем из Кабо.

Больница Святого Луки. Мама, которую везут на ультразвук, расцарапывает кожу, будто бешеный щенок. Доктор Дойч с его вышедшей из моды пышной шевелюрой и округлыми очками. Неудивительно, что я не помнила, что мы когда-то ходили на свидание, но он вспомнил меня, и такие воспоминания успокаивали. Я спросила:

– Может ли причина быть в лекарствах от холестерина? Могла ли ее кожа пожелтеть из-за них?

– У твоей мамы повышены показатели ферментов печени, – ответил он. – Это могло произойти из-за лекарства, а, может, и по какой-то другой причине.

Меня потрясло тогда его безразличие. Филипп почувствовал мою тревогу и вмешался в разговор.

– Вы можете быть с нами откровенны, доктор? С чем мы имеем дело?

Доктор Дойч избегал моего взгляда:

– Мы узнаем больше после УЗИ. Сейчас мы можем только строить предположения.

– Моя мама умрет?

Это заставило его взглянуть на меня:

– Я пока не могу на это ответить.

Если вам когда-нибудь станет интересно, как быстро можно дойти от плохой реакции на лекарство от холестерина до похорон, просто посидите в больнице, прокручивая в голове худшие сценарии. Нет более тонкой линии, чем между жизнью и смертью. А когда на кону жизнь вашей мамы, воображение становится мощным инструментом.

Филипп снял с себя пиджак и накинул его на мои холодные плечи. Он пытался заставить меня поесть, но я не могла смотреть на еду.

В моем животе поселился страх. Я не сомневалась, что с моей мамой было что-то не так. Меня до костей пронизывало чувство, будто ее тяжелое состояние передавалось моему телу.

Доктор Дойч вышел к нам и сел напротив:

– Ультразвуковое исследование мамы показало расширенный желчный проток, что означает, что, вероятно, что-то затрудняет течение желчи. Компьютерная томография…

Мне не понравилось, как он назвал ее «мамой» – как будто он знал ее, знал хоть что-нибудь о ней.

– Значит, дело не в ее лекарствах?

Филипп притянул меня ближе.

– Подожди, Чарли. Дай молодому человеку договорить.

– Компьютерная томография расскажет нам гораздо больше.

Я, должно быть, выглядела сбитой с толку, потому что он добавил:

– Это комплексный рентгеновский снимок. С его помощью мы можем более тщательно изучить мягкие ткани…

– Что вы ищете?

Но я уже знала ответ на вопрос. Они искали что-то плохое. Опухоль. Физическую преграду, объясняющую, почему желчный проток моей мамы был расширен. Я не была врачом, но этот кусочек пазла слишком легко вставал на свое место.

Жужжание телефона прервало мои воспоминания. Звонил Бен, и я сбросила его вызов. Он написал: «Как Филипп?»

Мои пальцы дрожали, и я едва сумела набрать ответ.

«Он в порядке».

«А ты?»

«Устала»

«Прости за то, что произошло. Мы можем поговорить?»

Моя голова бессильно упала на подушку. Я ненавидела Бена, но в то же время нуждалась в нем.

«Конечно».

Зазвонил телефон, и я молча взяла трубку. Наше молчание было одновременно и успокаивающим, и болезненным.

Я растерялась, услышав его голос у себя в ухе.

– Как он?

Я могла бы просто сказать ему правду, вместо того чтобы сдерживать ноющий ком в горле. Бен понял бы, как помочь мне. Он бы избавил меня от боли. Но если произнести это вслух, все станет реальностью.

– Мы будем дома через несколько дней. Они хотят еще немного понаблюдать за ним. Он очень неудачно упал.

– Я чувствую себя ужасно, Чарли.

– Не надо…

– Я уже сказал Клаудии, что нам нужен перерыв. Я не могу быть с ней после вчерашней ночи.

Я постаралась не вникать в его слова. Мне не стоило вспоминать о наших переплетенных телах.

– Ты вернешься домой, Чарли. Филипп выздоровеет. А потом он снова уедет… и ты будешь продолжать хотеть того, чего он не может тебе дать…

Слеза скатилась по моей щеке и упала на белую простыню.

– Чарли?

– Что, Бен?

– Скажи мне, что творится у тебя в голове.

Если бы он спросил об этом несколько часов назад и был здесь, я бы обвилась вокруг него и позволила своему телу ответить вместо меня. Я бы сказала ему, что хочу запечатлеть его кожу в своей памяти, запечатлеть то, как я ее ощущала своей кожей. Я бы сказала ему, что хочу исследовать все секретные места, которые он мне не показал, что мне нужно узнать его ближе, и я не знаю, как пересилить это чувство.

Но сейчас я провела рукой по волосам. Они были жирными и безжизненными, и мне безумно хотелось принять горячий душ.

– Не могу, – только и сказала я.

Он не виноват, что не знал о том, насколько серьезным было состояние Филиппа.

– Ты думала, я пересплю с тобой один раз и буду доволен? Ты думала, мне будет этого достаточно?

Я тихо заплакала, но он об этом не догадался. И его слова заставляли меня плакать еще сильнее, потому что я знала, что дело было не в неудачном падении, и Бен вовсе не был бессердечным и жестоким, поднимая этот вопрос.

Мой ответ был вялым и бессодержательным.

– Мы сделали ошибку. Все, что произошло между нами, было ошибкой.

Повисло молчание.

– Ты же не думаешь так на самом деле?

– Думаю.

– Ты боишься. Это понятно, но с Филиппом все будет в порядке. Мы сможем разобраться с этим. Мы скажем ему правду.

Я билась затылком о подушку, представляя Бена за много миль отсюда.

– Ты мне нужна, Чарли. Я не сдамся.

Я знала, как сильно и тайно он страдал. Как он винил себя за то, что не успел прыгнуть следом за ней, за то, что не был достаточно быстр.

– Ты должна сказать мне, что тебе нужно.

– Я уже и не знаю.

Я перевернулась на живот и зарылась в подушку лицом.

В моем ухе звучал голос Бена.

– Я буду любить тебя вечно, Чарли, каждую минуту своей жизни. Ты понимаешь это? Это чувство – настоящее. Прямо сейчас. Между мной и тобой.

Наконец я не выдержала:

– Бен, Филипп умирает!

Он молчал, пытаясь осмыслить мои слова.

– Что ты только что сказала?

– Филипп вернется домой, но ты ошибаешься насчет того, что он снова уедет. Он никогда больше не уедет. Он не сможет. Потому что он умирает, Бен. Филипп умирает.

Глава 32

Сентябрь 2018 года

Горячие струи воды ослабили напряжение, сковавшее мое тело, но ничего не смогли сделать с нарастающим чувством беспомощности. Филипп умрет. Однажды Филипп должен был стать моим мужем. Предполагалось, что мы с Филиппом проведем всю жизнь вместе, вместе состаримся и уйдем в вечность. Я смотрела, как вода кружится вокруг слива, унося с собой миражи Бена. Бена, касающегося моего тела. Бена, занимающегося со мной любовью. Бена, отбирающего меня у другого мужчины.

Сказать, что все изменилось, было бы большим преуменьшением.

Варианта уйти от Филиппа больше не существовало.

Я закрыла глаза и откинулась назад, позволяя теплой воде стекать по моему лицу, стирая мои слезы и наши грехи. Нам больше нечего было сказать друг другу. Бен отказался обсуждать, что мне нужно, потому что мои желания, как и его собственные, больше не имели никакого значения. Мы были семьей Филиппа, и мы закрывали глаза на свои чувства, чтобы исправить то, что невозможно было исправить. И мы будем делать это. Ради Филиппа мы отбросим свои чувства и попытаемся сделать это.

Когда мы прощались, я отчетливо слышала горечь в его голосе.

Он хотел сказать мне гораздо больше. Я слышала это, как бы он ни прятал эти нотки внутри себя. Как я хотела сказать ему, что значила для меня та ночь… но не могла! И я уже знала, что эта ночь значила для него, поэтому повесить трубку первой было очень сложно.

Слишком измученная, чтобы сушить волосы, я позволила влажному воздуху Майами превратить их в большие упругие локоны. Я собралась в больницу и была одета в джинсы и легкий свитер. Филипп не хотел, чтобы я провела ночь в неудобной койке рядом с его кроватью.

– Нет никакого смысла в том, чтобы несчастными были мы оба.

Но я не послушала его и вернулась в палату, как и обещала.

Меган стояла у его постели, сжимая в руке его тонкие пальцы.

– Без него я – сирота, – заявила она с самым серьезным видом.

Я положила руку ей на плечо, и она прижалась ко мне. Я была сиротой много лет и вот-вот потеряю еще один якорь. Эта идея прицепилась ко мне, когда появление отца приобрело новое значение. Я напомнила Меган, что у нее есть я, Мика и ее работа, хотя я знала, что ничто и никогда не заменит людей, которых мы потеряли. Я убедила ее пойти в отель и немного отдохнуть. Она обняла меня, и мне грустно было участвовать в этой молчаливой битве.

– Ты такая сильная, Чарли, – сказала она, прежде чем выскользнуть из комнаты.

Я не была сильной. Наоборот, я чувствовала себя злой и сломленной.

Филипп спал, и я поцеловала его в лоб. Медсестра сменила ему капельницу. Это была Джози, та, что зашила мне руку.

– Я приняла душ с повязкой, – сказала я ей. – Наверное, не стоило так делать?

Она проверила рану под повязкой и посмотрела на меня с новой порцией сочувствия.

– Все в порядке. В следующий раз закройте ее пластиковой пленкой.

Поврежденная рука беспокоила меня меньше всего. Медсестра объяснила, что в животе Филиппа было воспаление, и они накачивали его большими дозами лекарств, чтобы подавлять боль. Я задержала взгляд на его лице, вспоминая утро, когда он уехал из города. Это было несколько месяцев назад. Его кожу уже тогда расчерчивали отчетливые морщины, щеки обвисли. Он выглядел старше своего возраста, и он наверняка был возмущен таким раскладом.

Рука Филиппа показалась мне холодной, и я попыталась согреть ее пальцами. Его глаза моментально распахнулись.

– Часто ты здесь бываешь?

Мне удалось выдавить из себя улыбку. Джози сказала, чтобы мы нажали кнопку вызова, если нам что-нибудь понадобится в течение ночи.

– Мы будем заходить каждые несколько часов. Я постараюсь не шуметь.

Я поблагодарила ее, и мы с Филиппом остались одни.

– Могу я забраться к тебе? – спросила я, поднимая простыню, чтобы занять свое место рядом с ним.

Я прижалась к нему, и мне захотелось плакать от того, насколько он был невесомым. Я проглотила слезы и представила, что мы снова дома в Кис в нашей гораздо более удобной кровати, с которой открывается вид на многие мили.

Я знала, что никогда больше не взгляну на этот океан, не подумав о Филиппе рядом, и, хотя многое изменилось, моя любовь к нему осталась прежней. Было невозможно представить, что Филипп уйдет навсегда, но я верила, что смогу сделать все правильно. Мне дали второй шанс. Когда вы сталкиваетесь с проблемой потери кого-то, вы уже на другом поле битвы. Так я попала в одну из работ моих студентов. Я хотела того, чего не могла иметь, хотела, чтобы Филипп жил.

– Пожалуйста, согласись на лечение, Филипп. Хотя бы ради меня. Ради себя. Я редко тебя о чем-то прошу. У тебя будет на это гораздо больше времени. У нас будет больше времени, – я сделала паузу. – У нас никогда не было его достаточно.

– Боже мой, у тебя будут прекрасные дети, Чарли. Мне жаль, что я не смог их тебе дать. Я должен был остепениться. Мы должны были съесть еще чертовски много мороженого.

Его глаза наполнились слезами.

– Ты знаешь, что я люблю тебя. Если у меня и были какие-либо проблемы, они никогда не были связаны с моей любовью к тебе.

А потом он не мог больше сдерживаться, и слезы потекли по его лицу.

– Я думал, что у нас впереди целая вечность.

Я сдерживала эмоции, но это было выше моих сил – видеть Филиппа лежащим в этой кровати и подключенным к аппаратам, пока дьявол внутри тихо убивает его. Ужас от того, с чем мы столкнулись, заставил меня снова разразиться рыданиями. Все мое тело дрожало.

– Иди сюда, Чарли, – сказал он, прижимая меня к себе.

– Я не могу, Филипп. Я не могу смотреть, как ты умираешь.

– Чарли, – сказал он снова, – Я знаю, насколько ты сильна. Вот почему я выбрал тебя.

Он тоже плакал, и это был один из наших самых грустных моментов.

Момент, который сохранился в наших душах.

– В следующий раз выбери ваниль, – сказал он с оттенком печали. – Импульсивные более успешно строят близкие отношения. Выбери ваниль.

Я вытерла нос и глаза и глубоко вздохнула. Я не имела права на такую трусость, но видеть Филиппа таким было больно. Я не могла осознать масштабов предстоящей утраты. Или я уже его потеряла, и с этим невозможно было справиться.

– Возможно, нам все же стоит запланировать свадьбу, – сказал он. – Тогда мне не придется беспокоиться о том, что ты пытаешься зарабатывать на жизнь в этой нелепой клинике.

– Ты всегда такой романтичный.

Он улыбнулся горько-сладкой улыбкой, и слабый ее изгиб показался мне неровным.

– Ты умная девочка, Чарли. Я никогда не думал о том, чтобы во второй раз сыграть в эту игру, пока не встретил тебя.

Я забыла о внутренней боли и наслаждалась нашей близостью.

– У тебя явно были проблемы с близостью. Достаточно было рака, чтобы заставить тебя обсудить нашу свадьбу.

– У меня самые лучшие намерения, дорогая.

Мы обнялись, и наши тела прижались друг к другу. Его телефон, который заряжался поблизости, зазвонил. Я сразу поняла, что это Бен, и протянула ему телефон.

– Бенджамин. Я тут совсем расклеился.

Я не слышала, что отвечал Бена, но знала, что он был тоже подавлен.

– Да, приятель. Настала моя очередь.

Филипп слушал, и по тому, как его тело напряглось, я поняла – что бы ни говорил Бен, от его слов Филиппу было больно.

– Я ценю это, приятель, и не представляю, как Чарли могла оставить кольцо в твоем доме. Леди, которая уговорила меня согласиться на свадьбу!

Они вместе рассмеялись, хотя его слова должны были уколоть Бена в самое сердце.

– Бен, есть еще кое-что. Если я сподоблюсь устроить свадебное торжество и все в этом роде, тебе придется быть моим шафером. Как думаешь, ты справишься с этим?

Филипп улыбнулся, и мои глаза наполнились слезами.

Они распрощались, и Филипп сказал мне, каким хорошим другом был для него Бен.

– Он плакал, Чарли. Мой дорогой Гус плакал!

Глава 33

Октябрь 2018 года

Дом перестает быть домом, когда умирает человек, которого ты любишь.

Проведя неделю в Майами, мы с Филиппом заняли задние места во внедорожнике Пита. Все было как раньше, но немного не так.

Мы не говорили ни о стадии рака, ни о том, сколько оставалось времени – эти числа только зря тревожили и не имели никакого смысла. Мы просто вошли в ритм, в котором каждый день был отдельным шагом. Филиппу установили стент[13], чтобы облегчить непроходимость кишечника и избавить его от желтухи и зуда. Его живот был постоянным источником боли и смущения.

После коротких прогулок у него начиналась одышка, и я заметила, что он много спит в течение дня.

Одной из наших первых неприятных задач было известить «Стаффорд групп» о немедленной отставке Филиппа. Я волновалась о том, как это повлияет на Филиппа и его психику, когда мрачная бесповоротность станет более определенной.

– У меня много денег, Чарли. Мое время во главе компании подошло к концу. Меган может занять мое место.

Ирония всего этого заключалась в том, что я привыкла к отсутствию Филиппа.

Он приучил меня жить без него. То, что теперь он находился дома двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, сказывалось на нем и на наших отношениях, и в те первые несколько недель мы немало ссорились.

Либерти говорила, что в этом нет ничего удивительного.

– Представь, в каком стрессе он находится.

– Я представляю.

– Нет, ты не можешь представить. Нет на свете хуже чувства, чем знать, что ты умрешь.

Чтобы успокоить меня, Филипп согласился посещать больницу раз в две недели для сканирования и анализа крови. Ему назначили лекарства от тошноты и выписали рецептурные препараты. Врачи сочувственно смотрели на Филиппа, но настоящего сочувствия заслуживала именно я. Все они знали, что Филипп отказывался от лечения. Он считал это поступком, достойным восхищения, я же воспринимала это как личное оскорбление. Я изо всех сил старалась скрывать переживания за улыбкой. Я придумывала Филиппу оправдания. Я говорила, что мы оба этого хотели. Но мы оба знали, что это ложь.

Единственным курсом лечения, на который Филипп все-таки согласился, была магия Вуду в исполнении Либерти.

Я думаю, что в какой-то мере он согласился на это, потому что ее лечение давало ему повод выбираться из дома и возможность видеть меня за работой. Либерти опробовала на Филиппе все виды магии. Иглоукалывание помогало снять боль и воспаление в животе, и тем самым облегчить переваривание определенных продуктов. В те дни, когда он не мог встать с кровати, Либерти приходила к нам домой со своими инструментами и лечила его в постели. Она посадила его на благоприятную для кишечника диету, которая была призвана уменьшить вздутие живота, и наша кухня – с кухонными комбайнами и коктейлями, протеинами и порошками, овощами и фруктами – стала напоминать место съемок кулинарного телешоу. На кухне постоянно царило движение и жужжание, как будто звуки были способны вернуть его к жизни.

Тем вечером мы с Филиппом устроились на диване и смотрели фильм – это времяпровождение становилось для нас в последнее время все более характерным. Он проклинал Либерти и ее последнюю смесь из папайи, манго, куркумы и какого-то фермента, который, как клялась Либерти, сохранял Филиппу жизнь, и который, как клялся он сам, убивал его. Котийяр и Бред Питт танцевали в сцене «Союзников», и я искала признаки их романа. Их не было.

Раздался стук в дверь, и Санни оживился. Я чувствовала себя ужасно, когда мне пришлось покинуть его, оставив с Беном в ту первую неделю, пока Филипп лежал в больнице.

Бен сказал, что без нас Санни обезумел. Бену не хотелось передавать его Либерти, но та убедила его, что у нее было больше времени, чтобы посвятить его этому большому, тоскующему по дому животному. В тот первый день, когда мы вернулись домой, единственным, что показалось нам знакомым, был Санни, набросившийся на меня с влажными поцелуями. На этот раз он даже не зарычал на Филиппа. Он обнюхал его, как будто знал, что того ждет, глядя на него с опущенной головой, что, клянусь, выглядело как извинение.

– Это Бен, – сказал Филипп.

Я не задавалась вопросом, откуда он это узнал, раньше меня. Это было первым признаком того, что наша ось изменилась.

Мое сердце бешено колотилось, и не потому, что в фильме Питт и Котийяр занимались горячим сексом на заднем сиденье. Мы с Беном не виделись с того самого утра. С тех пор, когда бушевал ураган Келси. Сообщалось, что в тот день он унес с собой пять жизней, но на самом деле их было семь. Потому что он забрал жизни у Филиппа и меня. Восемь, если включить Бена.

– Он принес твое кольцо, – объяснил Филипп, давясь очередным глотком желтой жидкости. Я встала и направилась к двери, представляя, как Бен держит кольцо в пальцах, впитывая его сияние.

Я повернула ручку, ожидая, что ничего не почувствую, но, когда дверь открылась, я почувствовала все сразу. Бен был ярким и мужественным. Большим и живым. Он превосходил Филиппа своей осанкой и великолепием. Я так привыкла к сероватой бледности лица Филиппа, что от одного вида Бена и его красоты мои глаза заболели, и с них упала пелена сна.

– Привет, Шарлотта.

Это прозвучало лаконично и равнодушно.

– Привет, Бен.

Он залез в передний карман джинсов и вынул руку с моим кольцом. Наши пальцы соприкоснулись, когда он положил его в мою протянутую ладонь, и только когда мы уже подошли к гостиной, я снова надела его на палец. Его блеск со временем изменился. Когда-то этот блеск символизировал нашу влюбленность и радость, которую сулили наши обещания, но это было до рака. И до Бена. До того, как я бесповоротно нарушила свои обещания.

Филипп выглядывал из-под одеяла на диване. Он выглядел уставшим и маленьким, и Бен сел рядом с ним. Я видела, что Бен был шокирован внешностью Филиппа, но у него хорошо получалось притворяться. Он вообще много насчет чего притворялся.

Я оставила их двоих поговорить. Трудно было смотреть, как наша неосторожность – назовем вещи своими именами, наше предательство – маячило на периферии их разговора. На лице Бена отражалось раскаяние. Я соблазнила его. А потом дала обещание, которое не смогла сдержать.

Временами чувство вины было непреодолимым, как болезненный кровоточащий ушиб. Если верить в кармические бумеранги, то один из них прилетел мне прямо в спину.

Наступил октябрь, и погода стала умеренной. Из-за рака у Филиппа возникло отвращение к кондиционированию воздуха, и мы открывали все окна, чтобы по дому гулял легкий ветерок. Я не хотела прислушиваться к их разговору, но их голоса, подхваченные ветром, доносились через стены. Даже если я и не могла разобрать точные фразы, я знала, что означали эти перешептывания. Бесконечная тишина. В какой-то момент я увидела, как они держатся за руки. Двое мужчин на краю пропасти, без притворства, только любовь. Их уязвимость задела меня, и мне пришлось отвернуться.

Я вспомнила, что чувствовала после прочтения романа Энн Пэкер «Погружение с пирса Клаузена». Главная героиня, собиравшаяся разорвать помолвку, неожиданно сталкивается с тем, что ее жених парализован. Перед лицом мучительной дилеммы, продемонстрировав силу или слабость, Кэрри Белл должна решить – остаться ей или уйти. Честно говоря, я так и не дочитала книгу. Я прекратила читать прямо на том моменте выбора, ее ситуация казалась мне настолько ужасной, что я не смогла продолжить чтение.

Может быть, мое собственное решение отчасти было порождено похожей виной и потребностью в искуплении, но как только я его приняла, у меня уже не было пути назад. На самом деле, я и не хотела возвращаться. Вот в чем особенность предательства. Оно запутанно и податливо, оно встраивается в каждую отдельную историю. Оно не всегда означает, что вы любите одного человека больше, чем другого. Для некоторых оно означает, что ваше сердце расколото надвое. Влюбленность в Бена не означала, что я разлюбила Филиппа. Я просто была эгоисткой и запуталась. Я любила Филиппа, по-настоящему любила.

Это была особенная любовь, которая проникла во все уголки моей души и пустила там корни.

Из-за рака Филиппа я не стала любить его меньше, но его болезнь дала мне возможность покаяться в своем грехе, исправить его. Быть рядом с ним в последние мгновения, как я не смогла быть рядом с мамой. И даже не это было поводом оставаться с кем-то, но я осталась, потому что наша любовь была настоящей.

В тот день, когда я провожала Бена до двери, Санни принялся бросаться мне в ноги.

– Я пойду выгуливать Санни, – крикнула я Филиппу.

Мы впервые остались одни, и даже при довольно прохладной погоде воздух между нами казался душным. Если я думала, что Бен собирается сесть в свой грузовик и уехать, то я ошиблась. Он остался и пошел со мной в сторону улицы.

– Он ужасно выглядит.

– Да, – ответила я, – Вот что делает с людьми рак.

