Анастасия Евдокимова

Следствие по магии 2

От автора

ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ

Чужим не понять сей вести.

Но суть знаю твёрдо я,

В России воюют вместе

Живые и мёртвые.

Объяснять надо ли долго

Протянутую руку,

Погибший в бою на Волге,

Дед помогает внуку.

Казалось бы, пред засадой

Один, и припёртый он,

Присмотришься, тут же рядом

Живые и мёртвые.

Стоят неразрывным строем,

Держат державу свечой,

Русские наши герои,

Едино к плечу плечом.

Наследство благословенно.

И у бойца с рассветом

Кровь наполняется в венах

Удалью Пересвета.

Тут же встаёт под знаменем,

Весь Третий Рим когортами,

Вместе, волной и пламенем,

Живые и мёртвые.

Александр Макаров

Это стихотворение я прочла уже после написания большей части произведения, но оно отразило произведение…

Глава 1

Возвращение к полноценной, обычной работе, получилось штатно, буднично — обычно! Я банально вошла в здание поздоровалась с дежуркой, забрала ключи от своей рабочей норки, спокойно поднялась и открыла кабинет.

Запах бумажной пыли и запустения. Уборщица здесь не появлялась. Меня меньше трех недель не было, а слой как год отсутствовала. Хотя скорее всего это опять я. Возвращаясь после отпуска, часто сталкиваешься с тем, что привычные вещи, видятся по-новому. Взгляд меняется. То ли не за мылился еще, то ли… И все проходит спустя несколько недель.

Но бумажную работу никто не отменял.

Отчеты, протоколы, привычная рутина и спокойствие. Тихая гавань моего обезумевшего мира, или знакомое болото с сине-звездными кваквами. Я теперь (или всегда?) Гамаюн, полуптица, полудева. И если девой я себя чувствовала, то на просо я смотрела все еще спокойно. Птичья суть никак себя не проявляла. Даже сверх чутко прислушиваясь к себе, я оставалась собой. Честно говоря, не до конца привыкла к таким переменам в своей жизни. Особенно это понимаешь, когда вдруг тебя возвращают в ту среду, от которой ты сбежал. Пусть я не офисный планктон, но по-хорошему, пишу больше, чем Лев Толстой. Ведь на каждый чих мне требуется бумажка. А то и несколько. А то и объяснение размером с собрание энциклопедий в двенадцати томах с приложением. При этом, наверное, больше вранья, чем любой следователь выслушает только врач-диетолог, а нам еще приходится это писать, как правило дословно!

Последние недели сидела писала одни протоколы, отсюда и до рассвета. Количество макулатуры на звезд эстрады, блогеров и прочих — прочих условно публичных людей просто зашкаливало, так что коллеги пришли с поклоном о помощи. Мое начальство вошло в положение и отрядило троих «добровольцев». Я теперь с гордостью наизусть декламирую двести восьмидесятую УК с любого места. В плоть до запятой.

Хуже того, на все эти красивые слова этих «звезданутых» ведутся подростки. Ну как же, самые бесстрашные, гордые, бестолковые детки, потому что еще не осознают, что их ждет. Инфузории шестнадцати/семнадцати лет, за пятнадцать-двадцать тысяч рублей попали в колонии, на принудительные работы! Хуже того, на карандаш трехбуквенных аббревиатур! Все, ты в системе, с пометкой «нарушил», «предал» и т. д. А стереть свое имя из системы… Чтобы кто-кому не говорил, не обещал и не брал за это. Невозможно. Где-то все равно всплывет, высветится.

Вершители судеб, борцы с системой! А мозг где? Хотя бы у родителей! Настолько наплевать на чадушек? Зла не хватает, да и руки устали.

В любое иное время — это их дело. Но сейчас, я вспоминаю актера Сергея Бодрова «Во время войны, нельзя говорить плохо о своих. Никогда. Даже если они не правы».