Пара бабочек порхала вокруг головы Санни, и он погнался за ними. А когда мимо проехал грузовик «Федэкс», он потерял ним интерес, натянул поводок и принялся лаять.

– Что ты собираешься делать, когда поймаешь грузовик, а, крутой парень?

Бен выжидающе находился поблизости, и его молчание было хуже всего. Раньше мы совершали такую прогулку каждый день, и у нас никогда не заканчивались темы для разговоров.

– Сколько у него времени? – наконец спросил он.

– Явно маловато.

– Что бы тебе ни понадобилось, я рядом.

Но он был неправ, и я замерла. Все мои чувства требовали выхода – вина, стыд, горе. Я заговорила ядовито и с пылом.

– Та ночь ничего не значила для меня, Бен. Ты должен знать это. Ничего. Ты ничего для меня не значишь. Понимаешь?

Он позволил мне выплеснуть все наружу, терпеливо ожидая, пока мой порыв иссякнет.

Старина Бен. Средоточие спокойствия и сдержанности. Благоразумный в любой критический момент. Но теперь мне была нужна его чувственность. В тот самый момент я решила наказать Бена так, как была наказана сама. Это избавило бы меня от вины, и Филипп мог бы спокойно умереть.

– Что бы ни случилось с Филиппом, между нами все кончено. Я никогда не буду с тобой. Никогда. Такие люди, как мы, прокляты. Мы никогда не будем счастливы. Было бы глупо думать иначе.

Его лицо побледнело от моих уничижительных слов. Все это было жестоко и подло, но мне было все равно. Мне показалось, что под конец он сломался. Я поняла это не по его словам или действиям. В его глазах промелькнула боль, их до неузнаваемости изменила пелена, означавшая, что пути назад нет. Я не могла забрать обратно свои слова, и боль осела на его щеках.

Когда он заговорил, я едва узнала его голос.

– Он еще и мой друг. Ты забываешь об этом, Шарлотта. Ты думаешь, что только тебе больно. Мне тоже больно. Но ты права. Это… что бы это ни было… все кончено.

Он развернулся и направился к своему грузовику.

Мне даже не было больно. Бен, который был в моем сердце, исчез.

Глава 34

Октябрь 2018 года

Когда мы вернулись, Филипп ждал наверху лестницы.

– Бен вырвался отсюда, как летучая мышь из ада.

Наши взгляды встретились.

– Он расстроен.

– Вы все чересчур драматизируете.

Цинизм Филиппа меня немного задел. Позднее, той ночью, когда мы лежали в постели, его цинизм ранил меня еще сильнее. Филипп дрожал, а я накрывала его теплыми одеялами и грела руками.

– Мы все умрем, Чарли.

Я понимала это, но мне не нравилось, насколько непринужденно он об этом говорил.

– Не иметь ничего наподобие страха, это все равно что не иметь ничего, ради чего стоит жить. Страх заставляет вас бороться, а борьба означает, что тебе не все равно.

– Нет, Чарли, бороться бесполезно.

– Это ужасно, – сказала я, уронив голову ему на плечо. – Ты сдаешься?

– Не то чтобы мне дали какой-то выбор, дорогая. Кроме того, я не совсем сдаюсь. Я принимаю все эти причудливые витамины и добавки от Либерти.

Он и правда их принимал, но мы оба знали, что это делалось лишь для того, чтобы меня успокоить.

Устав говорить о раке, я подняла другую тему.

– Я разговаривала с отцом, Филипп.

Казалось, будто тот разговор состоялся целую вечность назад, и гнев на Филиппа за то, что он разыскал его, утих.

– Я рад, Чарли. Люди удивляют нас.

– Печально, что он чувствовал, что уйти – его единственный выход.

– Такие решения показывают нам, кто мы есть на самом деле, моя дорогая. Я думаю, что твоему отцу пришлось уйти, чтобы найти себя.

Если он был прав, это означало, что я повела себя как злой человек. Я могла бы подождать те несколько часов до утра, но не стала. Я выбрала другого. И для удобства стерла это из памяти.

– Он был моим отцом. У него была ответственность за нас.

– Смерть – интересная штука, Чарли. Когда мы сталкиваемся с ней, наши решения имеют гораздо больший вес.

Куда бы я ни посмотрела, наши совместные решения имели последствия.

– Дай отцу шанс. Это не изменит того, что произошло, но может изменить то, что впереди.

Разговор перешел на то, как Филипп любил меня воспитывать, что стало одной из первых причин, по которой я в него влюбилась.

– Ты должна получать удовольствие от жизни. Праведность достойна восхищения, но…

– Стоп.

Я приложила пальцы к его губам и со всей любезностью, на которую была способна, попросила его закрыть рот.

– Не говори мне, как мне жить, Филипп. Ты мой жених, я тебя люблю, и буду о тебе заботиться.

– Ты не молодеешь, Чарли. Тебе пора обзаводиться детьми.

Я игриво ударила его.

– Ты даже перестал быть смешным.

– Но ты же смеешься.

И мой смех превратился в слезы. Воспоминания о нашей недолгой совместной жизни нахлынули на меня, как забытые слова к любимой горько-сладкой песне о любви.

– Не плачь, Чарли, – он повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза.

– Я не представляю этот мир без тебя.

Он опустил голову, шрам от швов оставил в волосах тонкую линию вдоль его черепа. Одной рукой он обнял меня за талию и пощекотал живот.

– Я ни о чем не жалею, – сказал он наконец. – Ни о чем. Разве что о том, что не встретил тебя лет на десять раньше.

Он забрался на меня и коленями раздвинул мои ноги. Я не знала, что меня шокировало больше, его невесомость или желание. Его руки скользили вверх и вниз по моей спине, и вскоре он оказался внутри меня.

– Я скучал по тебе, Чарли.

Я закрыла глаза и попыталась отогнать воспоминания о последнем разе, когда у меня был секс.

Вы когда-нибудь любили кого-нибудь? Любили кого-нибудь по-настоящему, зная все их изгибы, их запах и то, как они водят губами по вашей коже? Зная, что означает каждое дыхание и сопровождающие его звуки.

Этот новый Филипп был мало похож на того мужчину, которого я знала раньше.

В нем слабо узнавался Филипп времен Канзас-сити. Сильный, энергичный Филипп, который одним взглядом в мою сторону мог поставить меня на колени. У этого Филиппа был даже другой запах. И другой вкус. Он был настолько хрупким, что я боялась, не сломается ли он пополам. Я едва могла прижиматься к его телу.

Кожа да кости.

Он старался, и я пыталась дать ему то, что он хотел. Я раздвинула ноги, чтобы впустить его, дать ему понять, как много он для меня значит.

Но он остановился.

– Что-то не так? – спросила я.

Он соскользнул с меня, расстроенный.

– Ничего не выйдет.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты стала другой, – он повернулся ко мне спиной. – Ты ощущаешься по-другому.

Я накинула покрывало на обнаженную грудь.

– Филипп, что за глупости.

Но он был прав. Я стала другой, но и он тоже стал другим. Поборов желание заплакать и обвинить его, я потянулась к нему, но он отстранился.

– Это нормально, Филипп. Нельзя ожидать, что ты…

Когда он обернулся, я увидела его раскрасневшиеся глаза.

– Не успокаивай меня, Шарлотта. Это неприлично. Мужчина должен быть способен заниматься любовью со своей женщиной.

Я снова потянулась к нему, но он оттолкнул меня.

– Я очень хочу, чтобы ты ушла.

– Не надо, Филипп.

– Пожалуйста, уйди. Я хочу побыть один.

– Ты ведь это не серьезно?

– Нет, я серьезно, Шарлотта. Серьезнее, чем мне хотелось бы.

Врачи нас предупреждали. Филипп успешно обходил все остальное, и, я думала, он похоронил и тяжелые эмоции.

– Я не могу надеяться на то, что ты теперь меня захочешь… в таком смысле…

– Не смей так говорить.

Его лицо было совсем близко к моему.

– Пожалуйста, просто уйди. Пожалуйста, Шарлотта…

После той ночи мы с Филиппом больше никогда не занимались любовью. Когда он сказал, что ощущения стали другими, я поняла, что мой грех запятнал меня, и стыд кипел во мне много дней. Позже я узнала, что это его сломанное тело больше не подходило к моему. Что это он чувствовал себя неадекватным, чувствовал себя виноватым за то, что не смог дать мне то, что, как он думал, я хотела. Но в том-то все и дело. Я не знала, чего хотела. Я жила на автопилоте с единственной миссией заботиться о Филиппе и любить его до последнего мига его жизни.

Я покрепче затянула пояс халата и вышла из комнаты. До этого я чувствовала себя настолько одинокой всего один раз в жизни.

Мрачные воспоминания о том далеком утре окутали меня тревогой.

Это было в тот день, когда он ушел от нас. Мой отец. Я была его маленькой дочуркой. Девочкой, которую он любил больше всех. Если кто и мог помешать ему уйти, так это я.

Я пошла следом за ним вниз по ступенькам к дорожке, спотыкаясь о свою пижаму с Винни-Пухом. Он даже не смотрел на меня.

– Чарли, вернись в дом.

Я увидела, что он плакал, но меня это не остановило.

– Но папа, – сказала я, – Почему ты плачешь? Если ты вернешься внутрь, мы можем позавтракать вместе. Можем приготовить блинчики.

– Чарли, – сказал он на этот раз довольно строго, – Сегодня мы не готовим никакого завтрака. Я уезжаю. Мне надо уехать.

Для семилетнего ребенка чей-то отъезд всегда означает что-то временное. Так и должно быть.

«Навсегда» – это нескончаемая грусть, которую детям осознавать никак нельзя.

Он запихивал чемодан в багажник, а моя мама стояла рядом и кричала на меня.

– Шарлотта, вернись внутрь.

Она подалась в мою сторону, и я отпрянула. Я не могла понять всей важности этих просьб уйти.

– Пол, – сказала она. – Посмотри на свою дочь. Посмотри на нее.

Папа отказывался взглянуть на меня.

Я подскочила к машине и встала перед ним.

– Чарли, ты слишком мала, чтобы понять. Пожалуйста, дитя, иди к маме.

– Но куда ты уезжаешь, папа? Кто будет готовить со мной блинчики? – спрашивала я хнычущим голосом.

Папа терял терпение. Я стояла прямо перед ним, из-за чего ему трудно было сесть в машину и уехать.

– Чарли! Иди в дом.

– Папа, – крикнула я, – Ты не можешь уйти. – Он отступил от меня, и я упала на землю, хватая его за ноги. – Пожалуйста, не уходи, папа, пожалуйста!

Я плакала, и слезы катились по моим щекам. Он попытался вырваться, что заставляло меня схватиться еще крепче. Больше я ничего не помню. Только то, как я хватала, удерживала его и умоляла, и как он наконец вырвался от меня. И боль. Я всегда буду помнить эту боль. Жгучие слезы, которые никогда не иссушить, эти тщетные попытки отговорить его уезжать. Для меня этот отъезд не был временным. Для семилетнего ребенка он ощущался почти как вечность.

Из-за того, что меня так рано оставили, я стала зарываться в книги. Включая воображение и примеряя на себя чужие чувства, я могла заглушить свои собственные страдания. Истории служили мне лекарством, на их страницах отцы не уходили, а разбитые семьи были всего лишь сюжетной уловкой. А теперь они могли предотвратить уход Филиппа. Я слепо верила, что, если мне удастся проскользнуть внутрь этой отредактированной версии нашей жизни, я смогу спасти его. Своей любовью и заботой, последними, отчаянными поступками… и, может быть, просто ему не придется уходить, и у нашей истории тоже будет счастливый конец.

* * *

Несколько дней спустя мы собрались за обеденным столом с Либерти, Джимми и Беном. Санни тяжело дышал где-то поблизости. Бен вступил в сговор с Либерти и стал готовить и приносить нам разнообразные домашние блюда. Сегодня вечером меня ожидали брюссельская капуста и coq au vin, а Филиппа – протеиновый коктейль с зеленью. Джимми проходил последний курс лечения от аллергии на сахар. Это означало, что ему можно будет есть курицу, огурцы и картофельные чипсы. Как только этот курс завершится, мы собирались перейти к лечению аллергии на глютен, яйца и арахис, а Либерти уже планировала праздник.

– Чарли обожает твой coq au vin, – сказал Филипп, потирая голову, когда Бен положил передо мной ложку. Внезапно я почувствовала тошноту. Я отодвинула тарелку и положила себе брюссельскую капусту.

Джимми тут же отреагировал на такое пренебрежительное отношение.

– Помнишь, как папа научил тебя этому рецепту? Тебе же понравилось.

На лице Филиппа застыл вопрос, который я не могла прочесть. Бен смутился и избегал наших взглядов, лихорадочно намазывая маслом булочку.

– Я нанял лодку для всех нас на завтра, – объявил Филипп. – Я отказываюсь постоянно сидеть в этом доме. Вы все приглашены.

Либерти щедро дала мне выходные, хотя это означало, что сама она не могла присоединиться к нам.

– Могу я поехать с вами? – спросил Джимми.

Бен напомнил ему про школу.

– В другой раз, приятель.

– Если бы это зависело от меня, Джимми, тебе бы никогда больше не пришлось ходить в школу. За пределами класса можно научиться куда более важным вещам.

Джимми стал упрашивать отца.

– Филипп, – сказал Бен, – Ты знаешь, как свести на нет годы лекций о важности образования.

– Как я уже сказал, Гус, у образования есть разные формы.

Джимми надулся, и я на моем лице отразились его эмоции.

– Ты не выглядишь довольной, Чарли, – заметил Филипп, сверля меня взглядом.

Я замялась:

– Прекрасная идея.

Пока я свыкалась с мыслью о предстоящей прогулке, Бен предложил приготовить бутерброды и закуски. Меньше всего мне хотелось застрять в лодке с ними двумя – никакой спасательной шлюпки в поле зрения. Но я сама была во всем виновата, а значит заслуживала абсолютно все неприятные чувства, которые испытывала.

– Не забудь про вкусные коктейли, – пошутил Филипп. Его голос был рыхлым, как зернистые порошки, которые мы использовали, чтобы продлить ему жизнь. Разочарованный Джимми встал из-за стола и сел на соседний диван с блокнотом и карандашами. Вскоре попрощалась и Либерти – после того, как они покинули стол, за ним воцарилась пустое, неловкое молчание.

– Что на вас двоих нашло? – спросил Филипп. – День на лодке – это именно то, что нам всем нужно. Гус, подожди, и ты увидишь эту красотку в бикини. Она великолепна. Где ваши счастливые лица? Завтра наверняка будет лучший день на свете.

Глава 35

Октябрь 2018 года

Исламорада утратила свой глянец, когда я узнала о приговоре Филиппа. Золотое солнце, которое появляется каждое утро, больше не виделось мне прекрасной вспышкой жизни, а стало символом убывающего пламени. Его сияние обжигало глаза, и я закрывала жалюзи, чтобы его не видеть. Покрытые рябью потоки воды, которые когда-то мирно колыхались у нашего участка, теперь скалились на меня, а вызывающий мурашки прилив уносил с собой мечты. Природные циклы издевались надо мной, воскрешая в памяти воспоминания. Магия исчезла.

Но в тот день на воде с Беном и Филиппом мой жених подарил нам первый из своих многочисленных подарков. Мы могли размышлять о том, что скоро потеряем его навсегда, а могли и принять момент, который нам был дан.

Несмотря на то, что говорило Филиппу его тело, несмотря на ограничения, появился он – беспечный и смешной до истерического хохота Филипп. Нам с Беном ничего не оставалось, как соответствовать ему.

Филипп с программой, имеющей начало и конец, был более счастлив и менее обеспокоен, чем мы. Лодка с широким парусом шла к цели, и в тот день она была гордостью Филиппа. Он приказал нам быть рядом, говоря, где сидеть, где стоять и как помогать с рулем. Воздух был свежим, и в небе не было ни облачка. Мы отплыли на север и бросили якорь в тихой бухте, где сквозь воду на отмели проглядывало дно. Океанский воздух словно наполнил вены Филиппа силой и воскресил его. Его кожа впитывала солнечное тепло, и в его глазах отражались игривые блики, как от воды. Бен налил всем вино, но именно Филипп настоял на том, чтобы мы пили шампанское.

– Я знаю, что со стороны кажется, будто праздновать в эти дни абсолютно нечего, – начал Филипп, сжимая тонкими пальцами стакан, – Но я вижу это по-другому. Меня поддерживают лучшие друзья и великолепный океан. Чего еще может желать мужчина?

Мы соприкоснулись бокалами, и этот звук наметил наш путь.

Осознание пришло сначала к Бену, а затем ко мне. Это судьба. Как бы мы не появились в его жизни, мы были здесь, и нашим долгом было уважать Филиппа и заботиться о нем.

Шампанское было сладким, и я улыбнулась Филиппу. Я подошла ближе, чтобы он мог обнять меня за талию. Бен сфотографировал нас на свой телефон, а затем мы попробовали сделать селфи.

Напитки лились рекой, мы ели домашние деликатесы Бена, а Филипп запивал свои пилюли и таблетки смузи. Мы вдыхали прекрасный вид и наблюдали за проплывающими лодками. Филиппу, наверное, не стоило так много пить. В какой-то момент он разделся до голого зада и прыгнул в воду. Его проступающий скелет выглядел шокирующе, но мы притворились, что не замечаем.

– Давай, Чарли, твоя очередь, – выкрикнул он из воды.

– Ты сумасшедший, – крикнула я в ответ. Бен, стоящий рядом со мной, опустил глаза.

– Ты тоже, Гус. Покажи нам, на что ты способен.

– Это очень плохая идея, – пробормотал Бен себе под нос.

– Я не купаюсь нагишом, – крикнула я.

– Гус, – сказал Филипп, – Ты мой лучший друг. Чего нам стесняться?

– Вы уже слишком много выпили, капитан, – ответил Бен.

– Ты даже не представляешь, как тут прекрасно.

Он двигал руками в воде, и плескающиеся звуки отвлекали меня от сбивчивости в его голосе. Он кричал, точнее пел, о единении с природой.

Я не могла не смеяться, несмотря на невыносимую боль от того, что он покидает нас.

– Этот идиот утонет, – сказал Бен, раздеваясь до боксеров и бросаясь в воду. Я отвернулась, увидев вместо этого раскрасневшееся лицо Филиппа. Он смотрел, как я вылезала из шорт, оставаясь в купальнике.

Если чему меня и научила болезнь Филиппа, так это меньше думать и больше жить. Чтобы оставаться молодым, нужно было вести себя соответствующе. Отбросив все свои запреты, я была готова приветствовать воду на своей коже. В тот момент, когда я устремилась в направлении воды, я стала частью неба.

– Посмотри на нее, Гус. Впечатляюще, да?

Это слова я расслышала, прежде чем погрузиться в прозрачную воду.

Когда я выплыла на поверхность, оба мужчины радостно меня поприветствовали. Некоторые могли бы подумать, что я была самой удачливой девушкой на свете, но как раз этот треугольник и был опасным.

Филипп то обрызгивал нас водой, то плавал на спине, всматриваясь в небо.

– Кто сказал, что умирать это не очень весело?

В тот день во всем чувствовалось злое противоречие. Вода была теплой, небо над головой сияло вечной синевой.

Солнце пропитало нашу кожу, и наши губы пахли солью. Когда мир был таким прекрасным, легко было забыть о существовании жестокости. Шампанское притупило печаль и заменило ее на радость, которую я не чувствовала уже несколько недель.

– Посмотри, как прекрасно, Чарли, – обратился ко мне Филипп.

– Нельзя же все время сидеть дома и играть во Флоренс Найтингейл[14].

Я заглянула глубоко внутрь себя, но не смогла найти там слов, чтобы объяснить клятву, которую я принесла ему, вернее всем нам.

Бен ответил за меня.

– Мы с Шарлоттой не воспринимаем это как обязанность, Филипп. Что бы мы ни делали – напивались и прыгали в океан или добавляли витамины в пищу, вытирали твои слюни изо рта, все это по-дружески. Потому что ты и правда пускаешь слюни во сне… Я видел это своими глазами…

Он посмеялся.

– Вот что мы делаем. Вот что делают люди, которые тебя любят. Они оказываются рядом. Они заботятся. Любят.

Филипп был пьян. Он ответил, невнятно растягивая слова:

– Мы все друг друга любим.

Он обнял нас за плечи, притянув ближе так, что наши руки и ноги переплелись. И хотя я могла различать, где был Бен и где Филипп, и чувствовала противоречивые сигналы, пробегающие по моим бедрам, я ощутила прилив привязанности к этим двум мужчинам, которых любила. Один был для меня под запретом, любовь другого останется со мной на всю жизнь. И даже это было трудно различить.

Доказывая свою преданность Филиппу, мы заставили его выйти из воды. Когда он забрался на палубу, его стошнило по всему деревянному полу. Бен отнес его к одному из шезлонгов, накрыл полотенцем и заставил пососать лед. Я накинула ему на голову широкополую шляпу, чтобы ему не напекло. Пока я ополаскивала его щеки, Бен вытер полы.

– Со всей этой дрянью, которую он принимает, алкоголь явно для него лишний, – сказал Бен.

Я не была его женой, но едва ли это у меня бы получилось. Я пыталась сосредоточиться на его прежнем счастье, его смехе и заразительной энергии. Разве он станет подчиняться смерти, если он схватил жизнь за рога и показал раку средний палец. Он будет следовать судьбе на своих условиях. Даже если его нечаянное похмелье затянется на несколько дней, какое это будет иметь значение?

Я терпеливо сидела рядом с Филиппом, пока Бен вел лодку к дому.

Филипп то спал, то осыпал нас ужасными шутками.

– Гус, если ты весь день будешь менять крышу, можно ли сказать, что твой день прошел крышесносно?

Затем мы слушали, как он говорил глупости на тему того, пьют ли рыбы воду или спят ли дельфины. Я сидела на подушках, и Бен был в моем поле зрения. Я восхищалась тем, как умело он справлялся со штурвалом и гиком. После нескольких часов, проведенных на солнце, его кожа заметно потемнела.

Я напомнила себе еще раз, что у Филиппа кроме нас и Меган больше никого нет.

Филипп подтолкнул меня и крикнул Бену:

– Пусть Чарли управляет лодкой. Ей нужно учиться.

– Нет, Филипп, – сказала я, придвигаясь ближе. – Я останусь здесь с тобой.

Он зарычал, отталкивая меня.

– Мне не нужна няня, Чарли. Иди к Гусу, и пусть он научить тебя управлять лодкой. Возможно, настанет день, когда тебе нужно будет делать это самостоятельно. Я не всегда буду рядом.

Я неохотно встала и подошла к Бену. Он тоже не выглядел довольным.

– Положи обе руки на штурвал, – сказал он.

Я стояла перед ним. Его руки легли на мои, и мы медленно вели лодку к берегу. Он использовал такие слова, как «корма» и «нос», «лавирование» и «поворот», но я ничего не запомнила. Только ветерок, ласкающий мои влажные волосы, и взгляд наблюдавшего за нами Филиппа.

– Ты настоящий друг, Гус.

Затем Филипп буквально перевернулся и упал без чувств. Я хотела подойти к нему, но что-то меня остановило.