Один даже написал из мест не столько отдаленных, что раскаивается, что, зря вел себя так дерзко, что я была права. А зачем мне им врать, то? Обманывать нет смысла, самой же с ними потом работать. Но если даже не думать о стране, хоть о себе то можно подумать? О своем будущем?

На окно сел Болид, обиженный вусмерть на меня. Я едва ли общалась с ним позапрошлый месяц. Только в последние недели, когда с курицей и говядиной на перевес уговаривала сапсана простить свою хозяйку. Ну «условного» мира я достигла, он теперь не кусался всякий раз, когда я подходила слишком близко. Исключительно через раз.

Сапсан засвистел и перепрыгнул на стол. Почесал клюв о папки, скинул парочку и пододвинул оставшуюся. Ну раз ты хочешь, возьмусь за нее плотнее, что тут у нас? А у нас тут, взяточники. За ними следить и следить.

— Болли, здесь нечего ловить еще месяца три.

Птица возмущенно крикнула и опять подвинула материал.

— Ну ладно, ладно, хочешь, я посмотрю.

Материалы не порадовали. Тощая пачка из плана и одних показаний. Можно с чистой совестью спустить это в район и забыть. Чем же ты привлек внимание Болида? Ах вот оно что, написал заявление сотрудник, интересно. Честный сотрудник ГИБДД, это как в тех сценках про нравственного сотрудника, который умирал от голода, этот не умирает. Но! Он был таким не всегда. Четыре года назад он, как и все закрывал глаза на некоторые нарушения. Теперь вот исправился, особка[1] в предынфарктном состоянии, спустив месяцы работы в фаянс. Я, конечно, идеалистка и романтик, но в такое просветление не верю. Что ж ближайшее дело вырисовывается. Не факт, что раскроем, но сделаю приятное птице-спутнику.

Жизнь после «командировки» полностью перевернулась. Мне виделось, что изменения во мне заметны. Но нет — никто и ничего. Я первый день смотрела на материалы уголовных дел глазами барана, но ворота оказались старыми. Потом пошаталась по коридорам. Заглядывала в кабинеты, распространяла и собрала сплетни о всех и вся. Из нового, наш начальник завел себе любовницу. Говорили, что дева невероятной красоты, и половина мужской части нашего серпентария слюной захлебнулась и на сутки отключилась от жизни. А Димитр Александрович аж записался в спортзал. Что для ленивого на спорт начальника было целым подвигом. Как итог, после первой тренировки он стонал и шипел на всех, кто появлялся в обозримом пространстве. Спасибо за предупреждение, не пошла бы даже под страхом смерти. Кстати, и спустя пару месяцев, старались не попадаться начальнику на глаза, особенно наши фито няшки спортзальные.

Соболь, сильно болтливая коллега, собиралась куда-то переводится. Освобождалась должность старшего следователя. Но на эту вакантную позицию уже нашлись желающие. Однако в оправдание назначения «своего» выдадут кого-то молодого и амбициозного, так что скоро нам дадут новенького. Нужно стажёра прибрать к рукам. А кому еще рутину спихнуть? Мы все приходим сюда с желанием ликвидировать все преступления, искоренить криминал как вид и желанием работать на благо родины. Как итог, у многих остается только «благо Родины», чаще всего Родиной они называют свой карман. Идеалисты в виде меня, случаются, с понятием чести и совести, к сожалению, все реже. Не все так безнадежно, но тенденция ужасает.

Не жалуюсь, но на такие зарплаты, действительно стоящие идут только по зову сердца, но и их хватает всего ничего. Молодого дадут, так он первое время будет доказывать «старичкам», что мы здесь ничего не умеем, а вот он! Ладно, застолбим за собой, практика в обламывании у меня уже была.

Анубиса, или Влада Стражникова, переведут ко мне, в особо-тяжкие. Великолепно, еще одно адекватно — знающее существо будет рядом. Этот бог, сейчас работает патологоанатомом в первом морге. И под большим секретом сообщил, что рядом с такой сумасшедшей пернатой, как я — ему будет поинтереснее.