Я стояла и смотрела на Филиппа. Бен был так близко, что я чувствовала каждый дюйм его кожи. Я слышала, как он вдохнул мой запах, и меня охватило зловещее чувство, как будто Филипп что-то знал. Как будто он знал обо мне и Бене. Эта мысль вызвала у меня мурашки, и я вырвалась из объятий Бена и бросилась к Филиппу, склонившись над ним, пока жуткое ощущение не отступило. Он почувствовал, что я рядом, и хлопнул рукой по моему бедру, которое раскраснелось от смущения из-за близости Бена. Печаль Бена было трудно не заметить. Вереница потерь. Сначала Сари, потом я, а теперь Филипп. Я спрашивала себя, в чем смысл всех этих чувств, когда все это так легко вырвать из наших рук.

Бену и мне удалось пришвартовать лодку, и мы стали собирать вещи.

Филипп все еще был голым, и мы помогли ему одеться. Никто из нас не сказал ни слова, пока мы натягивали ему на плечи футболку и тянули за молнию его просторных шорт. Филипп взмахнул руками, и его голова снова упала.

Он пел песню Би Джис «Трагедия», заменяя слова песни на свои собственные.

– Трагедия, когда у тебя заело молнию, а ты хочешь трахаться, трагедия…

Мы с Беном пытались сдерживать смех, но с Филиппом это было непросто. Он продолжал бормотать что-то о том, как чертовски восхитительны хлопья «Лаки Чармс», и я поделилась с Беном тем, как удивлена этой новой стороной Филиппа.

– Сквернословящий Филипп. Это даже в чем-то мило.

Мы вернули ключи от лодки в офис на причале, персонал которого простил нам беспорядок, который мы устроили. Когда мы вошли в дом, Бен отнес Филиппа вверх по лестнице и положил его на нашу кровать.

– Я уверен, что он проспит всю ночь.

Я накинула одеяло на его распластавшееся тело и коснулась лба пальцами, поймав в зеркале наши с Беном отражения. Мы были овеяны ветром и покрыты брызгами океана. Мой нос чувствовал его близость, это был едва уловимый запах одеколона, который, как мне казалось, я напрочь забыла.

Я выключила свет, и мы отправились на кухню. Бен выложил на стол оставшиеся бутерброды и салат с макаронами.

– Обязательно что-нибудь поешь, Шарлотта.

Это он намекал на мою похудевшую фигуру. Мне было сложно заставлять себя есть.

Тишину нарушил мобильный Бена, и он сказал Джимми, что уже едет. Я скрестила руки на груди, чувствуя усталость от солнца и выпитого, но сделала это больше для того, чтобы не выпускать эмоции. Мужчина, которого я любила, лежал в моей постели в бессознательном состоянии и умирал, а другой выходил из моей парадной двери, забирая с собой кусочек моего сердца.

– Спасибо, что помог мне затащить его внутрь.

Я пыталась сделать так, чтобы он взглянул на меня, но он не поддавался.

– Рано или поздно тебе придется кого-нибудь нанять, – сказал он, наклоняясь, чтобы погладить Санни. – Ты не справишься с этим в одиночку.

Я кивнула.

– Я помогу, чем смогу… Ты это знаешь.

– Знаю.

* * *

Через несколько часов я лежала рядом с Филиппом, слушая его храп. Несмотря на то, до какого состояния он себя довел, казалось, он был в хорошем расположении духа, и, хотя не было никаких сомнений в том, насколько серьезно он болен, его сон был спокойным и глубоким. Он был в восторге от сегодняшнего дня, и я знала это. Я погладила его лысую голову, покрытую щетиной новых волос, и убедилась, что она теплая. Мой палец обвел линии его глаз.

Рядом прожужжал мой телефон, и на экране высветилось имя Бена.

Нажав на сообщение, я увидела, что он прислал мне фотографию – ту, на которой мы были втроем на лодке. Наша неудачная попытка сделать селфи. И все же, это был идеальный снимок.

Самый лучший день. Мы зажали Филиппа с двух сторон, все улыбались, не было и намека ни на рак, ни на наше маленькое лукавство. Только мы втроем, запечатленные в вечности.

Глава 36

Ноябрь 2018 года

Несколько дней спустя я официально взяла отпуск в клинике, чтобы быть с Филиппом. Мне было около тридцати трех, и моя карта будущего была нарисована линиями, которые я не могла расшифровать. Но что я прекрасно видела, так это очертания жизни, которую хотел для меня Филипп. Он всегда был романтичным и эксцентричным, но его приближающаяся смерть сделала его вдохновляющим и мотивирующим: делай то, делай это, держи голову высоко, пробирайся через боль. Мне надоели его клише о жизни и смерти, высказывания, которые ему легко было оставлять, когда его дни были сочтены.

Мне же надо было думать о моем будущем, и, хотя мне нравилось работать с Либерти и пациентами, я знала, что клиника вовсе не является делом всей моей жизни.

Я скучала по преподаванию и по всему, что было связано с моими учениками. Наблюдая за людьми, которых я любила, я видела, что у всех были свои страстные увлечения. У Джимми было искусство рисования, Бен хорошо готовил, у Либерти была ее практика. Даже у Филиппа была миссия – чтобы после его ухода мы все стали немного богаче и лучше, чем были раньше.

И хотя я продолжала носить свое кольцо как символ великой любви, перспектива брака, казалось, исчезла под той тяжкой ношей, которая легла на наши плечи. Свидетельство о браке, которое мы с радостью получили несколько недель назад, лежало в ящике у нашей кровати. Я смирилась с тем, что никогда не буду женой Филиппа, а ведь когда-то я хотела этого больше всего на свете.

Наступил ноябрь, а вместе с ним стало прохладнее, и влажность пошла на спад. Только чувствительная кожа Филиппа заставила нас сидеть взаперти, и противоураганное стекло отделяло нас от восхитительной погоды. Боль Филиппа в основном удавалось подавлять, и единственным признаком его приближающейся смерти было парализующее летаргическое состояние. Мы вместе ходили с Санни на короткие прогулки, а после обеда отдыхали в гамаке во внутреннем дворе. Я читала ему его любимые книги, и он засыпал, храпя рядом со мной.

Иногда приходили Бен и Джимми, и мы, сев за стол, собирали пазлы и ели мороженое. Джимми снова рисовал и с гордостью делился своими рисунками с Филиппом. Филипп восхищался последним творением, на котором Джимми изобразил всех нас в Морада-Бэй. Там мы все держались за руки и смотрели на океан: Джимми, Бен, Филипп и я.

– Запомни это имя, Джимми.

Филипп потянулся за листом бумаги рядом с кроватью и нацарапал имя одного из своих частных арт-дилеров.

– Продолжай рисовать и обязательно свяжись с этим господином. Он как надо позаботится о тебе и твоем таланте.

На лице Джимми было красноречиво написано то, что все мы думали о Филиппе и его щедрости.

В те дни, когда Филипп чувствовал прилив энергии, мы собирались все вместе в Морада-Бэй и пели свои любимые песни. А вернувшись домой, мы устраивались под одеялом и смотрели старые фильмы – «Ганди», «Великолепие в траве», – а он настаивал на просмотре оригинальной версии «Бесконечной любви», что тихо разбивало мне сердце.

Были моменты смеха и печали, вкусной еды и безвкусных порошков, держания за руки и объятий. Либерти часто навещала нас со своими странными смесями, обещавшими чудеса. Филипп радушно принимал ее лекарственное сумасшествие. Эти двое сошлись на почве целебных кристаллов и «сертифицированных лечебных снадобий».

– Метод NAET для психов, но, ты, Либерти – лучшая из всех психов.

В его глазах читалось обожание.

Друзья и сослуживцы проделывали путь в Кис с одной целью – дать Филиппу понять, что он, харизматический лидер и уважаемый всеми образец для подражания, для них значил. Он говорил им слова похвалы и мудрости, которые мотивировали и направляли их еще долгое время после его ухода.

Прилетела Наташа. Она была добра и меланхолична, и мы расстались верными друзьями.

– Он любил тебя, Шарлотта.

– И тебя тоже.

– Брюс тоже хотел приехать. Филипп всегда был его любимым пациентом.

К этому моменту мы обе плакали.

Меган и Мика приезжали к нам при любой возможности, оставаясь часто по несколько дней. Меган была мостиком в прошлое Филиппа, и я упивалась ее рассказами о том, каким Филипп был в детстве. Сквозь все ее длинные воспоминания он никогда не терял своего мальчишеского обаяния и своего рвения к жизни.

– Спасибо, что заботишься о моем брате, – сказала она.

– Не нужно меня за это благодарить.

– Я всегда чувствовала, что меня любят, – сказала она. – Он всегда был рядом со мной, когда мне это было нужно.

Всегда.

– Я знаю. Он это умеет.

* * *

Филипп какое-то время был в таком хорошем настроении, что трудно было представить, что коварное чудовище прижималось к его венам и вытягивало из него жизнь. Его шутки становились все глупее, а смех все громче.

– В больницу попал парень, проглотивший шесть пластиковых самолетиков. Говорят, есть риск летального исхода.

Мне будет не хватать мелодичности его речи. Того, как преувеличенно витиевато разворачивались его предложения, будто он говорил стихами. Того, как он называл меня «дорогая» и «Чарли», по-британски проглатывая букву «р». Так несправедливо, что мы должны были прощаться.

Меж тем Джимми завершил курс лечения NAET. Как и я, он по-прежнему позволял аллергенам попадать в свой организм с большой осторожностью. Через две недели он прошел лечение всеми тремя аллергенами. Я видела, в каком беспокойном состоянии находился Бен – он выжидал и наблюдал, предполагая, что все лечение окажется фарсом. К удивлению Бена, Джимми преодолел аллергию – правда, не все мучившие его виды, а только два из трех. Арахис по-прежнему оставался для Джимми неприятной угрозой, хотя уровень реакции на него значительно снизился. Это напомнило мне о том утре на рынке, когда мы с Беном мчались наперегонки с приступом. Но Бен и Джимми остались довольны результатами. Ведь с того кошмарного утра они добились больших успехов. Я взглянула на Либерти и прочла озабоченность на ее лице. Она бы точно отдала что угодно за то, чтобы вылечить Джимми от всех видов аллергии, но каждый пациент был уникален, и некоторым из них для этого требовалось длительное лечение.

В те дни, когда у Филиппа были назначены приемы у врачей, мы вместе отправлялись в Майами на кабриолете под музыку на радио. Мы пели во все горло, наши голоса улетали в бескрайнее синее небо. После последнего приема в «Синай-Маунт» мы возвращались домой с тревожными результатами лабораторных исследований. Мне было очевидно, что мы приближаемся к неизбежному концу. Онкомаркеры Филиппа множились в геометрической прогрессии. Он держал мою руку на сидении рядом с собой, и я наблюдала, как он распевает слова песни Эрика Клэптона. Я держала руль, а Филипп постукивал по приборной панели. Он был такой живой, такой жаждущий прикоснуться ко вселенной, все теснее сжимающейся вокруг него. Клэптон пел о женщине, которая была рядом с ним, и о том, как он рад, что она была рядом, и Филипп подпевал своим ужасным, фальшивым голосом. Секунда. Мне была нужна всего секунда, чтобы оторвать взгляд от дороги и посмотреть на него, чтобы остановить время и запомнить его легким и свободным.

В этом взгляде я увидела доказательство нашей любви, доказательство нашего существования, которое будет со мной всегда. Он ухмыльнулся мне, и я знала, что Филипп был послан мне по причинам, которых я, возможно, никогда не пойму. Его смех разносился по воздуху, а его неровный напев звучал в моих ушах. Я уже знала, что после его ухода этот день останется со мной еще надолго. После последних прощаний у меня останется ветер, щекочущий мои волосы, любовь, лившаяся с его губ, и красота земли, которая держала нас в своих руках. И когда мы проехали вверх вдоль болот Флорида-Сити и достигли последнего моста возле отеля Гилбертс, я выдохнула, на этот раз поверив, что с миром все будет в порядке. До этого момента я даже не осознавала, что задерживаю дыхание.

* * *

Бен был прав, когда говорил, что Филиппу понадобится помощь. Филипп не мог самостоятельно принимать ванную, а я, несмотря на то, что он весил как перышко, не могла справиться с ним в одиночку.

Кормить его тоже было непросто. Однажды он выплюнул еду прямо на меня, злясь на свою беспомощность, на то, что приходится полагаться на других. Я же старалась не вспоминать маму в таком же призрачном состоянии. Медсестры уверяли меня, что я быстро забуду ее хрупкое, сморщенное тело, ее дикие, бегающие глаза. Рак уничтожал тело, но куда более разрушительной была потеря самого себя, своей независимости и гордости. Из всей душевной боли, которую мы пережили в те последние дни, не было ничего хуже, чем наблюдать за тем, как этот жизнерадостный человек постепенно лишается своего достоинства. Судьба была к нему жестока.

Филипп сдержанно отказался от помощи. Но когда он увидел, как тяжело мне было ухаживать за ним, он согласился на медсестру.

– Пусть это будет женщина. Желательно симпатичная.

Ее звали Джудит, и она была красивой смуглой женщиной с большими глазами и спускавшимися по спине косами. Одним из многочисленных талантов Джудит была способность укрощать того человека, который оставался от Филиппа. Людей ее профессии действительно готовили как на войну. Филипп контролировал свое ослабшее тело врожденным упрямством, но он и рядом не стоял с Джудит и ее железным кулаком. Она уговаривала его поесть, призывала его быть милым, и они даже научились шутить о размере его члена. Иногда я заставала их хихикающими над тем, как Джудит перенимала его британский акцент. Он учил ее разным жаргонным словечкам, а Джудит развлекала его, давая кратковременный отдых от его ограничений.

Исправно приходил Бен, который защищал Джудит от периодических нападок Филиппа. Бен приходил, вооруженный едой для меня и смузи для Филиппа. И когда Филипп проявлял особую воинственность, настаивая:

– Я буду мочиться прямо на полу. Вот увидите!

У Бена получалось унять его истерию.

– Ты помнишь, что я тебе говорил, приятель… Позаботься о моей девочке… Ты обещал, – говорил Филипп.

Позже я подкралась к Бену.

– О чем это он говорил?

– Понятия не имею, – ответил мне тогда Бен. – Он бредит.

– Я слышу, что вы говорите обо мне, – прорычал Филипп.

– Тебе снова слышатся голоса, – ответил Бен, с грустью в глазах улыбаясь своему старому другу.

– Это не голоса. Это мои друзья.

А потом он снова принялся шутить:

– Как зовут жену хиппи? Миссисипи.

Каким-то образом его безумие укрепляло нас, а такое нужное нам всем легкомыслие растворяло нашу общую боль.

* * *

Мы приняли с благодарностью появление Джудит в нашей жизни, но мы не могли лишать выходных мать-одиночку, воспитывающую троих детей. Это означало, что были часы, когда я оставалась наедине с Филиппом, и были моменты, когда мне было по-настоящему страшно. Я боялась, что он умрет у меня на глазах, или когда я выйду из комнаты. Я хотела быть рядом с ним, и в то же время мне хотелось оказаться где-нибудь подальше. Мы с Беном сидели за столом, держа в руках чашки с кофе, и вели печальные разговоры. Сколько желе он съел? Когда он в последний раз опорожнял мочевой пузырь? Можем ли мы перейти на гидроморфон[15]?

По настоянию Джудит мы расписали подробный план приема лекарств, и даже вели записи о дефекации. Как ни странно, но последнее многое могло рассказать врачам.

Приближался День благодарения, и родители Сари на неделю забирали Джимми, чтобы съездить с ним в Дисней. Бен и я стояли на крыльце, солнце спешило на запад. Мои нервы были на пределе, я не спала и начала пить коктейли – мне становилось все сложнее глотать пищу. Макияж и прическа утратили свою приоритетность, у меня опухли глаза, потрескались и расслоились ногти. Филипп спал, а Бен раскачивался в гамаке, вытягивая длинное тело на веревках.

У меня никого не было, кроме Бена, во всех смыслах. Филипп скоро покинет меня, я осталась без родителей, братьев и сестер и забыла обзавестись детьми. Номер из Нэшвилла появлялся у меня на экране еще несколько раз. Я ввела его имя, Пол, чтобы он был в моих контактах. Нельзя сказать, что я игнорировала своего отца намеренно, просто мне нужно было время, чтобы разобраться со своими чувствами. Дать имя его номеру было маленьким шагом к тому, чтобы сделать его реальным.

Я упала в гамак рядом с Беном, и мы лениво покачивались на ветру. Его тело было теплым и успокаивающим, а моему так не хватало ласки. Санни нашел нас и просунул через веревки холодный нос.

– Я собираюсь остаться здесь, когда Джимми уедет в Орландо.

– В этом нет необходимости.

– Я хочу быть рядом. Ради него.

Бен был для Филиппа таким же членом семьи, как и я. Он держал Филиппа за голову, когда его рвало в фарфоровую чашу, он мыл его после того, как тот случайно сходил под себя в кровати. Он бегал в магазин за пеленками и впитывающими подстилками для щенков, которые мы подкладывали под Филиппа, пока он спал и с меньшей вероятностью мог ругаться на кого-то из нас. Я знала не так много мужчин, которые могли бы так всецело посвятить себя кому-то.

– Он рад, что ты рядом. Он любит тебя.

Его тело смягчилось.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, Шарлотта.

У меня в голове промелькнуло: «Нет, пожалуйста, не надо». Наше неприятное происшествие – как я это называла – осталось далеко позади, и мы больше не обсуждали его. И когда рука Бена накрыла мою, я не была готова к тому, что будет дальше. Когда он наконец продолжил, его голос перешел в шепот:

– Я уезжаю из Кис.

Я привстала, и гамак покачнулся. Он смотрел на воду, не находя смелости встретиться со мной взглядом.

– Бабушка и дедушка Джимми живут в Нью-Йорке, и дети сестры Сари тоже там. Поездка в Дисней была придумана для того, чтобы они провели время вместе. Поэтому, когда я скажу ему, что мы уезжаем, он меня поймет.

По небу пролетала стайка птиц, и я представила себе, каково это, прицепиться к их крыльям. У меня оставалось мало сил для борьбы. Слишком много прощаний, слишком много смертей.

Бен продолжил:

– Если я чему и научился от Филиппа, помимо ужасных шуток и бесполезных фактов, так это тому, что мы должны жить, пока живы. Потери причиняют боль и меня они чертовски искалечили. Но мы должны взять себя в руки и снова обрести счастье. Сари меня научила этому. Я верю, что она хотела бы этого для меня. И Филипп тоже этого хочет.

Я лежала рядом с ним, опустошенная, не говоря ни слова. Небо было чистым, и я могла видеть на много миль все, кроме своего будущего.

– Скажи что-нибудь.

У меня болела голова, как будто ее сжали металлические тиски.

– Что тут сказать?

Пряталась ли в глубине моей души постыдная фантазия о том, что, когда Филипп покинет нас, Бен и я снова обретем друг друга?

Может быть. Но сейчас об этом было слишком больно думать. Это было неправильно во многих отношениях. Филипп всегда будет связывать нас с Беном. Будущее с ним было бы отмечено печатью предательства и печали. Средоточием обмана.

– Новое начало – это хорошо, – произнесла я наконец. – Для всех нас.

Из моих глаз текли ручейки слез, но я не вытирала их.

– Я буду скучать по тебе. – Мой голос дрогнул. – Я буду очень скучать по тебе и Филиппу.

Он обнял меня, уронив голову на мои волосы.

– Я тоже буду скучать по тебе.

Глава 37

Ноябрь 2018 года

Джудит, Бен и я провели неделю Благодарения, заботясь о Филиппе днями и ночами. В перерывах между обтиранием его тела губкой, приемом лекарств и чтением вслух «Нью-Йорк Таймс» и «Уолл Стрит Джорнал» мы предавались воспоминаниям. Бен сумел приготовить индейку, измельчив мясо в блендере, и мы смогли накормить Филиппа супом с ложечки. На этой неделе Филипп в типичном для себя стиле отказывался от еды. Вечный бунтарь, он должен был показать празднику обжорства, кто здесь главный.

Именно тогда все стало стремительно меняться. Когда человек умирает, перед самой смертью бывает такой период времени, который знаменуется приливом сил. Эта внезапная энергичность делает самых слабых сильными, и те, кто ухаживают за ними, ошибочно полагают, что их близкие находятся на подъеме. Ирония этого превращения в том, что прилив новой энергии обычно означает неминуемую смерть.

Филипп снова ел и смеялся, но этот всплеск активности был неприятным трюком природы.

В тот вечер мы трое были уже уверены, что его час пробил. Дыхание Филиппа превратилось в поверхностный свист. Он собрал нас в комнате и сказал:

– Идите сюда, ребята.

Филипп тогда уже был чрезвычайно худым и призрачным, но в нем была такая осознанность, которой я не наблюдала уже несколько дней. Это напомнило мне о первых днях нашего знакомства, и я держалась за те воспоминания, испытывая тревожную потребность записывать все, что вот-вот будет потеряно. Когда он посмотрел на нас троих, из его глаза появилась одинокая слеза, но он быстро вытер ее тощими пальцами.

– Вы все выглядите такими несчастными!

Джудит не осталась в долгу:

– Не думаю, что ты выиграешь хоть какой-нибудь конкурс красоты, Томас.

Она нарекла его Томасом после того, как увидела в журнале о знаменитостях Томаса Хиддлстона и решила, что они с Филиппом близнецы. Джудит была добра и больше смотрела на фотографии на стенах, которые запечатлели нас с Филиппом в более счастливые и здоровые времена.

Мы с Беном от ужаса потеряли дар речи, ведь это был наш друг и мой любимый. Признаки Тома Хиддлстона почти исчезли, хотя мерцание в его глазах напоминало нам, что когда-то он был там.

Филипп был все так же разговорчив, он болтал о новой прогулке на лодке и строил планы на новый год, который для него никогда не наступит. Затем он сказал Джудит:

– Разве они не прекрасная пара? В мире не найти людей лучше, чем эти двое.

Джудит посмотрела на меня взглядом, не означавшим ничего хорошего. Той ночью я спала рядом с Филиппом, и моя рука на его груди давала мне знать, что он жив. Может быть, моя любовь к нему спасет его, а может, освободит от мучений. Никто никогда не говорит о конце, но за несколько дней до этого вы можете умолять высшие силы забрать любимого человека, чтобы избавить его от страданий. А потом эти дни проходят, и вы не представляете ничего более ужасного и бесповоротного, чем смерть. Это великий парадокс и злополучное лицемерие: пока они живы, мы наблюдаем, как они страдают. Когда они умирают – страдаем мы. Чего-то среднего нам не дано.

Когда в то утро я открыла глаза, мне было страшно смотреть на него. Мои пальцы нащупали его горло и его запястье в поисках ударов, подтверждающих, что он жив. Он все еще был здесь, но удары эти были редкими и слабыми. Во мне роились противоречивые чувства. Перевернувшись на другой бок, я заметила Бена, спящего в кресле рядом с нами.

Вошла Джудит и, прежде чем что-либо мне сказать, привела Филиппа в порядок. Она вытерла капли пота с его лица и протерла салфеткой ограждение, которое удерживало его от падения с кровати.

– Скоро, – прошептала она. – Готовьтесь.

И прямо перед тем, как выскользнуть из комнаты, она, стоя в дверном проеме, кивнула в сторону Бена:

– Он просидел там всю ночь. Не знаю, кого он любит больше. Тебя или Филиппа.

* * *

Мы готовили себя к неизбежному месяцами, но ничто не могло смягчить удар смерти, успокоить ее острое, как бритва, неистовство. Я цеплялась за его прилив энергии, но он прошел так же быстро, как появился.

Джудит гордилась тем, что присматривала за Филиппом до самого конца. Она продолжала поддерживать его и вытирать невидимые пятна пота с его лица. Она даже стригла растительность на его лице и следила, чтобы, несмотря притаившееся в его венах зло, он пах чистотой и свежестью.

Филипп то приходил в сознание, то снова терял его. Когда он открыл рот, мы разобрали лишь несколько слов, но поняли его. Тем, как он смотрел на нас и как сжимал наши пальцы, он говорил, что любит нас. Говорил, что он будет по нам скучать. Что он благодарен за то, что мы рядом, даже когда он вредничал с нами.

Бен и Джудит оставили нас одних, и я прилегла рядом с ним, целуя его в лоб.

– Я люблю тебя, Филипп. Ты самое важное и лучшее, что когда-либо случалось со мной. Я не думала, что в моем сердце есть место для кого-то вроде тебя, но ты изменил мою жизнь. Ты полностью изменил меня. Я буду очень по тебе скучать, – сказала я, плача. – Я не знаю, как буду жить без тебя. Я думала, что знаю. Но, увы, нет.

Его дыхание было ровным, и я знала, что он меня слышит. Он сжал мою руку сильнее.

– Я люблю тебя, Чарли, – прошептал он. – Ты была бы самой красивой невестой.

Я в отчаянном безумии мечтала, чтобы он выжил, и цеплялась за самые глупые идеи. Покопавшись в прикроватном ящике, я нашла нашу лицензию и вложила ему в руку.

– Сейчас. Давай сделаем это сейчас.

Я услышала собственный голос, зовущий Бена и Джудит. Они ворвались в комнату, и я догадалась по их лицам, что они поняли мои крики совсем по-другому.

– Я выйду замуж за Филиппа, – произнесла я, рыдая. – Он не может дать мне будущего, но может сделать меня женой. Своей женой.

Их лица выражали жалость. Они понимали, что я сошла с ума, и их глаза омывала печаль.

– Я серьезно. Джудит! – крикнула я в исступлении. – Ты сказала, что можешь это сделать. Сказала, что ты нотариус. У нас мало времени.

Я выглядела жалко, но мне было все равно.

Моменты, когда к Филиппу возвращалось сознание, были мимолетными, и любой мировой судья сказал бы, что он не в здравом уме, чтобы принимать решения. Но мне было все равно. Я любила Филиппа и всегда буду любить его. Разве был способ лучше почтить его память, чем взять его фамилию? Стать его законной женой?

Джудит уступила, поддавшись моей выходке.

– Ты слышишь это, Томас? – сказала она. – Ты все еще пользуешься успехом.

Я дрожала и плакала. Бен сморгнул слезы.

Джудит прочла проповедь, а затем обратила мое внимание на отсутствие колец. В ее голосе прозвучала настойчивость, и я помчалась в ванную за чем-нибудь круглым. Пришлось обходиться тем, что мне удалось найти – я собиралась выйти за него замуж, обменявшись резинками для волос. Филипп открывал и снова закрывал глаза, и когда она спросила о нашем согласии, мы ответили в унисон. Клянусь, Филипп улыбался. Правда. Он улыбался мне, и произнесенные нами слова означали, что мы связаны на всю жизнь. Теперь он был со мной навсегда.

Когда мы стали мужем и женой, я прилегла рядом с ним на постель и поцеловала его в губы. Они уже превратились из мягких в грубые и непослушные, но я его поцеловала.

Этим поцелуем я хотела вдохнуть в него жизнь. Я вдыхала в него свою любовь, так, чтобы ожили все наши воспоминания. Чтобы он встретил тьму с наполненным сердцем и без страха.

Бен смотрел на нас, и по его щекам стекали слезы. Он даже не пытался их скрывать. Джудит же делала, что и обычно. Поправляла и прихорашивала Филиппа, чтобы он чувствовал себя максимально комфортно. Бен подошел к другой стороне кровати и упал на колени. Он накрыл ладонями руки своего друга и плакал.

В тот день Филипп практически не разговаривал, но я всю жизнь буду продолжать держаться за его последнее «Да». И пусть я больше никогда не услышу его голос, я знала, что означало это его последнее слово. Оно означало данное мне обещание, его любовь, и где бы я ни оказалась, они будут со мной. Я буду хранить память о нем и о нашей любви. Я буду хранить его жизнь в своем сердце так, чтобы мир никогда его не забыл.

Впервые за последние недели лицо Филиппа было мирным и спокойным. Я положила голову ему на грудь, чтобы напомнить ему, что я рядом. Что я буду с ним и там. Он никогда не будет один.

Через восемнадцать минут после того, как я сказала ему «Да», и через восемнадцать минут после того, как стала его женой, я была уже его вдовой.

Глава 38

Ноябрь 2018 года

– Он покинул нас, – прошептала Джудит.

Я заставила себя поднять глаза.

– Нет…

Хотя и случались минуты, когда я ожидала этого момента и даже желала его, пока Филипп страдал от бессмысленной боли, но ничто, ничто не подготовило меня к тому моменту, когда его душа покинула тело, и он ушел от меня. Сначала я боялась прикоснуться к нему. Мои конечности онемели, и я рывком поднялась с кровати. В моей голове проносилось разносящееся эхом отрицание – это неправда! – но хлынувшие слезы говорили мне об обратном. Я смутно помню, как Бен отступил от кровати, закрыв лицо руками и рыдая. Филипп больше никогда не посмотрит на меня. Его глаза никогда не откроются. Я больше никогда не услышу его голос. Никогда не почувствую его дыхание на своей щеке. Он умер. Из моего горла вырвался странный звук.

Бен оставил меня одну оплакивать смерть Филиппа. Я смотрела и запоминала пальцы Филиппа, форму его рук и лица.

– О, Филипп, – воскликнула я. Я почти ожидала, что он ответит, скажет, чтобы я перестала реветь. Я много думала о нашей совместной жизни, о любви, которую мы должны были пронести через вечность, и лежала там, скорчившись у его безжизненного тела.

Солнце проникло сквозь жалюзи и осветило полку на стене.

Именно на ней стояла коллекция снежных шаров. Они засверкали, ослепляя и показывая мне те места, в которых Филипп побывал без меня, но всегда помня обо мне. В их стеклянных боках я видела рожки мороженого и Филиппа, прыгающего голым в океан. Я видела, как он прогонял игуан с нашей территории и пел во все горло, опустив верх своей крошечной машины-кабриолета.

Я видела, как он шел по проходу в самолете и как просил меня выйти за него замуж.

Когда кто-то, кого вы любите, медленно умирает, у вас есть время, чтобы сказать ему то, что вам нужно сказать. И, хотя я поделилась с Филиппом многим, мне хотелось сказать ему еще больше. Как мы с Санни будем жить без него? Как я смогу когда-либо найти объяснение такой большой любви? И как я смогу простить себя за то, что сделала? За то, что отдала себя другому?

Мои рыдания были пронизаны стыдом, виной и горем.

– Мне очень жаль, Филипп, – мой голос дрожал, а рука ласкала его щеку.

Меня раздавила бесповоротность его ухода. Она врезалась в меня, и это было невозможно принять. Я пыталась разбудить его. Я потянула его за руки, надеясь, что они обовьются вокруг моих. Я схватила его лицо и кричала ему, чтобы он остался.

– Пожалуйста, не уходи, Филипп. Пожалуйста, не покидай меня. Я не хочу оставаться здесь без тебя. Останься со мной. Пожалуйста, не уходи.

Я дергала и толкала его, думая, что смогу вернуть его к жизни.

– Филипп!

Я плакала. Крупные слезы сбегали по щекам. Я умоляла его открыть глаза.

Дверь открылась, и в палате появился Бен.

– Он не может умереть! – закричала я ему. – Он не может…

Бен обнял меня, убитый горем. Я сопротивлялась, отталкивая его кулаками, вместо него я хотела прикоснуться к Филиппу, разбудить его, убедить себя, что это все один из его глупых розыгрышей. Когда силы покинули меня, мое тело стало ватным и ноги подкосились, но Бен был рядом и подхватил меня. Он прошептал мне в самое ухо:

– Все будет хорошо.

Я отодвинулась и взглянула ему в глаза.

– Не будет, – ответила я, рыдая. – Он умер.

Было ли это из-за моей боли или из-за того, что мы стояли слишком близко, но с печалью на лице Бен отступил. Он поднес тыльную сторону ладони к моей щеке, но я отвернулась. Бен был таким бодрым и живым, что меня это разозлило.

– Чарли, – он тоже плакал. – Я знаю, что это больно…

– Нет, не называй меня так, – всхлипнула я. Меня пронизывала резкая, кровоточащая боль. – Не смей. Ты никогда не поймешь, что я чувствую…

Взгляд Бена потемнел. Когда он заговорил, его голос дрожал.

– Я знаю, что ты чувствуешь.

То, что я ему высказала, было непростительно. Меня охватило сожаление, и я почувствовала, что меня не держат ноги. Я повернулась к Филиппу и рухнула на его кровать. Медленное осознание того, что он ушел навсегда, лишило меня возможности пошевелиться.

– Он так сильно любил тебя, Шарлотта, – произнес Бен тоном, от которого мне стало еще грустнее. – Все, чего он хотел – это чтобы ты была счастлива.

Я рыдала, уткнувшись в безжизненное тело Филиппа и отгоняя от себя слова Бена.

– Просто уйди, Бен.

Бен не ответил. Он просто вышел из комнаты, оставив меня рыдать в подушку Филиппа. Оставив меня запоминать его запах, потому что скоро и он исчезнет, и у меня не останется ничего.

* * *

Филипп хотел, чтобы его прах был развеян над океаном. Эта идея в принципе причиняла мне боль, но, когда мы проводили частную службу за нашим домом, ощущение присутствия Филиппа вокруг меня усилилось, и я все поняла. В своем завещании он совершенно ясно дал понять, что на его похороны не стоит приглашать большое количество людей. Он хотел, чтобы в них приняли участие я и Бен, Меган и Мика, Наташа и Брюс, а также Элиза и Либерти.

Вот и все. Он подготовил для Джимми отдельную записку, в которой пояснял, что мальчику не нужно приходить на это «ужасно скучное и грустное» мероприятие. В конверте было два билета на предстоящую бейсбольную игру команды «Хит».

– Насладись этой игрой со своим отцом, приятель. Сейчас не время грустить.

Элиза кивнула мне, когда протягивала ему конверт. Позже я узнала, что она несколько раз меняла билеты, пока наконец не настало время.

Филипп посоветовал ей после каждой пропущенной даты отдавать билеты детям из Молодежного центра Майами.

Дом был переполнен цветами и едой, я ожидала толпу сочувствующих, но их не было. Элиза следила за тем, чтобы на все звонки отвечали, а клиентам и сотрудникам медицинской компании предоставили информацию для пожертвований в память Филиппа. Он попросил, чтобы любые финансовые взносы направлялись на исследования рака поджелудочной железы – но только не на его имя, а на имя моей мамы. И слоган: «Пора покончить с этой дрянью».

Мы с Беном не говорили друг другу ни слова, стоя плечом к плечу, как незнакомцы.

Прибыл букет цветов с запиской. Это была одна из самых масштабных композиций, которые я когда-либо видела, и одна из немногих карточек, которые я решила прочитать. Послание было от женщины, имя которой я не знала, хотя название компании было мне знакомо. Она работала в «TQV», компании по производству подушек безопасности, ради покупки которой Филипп прилетел в Канзас-Сити. Записка была длинной, в ней в подробностях описывались судебные процессы и потерянные жизни, а заканчивалась она любезной похвалой новой управленческой команды, созданной Филиппом, и тщательной реструктуризации, которую они провели. «Благодаря Филиппу Стаффорду были спасены миллионы жизней».

Я нашла Элизу и спросила ее о том, о чем я должна была догадаться раньше, но не догадалась.

– Насчет «TQV». Авария с его родителями. Она послужила причиной? – спросила я.

Элиза кивнула:

– Их подушки безопасности не раскрывались.

Большинство людей захотели бы сравнять с землей компанию, виновную в гибели их родителей, но только не Филипп.

– Вот что он делал, Шарлотта. Он исправлял компании, людей, жизни… – сказала она и притихшим голосом добавила. – Он делал их немного богаче… лучше… сильнее. Филипп не хотел, чтобы кто-то испытал боль, через которую он прошел.

Я всегда знала о способности Филиппа одаривать других, но эта история меня тронула. Должно быть, их смерть была безмерно горькой потерей и повлияла на него так сильно, что вдохновила на одинокую борьбу с их убийцами. Мне очень хотелось обнять его, но я знала, что уже никогда не смогу это сделать.

И хотя мне показалось, что Элиза хотела сказать о Филиппе еще что-то, она замолчала и позволила себе затаить это.

* * *

В те первые пару дней мне было сложно уловить суть собственных эмоций. Я глубоко скорбела обо всем, что было потеряно для меня вместе с Филиппом. Я злилась на Бога, на рак и на себя. Невозможно было вернуться в прошлое и вспомнить, как все пошло под откос. Но едва ли я могла забыть тот телефонный звонок, изменивший мою жизнь, и связано это воспоминание было с ураганом Келси. Этот ураган глубоко задел наши жизни, и мы оба были теперь навсегда им отмечены.

Я перестала появляться в Морада-Бэй и избегала Бена. Я сбрасывала все его звонки и оставляла поток текстовых сообщений без ответа. Наверное, он думал, что мы можем вернуться к тому, как все было, но треугольник не был бы треугольником без третьей точки. Кроме того, мы никогда не смогли бы вернуться в прежние времена, даже если бы Филипп все еще был здесь. Бен все еще был для меня под запретом. Что бы мы ни чувствовали друг к другу, та ночь все изменила.

Я постепенно возвращалась к своей работе. Либерти встретила меня, как мать, ухаживающая за внезапно найденным ребенком, который потерялся. Она облегчила мое возвращение тем, что предложила сначала работать всего по нескольку часов в день после обеда. На четвертый день моего возвращения появился Джимми с большим коричневым свертком в руках. Я встретила его у дверей.

– А где Карла? Ты пришел сюда один?

Он отрицательно покачал головой:

– Она ждет снаружи.

– У тебя ведь нет сегодня приема.

– Я пришел к тебе, – сказал он, а затем добавил. – Мне очень жаль Филиппа.

Мы присели в комнате ожидания.

– Мне тоже.

Прислонив пакет к стулу, он нервно ухватился за подлокотник.

– Ты в порядке, приятель?

– Я больше не буду лечиться, – сказал он и добавил после паузы. – Ни здесь, ни в Нью-Йорке. Надеюсь, ты не расстроилась?

– Почему я должна расстраиваться?

– Мы так много работали над этим, и я знаю, как это важно для тебя. Я просто хочу быть обычным ребенком. И меня совершенно не беспокоит то, что я не могу есть арахис.

– Джимми, для меня самое главное, чтобы тебе было комфортно. Ты добился большого прогресса и теперь можешь есть многое из того, что когда-то было тебе запрещено.

– А Либерти расстроится?

– Ты шутишь! Она в восторге от того, что ты можешь есть яйца и глютен. В жизни не так часто бывает выбор «либо все, либо ничего». Приятно то, что теперь у тебя есть выбор, которого раньше не было.

– Необычно иметь выбор. Я думаю, правила облегчают жизнь.

Я немного обдумала его внезапное философское высказывание, понимая, что относится оно не только к еде.

– Мы все очень чувствительны, Джимми. Каждый к своему. К словам, к музыке, к людям. А иногда эта чувствительность влияет на нас так, что мы не можем ее контролировать, и она заставляет нас делать то, что иначе мы бы делать не стали. Если ты не прошел лечение на все сто процентов, то и не надо.

Это, казалось, успокоило его, и его настроение сразу улучшилось.

– Расскажи мне, как прошла игра, – наконец сказала я заготовленную фразу.

Его глаза расширились, словно в этот момент он вспоминал победу «Нэтс» над «Маями Хит».

– Я болел за «Нэтс», – сказал он. – Надеюсь, ты не обижаешься.

– Почему я должна обижаться? Нью-Йорк – твой родной город.

– Мне здесь нравится. Я не хочу переезжать.

– Там живут твои бабушка и дедушка. И твои двоюродные братья. Тебе будет весело.

– Там не будет тебя.

Я задумалась над его словами, а он тем временем изучал стену, на которой висел список имен людей, вылеченных методом NAET.

Я протянула к нему ладонь и погладила его руку. Его глаза были миниатюрной копией глаз Бена.

– Может быть, я приеду в гости.

Он повернул ко мне свое засиявшее лицо.

– Правда?

Я знала, что не должна давать обещания, но пообещала:

– Конечно.

– Я буду рад, – сказал он.

Сверток лежал на полу, зажатый между стулом и ногами мальчика. Он взял его обеими руками и сказал:

– Это тебе. Чтобы ты нас не забывала.

Я не могла поверить, что у меня еще остались слезы, когда я разорвала бумагу и увидела то, что Джимми нарисовал для меня. Мне не хотелось, чтобы он видел, насколько глубоко это меня тронуло. Существовала тонкая грань, которую я старалась не переходить.

На детском рисунке мы были втроем. И еще Санни. Мы плыли по океану, каждый на своем плоту. Достаточно близко, но совсем не касаясь. Джимми улыбался, а солнце было чудесного золотого цвета.

– Это прекрасно, – сказала я ему, закусив губу и едва сдерживая слезы.

– Ты сейчас делаешь так же, как делала моя мама.

Я подняла на него непонимающий взгляд:

– Как?

– Ничего страшного в том, что ты плачешь, – сказал он. – Я тоже немного плакал, когда рисовал это.

– Я так рада, что ты снова начал рисовать, Джимми. Тебе нужно самовыражение. Ты такой талантливый. Я уверена, что однажды мы увидим твои картины в одном из музеев Нью-Йорка.

Он заулыбался и сел обратно на стул.

– Мы увидимся перед отъездом?

– Надеюсь, что да, – солгала я, потому что все эти прощания давались мне слишком тяжело.

– Ладно, – сказал он, вскакивая и собираясь уйти. – Карла взяла с меня обещание, что я ненадолго.

– Ты же не хочешь заставлять Карлу ждать.

Мы смотрели друг на друга, и мое сердце разрывалось на части из-за того, что у меня не было детей.

Вдруг он обнял меня.

– Я буду скучать по тебе, Чарли, – сказал он, подхватывая акцент, который мы все полюбили.

Я поцеловала его в макушку и сказала, что буду скучать по нему еще больше.

Я проводила его до двери, и мы попрощались. Когда я вернулась к своему столу, мой телефон зажужжал, и это снова был он – мой отец. Я, не раздумывая, ответила на вызов и поднесла телефон к уху. Он заговорил. Я впитывала слова отца, и слезы текли по моему лицу.

– Я здесь. Я никуда не уйду.

Глава 39

Декабрь 2018 года

На этот раз я восприняла извинения отца по-другому. Грех есть грех, независимо от его глубины и масштабов. Разве я была чем-то лучше его? И, конечно, я не упустила из вида тот факт, что отец возвратился ко мне именно тогда, когда меня покидал Филипп. Я ломала голову, пытаясь понять мотивы Филиппа, и в конце концов решила, что это было одно из тех скрытых посланий, которые посылает нам жизнь. Филипп оставил мне подарок. Он хотел, чтобы я начала лучше понимать себя. Возможно, Филипп все это время знал, что мне было нужно.

– Я бы хотел снова с тобой встретиться, – сказал он однажды. – Когда ты будешь готова. Я знаю, что эта утрата особенно тяжела для тебя. У меня есть семья. И у нас есть дочь Полли. Тебе тоже не обязательно быть одной.

Это заявление стало неожиданностью, и я почувствовала легкий укол зависти к девушке, которая знала моего отца как близкого человека, воспитавшего ее, в то время как я почти не помнила тех семи лет, которые я провела рядом с ним. Но потом я вспомнила о Филиппе. И Бене. И Джимми. И я подумала о семьях, которые мы сами создаем для себя. И еще о жизни, которую я прожила, живя лишь наполовину, потому что боялась стучаться в закрытые двери. Хотя наши отношения с Филиппом и были наполнены безграничной любовью и весельем, мы оба были людьми, пострадавшими от эмоциональных переживаний. Когда вас бросают, это всегда оставляет болезненный отпечаток. Он эмоционально окрашивает вас на всю оставшуюся жизнь, если вы позволяете ему это сделать. Он заставляет вас верить в то, что вы недостойны, побуждая вас подозрительно относиться к желаниям и мечтам, ведь они только разочаровывают. Мы с Филиппом цеплялись за эту идею столько, сколько могли, пока она не сломила нас. Меня увлекла мысль о существовании сестры, и я чувствовала, что поддаюсь этому искушению.

– Было бы неплохо, – ответила я.

* * *

Либерти и я гуляли с Санни, когда я неосторожно затронула эту тему.

– Когда Филипп умирал… Когда он уходил, мы с ним стали гораздо ближе… а теперь вернулся мой отец, и оказалось, что у меня есть сестра…

Понадобилось много времени, прежде чем у меня открылись глаза. Я провела несколько недель, отлеживаясь в полутьме за опущенными шторами и выходя из дома только для того, чтобы поработать в клинике.

Я задумывалась о том, чтобы вовсе уехать из Кис – у меня не было причин оставаться здесь. Люди, которых я когда-то находила неизменно веселыми, теперь, казалось, дразнили меня своими улыбающимися обветренными лицами.

Как говорил Филипп: «Слишком много солнца и слишком много алкоголя».

Какое-то время я была довольна работой в клинике, но теперь мне этого было мало. Пришло время вернутся к преподаванию.

Голос Филиппа не давал мне покоя по ночам. Я скучала по нему и по тому, как он прижимался ко мне в нашей постели. Санни снова досталась непростая работа – утешать меня в очередном горе. Ночью мы прижимались друг к другу, и его странный собачий храп не мешал, а помогал засыпать, убаюкивая меня. Спустя какое-то время я и забыла, как выглядело изможденное тело Филиппа. Я забыла резкий запах пропитанного кислотой дыхания. Моя память возвращала меня туда, где мы встретились и полюбили друг друга. Это место и это время были пока неиспорченны последними годами нашей жизни.

Первый поцелуй открыл дверь тысячам последующих, а шелковистая лента бытия связала нас вместе, объединяя биение наших сердец. Теперь же мое сердце билось в одиночестве, и его звук отражался эхом в пустоте нашего дома и спальни. Я часами нюхала его подушку, поглаживала рукой простыню, ощущая ладонью, словно Филипп только вышел.

Либерти говорила мне, что пора постирать белье, но я отказывалась.

– Я не готова… пока.

Но даже я понимала, что, по мере того как дни превращались в недели, запах исчезал и воспоминания о нем ускользали прочь, а время заставляло меня забывать о том, как это было. Я тщетно пыталась бороться с этим.

Честное слово. Я могла бы еще пытаться притянуть к себе Луну и обхватить руками Солнце, чтобы хоть как-то остановить время. Но песок времени продолжал просачиваться между моими пальцами, и каждый день угасало какое-то новое мгновение прошлого. Но каждая звездная ночь напоминала мне о том, что его больше нет со мной.

* * *

Более теплым, чем обычно, декабрьским днем в «Оушен Риф» я столкнулась с Беном. Это был один из тех дней, когда я чувствовала себя особенно уязвимой. Я не переставала ощущать всю иронию смерти Филиппа. Когда-то, при его жизни, его отсутствие разлучало нас с Беном, но теперь оно сближало нас, как никогда раньше. Я носила свое обручальное кольцо как знак почета, никогда не снимая его, и оно стало символом нашей любви, а бриллиант в нем – свидетельством ее силы. Я смотрела на него и за обедом, после того как решила собрать сумку и отправиться наслаждаться привилегиями членства в спортклубе. Я взяла с собой книгу и, расположившись у бассейна, попыталась сосредоточиться на словах, пока голоса семей и маленьких детей не заставили мою пустоту испариться – но, увы, только на время.