Догадываюсь, первые месяцы с его перевода буду задыхаться от духов и шарахаться от боевого макияжа коллег. Следователей — женщин в моем направлении было не сильно много, всего трое. Профиль «особо — тяжкие» не совсем привлекателен. Засилье дам у нас: канцелярия, штаб и прочее не «оперативная» деятельность — главные охотницы за мужьями, для того и шли сюда, в основном. Посоветовать Владу на время сменить свой основной транспорт на более приземленный? Или посмотреть, как будет мучится? Пожалуй, посмотрю, если за тысячелетия ума не набралось — медицина тут бессильна.

О моей командировке, ходили самые разнообразные слухи. Версии от моего отстранения, до увольнения. Бонусом шла идея о моих четырех беременностях. Я даже по тем же слухам дважды родила. Так что канцелярия сильно удивилась моему присутствию на работе. Какой милый клубок единомышленников, хорошо не померла от родильной горячки. Или померла от нее, но мне не озвучили эту версию. Мужики превзошли мои ожидания, в их фантазии: я умотала на яхте с каким-то богатеньким Буратинкой в Италию или в Испанию. Дальше показания расходятся, осталась там жить или он меня убил. Я промолчу, что мы не выездные.

Моя трёхнедельная командировка сводила сотрудников с ума своей таинственностью и загадочностью. А был ли у них тот ум?

По новостям громко протрубили о нахождении деток. Непричастными, но награждёнными по поданным спискам, можно было весь лес заполонить. Человек триста там точно было. Вот только не понятно, где они там прятались, простите, охотились на маньячку, похищающую детей? Прогремело и затмилось.

Услышала и про своё участие в СВО, не в прямую естественно. Все выжили и это было самое лучшее, остальное — такие мелочи!

Минусом стало настороженное отношение начальства. И меня практически перестали нагружать — исключительно бумагомарательством и проклятьями по средствам принтера. К обеду понедельника, я уже все оформила, но продолжила перекладывать бумажки из стороны в сторону, в противном случае мне найдут работу быстрее ветра. А руки писать уже отказывались.

Мирный понедельник, могу его даже поблагодарить за тишину. На выходных активистов не отловили, вот и подшиваю, на что глаз упадет. Хорошо, что он такой, но… вот это «но» и зудело сегодня с утра. Как мало человеку нужно, для того чтобы осознать, как ему хочется работать в другой сфере. И я не о поиске преступника, кажется я просто адреналиновый наркоман.

— Грустишь?

— Работаю!

— Не претворяйся, я же знаю твой взгляд, когда ты работаешь!

— Горчаков, последний раз, когда ты просто так ко мне постучался, мы бог знает сколько времени провели в полях. Я кабинетный работник! П-шол вон!

— И я тебя очень люблю, Зайка. Ну ты же понимаешь!

— Нет не понимаю, понимать не хочу, нет тебе веры!

— Остальные здесь такие злыдни, сразу посылают в СОГ.

— Я тебя туда же посылаю. В СОГ!

— С меня кофе!

— Тебе на мой кофе работать еще лет тридцать. Ты мне за прошлое дело так и не отдал!

— Ну хочешь на колени встану?

— Хм-м, я бы с удовольствием на это посмотрела.

— Ну хоть глянь!

— Горчаков, ты цельный майор, с чего вдруг ты канючишь, как литёха после учебки?

— Давай кофе попьём, за углом?

Странно, Горчаков хоть и пользуется моей добротой, периодически, но не припомню такой просьбы. Подхватив китель, пошла за ним, все-таки нечасто такое можно услышать.

— Давай, я в начале выйду, а потом ты за мной?

— Ты меня пугаешь.

— Лучше перебдеть!

— Как скажешь. Но тогда я первая пойду, а ты заглянешь в канцелярию и минут десять потрепишь девочкам нервы.

— Спасибо!