Сидя в одиночестве возле переполненного бара у бассейна, я увидела его раньше, чем он увидел меня.

Да, через два столика сидел он, Бен. Я узнала его по тому, как его волосы касались воротника темной футболки-поло. Узнала по его рукам, видневшимся из-под ее рукавов. Напротив него, подперев руками подбородок, с волосами, убранными в хвост, сидела Клаудия. Она смотрела на него с такой нежностью, что я почувствовала себя вуайеристом. Он сжимал в руке ледяное пиво. Я пыталась не рассматривать их. Я зажмурила глаза – ко мне подбирался ураган Келси с его сильнейшими ветрами.

Когда я открыла глаза, они вдвоем смотрели на меня.

Клаудия встала первой. Она выглядела по-новому в черном саронге[16], который подчеркивал ее грудь и упругие бедра. Ее темно-красные губы выглядели более чем соблазнительно, а когда она поприветствовала меня взмахом руки, на ее щеках проступил легкий румянец.

– Шарлотта! Это я…

Я позволила ей обнять меня, хотя мне больше не хотелось выслушивать соболезнования. Я знала, что ей жаль. Всем было жаль, но сожаление не возвращает нам умерших.

– Филипп ожидал от нас великих поступков. Он ожидал их от всех нас, – произнесла она, положив руку себе на бедро. – Я скучаю по Филиппу каждый божий день. Все мы скучаем по нему. Но я собираюсь совершать великие дела. Ради него, ради всех, кто не может этого делать. И ты тоже должна их совершать.

Потом ей пришла в голову безумная идея.

– Садись с нами. Напьемся до чертиков, поднимая тосты в память о Филиппе.

Бен помахал нам рукой через стойку бара. Клаудия не обратила внимания, на то, что он остался сидеть, но я это заметила. Зачем втягивать ее в то, что потеряли мы?

Филипп был не единственным пострадавшим в этой истории, и я попыталась отвязаться от подруги Бена.

– Я не хочу мешать вам наслаждаться обществом друг друга.

Она ответила без малейшего намека на понимание.

– В последнее время мы и так часто бываем наедине.

Она подмигнула, а затем схватила мою пляжную сумку и потащила меня за собой. Я почувствовала, как во мне поднимается страх. Мы с Беном какое-то время не виделись и не разговаривали. В конце концов, это он (к моему облегчению!) отказался от телефонных звонков и текстовых сообщений.

Бен привстал, и я сразу почувствовала, как меня к нему тянет. Как мне хотелось, чтобы это мне показалось! Мне хотелось, чтобы пространство, окружающее его, не взывало ко мне, как прикосновение ладони к коже. Он наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, и я снова почувствовала его запах. Старый, добрый Бен.

– Привет, Шарлотта. Как поживаешь?

Его приветствие показалось мне напряженным и формальным.

Наши взгляды встретились под пристальным вниманием тех, кто стоял рядом.

– Я в порядке.

Клаудия подвинулась, чтобы я могла сесть, рядом с ней стоял недоеденный салат.

– Шарлотта, закажи что-нибудь себе.

Бен вопросительно посмотрел на нее.

– Милый, – ответила она, – Ты только что закончил рассказывать мне, что вы двое теперь почти не видитесь. Сегодняшняя встреча не случайна. – Она повернулась ко мне. – Верно, Шарлотта?

Я кивнула и проглотила ком в горле. «Милый».

Клаудия заказала еще одну порцию напитков, а я решила продолжать пить воду, но салат все же заказала. Она смягчилась, и вскоре я поняла, что выпивка могла бы снять мое напряжение и уменьшить поток ее вопросов. Бен смотрел – а точнее, глазел – на меня. Он пытался заставить меня взглянуть на него, но я сопротивлялась, как и всему, что было с ним связано. Если бы я взглянула на него, я бы все вспомнила. Если бы я все вспомнила, то снова потеряла бы душевное равновесие. Но я ни за что не поступлю так снова.

– Как поживаешь? – спросил он во второй раз.

– У меня все нормально.

– Мы редко видим тебя в ресторане, – сказал он. – Джимми спрашивает о тебе.

Вмешалась Клаудия. Похоже, адвокат в ее голове плохо фильтровал то, что она говорила.

– Шарлотте должно быть ужасно грустно приходить в места, где она так часто бывала с любовью всей своей жизни, Бен. Морада-Бэй хранит все эти воспоминания. Их история любви вершилась прямо на этом песке.

Бен откашлялся и сделал глоток пива. Он опустил взгляд и поджал губы, сдерживая то, что ему хотелось сказать, но потом передумал.

– Я прекрасно понимаю, через что сейчас проходит Шарлотта.

Клаудия осознала свою ошибку и сосредоточилась на салате. Но только я в полной мере понимала, о чем говорил Бен. Он имел в виду меня и… себя. Он имел в виду вечера, которые мы проводили, разговаривая при лунном свете, музыку, которую мы слушали, не говоря ни слова. Но наша с ним история подошла к концу.

Если Филипп чему меня и научил, так это тому, чтобы жить смело.

– Когда вы двое снова сошлись?

Клаудия проглотила кусочек салата и махнула рукой:

– О, тот маленький перерыв? Мы не могли оставаться по отдельности слишком долго.

Ее пальцы промелькнули над столом и обняли руку Бена. Сначала он застеснялся, но потом уступил.

– Как дела у Джимми? – спросила я.

– Хорошо, – ответил Бен. – Джимми в порядке. Его бабушка и дедушка в восторге от того, что мы переезжаем. Он много рисует. Мы собираемся открыть новый ресторан в Нью-Йорке…

– Расскажи ей новость, Бен!

Клаудия чуть ли не подскочила на своем месте.

– Ого, еще новости? – спросила я, натягивая свою самую фальшивую улыбку.

Бен взял свой бутерброд с макрелью, и я видела, что он хандрил. Я месяцами изучала Бена. Его выдавали глаза. Они могли быть чрезвычайно проницательными, задумчивыми или просто довольными. Они могли гореть невероятным желанием, от которого захватывало дух. В тот момент Бен был очень расстроен.

– Не сейчас, Клаудия.

– Да ладно тебе, – сказала она, – Шарлотта одна из твоих лучших друзей. Скажи ей!

– Да, Бен, поделись со мной хорошей новостью.

Бен открыл рот, чтобы что-то сказать, но Клаудия заговорила вместо него.

– Я переезжаю с ним в Нью-Йорк! Компания переводит меня в офис на Манхэттене.

Я знала, что мне нужно посчитать до десяти, восстанавливая дыхание, но числа разбегались от меня.

– Ух ты! Это сказочная новость.

«Сказочный» было одним из тех слов, которые старые дамы использовали на играх в бридж. «Хелен, какой сказочный салат из тунца». Я чуть не рассмеялась вслух, но вдруг услышала в голове голос Филиппа. «Потрясающе, дорогая, это просто сказочная новость». Но я действительно не могла придумать более остроумного ответа. Эта новость моментально поселилась у меня в животе и извивалась ужом.

– Фантастика, правда? – просияла Клаудия.

– Да! Действительно потрясающе.

Бен застенчиво прятал лицо, не желая поднимать глаз.

Так Клаудия болтала о своей квартире и их районе, пока Бен и я уединились в наших общих воспоминаниях.

– Мы не собираемся сразу съезжаться… Я найду квартиру рядом с ним…

И тут она погладила руку Бена с таким видом собственника, что я очнулась. Похоронив Филиппа, я больше не чувствовала себя живой, но вид ее ладони на руке Бена напомнил мне, что это не так. Я была жива, ибо мне стало больно. Парадоксально – было больно снова быть живой!

Мое молчание могло быть неверно истолковано по многим причинам, и одну из них им точно не нужно было знать. Я сказала им, что рада за них, хотя сложно было представить меня менее радостной. Я сказал им, что это отличная новость. Восхитительная. Я ничего не могла с собой поделать. Потеря мамы и мужа из-за одного и того же рака лишила меня веры в счастливый конец.

Клаудия сияла. Она была по-настоящему красивой женщиной, и мне казалось, что именно такими делает людей надежда. Вся эта невинность, все это счастье – они окрашивают в яркие цвета все вокруг, но я знала, как может меняться яркость, как блеск может выцветать до унылой серости.

Я заметила, что Бен смотрит на мою руку. Из-под рукава виднелся шрам длиной в дюйм, и я потянулась к нему другой рукой, прикрывая воспоминания.

Клаудия замолчала, должно быть, заметив, как на мое лицо легла тень.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я болтаю без умолку… Надо же мне так… Мы с Беном просто рады поделиться с тобой новостью.

– Все в порядке, – заверила я ее. – Приятно слышать хорошие новости.

– Бен сказал мне, что вы с Филиппом успели пожениться.

Ее карие глаза наполнились сочувствием.

– Да, мы поженились.

– Уверена, что это было очень красиво. И тяжело…

Выражение ее лица казалось мне искренним, и я восхищалась ее безупречным цветом лица и идеально округлым носиком. На меня нахлынули воспоминания. Шарлотта Стаффорд. Это был величайший оксюморон всех времен. Дуэт жизни и смерти. Горе сковало мое тело.

Официант принес мне салат, и, прежде чем я успела что-то сказать, Бен попросил принести дополнительные анчоусы. Единственный способ остановить слезы – это сжать губы и отвлечься от боли. Но Бен продолжал смотреть на меня, и мне решительно нужно было сбежать. Отодвинув нетронутую тарелку, я встала из-за стола.

– Я думаю, мне пора…

Клаудию словно ущипнули за щеку:

– Но ты даже не притронулась к салату…

– Извините. Я просто не готова…

Она посмотрела на Бена, как будто он мог заставить меня остаться, а когда он не пошевелился, сказала:

– О, Шарлотта, мне очень жаль. Я не должна была говорить все это… Мы понимаем… Увидимся еще раз перед отъездом.

Бен что-то пробормотал на прощание, но я думала совсем о другом. Она сказала «мы». Она и Бен. Клаудия и Бен.

Глава 40

Декабрь 2018 года

Встреча с Клаудией и Беном так меня потрясла, что я позвонила Либерти по дороге домой и упросила ее приехать. Я так долго скрывала свои чувства – горе и вину, что была полна решимости оставаться сильной. Но сейчас я совсем расклеилась. Становилось все труднее и труднее вспоминать, как звучал голос Филиппа, и если проходил час, а я не думала о нем, не вспоминала какой-нибудь забавный анекдот из его жизни, то я паниковала. А еще бывали минуты, как сегодня, когда я чувствовала себя в полной мере вдовой. Я бессильно лежала на шезлонге, и его отсутствие давило меня, как кирпич.

Когда приехала Либерти, я лежала на диване, укрывшись одеялом. Я специально оставила дверь открытой, потому что знала, что больше не смогу подняться. Мое тело дрожало, ступни и руки были ледяными. Она зашла и увидела меня свернувшейся клубком в позе эмбриона. Санни сидел рядом со мной.

– Что с тобой, Шарлотта?

Не дождавшись ответа, Либерти притянула меня к себе и крепко обняла. Меня давно никто так не обнимал, и мое тело жаждало человеческого прикосновения. Я растворилась в ее объятьях и позволила ей гладить меня по волосам, как когда-то делала моя мать. От нее пахло маслом лаванды, и я вдыхала этот аромат полной грудью.

– Я так устала плакать, – сказала я.

– Тссс. Это нормально, милая. Не держи ничего в себе.

Слезы катились по щекам, и у меня не было сил их остановить.

Либерти откинулась на кушетке и потянула меня с собой. Я снова была ребенком, позволяя ей утешать меня и ощущая нежные прикосновения ее пальцев.

– Тебе пришлось многое пережить, Шарлотта.

Санни учуял соль и вскочил на диван. Он вылизывал мое лицо, и я не мешала ему.

– Может быть, выйти за него замуж было не лучшей идеей, Шарлотта.

В ее голосе звучали сочувствие и сомнение. Я привстала и вытащила из сумки салфетку.

– Я не могу получить сейчас развод, Либ. Что сделано, то сделано. К тому же, я любила Филиппа. Я люблю его, и рано или поздно мы все равно бы поженились.

Она смотрела на меня так же, как смотрят на родителей, чьи дети провалили план лечения. Те тоже клялись всем святым, что их чада даже не прикасались к чему-либо, содержащему витамин А.

– Ты вышла за него замуж не поэтому, Шарлотта. Это был замечательный шаг ради того, кого ты любила, но мы обе понимаем, что он ничего не изменит.

Я высморкалась, закрыв лицо платком, чтобы она не заметила румянца, залившего мои щеки.

– Что ты имеешь в виду?

Она немного помедлила, а затем продолжила:

– Бен. Это не изменит твоего отношения к Бену.

Я чувствовала, как мой взор застилают слезы, а тело цепенеет.

– Я не понимаю, о чем ты, Либерти.

– Ты можешь лгать мне, сколько захочешь, но ты не можешь лгать себе. Ты и Бен. Это всегда было очевидно.

Я покачала головой, отказываясь признать то, на что она указывала.

– Вы с ним не ошиблись, – убеждала она. – Это было неизбежно. Энергия Бена слилась с твоей и заняла слишком много пространства. Я видела ваши ауры в действии. Вы не можете бороться с таким притяжением.

Мое тело покачивалось в устойчивом ритме, пока я отгоняла от себя то, что она говорила. Санни сдался и лег у моих ног.

– Между мной и Беном ничего нет.

В ее глазах промелькнуло сомнение.

– Почему ты себя наказываешь?

– Наказываю себя? Разве похоронить жениха… мужа, значит наказать себя? Это не я, а меня наказывают.

Ее медные волосы эффектно обрамляли лицо. Она спросила:

– Скажи мне, чего ты так боишься? Самих поисков любви или перспектив снова ее потерять?

Энергия стремительно покидала мое тело – слова Либерти напомнили мне о прошлом, которое я старательно спрятала в дальний угол. Череда потерь превратила меня в недоверчивого человека, окружившего себя людьми, которые один за другим уходили, и людьми, которые держались на безопасном расстоянии. Но в последнее время сюжет моей жизни изменился. Я не могла обвинять Филиппа в том, что наши отношения разрушились. Вина была на мне.

Кто знал, что судьба вмешается и на следующий день отправит Филиппа в больницу? Кто знал, что обещание, которое я дала Бену, придется вернуть? Я изменила своему слову, тут нечего было приукрашивать. Несмотря на мои ошибочные убеждения, вина за измену была на мне.

Я отодвинулась от Либерти и провела пальцами по волосам, а затем закрутила их в небрежный пучок на затылке. Она сказала:

– Ты все еще красивая женщина, Шарлотта. Несмотря на то, как ты себя ощущаешь.

Ей было не понять того глубокого несоответствия, которое отделяло внутреннюю меня от внешней. Принять ее комплимент означало проявить неискренность, потому что Либерти видела лишь часть меня – остальное я скрывала от посторонних глаз. И едва я осознала это, моя маска соскользнула, и я вытащила ее – другую часть меня – наружу. Пряча свое раскаяние в словах, звучавших с придыханием, я сказала:

– Бен и я. Мы были вместе. Во время шторма.

Я кусала сломанный ноготь, но вдруг почувствовала, как моя подруга в ожидании замерла. Но стоило мне продолжить, как я начала давиться слезами.

– Я думала, что Филипп меня понимает. Я думала, что мы хотим одного и того же, но оказалось, что это не так.

Либерти меня не перебивала.

– Находясь рядом с Беном и Джимми… Филипп не хотел детей… Я же увидела жизнь, которую хотела. Другую жизнь, наполненную любовью. У нас она тоже была, всегда, но мне ее было недостаточно. Я нашла ее рядом с другим… Нашла ее рядом с Беном.

Она взяла меня за руку, и я наконец подняла взгляд.

– Филипп только и делал, что упрощал мне задачу, Либ. Он… его… никогда не бывало дома… а потом, когда он появлялся, он всегда хотел, чтобы рядом с нами был Бен. Он сам подталкивал меня к Бену. «Бен, проводи Чарли до дома»… «Бен, научи Чарли готовить»… Он любил меня так сильно, но, наверное, слишком много утаивал… Что мне было делать?

Ее волосы рассыпались по подушкам, и я заметила морщинки вокруг ее глаз и рта. Но больше всего в глаза бросилось понимание, которого я не чувствовала уже несколько месяцев.

– А потом в то утро нам позвонили. Представляешь, что я чувствовала после того звонка? Это я была виновата. Это случилось из-за меня.

– Ты не виновата в этом. Филипп заболел не из-за тебя.

– Либерти, я потеряла столько людей, которых любила.

Она пристально посмотрела на меня, но на ее лице не было и тени сочувствия.

– Не нужно устраивать праздник жалости к себе, дорогая.

Я упала обратно на диван, собираясь с духом.

– Жизнь бросает нам разные вызовы, Шарлотта. Каждому из нас. Или ты думаешь, ты особенная?

Либерти дала мне время подумать над ее словами и продолжила:

– Ты не знала, что тебе позвонят. Ты никак не могла знать этого заранее. Ты собиралась совершить замечательный поступок.

– Я – обманщица. И Филипп умер, принимая меня за ту, кем я не являюсь. Мне невыносимо думать о том, как я с ним поступила. Я в ужасе от того, как мы его обманули. Они были самыми близкими друзьями. Нет ничего хуже.

Ее лицо приблизилось к моему.

– Ты же знаешь, как легко было бы уйти кому-нибудь другому на твоем месте? Филипп сам умолял тебя уйти. Ты же настаивала на том, что останешься, на том, что сама будешь о нем заботиться. То, что ты сделала для него в его последние минуты жизни, было самым ярким выражением преданности. Так сказать, безусловной любовью. Знаешь, что это говорит о тебе?

– Да! – воскликнула я. – Это говорит о том, что я эгоистка. О том, что я позволяю вине решать за меня.

– Ты человек, Шарлотта. Ты совершила ошибку, – сказала она, переплетая свои пальцы с моими. – А теперь ты позволяешь уйти и Бену?

Да, черт возьми. Я заслуживала остаться в одиночестве.

– Ты ведь не веришь, что он действительно любит эту Клаудию?

– Я никогда не стану притворяться, будто знаю, что чувствует Бен, – сказала я, добавив понизившимся голосом. – Но что мы за люди после того, что мы сделали? Только к лучшему, что он уезжает.

Либерти искренне засмеялась.

– Ты ведь не думаешь так на самом деле, правда?

Проблема была в том, что я действительно так думала. Бен был для меня под запретом. Чтобы сохранять память о Филиппе, почитать его после смерти так, как я не сумела при жизни, мне придется держаться подальше от Бена. Мне придется отпустить его.

– В самодовольном мученичестве нет ничего хорошего. Ты не жертва, Чарли, так перестань ей притворяться и мучить себя. Жизнь всем нам то и дело подкладывает свинью, и то, как мы с этим справляемся, определяет то, кем мы являемся.

– Все кончено. Он уезжает в Нью-Йорк с Клаудией.

– А какие планы у тебя? – поинтересовалась Либерти. – Ты почти не работаешь… Ты что, собираешься остаться здесь и увековечивать память Филиппа до конца своей жизни? Как думаешь, хотел бы он этого?

– Он бы не хотел, чтобы я переспала с его лучшим другом, Либ. Вот, что я знаю.

Она фыркнула и покачала головой.

– Ты – упрямая дурочка. Филипп уже в твоем сердце, и он всегда будет в твоем сердце. Но в нем всегда есть место и для большего. Впусти Бена. Позволь ему дать тебе ту любовь, которую ты заслуживаешь.

Я заерзала на диване:

– Понимаешь, в чем дело, я не уверена, что заслуживаю этого.

Глава 41

Январь 2019 года

В тот вечер, когда мы провожали Бена и Джимми, поднялась полная луна. Небо было укутано звездным одеялом, а воздух наполнился легкой прохладой. Я долго сомневалась, стоило ли мне приходить на эту встречу. В жизни Бена для меня не было подходящего места, и очередная встреча только бы воскресила наши болезненные чувства, которые мы оба должны были похоронить.

Дело было даже не в том, что я не прислушалась к словам Либерти, просто вокруг меня витало столько противоречивых эмоций, что я была парализована и не могла принимать решения. Я подумывала эффектно появиться у его двери и даже несколько раз набирала его номер, но потом меня что-то останавливало. Что-то очень глубокое внутри меня мешало мне сделать этот последний шаг.

Я специально надела платье светло-синего оттенка, которое так нравилось Бену, а на плечи накинула шаль, которую Филипп когда-то прислал мне из Нью-Йорка. Либерти разыскала меня и взяла под руку, и мы вместе вошли во внутренний дворик Морада-Бэй. Стол был накрыт на шестнадцать человек. Мы увидели Джимми и Карлу, горстку официантов и официанток, кухонный персонал и Бена с Клаудией. На прохладном ветру я особенно остро чувствовала отсутствие Филиппа. Мне казалось, что стоит мне обернуться, и я увижу его там, за нашим столиком у воды, с бурбоном в руках, и он позовет меня с британским акцентом: «Дорогая!».

– Шарлотта.

Я уловила тоску в голосе Бена, как будто он знал, в какие мысли я погрузилась. Я приблизилась к нему, и мы посмотрели друг другу в глаза.

– Рад, что у тебя получилось прийти.

– Привет, – сказала я, любуясь его темным пиджаком и модными джинсами. – Хорошо выглядишь.

Краем глаза я увидела Клаудию, и то, какой счастливой она выглядела. Я снова повернулась к Бену, но прежде чем мы успели сказать что-нибудь еще, новый шеф-повар попросил нас занять свои места.

Стол был красиво украшен белыми розами и подходящими к ним по цвету свечами. Бен сидел между мной и Клаудией, а Либерти – слева от меня. Еда была почти такой же вкусной, как и в доме у Бена, и веселье за столом наполняло пустоту, которая возникла в моем животе из-за его отъезда.

Наши руки то и дело соприкасались под столом, а ноги так вообще были прижаты постоянно. Его рука лежала на плечах Клаудии, и между нами, кажется, возникло магнитное поле. Время от времени он спрашивал, все ли у меня в порядке. Его взгляд был прикован ко мне.

– У тебя хватает еды? Тебе не слишком дует?

Когда принесли десерт и шампанское, Клаудия встала со своего места, чтобы произнести тост. В черном облегающем платье с открытыми плечами, она выглядела изыскано и сексуально. Я поняла, почему ей удавалось расшевелить зал суда. Она была еще и очаровательным оратором. Я смотрела, как шевелятся ее губы, как ее рука лежит на плече Бена. Остальное я слушать не хотела и постаралась заглушить… их приключения… встреча двух умов… новое начало… Я сидела на своем стуле как приклеенная, а энергия, возникшая между Беном и мной, растворилась в ночном небе.

Потом Бен тоже встал из-за стола. С сияющим видом он окинул взглядом всех присутствующих. Клаудия упала в его объятия, а я смотрела в сторону, когда он поцеловал ее в макушку. Но его взгляд встретился с моим, и зеленый свет его глаз волей-неволей вонзился в меня.