Выйдя в коридор, зашла в дежурку, доложилась, что иду обедать и сдала материалы на отправку. Перекинулась приветствиями.

Дойдя до парочки уцелевших каким-то чудом деревьев, ощутила Болида на своем плече. Птица тихо боднула меня головой и опять сорвалась в крону деревьев. Предчувствие какой — то… филе не отпускало. Еще немного и Горчаков станет для меня кликушей, стоит ему показаться на пороге моего кабинета и все, все идёт по навигатору в самую тёмную точку.

В это кафе я часто забегала, оно маленькое, неброское, но кофе хорош, как и пирожные, а вот еда так себе, в микроволновке разогревают, но голодным следователям обычно все равно. Главное еда, просто ее наличие — предпочтительнее в желудке и быстро.

— Вам как обычно?

— Да, и свежую выпечку.

Горчаков появился стремительно, забрал свой кофе и просто рухнул на стул. Переводя дыхание, заодно втягивая аромат.

— Ну, скажи мне то, что я не хочу услышать.

— Ты помнишь, дело о сотрудниках?

— Что значит помнишь? Это пока самое тонкое дело в моей стопке.

— Мы приставили за ним слежку. Понимаешь, дело какое-то странное. Написавший донос, взяточник каких поискать, но полгода назад он перестал брать деньги. Все только по закону. Вообще перестал, там особка лично курировала, но пшик, к деньгам сей товарищ не прикоснулся, наоборот орал как резаный.

— Стал праведником?

— Более чем, такого честного сотрудника, я вообще не помню. Ни шагу от закона, ни на миллиметр. Особка прям в шоке, разрыв шаблона и снесенная крыша. У них на него материала, косвенного, закачаешься. А тут тишина. И ладно бы слежку чуял, так нет, живет по уставу, дом — работа. Правда с женой развелся месяца четыре назад.

— Все это классно и дико интересно, но здесь то ты почему оказался.

— Понимаешь, это какая — то зараза. Полгода, полгода абсолютной честности, а потом он умирает.

— В смысле?

— В прямом, это какая — то болезнь!

— Нужно чиновников заразить! Как это? — пытаясь вспомнить, прищелкнула пальцами, — А, вспомнила «чинововирус» или что-то подобное.

— Не помешает, но будет мор.

— Так с чего ты решил, что он не единственный.

— Я тут просмотрел материалы, полазил по трем доступным архивам, так вот. Дела не объединены, но сейчас двенадцать сотрудников по Москве резко стали честнейшими людьми. Кто-то просто не берет, кто-то даже возвращает. Так вот, двенадцать сотрудников, на которых пробы ставить негде, стали образцом для подражания.

— Я об этой повальной честности не слышала, тем более ты говоришь это давно тянется.

— Раз в полгода эти двенадцать сотрудников умирают, от естественных причин, связи нет, пересечения по службе нет или они настолько малы, что даже не зафиксированы. Сама понимаешь, что так ли иначе все мы связаны.

— Но ты решил связать эти случаи, крепче, чем простое «мерещится».

— А ты не находишь странным эту закономерность?

— Давно?

— Пять лет.

— И никто не сопоставил?

— А кто хочет копаться в таком? Сердечный приступ, пару — тройку инсультов, правда один застрелился. Признали депрессию, из-за жены, ушла от него и детей забрала, развод. Один угодил под машину, случайно, после работы, водитель сидит, лихач. Инфаркты как инфаркты, тромбы инсульты. Все странно, прямых улик нет, даже косвенные с натяжкой. Одна проблема, все эти люди умерли в один день. И так дважды в год, двадцать четыре сотрудника, не всегда в Москве, есть данные по Подмосковью, Туле, Калуге, это то что я нашел. Официально побаиваюсь запрашивать. Может так неугодных списывают, ладно, чего я только не видел. Но в один день? С оказией делал запросы на материалы их дел, часть уже прислали втихаря. Не могу перестать думать об этом. Кто-то это подстраивает или?