Либерти болезненно сжала мое бедро, но было уже поздно. Я поднялась со стула и направилась в ванную. Очередь была слишком длинной, чтобы ждать, поэтому я повернулась, и тут вода поманила меня к себе. Я стянула туфли и позволила пальцам ног погрузиться в прохладный песок. Поднялся ветерок, и я плотнее укуталась в светло-голубую шаль и остановилась, как только мои ноги достигли кромки воды. Позади меня вечеринка подходила к концу, гости толпились тут и там, перемещаясь по площадке под музыку. Я была в нескольких шагах от нашего столика – моего и некогда Филиппа. Воспоминания пошли толпой. Филипп стоял у самой воды, прислонившись к скалам. Близлежащие деревья обрамляли его, как открытку. Я тщетно отгоняла видения нас с Филиппом, сидящих вместе. Смеющийся Филипп. Филипп на фоне прекрасного неба. Я отвернулась и посмотрела на залив. Луна отбрасывала свет на рябь воды, и я почувствовала, что мои глаза наполнились слезами. Я чувствовала, как Филипп положил подбородок мне на плечо, говоря, что все будет хорошо, и велел мне найти луч надежды в небе.

Меж тем кто-то взял микрофон, и зазвучал женский голос. Это была Клаудия. Она громко запела под мелодию Леди Гаги, и вокруг нее собралась толпа. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Я всегда чувствовала, когда Бен был рядом. Он позвал меня по имени.

– Шарлотта.

– Давай не будем все усложнять, Бен.

– Я просто хочу попрощаться, – сказал он.

Он стоял рядом со мной, и мы смотрели на воду, чувствуя, как вокруг нас играет ветерок.

– Она очень талантлива, – сказала я.

Сделав несколько шагов к берегу, я села на одну из скал. Бен попросил меня спуститься, но я больше не чувствовала страха.

– Шарлотта, – позвал он, но я упрямилась.

Когда он забрался на скалу и присел рядом со мной, над нашими головами покачивались пальмы, и мы были скрыты от посторонних глаз.

– Ты должен пойти к ней, – сказала я.

– Должен…

Наступившая тишина ранила мое сердце.

– Шарлотта, – начал он, – Я знаю, что ты сожалеешь о случившемся… Но я – нет. Я никогда не пожалею об этом. И я хочу, чтобы ты знала, прежде чем я уйду. Я сделал бы для тебя все, что угодно. Что угодно. Даже вышел бы на улицу в разгар шторма второй категории, чтобы спасти тебя.

Наверное, я должна была попросить его остановиться в этом месте, но не могла.

– Я влюбился в тебя задолго до того, как понял это. В твою неровную улыбку. В твои глаза. Они говорили со мной, но я не понимал, о чем. Я не понимаю тебя и сейчас. И потом, как я мог влюбиться в женщину, которая так сильно меня озадачивает?

Он протянул руку к моей руке, замолчал, и я слышала за спиной пение Клаудии. По моей коже пробежали мурашки, когда к ней присоединился один из официантов, и они начали петь дуэтом – это словно отбросило меня в прошлое. В тот самый миг я поняла, что Филипп нашел меня. Некоторые люди верят, что ушедшие близкие находят их через электрические разряды – мерцание освещения. Другие видят птиц или радугу. Филипп нашел меня через эту песню.

– Когда мы с Филиппом познакомились, – начала я, глядя на луну, сверкавшую в воде, – Я смотрела фильм в самолете. Как бы сентиментально это ни звучало, это был римейк «Бесконечной любви».

Я вспомнила тот день в самолете. Нашу соседку Маргарет. Как он рассуждал вместе со мной о том, чего мы не можем иметь. Тогда ему удалось изменить мои фундаментальные убеждения. Он сделал это, и поэтому я не знала ответа на однажды заданный мне вопрос. Именно поэтому прямо сейчас мне был нужен Бен. Хотя душа Филиппа и текла по моим венам, я хотела быть с Беном. И при этом я скучала по Филиппу всеми фибрами своего существа, но все же хотела быть с Беном. Снова, и снова, и снова.

Противоречивые чувства смешались с ветерком, который холодил мою кожу. Наши пальцы сжались сильнее. Я не могла сказать Бену, что каждый день вспоминаю ту ночь. И что, возможно, как и многие до нас, мы были из тех, кто хотел того, чего не мог иметь, из тех, кто никогда не был по-настоящему свободен, чтобы любить. Отпустить друг друга – это лучший из финалов, полная противоположность чепухи из волшебных бестселлеров.

Бен начал прислушиваться к песне, которую пела Клаудия. Вот она пропела строчку о дураках.

– Мы были этими дураками, Бен.

Поднялся ветер, и моя шаль развевалась на ветру.

– Может быть, мы и были ими, Шарлотта. Возможно, мы совершили большую ошибку, но я никогда не буду в этом уверен. Я никогда не поверю, что ты встретила меня на этом рынке и спасла жизнь моего с Сари сына случайно, без какой-либо важной причины, без того, чтобы это значило что-то намного более важное, чем наши с тобой жизни.

Если бы в этот самый момент Бен продолжил прокладывать путь, ведущий ко мне, к нам, я бы не устояла. Я бы приняла его разум, тело и душу, не оглядываясь назад.

Но он не стал этого делать.

– Я хочу, чтобы ты нашла то, что ищешь, Шарлотта. Мне казалось, что я знаю, что это, но я ошибался.

Я покачала головой и отпустила его руку.

– Неважно, чего я хочу. Я слишком несчастна, чтобы любить кого-то прямо сейчас.

– Я бы отдал ради тебя что угодно, и ты знаешь это. Ты всегда это знала.

С ним было бессмысленно спорить.

– Я люблю тебя, Чарли. Я всегда буду любить тебя.

Я заплакала, услышав, как он назвал меня этим именем. По моему лицу текли крупные слезы.

Он положил мне руки на плечи, и я почувствовала его дыхание на своих щеках. Его лицо было так близко к моему, что я могла бы спрятаться в его объятьях и никогда из них не выбираться.

Но мы упустили свой шанс. Я отпускала Бена.

Тишина окутала нас, и я пожалела, что столь легкомысленно надела бледно-голубую одежду.

– Я буду скучать по тебе, Бен. Я уже скучаю по тебе. Езжай в свой Нью-Йорк с Клаудией и открой этот ресторан. И люби Джимми, люби его за нас двоих.

Мой голос задрожал.

– Я тебя никогда не забуду. Я никогда не забуду нас троих. Какое счастье, что меня любили два таких замечательных человека. Некоторым никогда не доводилось испытать такую любовь…

Он стряхнул песок с джинсов. Его волосы развевались на ветру, и я удержалась от того, чтобы снова заправить эти пряди на место. Его глаза блестели в лунном свете, и мы сказали друг другу о многом, не произнеся ни слова.

И Бен ушел из моей жизни также внезапно, как когда-то в ней появился.

Глава 42

Январь – май 2019 года

Когда умер Филипп, я почувствовала его отсутствие практически сразу. Когда уехал Бен, я теряла его медленно, неделями. В каком-то смысле отсутствие Филиппа подходило мне, как потерянная перчатка, уютная и знакомая, но без Бена возникла пустота другого рода – к ней прилагалось осознание упущенных возможностей и бессчетное количество «а вот если бы» и «мы могли бы». Осознание того, что он существовал в этом мире и был мне недоступен, проливало яркий свет на все, что было потеряно. В худшие дни я убеждала себя в том, что наша любовь не заслуживала второго шанса, что мы были обречены на провал, а в лучшие дни я прятала свои дурные мысли в коробку и продолжала жить своей обычной жизнью.

У меня вполне получалось погрузиться с головой в работу, и со временем я подала заявку на сертификацию для преподавания в школах округа Монро. Появилась вакансия, и когда мне позвонили, я чуть не расплакалась, осознавая, как сильно я скучала по детям – своим ученикам – тем, кто научил меня большему, чем я когда-либо могла научить их. Я обещала Либерти, что буду помогать ей в клинике, когда у меня будет появляться свободное время, но мне было трудно там находиться – там ко мне возвращались воспоминания о Джимми, Филиппе и Бене. Либерти отметила, что я умею отлично ладить с детьми.

– Им повезет, что их будешь учить ты.

Я изо всех сил шла к своей цели, и звонок раздался как раз вовремя. Если бы я продолжала работать у Либерти, пациенты всегда оставались бы ее пациентами. Мне нужно было что-то свое. Уроки с детьми всегда приносили радость и удовлетворение – то, чего мне не хватало в последнее время.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как умер Филипп. Я ехала по трассе US-1 и случайно обратила внимание на знак «Зона запрещения обгона». Из-за узких двухполосных дорог в Кис нетерпеливые водители предпочитали обгонять более медленных. Оказалось, что сотни подобных знаков украшали проезжую часть, отговаривая любителей быстрой езды от импульсивного решения. Я не понимала их более глубокого значения, пока не доехала до зоны, где можно было безопасно переходить дорогу. Там появился другой знак: «Переходи осторожно».

Когда я вошла в наш с Филиппом дом, Санни встречал меня у двери и последовал за мной в спальню. «Переходи осторожно». Филипп перешел в иной мир очень осторожно, оставив все в таком идеальном порядке, что мне и в голову не приходило перечитывать горы документов, оставшихся в нашем доме. Я рухнула на кровать, а Санни запрыгнул следом за мной и принялся облизывать мое лицо.

– Ты любишь горчицу, Солнышко? Или это индейка? А, мальчик?

Потянувшись через кровать, я открыла ящик стола и увидела кипы бумаг, стоящих в ряд. Сзади них стояли документы о наследстве, финансовые отчеты и информация о депозитных ячейках, о которых я даже не подозревала. Бумага, лежащая сверху, оказалась нашей лицензией на брак. Я изучила его подпись и потрогала пальцем завитки букв.

– О, Филипп!

Я хотела вернуться в кровать, поняв, что это была плохая идея, но Санни подтолкнул меня носом.

Вернувшись к ящику, я вытащила документы и артефакты прошлого на кровать. Я начала раскладывать бумаги одну за другой, наводя подобие порядка. Разделила их на банковскую информацию, документы на недвижимость и разные вопросы, которые мне нужно было задать адвокату. Были конверты с личными вещами, которые я не решалась открыть, хотя его часы оставались возле моей кровати, и их тиканье меня усыпляло. Я раскладывала страницы на одеяле и заметила, что Санни уперся лапой в маленький конверт. Я наклонилась и поцеловала его лапу, от которой исходил необычный запах, похожий на запах кукурузных чипсов. Филипп со своим кладезем информации говорил мне, что на самом деле источником этого приятного запаха были дрожжи и бактерии, но я отгоняла от себя эту мысль, и в этот момент мой взгляд упал на имя, мое имя, начертанное красивыми буквами человека, который был левшой. Это был почерк Филиппа. Я раскрыла конверт.

Судя по дате, письмо было написано за несколько недель до его смерти.

Моя любимая Чарли,

Моя дорогая, милая невеста, мне жаль, что я причинил тебе такую боль. За свою юную жизнь ты пережила слишком много потерь. Ты страдала больше, чем следовало бы любому из нас. Однажды ты спросила меня, чего я боюсь больше всего в жизни. Я сказал, что упасть. Но я должен был сказать, что больше всего боюсь влюбиться. Влюбиться в тебя.

В такого искреннего и страстного человека, как ты. Ибо больше всего я боюсь того, что, уходя, я не смогу больше любить тебя. Не смогу заботиться о тебе и лелеять тебя так, как ты этого заслуживаешь.

Когда я встретил тебя, ты занималась анализом того глупого фильма – наглядный пример твоей страсти к изучению человеческого поведения. Сделай мне одолжение, дорогая, не анализируй то, что происходит сейчас. Это очень простая история. Она не о смерти. Она о жизни. Хотя, стоит отметить, что ты получила ту драматическую концовку, за которую и выступала.

Если я знаю тебя так хорошо, как я думаю, ты скинешь все важные бумаги в ящик, и могут пройти недели, месяцы или годы (надеюсь, не годы), прежде чем ты это прочтешь. Это нормально, потому что я предполагал, что тебе понадобится какое-то время, прежде чем ты будешь готова услышать то, что я собираюсь тебе сказать. Тебе лучше присесть.

Моя дорогая, теперь ты очень богата.

Ладно, наверное, ты все равно над этой шуткой не будешь смеяться, так что перейду сразу к делу. Я болел на протяжении некоторого достаточно долгого времени.

О том, что я заболел, я узнал во время ужасно скучной поездки в Лондон. Помнишь, когда это было? В июле после Таиланда, и у меня на протяжении нескольких дней болел желудок.

Я ужинал с Наташей – ты знаешь Наташу, она наш самый главный ипохондрик – и она была убеждена, что я подцепил каких-то паразитов. Один телефонный звонок доктору Брюсу, и вот я уже ехал в больницу для сдачи анализов. Специальное УЗИ живота. Меня спросили, выпиваю ли я, много ли я пью. Я даже фыркнул от смеха. Кажется, аппарат обнаружил небольшой очаг панкреатита, который сам по себе не вызывал серьезных опасений, но затем врач заметил небольшую опухоль, притаившуюся в поджелудочной железе.

Брюс сказал, что это хорошо, что мы рано ее обнаружили. И что после химиотерапии и лучевой терапии я буду как новенький. Зачем было тебя расстраивать? Но Наташа от меня не отставала, и ее неутихающее беспокойство выливалось в постоянные телефонные звонки. Мы спорили. Господи, мы всегда спорили. Они оба настаивали на том, чтобы я все тебе рассказал, но я надеялся, что на фоне моих постоянных поездок ты ничего не заметишь. И ты не замечала… до какого-то момента.

Да, возможно, я немного привирал, когда, вызывая у тебя сомнения, говорил, будто нахожусь в Бостоне или Чикаго, а сам валялся в больнице в Майами. Прости мне мой маленький обман, но он служил одной важной цели. Границы никогда не были нашей сильной стороной, дорогая Чарли. Это была одна из причин, по которой мы впервые полюбили друг друга. Эта спонтанность, незнание того, что ждет нас за углом, восхитительна! Ты однажды сказала, что я тебе вполне нравлюсь и лысым. Помнишь?

Мне довелось наблюдать, как ты заботилась о своей маме в ее последние дни, и я боялся, что тебе придется пережить эти страдания вновь. Я хотел избавить тебя от леденящего ужаса перед раком, перед смертью еще одного любимого человека, и, пока я боролся с раком в одиночку, я верил, что у меня это получается.

Кто же, черт возьми, знал, что эта маленькая инкапсулированная опухоль не поддается никакому лечению? Что наша прекрасная жизнь подходит к концу, и в дверь уже стучится величайшее испытание в лице смерти? Чарли, это будет единственное обещание, которое я не смог сдержать, и мне очень жаль. Если я и постоянно отвлекался, то только потому, что хотел жить ради тебя.

Если я был отстраненным, то потому, что не хотел причинять тебе боль. И когда ты сказала мне про ребенка и я не выглядел счастливым, то это лишь потому, что я боялся, что не смогу встретиться с ней, потому что меня здесь уже не будет.

Вскоре после этого ты познакомилась с доктором Лиманом.

Операция была невозможна, и я принял решение отказаться от дальнейшего лечения. Мне уже становилось плохо от лечения, и к тому же оно крало наше время, проведенное вместе. Я не сожалею об этом, так что не сожалей и ты. Я знаю тебя, Чарли, ты годами будешь заниматься самобичеванием. Это был мой выбор. Мой выбор избавить тебя от надежды, которой суждено было превратиться в горе. Я знал, как трудно тебе будет. Вот в чем дело, дорогая, и, возможно, тебе стоит снова сесть, если ты уже встала и начала расхаживать. Я также знал, что ты и мой лучший друг влюбились друг в друга. Не буду врать, сначала это было больно, но после всех этих диагнозов я начал смотреть на вещи с совершенно другой точки зрения. У меня был выбор: быть сердитым и жестоким или дать двум людям, которых я люблю больше всего на свете, шанс быть счастливыми вместе.

И закрой рот, Чарли. Я не думаю, что для тебя это полнейший шок. Ведь с самых первых дней я старательно сводил вас двоих вместе.

Сначала мне было искренне приятно видеть, что вы стали друзьями.

Помнишь уроки кулинарии (извини, из тебя был никудышный повар, дорогая) и тот ужасный маленький шторм? Конечно, я настаивал, чтобы Бен позаботился о тебе, и он это делал не раз. Я заметил, как это превращалось в нечто большее, чем просто дружба, но потом я также увидел, насколько ты счастлива. Я наблюдал за вами двумя, даже когда вы думали, что я не смотрю.

Он дал тебе то, чего я никогда бы не мог, причем именно то, что было нужно вам обоим.

Ты уже долгое время изводишь себя, не так ли?

Не надо.

Ты не сделала ничего плохого, ты лишь любила меня.

Ты любила меня в мои худшие минуты, даже когда я умолял тебя уйти.

Ты часто говорила мне, что я спас тебя, но нет, дорогая, это ты спасла меня. Благодаря тебе мои последние месяцы на этой земле стали самыми прекрасными из тех, что когда-либо выпадали на мою долю. Ты осталась, когда другие на твоем месте могли бы сбежать. Когда я видел твое прекрасное лицо каждое утро, это давало мне повод жить, даже когда уже не было надежды.

Бен – хороший человек, намного лучше, чем когда-либо я мог быть. Я слышал тебя. Я слушал. И не осуждай умирающего за банальную вещь, которую я скажу. Только сейчас я по-настоящему понял, что моей любви было недостаточно. Джимми и Бен впустили тебя в свой мир, и я наблюдал, как ты хваталась за свою мечту, которую внешне очень старалась отрицать. Наша связь была настоящей, моя леди. Ты была освежающей и невинной, и приняла эту другую жизнь с легкостью и апломбом, но мы оба знали, что в конечном итоге тебе будет нужно нечто большее. Окончание сказки, которое я никогда не смогу дать тебе. Шарлотта, я даю его тебе сейчас.

Иди к нему. Не оглядывайся и ни о чем не сожалей.

Люби его и позволь ему любить тебя.

Ради бога, заведите ребенка. Вы ведь не молодеете. Пообещай мне одно, Чарли. Одну-единственную вещь.

Назовите его или ее в мою честь, чтобы нас всегда было трое. Как раньше.

Мне выпало большое счастье знать тебя, Чарли, и любить такого великодушного человека, как ты. И хотя я не могу быть с тобой рядом, чтобы любить тебя, поверь, что ты почувствуешь мою любовь.

Она уже здесь.

Кстати, дорогая, похлопай за меня Санни по голове. Я уверен, что он занял мою сторону кровати и прямо сейчас он рядом с тобой, слизывая твои слезы, как настоящий мужчина. Ты всегда говорила, что собаки превосходно разбираются в людях, и преданность Санни к тебе прекрасно это доказывает.

Есть еще один небольшой вопрос, который я хотел бы затронуть. Я знаю, что все это нелегко для тебя, Чарли, но жизнь не всегда дает нам возможность сказать все, что нам нужно сказать, или сделать все, что должно быть сделано. Я уверен, что ты ошеломлена большей частью написанного, и поэтому, пока я завладел твоим вниманием, позволь мне сказать следующее. Впусти в свою жизнь своего отца. Мы все совершаем ошибки, какие-то более серьезные, какие-то менее. Я уверен, что и у тебя есть что-то, что ты хотела бы исправить. Отнесись к своему отцу так, как хотела бы, чтобы относились к тебе. И после того, как первый шок пройдет, я хочу, чтобы ты сделала следующее, а именно простила его. Прощение – это величайший акт любви, который ты можешь посвятить другому человеку. С прощением приходит способность по-настоящему любить себя и других.

И когда я говорю «любить», я имею в виду все, что это влечет за собой.

Так что высуши свои слезы, моя леди. Моя прекрасная Чарли. Выйди на улицу и хорошенько «перевари» все это. Сядь в гамак и хорошенько все обдумай, как ты обычно это делаешь. Прими прекрасный мир, в котором ты живешь, бескрайний океан, невероятно голубое небо, солнце, которое обещает просыпаться день за днем. Не скармливай одиночеству ни секунды этого драгоценного времени своего существования. Перестань себя жалеть (от этого на лице появляются морщины) и живи той жизнью, которая тебе предначертана.

Ладно, Чарли, а теперь я прощаюсь. Я не очень-то хорошо умею прощаться. Куда бы я ни направлялся, без тебя всегда все будет по-другому. Я буду скучать по тебе. Особенно по твоей сексуальной заднице. Но мне будет спокойно на том свете, ведь я буду знать, что ты улыбаешься, и немного лучше понимаешь себя и то, что тебе действительно нужно.

Будь счастлива, любовь моя. Все мы можем прокатиться на этой карусели под названием «Жизнь» всего только раз. Смотри в оба – не упади.

С вечной, неиссякаемой любовью,

Филипп

P.S.: «Паппи Ван Винкль» ждет вас.

Тост за двух моих любимых людей.

Переходи осторожно. Так мог только Филипп.

Санни лизал мои глаза и щеки, а я откинулась на подушки, и у меня вырывались глухие рыдания. Нужно было так много всего осмыслить! Месяцы странного поведения, кульминацией которого стал главный поступок Филиппа: спасение меня. Странное бритье головы, рвота в отеле, звонки Наташе, размеренные гудки. Филипп уже тогда был болен, но он не отвергал ребенка, как и не отталкивал меня. Просто его тело не могло физически встретиться с моим.

Когда он поделился со мной своим страхом падения, я должна была сказать ему, что я всегда буду рядом, чтобы поймать его.

Моей первой реакцией было огорчение, и я спрашивала себя, почему он решил проходить через все это в одиночку, но, как это обычно бывало с Филиппом, я чувствовала лишь его нежную преданность. Даже если он сомневался в результате, то все равно делал все, что было в его силах, лишь бы со мной все было в порядке. Каждая деталь была на месте. Мой отец. Бен. Филипп. Все мужчины, которых я любила и потеряла. Филипп даже после смерти возвращал их в мою жизнь. Да он возвращал мне саму себя! Это было намного лучше, чем красивая сказка.

Филипп, оказалось, знал о Бене. Не знаю, почему это сейчас меня так удивляло.

Его самоотверженность была той чертой, которой я всегда в нем восхищалась. Я сложила письмо пополам и прижала его к груди. Никакие другие бумаги не имели для меня большего значения. Спустя все эти месяцы Филипп продолжал обо мне заботиться. Делиться самыми ценными жизненными уроками. Любить меня настолько, чтобы разрешить следовать своему сердцу и жить лучшей жизнью. Ответ, который я искала, был здесь, в этом письме. Я перевернулась на кровати и потянулась за телефоном.

– Либ, – мой голос дрожал, – Это я.

Я прочитала ей письмо, и мы вместе плакали. Я рассказала ей о знаке на переходе, о ящике с бумагами, и она напомнила мне, что главное – это все делать в правильное время.

– Отправляйся в Нью-Йорк, – сказала она.

Мое молчание длилось слишком долго, и она не выдержала.

– Ты ведь не собираешься спорить с мертвыми, Шарлотта? Филипп вручил тебе подарок.

Я не стала делиться с ней своими мыслями. Бен ушел, причем не просто физически. Он был с другой. Любил другую.

– Это будет поездка для девочек. Ты и я. Нью-Йорк. Возражения не принимаются.

– Я не могу, – ответила я.

– Нет, можешь. И поедешь. Ты сделаешь это ради Филиппа. Он дает тебе второй шанс, и грех им не воспользоваться.

Глава 43

Май 2019 года

Не без помощи Филиппа, но именно мой отец убедил меня пойти к Бену. Я много лет жила без его советов и наставлений, но он стал тем человеком, который наконец сломил меня, доказав, что ради любви стоит рисковать.

Спустя всего несколько дней после того, как я нашла письмо Филиппа, мы с отцом встретились ясным утром в ресторане с видом на залив. Он прилетел, чтобы провести со мной пару дней.

Я сразу узнала его, хотя он стал заметно старее и грузнее. У нас были одинаковые глаза, а в его густых волосах виднелись клочки седины. Мы не обнимались, но обменялись довольно долгим рукопожатием.

Он показал мне фотографии своей дочери, и учитель во мне хотел направить ее в самостоятельную жизнь, в то время как старшая сестра хотела держать ее за руку во время этого путешествия.

Когда папа попросил меня рассказать о себе, я поймала себя на том, что рассказываю ему абсолютно все. Я как будто открыла священный сундук и высыпала его содержимое. Там были и моя мама с ее болезнью, и Филипп, и даже Бен. Мы говорили о его секретной истории, о годах стыда, когда он скрывал правду. Он пару раз плакал, и я осознавала, как тяжело он боролся. Я поняла бессилие своего отца, его несовершенство и то тяжелое бремя, которое он нес. Но также я знала, что у меня есть выбор. Я могла затаить обиду, а могла и использовать время, которое у нас оставалось, чтобы насладиться неким новым началом. Я подумала о Филиппе и его застрявших где-то посланиях. Прощение – вот подлинный подарок. В жизни вообще нет гарантий, и счастье всегда сопряжено с риском.

– Но потом я влюбился, Чарли. Его звали Юлиус. Наши чувства слились воедино еще до того, как мы заговорили. Юлиус был воспитан в строгой католической семье. У нас обоих были свои демоны, и на нас оказывало давление общество. Сегодня мир добрее, но так было не всегда. Меня часто избивали, я подвергался остракизму. Юлиус умолял меня обратиться за необходимой мне помощью. Он даже отказался разделить со мной жизнь, если я этого не сделаю. Но я не мог открыто признаться в своей ориентации. Не мог постоять за себя, защитить свою семью. Не мог быть таким, как он. Мне было слишком стыдно.

– В конце концов Юлиус отпустил меня. Он сказал, что, если даже его крайне консервативная семья смогла смириться и принять его, то и я смогу принять себя. Он был борцом. Он сражался и со мной. Расставание было неприятным, а последствия еще хуже. Я попал в плохую компанию. Наркотики. Выпивка. Пагубные отношения на одну ночь.

– Чарли, я хочу сказать тебе вот что. Выясни, чего ты хочешь. Не то, чего, как тебе кажется, хотел бы Филипп. Не то, чего хочет Бен. А то, чего хочешь именно ты. Не будь такой, как я. Не отказывайся от того, кого любишь. Ты же никогда не знаешь, когда тебе представится еще один шанс.

Глядя в одну точку, я думала о том, что все эти годы мой отец был, по сути, один. Кому из нас пришлось тяжелее? Трудно сказать.

– Что изменилось?

Мне не показалось, я действительно увидела, как затуманился его взгляд.

– Я вел беспорядочную и полную горечи жизнь. Я достиг дна, причем в прямом смысле. У меня не было дома. Не было работы. Ничего. Отвращение к себе распространилось по моему телу, как болезнь. А потом позвонил Филипп. Это было почти сразу после вашего знакомства. Он хотел познакомиться с твоим отцом-пилотом. Он ждал, что я отвечу на эту маленькую выдумку, но я промолчал. Он прислал мне твои фотографии, рассказал о вашей жизни, о твоей маме, – отец замолчал, чтобы вытереть глаза. – Филипп спас мне жизнь, Чарли.

По моему телу разлилось спокойствие.

– Он просто сказал мне, чтобы я взял себя в руки, и запретил мне связываться с вами, пока я этого не сделаю. Он и понятия не имел, насколько низко я опустился, но я послушал его. Он был очень грозным!

Это заставило меня рассмеяться.

– Я стал активно проходить консультации, привел себя в порядок и совершил каминг-аут. Представляешь, сколько лет я потратил впустую в тихих страданиях?

Вес его жизненной ноши поцарапал мне кожу, и еще это было мне неприятно знакомо.

– Видишь ли в чем дело, Чарли, если ты просто сидишь и мечтаешь, значит, ты не живешь. Ты должна сражаться, должна преследовать мечту, иначе твоя мечта медленно умирает, а вместе с ней умирает и часть тебя. Я снова нашел Юлиуса. Это случилось в удачный момент. Он как раз заканчивал очередные отношения, и я открыл ему свое сердце. Теперь он – мой партнер и отец той маленькой девочки.

Он протянул руку через стол и взял мою руку. Я не отстранилась. У меня не было уверенности, что у нас когда-либо сложатся отношения отца и дочери, о которых я мечтала, но я была готова попробовать.

– Я позвонил Филиппу, и, думаю, к тому времени он уже был болен. Он знал, что, возможно, я тебе понадоблюсь, и что, независимо от обстоятельств, я был готов столкнуться с твоим неодобрением. Он любил тебя. Все, чего он хотел, так это сделать что-нибудь для тебя, дать тебе то, чего, возможно, он не мог. Я знаю, что мой уход в свою жизнь изменил тебя. Я просто уверен, что он повлиял на твою способность доверять себе и окружающим. У меня был выбор, и я ушел. У тебя тоже есть выбор.

Услышав эти слова из уст отца, я почувствовала облегчение. Будущее все это время находилось здесь, и как только я его разглядела, я больше не могла позволить себе отпустить его.

– Я хочу семью. Хочу детей. Много детей. Я раньше и не знала, что хочу этого. Я не знала, что могу доверять этому чувству. И мне жаль, что Филипп не смог мне этого дать. Была ли в этом виновата его болезнь или что-то другое, я никогда не узнаю наверняка, но я хочу всего этого сейчас.

Отец посмотрел мне в глаза.

– Ты заслуживаешь любви, Чарли. Целиком и полностью. У тебя большое сердце, и хотя часть его разбита, все еще остается огромная часть, способная испытывать чистую радость. Не бойся. Иди на поиски того, чего ты хочешь. У тебя может не быть другого шанса.

Я слушала его, и слезы текли у меня из глаз, потому что именно он, мой отец, был тем, кто первым заставил меня во всем усомниться. Теперь же он подарил мне ясность.

Глава 44

Май 2019 года

Наша с Филиппом история началась в самолете и закончится, решила я, тоже в самолете.

Либерти и я сидели в первом классе «Американ Эрлайнс» (по ее настоянию).

– Если мы собираемся найти для тебя принца, то нужно искать его с размахом.

Тем утром я получила сертификат, а потому я была воодушевлена и горда собой – два прекрасных качества, когда собираешься рискнуть.

– С моей стороны будет мудро инвестировать в тебя, Шарлотта, – засмеялась она, потягивая «Кровавую Мэри». Браслеты на ее руках зазвенели.

– Я беспокоюсь за Санни, – сказала я.

Хотя Пол и был рад задержаться на несколько дней, чтобы помочь с Санни, я все еще сомневалась, что это была хорошая идея.

– Что, если ему не понравится мой отец?

– С ним все будет в порядке. Геи и собаки любят друг друга.

– Я совершаю ошибку, – сказала я, вытягивая ноги.

Она перегнулась через сиденье и уткнулась мне в щеку своим острым носом.

– Единственная ошибка – это то, что ты медлила столько времени.

В Нью-Йорке было тепло и сухо, город был готов ворваться в лето. Улицы наводняли толпы туристов, и с такой энергией вокруг трудно было не почувствовать себя живым и полным надежд.

Либерти и я гуляли по шумным улицам и многолюдным тротуарам. Мы останавливались только для того, чтобы поглазеть на великолепные небоскребы, далеко уходящие в голубое небо. Я тонула в звуках и запахах, Бен был рядом, я чувствовала его кожей.

Меня снова и снова посещало видение о новом ресторане Бена. Солнце пряталось за очертания города на горизонте, и я в сумерках брела по шумным улицам.

Передо мной возник очаровательный кирпичный ресторан с уютной открытой площадкой. Подвешенная к потолку гирлянда из фонариков и увитый плющом старый кирпич сказали сами за себя, и я все поняла сразу. Это – ресторан Бена. Сам хозяин сидел у бара и пил текилу, ожидая, когда нагрянет толпа на ужин. Он словно почувствовал, как я появилась на пороге, и обернулся. Наши взгляды встретились, и все встало на свои места.

Но так было лишь в моих мечтах, и все произошло по-другому.

Как только мы добрались до нашего номера с видом на Мэдисон-авеню, Либерти вытащила из чемодана свой ноутбук. Я еще не успела распаковать свои туалетные принадлежности, а она уже набрала код доступа к интернету и принялась искать в «Гугле» Бена Херста, или Гуса. Я фантазировала на тему того, как он назовет свой новый ресторан. Главным кандидатом было «Сари». А может, «Джимми». Или «Паутина Шарлотты». Словом что-то, что заставляло бы людей останавливаться и с удивлением вспоминать, что он был тем самым несчастным шеф-поваром, который потерял жену на этих злосчастных улицах.

Либерти произнесла:

– Эенк.

Увидев озадаченное выражение моего лица, она повторила это снова:

– Эенк.

– Это его название? – спросила я. – Что это за язык?

– Я не знаю. Читаю по буквам: Э-Е-Н-К. Все заглавными буквами.

– Дай-ка взглянуть. Что это значит? Там сказано?

Я склонилась над экраном, озадаченная странным словом. ЭЕНК.

Мы прокрутили веб-страницу вниз мимо фотографии Бена в белом одеянии и с новой, более короткой стрижкой. Глаза Бена смотрели прямо на меня. Нигде не было объяснения того странного слова, которое Либерти вбила в «Гугл». Тот с готовностью выдал нам ссылки на аккаунты в «Фейсбук» и «Твиттер» молодой девушки из Азии. Либерти напечатала: «Что значит эенк?».

«Гугл» ответил: «Вы имеете в виду “Хэнк”?».

Либерти записала адрес на бумаге, лежавшей в номере, и сунула ее в карман.

– Пойдем.

Я не сдвинулась с места, и тогда она приказала:

– Давай, Шарлотта, пора. Мы приехали, чтобы действовать!

Краем глаза я заметила свое отражение в зеркале.

– Я не могу.

– Нет ничего невозможного. Собирайся.

– Может быть, он еще даже не пришел туда. Ведь еще рано.

– Я могу позвонить, – предложила Либерти. – Хочешь, чтобы я позвонила?

Я отрицательно покачала головой. Я не хотела даже знать ничего. Мое сердце забилось быстрее.

Я снова подумала: «Я совершаю ошибку». Лучше бы я тогда поспорила со своим отцом.

– Дай мне адрес, – выпалила я.

Она достала смятый лист и протянула мне. Я ввела адрес в телефон, чтобы узнать, достаточно ли это близко, чтобы добраться пешком, или мне придется вызвать «Убер». Да, все-таки «Убер».

– Позвони мне, как только сможешь, – сказала она.

Ее зеленые глаза были наполнены магией и трепетом, которые проникли в мое сердце.

Я окинула взглядом свои джинсы и белую футболку с широким V-образным вырезом. На моей шее висел длинный кожаный шнур с двумя золотыми подвесками: одна для храбрости, а вторая – для надежды. Я потерла их, а затем снова посмотрела в зеркало. Мои волосы были длинными и выгоревшими на солнце Флориды.

– Вот, – сказала я, потянувшись к ее ладони. – Возьми его.

Ее рот открылся и закрылся, но она так ничего и не произнесла, когда я положила ей в руку свой бриллиант.

– Отвечаешь за него, – сказала я. – Просто мне нужно сделать это с ясной головой. Бен этого заслуживает.

* * *

Я села в «Убер» и поняла, что мне «повезло». Это был первый день работы Серхио. С ним была подруга, Соня, и именно она сообщила мне эту информацию, потому что Серхио не знал ни слова по-английски. Поездка началась довольно дружелюбно, и я отметила, что эта Соня была ему хорошим другом.

Серхио вел машину, держа в руке телефон, на котором было открыто какое-то приложение с картой, явно не «Вэйз[17]».

– Мне кажется, что это противозаконно, держать телефон в руках во время вождения, – любезно сказала я Соне. – И, возможно, ему будет лучше пользоваться «Вэйз». Это намного более точное приложение.

Оно могло бы помочь, если ты не туда свернул. Когда он пропустил поворот, нам пришлось ехать через один из туннелей, где произошла авария. В итоге, наша поездка заняла тридцать четыре минуты вместо двенадцати. К тому моменту я была раздражена до крайности, но старалась этого не показывать. Мое терпение было на исходе, однако я нашла в себе силы улыбнуться.

Я была влюблена и собиралась открыться человеку, на котором лежала ответственность за это.

Я прервала нашу светскую беседу, и Соня поняла, что я была расстроена, а Серхио, похоже, уже подумывал об увольнении, поскольку, чтобы довезти меня до места назначения, он проехал на красный свет. Когда они высадили меня перед «ЭЕНК», Соня засыпала меня извинениями. Я попросила ее не беспокоиться и даже добавила:

– Пусть это будет худшее, что когда-либо случится с ним в его новой профессии.

Оказалось, что часть меня еще сохранила доброту. «ЭЕНК». Странно. Но, кажется, красиво.

Ресторан ютился на оживленной улице рядом с цветочным магазином. Никакой открытой террасы. Никаких волшебных огней. Только натянутый над окном тент со странным словом, написанным заглавными буквами.

Я дернула за ручку двери и вошла в просторное белое помещение в современном стиле. Бен был так близко!

Мужчина за стойкой в дальнем углу крикнул мне:

– Мы открываемся в пять.

Я направилась к нему, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои пальцы.

– Мне нужно увидеться с Беном. Я – его хорошая подруга. Из Кис.

Он смотрел на меня, протирая барные стаканы. Это был худощавый парень с жилистыми руками и добрым лицом.

– Его нет, – сказал он, поворачиваясь за стаканами. – Он уехал отдыхать вместе с миссис.

Парень стоял за барной стойкой и, не переставая, делал то, что положено делать бармену за стойкой. Сгибался, что-то чистил, протирал, наполнял, а я стояла в тихом шоке. Он оторвался от своего занятия и осведомился:

– Мэм, с вами все в порядке?

– Со мной все будет в порядке, – ответила я, успокаиваясь. Я полезла в сумку и вынула письмо Филиппа. Дрожащими пальцами я разорвала его пополам и скомкала. Затем я протянула его бармену.

– Не могли бы вы выбросить это?

Он забрал у меня письмо.

– Вы уверены, что с вами все в порядке, мэм? Хотите чего-нибудь выпить?

Я покачала головой, медленно склоняясь к барной стойке.

– Можно у вас кое-что спросить?

Он поднял глаза с улыбкой.

– Все, что угодно, для красивой леди.

– Что значит «ЭЕНК»?

– Ну, как говорится, если я вам скажу это, мне придется вас убить.

– Поверьте мне, – сказал я, – от меня осталось не так уж много. Выкладывайте.

Он задержал на мне взгляд своих темных глаз.

– Это ничего не значит. Это даже не слово. Это аббревиатура.

– Что она означает?

– «Это еще не конец».

Глава 45

Май 2019 года

Слезы начали капать тогда, когда я уже подумала, что их не осталось. Покинув беднягу-бармена, я выбежала из ресторана. Аббревиатура явно была неправильной. Следовало назвать его «ВОСК», потому что «вот и сказочке конец». Я полезла в сумочку в поисках сотового телефона, но трясущиеся пальцы не могли набрать номер. Тогда я приказала «Сири» позвонить Либерти, повысив на нее голос, будто это была вина приложения.

Либерти подняла трубку, но я не могла произнести ни слова.

– Шарлотта?

Я рыдала в трубку:

– Все кончено.

Я буквально сползла на тротуар. Он был испачкан птичьим пометом и мочой, но мне было все равно. Я сидела прямо на обочине и заливалась слезами.

– Скажи мне, где ты, – потребовала она. – Я приеду за тобой.

Не помню, как я вернулась в отель с кондиционером, но прохладный воздух определенно привел меня в чувство. Я сфокусировалась на Либерти и на ее руке, обнимающей мои плечи, и, склонив голову, отвернулась от наводняющих вестибюль постояльцев. Полоски засохших слез на моем лице вызывали неприятный зуд, а ноги слабели с каждым шагом.

Оказавшись в номере, я тут же упала на кровать, а Либерти пододвинула ко мне стул.

– Ты хочешь поговорить?

– Нет.

– Мне очень жаль, дорогая, – сказала она, поглаживая мои волосы. – Ты сделала все, что могла, Шарлотта. Ты следовала зову своего сердца. Не всем выпадает такой шанс. Тебе никогда не придется гадать… никаких «мне следовало бы», никаких «мы могли бы». Ты попробовала и рискнула.

Но чем больше я слушала Либерти, тем хуже мне становилось. Я попробовала рискнуть и проиграла.

Я пошла на жертву, но все было напрасно. Потерять все, что имело для меня значение! Я никогда не понимала, насколько сильно мне нужен был Бен, до тех пор, пока он не оказался навсегда для меня потерян.

– Я хочу вернуться домой, – сказала я Либерти.

Я ожидала уговоров, как минимум, одной из ее успокаивающих речей о том, что не нужно зацикливаться, а потом какой-нибудь бодрящий напиток, чтобы утихомирить разгулявшиеся эмоции. Но на этот раз не последовало ни проповеди, ни смузи – Либерти просто позвонила в авиакомпанию.

Шесть часов спустя мы снова сидели в самолете, направляющемся в Майами, и я переосмысливала короткую поездку в Нью-Йорк. Либерти напевала что-то под музыку в своем телефоне, а я тем временем то погружалась в сон, то снова просыпалась. Мне снился Филипп. Я видела его в больнице, но в моем сне он не был болен. Он стоял надо мной и нашим общим ребенком.

Это была красивая малышка с его глазами. Потом Бен принес подарок. Это был белый кролик с розовой атласной лентой. Но каждый раз, когда он отдавал мне кролика, я его роняла. Я протягивала руку и поднимала его, но он снова падал. Ребенок плакал, а Филипп и Бен смеялись. Я проснулась в холодном поту.

Либерти прежде оставила свою машину в аэропорту, и к полуночи мы уже ехали домой по пустынной дороге. Мой отец крепко спал на диване рядом с Санни. Войдя в спальню, я скинула обувь и тут же уснула глубоким сном. И хотя я проснулась не так поздно на следующий день, а потом снова через день, я продолжала находиться в состоянии, похожем на транс. Фантазия о том, что я приступлю к новой работе, и рядом со мной будет Бен, развеялась по ветру.

Мой отец остался еще на несколько дней. Мы совершали долгие прогулки и узнавали друг друга заново. Он предложил мне свою помощь, и я тут же поделилась с ним своими мыслями:

– Это изначально был нелепый план. Чего я ожидала? Что он бросит Клаудию? Вернется со мной на остров? Снова оторвет Джимми от его бабушки и дедушки?

Проблема с планом заключалась в том, что это никогда и не было планом. Это было моим тайным желанием безо всякой направленности. Это было романтично и трогательно, потому что от начала и до конца было выдумкой.

– Все, как в романе Николаса Спаркса.

– Чем тебе не угодил Николас Спаркс? – спросил отец. – Мне нравятся его книги.

– Не сомневаюсь, – засмеялась я. – Может быть, в мире есть люди, которым предназначено быть одними. Возможно, они касаются жизней других людей лишь на короткие мгновения, создавая прерывающиеся связи с долгосрочными последствиями. Может быть, нам суждено извлекать уроки из прощаний. А может и нет. Может быть, это все чушь, которая звучит хорошо в теории, но на деле разрывает тебя на части, оставляя сломленным.

– Я не верю ни во что из этого, Чарли Майерс.

– Стаффорд, – поправила я его.

– Чарли Стаффорд, тебе суждено быть любимой.

* * *

Мой отец вернулся в Нэшвилл, пообещав навестить меня вместе с Юлиусом и Полли. Наше прощание было не таким, как когда-то, и мы обнялись, поклявшись друг другу, что будем оставаться на связи.

Я провела воскресенье на фермерском рынке и заглянула в «Айланд хоум», питомник растений, располагавшийся чуть дальше по дороге, решив поработать над озеленением внутреннего двора. Без Филиппа, который следил за состоянием двора, цветы и растения разрослись и выглядели болезненными. При Филиппе за порядком на территории следил нанятый им персонал, но я уволила их, что было бесцеремонно и недальновидно с моей стороны.

В «Айланд хоум» продавались прекрасные растения и цветы, и тем ранним утром в приступе лихорадочной меланхолии я решила украсить сад новыми керамическими горшками. Я могла с этим справиться.

К пяти часам со мной случился небольшой тепловой удар. Я была обезвожена и едва могла дышать. Пальцы были грязными и покрылись волдырями и ссадинами, плюс я заработала болезненные ожоги на плечах. Внутренний двор выглядел просто кошмарно. Я пробралась обратно в дом и нашла в телефоне номер ландшафтного дизайнера Джона, который от души посмеялся.

– Миссис Стаффорд, я сейчас же пришлю парней оценить ситуацию. Мы все исправим в кратчайшие сроки. И примите мои соболезнования, мэм. Филипп был хорошим человеком.

Я направилась в закрытую кабинку для переодевания и стянула с себя грязную и потную одежду. На крючке висело бело-голубое бикини, и я надела его, желая искупаться в бассейне. Когда я подошла к бассейну, то увидела гигантскую игуану, которая плавала в воде и, кажется, портила воду. Филипп вытащил бы свое пневматическое ружье, и воздух сотрясался бы от его возгласов. «Ах ты чертов ублюдок!».

Океан за бассейном был умиротворяющего синего цвета. С полотенцем через плечо и желтым надувным плотом под мышкой я пересекла внутренний двор. По пути я прошла мимо игуаны, нагло пометившей наш бассейн, и подавила в себе раздражение. Я шла до самого конца деревянного причала. Мимо, направляясь в сторону отмели, проехали подростки на гидроциклах. Привязав плот к веревке, свисающей с причала, я бросила его в воду. За подростками последовало несколько парусников, а я запрыгнула на плот, и, растянувшись на тонком пластике, принялась изучать небо.

Когда я дернула за ручку плота, какая-то часть меня хотела отвязать веревку и ускользнуть далеко-далеко. Прочь от памяти о Филиппе, прочь от отказа Бена. И тут я осознала, что сама порвала письмо.

Выкинула его в мусор. Последние слова Филиппа, его признание в любви и прощание со мной лежали в мусорной корзине на Манхэттене. Я так устала!

Шуршание шин о гравий и дружеский гудок, предупреждающий меня о прибытии, означали, что Джон и его команда уже были здесь. Я подняла взгляд и увидела, как некоторые из них проходили сбоку от дома, блуждая по террасе с лестницами и оборудованием. Санни заходился лаем в доме, и я крикнула Джону:

– Вы не могли бы открыть дверь и выпустить Санни? Наверное, собачью дверь заклинило.

Вскоре я услышала, как лапы Санни стучат по деревянным дощечкам. Его когти щелкали так, что я поняла – пора их подрезать. Рядом с ним слышались шаги Джона, и я привстала на плоту как раз в тот момент, когда Санни спустился ко мне, чтобы наградить меня слюнявым поцелуем.

Но за ним шел не Джон. Это был Бен.

Я крепко схватилась за расшатывающийся подо мной плот.

– Что ты здесь делаешь?

– Это не очень-то гостеприимно, – ответил он.

Я сразу же подумала о своем неприкрытом теле, слезла с плота и завернулась в полотенце.

– Что ты здесь делаешь? – повторила я вопрос.

– Нам нужно поговорить.

Пока мы возвращались во внутренний двор, я чувствовала его взгляд на своей спине. Джон и его команда оценили нанесенный мною ущерб и сообщили, что вернутся через два дня со всем необходимым для ремонта.

После этого мы с Беном остались вдвоем.

Я дрожала, завернутая в полотенце, хотя в Кис стояла жара больше тридцати двух градусов. Санни стоял у моих ног, слизывая со стоп привкус моря и облизывая мои покрытые волдырями руки. Бен же просто стоял рядом и улыбался. Зеленый цвет его глаз казался сейчас еще ярче, волосы были подстрижены по-новому, более коротко. Его нос выглядел загорелым, и мне было интересно, не получил ли он этот загар на выходных со своей «миссис». Но его запах уже пробудил во мне приятные воспоминания. Бен и теплое солнце, словно капли океана на моих щеках.

Он сел в гамак, а я неподвижно застыла в кресле напротив.

Он ничего не сказал, просто засунул руку в задний карман и выложил на маленький столик между нами потрепанный листок бумаги. Он был склеен.

– Мне кажется, это твое.

Я уставилась на письмо Филиппа.

Бен шумно выдохнул воздух из легких. Это был долгий и отчетливый выдох.

– Бармен отдал мне его. Он сказал, что женщина, которая меня спрашивала, кстати, весьма хорошенькая женщина, была заметно расстроена. Он не хотел любопытствовать и совать свой нос в чужие дела, но подумал, что бумага, которую ты скомкала и попросила его выбросить, может быть важной.

Я не могла взглянуть ему в глаза, когда он сказал это, и предпочла смотреть на набегающие волны и птиц, пролетающих над нашими головами.

– Посмотри на меня, Чарли.

Мне было слишком страшно. Стоит мне посмотреть в его глаза, и я потеряю над собой контроль. Я просто утону в них и пропаду навечно.

– Филипп загнал меня в угол перед тем, как умереть. Он попросил меня позаботиться о тебе. К тому моменту он уже говорил бессвязно, почти бессмысленно, и знаешь, Чарли, я тогда мысленно посмеялся над ним, но сказал ему, что позабочусь. Я дал обещание.

– Но ты… Ты была чертовски зла на меня. Все это сожаление… Ты не замечала того, что было очевидным. Я думал, ты придешь ко мне, потому что чувствуешь то же, что и я.

Он сделал паузу, а затем продолжил:

– Я любил тебя. Я хотел дать тебе все, чего не смог дать Филипп. Но тогда ты не хотела того же от меня… И я знал, что прошу слишком о многом, ведь ты только что потеряла Филиппа, и поэтому я просто ждал и попробовал снова. Но ты продолжала отталкивать меня. Поэтому, я сделал то, что ты в конце концов просила. Я нарушил обещание, данное Филиппу, и ушел.

Я слушала и пыталась сдержать эмоции, которые пробуждались и рвались из моего горла. Я так любила Бена, что мне казалось, будто мое сердце разорвется на кусочки.

Я хотела, чтобы он приблизился и поцеловал меня, заключил меня в свои объятья и больше никогда не отпускал.

– Почему ты приехала в Нью-Йорк?

Санни заскулил, и я потрепала его по косматой голове.

– Ты знаешь, почему, – ответила я хрипловатым голосом.

Гамак угрожающе накренился, и он схватился за веревки.

– Я хочу, чтобы ты это сказала.

– Теперь это не имеет значения. Это было ошибкой.

– Для меня это важно.

– Почему, Бен? Ты уже с кем-то. Ты женился на ней. Тот парень в баре рассказал мне об этом. Что я должна была делать?

Он уронил голову на руки. Что он мог сказать? Я упустила свой шанс. Все было окончено.

Вдруг он засмеялся.

– Я рада, что ты находишь это смешным.

– Скажи мне, чего ты хочешь, Чарли. Я спрашиваю у тебя в последний раз.

Смех утих, Бен был серьезен.

– Ты не имеешь права спрашивать меня об этом.

Он встал и начал медленно приближаться, растягивая слова:

– Скажите, что вы хотите.

– Ты любишь другую…

Он притянул меня к себе совсем близко, и вот мне уже было некуда отвести взгляд. Его глаза были глубокими озерами, и я в них тонула.

– Забудь про других.

– Это неправильно, Бен…

– Чарли, скажи мне, что тебе нужно.

Я целиком сосредоточилась на Бене, который стоял передо мной. Бен просил меня о том, на что я не имела права. Ответ сам сорвался с моих уст., я не могла больше сдерживаться.

– Ты!

– Скажи это еще раз, Чарли. Я не расслышал тебя.

Мои щеки вспыхнули, но я сделала то, о чем он просил, и даже немного повысила голос, произнеся это немного отчетливее:

– Я хочу тебя.

Он притянул меня ближе, и я почувствовала его дыхание на своем ухе.

– Хорошо, я рад, что мы это уладили этот вопрос.

Я покачала головой, не понимая его. Хотя он был так близко, мы уже упустили свой шанс. Больше не будет прикосновений, как не будет последнего шанса полюбить его.

Когда он заговорил, я почувствовала дуновение горячего воздуха на щеках.

– Чарли, у парней есть имена для всех важных людей. «Благоверная». «Подружка». Когда им начинает казаться, что дело принимает серьезный оборот, они поддразнивают и говорят «Миссис».

Я слушала его в пол-уха, когда он медленно склонялся ко мне, но я не полностью уловила то, о чем он говорил.

– Клаудия мне не жена, Чарли. Она никогда не будет моей женой. Мы расстались. Это была просто небольшая поездка. А потом я получил это письмо.

Мир, наконец, перестал вращаться, и я нашла взглядом его глаза.

– Повтори.

– Я говорю, что у тебя больше нет оправданий, чтобы отталкивать меня.

Слеза скатилась по моему лицу. Он нежно поцеловал меня, и я сказала себе, что это не сон. Это Бен в реальности целовал меня. Бен был здесь. Бен любит меня.

– Ты хоть знаешь, как я скучал по тебе?

Теперь, когда мне было можно рассказать Бену о своих чувствах, я не могла подобрать слов. Вместо этого я обняла его. Я притянула его к себе и обхватила руками его талию. Он обхватил мои плечи, и мы стояли так, пока жажда объятий не утихла.

Он целовал меня в макушку.

– Я так сильно люблю тебя, Чарли.

Я вдруг поняла, что хотела, но не сказала того же в ответ. Тогда я взяла его руку и положила себе на сердце.

– Тебе не обязательно это делать, Чарли. У нас, если захочешь, будет еще много объятий.

– Нет, – сказала я, чувствуя, что оживаю. – Почувствуй. Почувствуй мое сердце.

Его пальцы скользнули по моей груди, и наши взгляды снова встретились.

– Я люблю тебя, – сказала я сквозь слезы. – Мне нужно отдать его тебе. Оно – твое.

И тогда его губы коснулись моих, а руки отбросили ненужное полотенце. Его поцелуй был настойчивым и сильным, наши тела словно знали, куда нужно прикасаться. Мое дыхание сбилось, меня переполняло желание.

Это была любовь. Это были Бен и я. Но и это был еще не конец.

* * *

Едва мы вышли к дому и поднялись по лестнице «Хижины любви», как он уже оказался на мне. Томление внизу живота было почти таким же сильным, как желание в моей душе. Наши тела вновь нашли друг друга, как будто никогда и не расставались. Когда все закончилось, мы лежали притихшие, и я прижималась к его груди.

– Мы только что сделали это в любовной хижине.

Он щекотал меня кончиками пальцев, и мы дружно молчали о том, что никто из нас не хотел заниматься любовью в доме Филиппа.

– Я хочу, чтобы ты жила со мной и Джимми, – сказал он. – Хочу, чтобы мы были семьей.

Я позволила этой мысли проникнуть внутрь, и она медленно закипала во мне, согревая меня.

– Я хочу приносить тебе завтрак в постель. Хочу смотреть, как ты засыпаешь ночью, а в промежутках между… – сказал он, проводя рукой по внутренней стороне моего бедра, – Мы найдем, чем заняться.

Бен медленно приближался, и я почувствовала, как он наваливается на меня.

– Скажи «да».

Я ответила ему, но не словами.

Это еще не конец

Бен так и не продал дом в Исламораде. Оказалось, что он заключил контракт с «ЭЕНК» всего на шесть месяцев. Он взял на себя их открытие и помогал им встать на ноги, а затем планировал сосредоточиться на других своих ресторанах. Клаудия была непредвиденным обстоятельством, которое он не учел.

– Мне пришлось бежать с острова, Чарли. Мне пришлось уйти от тебя.

– А как насчет бабушки и дедушки Джимми?

– Они терпеть не могут Нью-Йорк. Они умоляли меня остаться здесь и сами мечтали сюда переехать, чтобы спастись от холодных зим.

Я перевернулась на спину в нашей любовной хижине.

– Ты уехал из-за меня?

– Для нас это был еще не конец, Чарли. Я сказал тебе это несколько месяцев назад.

– А ресторан? – спросила я, сжимая его пальцы. – Они оставят это название?

– Оно не пришлось им по душе. Это было единственное, что продолжало связывать меня с тобой, Чарли. Оно говорило с тобой, когда я не мог. Когда я цеплялся за эту мысль, мне казалось, что это могло бы стать правдой.

– Странное название.

Он прильнул ко мне.

– И ты странная, так что все совпадает идеально.

* * *

Я продала дом в Исламораде всего через четыре дня, хотя мне можно было не выезжать из него до Дня труда. Я стояла в дверном проеме, и во мне роились воспоминания. Тут Филипп был везде. На книжных полках. На полу.

Он был в виде из окна, которым мы любовались не больше года. Я пожертвовала деньги от продажи дома на исследования рака поджелудочной железы и переехала к Бену. Но только не в Нью-Йорк.

К концу лета Бен, Джимми и родители Сари, Карен и Ник, навсегда вернулись в Исламораду. Спустя неделю моих попыток возвратиться домой посреди ночи Джимми загнал меня в угол одним заявлением.

– Я уже не ребенок, Чарли. Оставаться на ночь – это нормально.

С тех пор, как я видела его в последний раз, Джимми сильно подрос. Он больше не был тем застенчивым замкнутым мальчиком, которого я однажды встретила. Когда он ушел, я улыбнулась, думая о жизни, которую мы строили вместе. На следующий день я переступила через их порог со своими чемоданами. Джимми помог мне отнести их в нашу с Беном комнату.

Родители Сари переехали в дом дальше по улице, и мы встретились за чашкой кофе у залива Морада, где праздновали возвращение Бена, на этот раз навсегда. Поначалу Карен молчала. Я видела, как ей было неловко знакомиться с женщиной, которая, по ее мнению, заняла место ее дочери. Когда мужчины поднялись, чтобы поговорить о своих делах, я протянула руку через стол к ее руке.

– Я никогда не займу место Сари. Никогда. Она останется очень важной частью нашей жизни.

Карен смягчилась, оценивая меня. Должно быть, когда-то она была красивой женщиной, как и ее дочь, но эта потеря оставила морщины на ее лице. Ее волосы были уложены в короткий темный боб с седыми прядями, а в карих глазах отражалась неутолимая грусть. Она заговорила дрожащим голосом:

– Я знаю, что вы сделали для Филиппа. Бен очень его любил.

– Мы оба сделали это.

Мы сидели за уличным столиком на стороне ресторана «Пьерс», поэтому наши стулья были толще и мягче. Пляж был безлюден, на песке не было ни единого следа. Я сконцентрировала взгляд на воде, думая о ее успокаивающем эффекте, о том, как волны снимают напряжение.

– Я вспоминаю то время, когда нас было трое. Мы так сильно любили друг друга.

Она пристально посмотрела на меня.

– Мы были готовы на все друг для друга, – после небольшой паузы я продолжила мысль, – Даже если по пути нам приходилось причинять друг другу боль.

Она кивнула, и я увидела, как по ее щеке скатилась слезинка.

– Мы все чем-то жертвуем ради тех, кого любим, Шарлотта.

– Пожалуйста, зовите меня Чарли.

– Спасибо за любовь к Бену, Чарли. И за то, что ты была так добра к нашему внуку.

Я ощутила ком в горле:

– Мне жаль. Мне всех нас жаль. Вновь открывая сердца, мы становимся уязвимыми. Я их не обижу, Карен. Только не Бена. Только не Джимми.

Она потянулась ко мне через стол свободной рукой.

– Я знаю это. Спасибо, что впустила нас в свою жизнь.

Я широко улыбнулась:

– Это я должна благодарить вас.

Мужчины вернулись. Ник протянул Карен носовой платок из кармана и подмигнул мне.

– Оставьте этих двоих на минуту, и вот, пожалуйста.

* * *

Когда-то, в самом начале, я гуляла с Санни по Олд-хайвей с блестящим кольцом на пальце и неоконченной историей в кармане.

Я вспомнила тот день, очень похожий на сегодняшний. Выматывающая жара. Влажность была такой густой, что ее можно было ощутить на ладони. Невозможно было предсказать, чем все закончится, невозможно было знать, что, пока мальчик цепляется за жизнь, кольцо соскользнет с моего пальца в руки другого.

Длинный стол в Морада-Бэй расположился рядом со знаменитой изогнутой пальмой. Бен и я, Джимми, Карен и Ник, Либерти и мужчина, с которым она только начала встречаться, мой отец, Юлиус, Полли и Санни.

За столом было специально оставлено свободное место. Место, которое символизировало людей, которых мы любили и потеряли, людей, которые останутся с нами навсегда.

В ресторане веселились толпы гостей, праздновавших возвращение Бена.

Бретт выступал с песнями наших любимых исполнителей. «Иглз». Джеймс Тейлор. Дон Хенли.

Санни любил Дона Хенли. Наш стол радостно гудел, качался под музыку и подпевал. Бен обнял меня за плечо и прошептал мне на ухо.

– Джимми хочет кое-что тебе показать.

Мальчик подошел и встал между нами. Он держал в руках небольшую карточку рисунком вниз, и, когда он убедился, что привлек наше внимание, то повернул картинку, чтобы мы увидели ее.

– Джимми! – воскликнула я, и все взгляды за столом обратились в нашу сторону.

– Что думаешь? – спросил Бен.

На картинке был Бен. Он стоял на коленях перед моим домом и просил меня выйти за него замуж.

– Скажи да, Чарли! – крикнул Джимми. Это было естественнее всего на свете. И едва ли это был вопрос.

Я прищурилась, приближая к лицу шедевр, который создал Джимми. На перилах дома висела табличка – у дома было название. «Море навсегда».

Я перевела взгляд с Бена на родителей Сари. Они улыбались и одобрительно кивали.

– Да! Да, всем вам!

Мы трое крепко обнялись, и наши гости присоединились к объятьям, а когда мы снова остались вдвоем, я наклонилась к уху Бена и прошептала:

– Все, что угодно, лишь бы не готовить.

А потом я увидела бабочку. Она размахивала своими красивыми оранжевыми крыльями над столом, порхая и кружась вокруг нас и привлекая внимание к своему присутствию. И в глубине души я знала, что бабочка была здесь, чтобы сказать мне, что все в порядке. Это была вечная троица – одобрение, любовь и защита. Это были Сари, Филипп и моя прекрасная мама, которые говорили, что пришло время снова полюбить. Ничего страшного, Чарли. Продолжай. Это и есть жизнь. Это и есть жизнь.

* * *

Мы поженились октябрьскими днем в окружении все той же компании друзей и семьи, а через неделю я узнала, что беременна, да еще близнецами. К маю мы родили красивого мальчика и прелестную девочку.

Девочку мы назвали Скарлет, в честь Сари, а мальчика, малыша, – Филиппом.

Примечание автора

Писательством на актуальные, животрепещущие темы я пытаюсь объединить людей вокруг эмоционально заряженных историй. С терапией NAET меня познакомил мой верный друг, который хвастался положительными результатами. Заинтересовавшись, я создала персонажа, который пролил свет на подход восточной медицины к лечению аллергии. На эту тему существует множество литературы, и перед тем, как начать какое-либо лечение, пациенты должны поговорить с медицинскими работниками и узнать о преимуществах и рисках, чтобы обеспечить наилучшее лечение с учетом их индивидуальных особенностей.

Благодарности

Легко писать о том, во что ты веришь, и по этой причине эта история любви и дружбы лилась из меня сама. Но чтобы превратить эту историю в нечто стоящее, мне понадобился целый коллектив, и я благодарна тем, кто поделился со мной своим драгоценным временем и знаниями.

Прежде всего, спасибо моему агенту Ким Лионетти за то, что она поверила в эту рукопись и постоянно напоминала мне, по какой причине я должна писать. Хотя иногда издательское дело может показаться непростым, вы не раз отговаривали меня от крайностей и оказывали ощутимую поддержку, которая помогала мне оставаться сосредоточенной на теме и не сбиваться с пути. Я очень вам благодарна.

Я говорю «спасибо» замечательной команде издательства Lake Union Publishing и искренне благодарю Даниэль Маршалл за то, что она приняла меня в свою семью. Алисия Клэнси, мне так понравилось работать с вами, и я была рада вашей постоянной поддержке и энтузиазму. Мы не смогли бы сделать это без вас, Габриэлла Дампит, и еще отдельная благодарность команде редактирования: Николь Помрой, Бриттани Даудл и Майклу Шулеру. Тиффани Йейтс Мартин, каждый раз, когда я сажусь за редактирование рукописи, в моей голове раздается ваш голос. Ты бесконечно талантлива. Большое спасибо экстраординарному публицисту Анн-Мари Ньевес и чудесному маркетологу М. Дж. Роузу за их безграничную мудрость.

Я глубоко признательна читающим и пишущим сообществам – блогерам, читателям, букстаграммерам и книжным клубам, которые пригласили меня в свой мир. Для меня важна каждая связь, и я дорожу каждым знакомством. Иногда я бывала по-настоящему потрясена вашей поддержкой, не только меня лично, но и авторов во всем мире. Вы поддерживаете нас, вдохновляете нас – и благодаря вам мы процветаем.

Спасибо Дону Блэквеллу, Камилле Ди Майо, Ребекке Уорнер и #BocaBitches: Андреа Кац, Лорен Марголин, Джейми Бреннер и Лизе Барр – за то, что они были для меня постоянным источником спокойствия, силы и дружбы. Жизнь писателя одинока, но я не чувствую этого благодаря вам.

Спасибо Дебби и Крейгу Перри за то, что они позвали меня погостить в свой дом в Исламораде и поделились со мной его особыми сокровищами. Хижина любви существует в реальности! Лесли Ферганг и Карли Рахман, спасибо вам за глубокое исследование терапии NAET. Доктору Рону Бергеру мои благодарности за ночные телефонные звонки для обсуждения болезни, которая разрушает слишком много семей. Доктору Дэвиду Вайнштейну спасибо за его медицинский опыт. Джессике Шеперд, Одре Ли, Стейси Фишер и Кэтлин Баси я благодарна за возможность получить представление о жизни в Канзас-Сити.

В то время как в романе подробно описываются лишь две прискорбные потери, в реальном мире проводятся масштабные исследования по борьбе с раком поджелудочной железы, и я благодарна всем людям, посвятившим свою жизнь поиску лечения. Если вы или кто-то, кого вы любите, были поражены этим раком, я надеюсь, вы рассмотрите возможность пожертвования на сайтах www.pancan.org, www.lustgarten.org или www.npcf.us.

Трудно выделить нескольких друзей из большого их множества. Я благодарна им за их бесконечную поддержку, когда так много их было рядом со мной, держа меня за руку (и сердце), пока я копалась в рукописях и совершала хирургическое вмешательство в свои черновики. Но я просто обязана поблагодарить тех, кто появлялся на многочисленных мероприятиях и улыбался, когда я снова и снова обсуждала одну и ту же книгу с читателями. Было бы упущением не выделить вас – Барбару Эмоилс, Джилл Коулман, Лиз Федер, Джони Майзельман, Стефани Ошински, Мерл Саферштейн и Эми Сискинд.

Эвелин Московиц, я знаю, что, если бы у меня был фан-клуб, ты была бы в нем президентом, и когда я говорю, что благодарна, я имею в виду больше, чем можно выразить словами.

Спасибо всей моей семье за поддержку и пищу, за то, что вы даете мне повод писать и за возможность исследовать прекрасную, хрупкую динамику отношений, которые мы создаем.

Мне повезло, что у меня есть три замечательных брата и сестры (а также их супруги и дети), которые придают мне смелости выражать себя и дальше. Спасибо за то, что вы верите в меня и любите меня сквозь призму ностальгии, которую понимают только братья и сестры.

Спасибо моему отцу за множество путей, которым он научил меня прощать.

Мама, мне жаль, что тебя забрали у нас слишком рано. Я знаю, если бы ты была здесь, ты была бы рядом, ты бы пришла и очень гордилась всеми своими детьми и внуками. Я скучаю по тебе каждый день своей жизни. Каждое слово, которое я пишу, это письмо о любви к тебе.

Брэндон и Джордан, надеюсь, вы еще испытаете великую любовь. Боритесь за это каждый божий день. Желаю вам встретить человека, который зажжет огонь в вашей душе, и рядом с которым вам будет хотеться стать лучше. И тогда вы поймете, какие жертвы и компромиссы делают любовь совершенной. И еще вы почувствуете боль другого настолько сильно, что научитесь истинному сочувствию и тому, как разделять ее с другими. Хотя вам будет больно, вы будете смеяться, будете плакать, вы поймете, как это необыкновенно красиво – отдавать свое сердце другому. Поймете, как это радостно – разделять жизнь с тем, кто всегда на вашей стороне. Это принесет вам физическую боль и безумное счастье, но оно того стоит.

Ваш отец для меня – это именно такой человек.

Примечания

1

Канзас-Сити Роялс – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.

2

Детский обед в меню Макдональдс.

3

Nambudripad’s Allergy Elimination Techniques или «Метод по избавлению от аллергии имени Намундрипад» – альтернативный метод по избавлению от аллергии, основанный на представлениях восточной медицины.

4

«Endless Love» (с англ. – «Бесконечная любовь») – песня, записанная американскими певцами Дайаной Росс и Лайонелом Ричи в 1981 году.

5

Американский кабельный телеканал, посвященный кулинарии.

6

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

7

Состояние, при котором близкий к беременной женщине человек (чаще всего – партнер) переживает те же симптомы и отклонения в поведении, что и она (синдром Кувады).

8

Измеряя внутреннюю температуру тела (т. н. базальную), женщина может запланировать беременность.

9

Спиртной напиток, подаваемый после приема пищи для улучшения пищеварения.

10

Наилучшая комбинация в покере.

11

«Петух в вине», классическое блюдо французской кухни.

12

Имя Аашиш происходит из языка хинди и означает «наилучшие пожелания».

13

Специальная, изготовленная в форме цилиндрического каркаса упругая металлическая или пластиковая конструкция, которая помещается в просвет полых органов и обеспечивает расширение участка, суженного патологическим процессом.

14

Сестра милосердия, основательница сестринского дела и общественный деятель Великобритании.

15

Мощный наркотический анальгетик, производное морфина.

16

Саронг – традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Представляет собой полосу цветной хлопчатобумажной ткани, которая обертывается вокруг пояса и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток, наподобие длинной юбки.

17

«Waze» – бесплатное социальное навигационное приложение для мобильных устройств, позволяющее отслеживать ситуацию на дорогах в режиме реального времени и прокладывать оптимальные маршруты.

Content

Рошелл Вайнштейн
Все не так закончилось

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть 2, настоящее время

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Это еще не конец

Примечание автора

Благодарности

Примечания