— Я посмотрю, с тебя материалы.

— Уже скинул…

— Я еще не согласилась!

— Зоя, я работаю с тобой не первый год, ты заинтересовалась! А это значит — ты посмотришь, действительно посмотришь. Ладно, я побежал, держи меня в курсе.

Залпом допив кофе, на подскоке дожевал плюшку с моей тарелки и исчез. Он же вроде человек, как телепортировался то? Умение оперов слинять до того, как старшие по званию начнут их мучить неудобными вопросами, поражало и вдохновляло на восхищение.

Его место занял мой сегодняшний персональный охранник. Коля Берлев, оборотень — медведь, с позывным Лев. Подсел за мой столик и молчаливо вскинул голову. Мотнула в ответ, с самого утра перекинулись тремя — четырьмя фразами. Охранники у меня менялись постоянно, в основном волки и медведи. Тигры, они более увлекающиеся натуры, особенно за дамами. Одним словом — кошаки́! Порядочному коту и в декабре март. У волков иные трудности с охраной. Они прям на пятки мне наступают, слушая своего альфу. Тот, как я подозреваю, обещал им лоботомию через кастрацию, если что со мной случится. А вот мишки напротив, индивидуалисты, ни тебе не мешают, ни себе, в этом они профи. Но при этом постоянно присматривают за мной, я уже начала привыкать к их спокойному, несколько ленивому взгляду в спину. Как узнала от них, именно оборотни-медведи лучшие телохранители в этом бизнесе.

Охрану мне приставил Кощей, в миру Константин Владимирович Бессмертный, начальник по безопасности Нави, именно что бессмертный, вот и мучаются ребята. Отвлекаю людей от работы, заставляя сидеть и скучать. Льву еще повезло, что он книги любит, не так скучно за мной таскаться.

— Как дела?

— Все спокойно, вот читаю новую книгу.

— Что за книга?

— Веды, если я смотрю за тобой у Кощея можно выцыганить просто сумасшедшие книжки, из его личной библиотеки.

— Наслаждаешься?

— О-о-о, это в сто раз лучше, чем интернет версия. Так что я счастлив.

— Ты можешь отдохнуть, я до конца дня буду на работе.

— Счаз, мне Клим башню сорвёт и поменяет местами с чем-нибудь более ненужным, чем голова. Так что буду сидеть в машине, ждать.

— Хоть кофе допей, потом пойдём каждый по своим делам.

Молча допили, каждый своё. Для симпатичного оборотня здесь даже нашли парочку пирожков с мясом. Местные девушки часом помешались на моих телохранителях. Красивые, статные, с рельефом мышц и молчуны. Оборотни вообще парни молчаливые, Лев не исключение, просто лапочка — мишка. Если забыть, что в его втором обличии у него клыки по семь — десять сантиметров, лапы, с когтями, весом под три сотни и бегает он за шестьдесят километров в час. Милая такая машинка смерти, тихая — беззвучно пришёл, голову откусил и так же исчез. Зачем говорить?

Механически бредя к кабинету думала. Дело действительно заинтересовало меня, нужно с кем-то посоветоваться. Жаль даты смерти не спросила, теперь придется углубляться в материалы.

— Алло! Яга?

— Птичка, повиси минутку!

В трубке раздался стук — щелчок, как если бы трубку опустили на стол. Яга в своем репертуаре, доводит очередного чинушу до истерики напополам с инфарктом.

Она воспитывала меня в детском доме, правда тогда я ее называла Зоя Ивановна и обожала ее мужа. Ночная ведьма, та, которой пугали и пугают до сих пор. Оказалась просто бешено активной и чертовски обаятельной девушкой, правда не для всех. Нужно немного скорректировать народные сказки, Яга больше всего любит доводить разного-рода чиновников и депутатов. И рассказывать их на ночь повзрослевшим деткам из разных ведомств.

А змеино-приторный голос в трубке продолжил:

— Слушай ты, смерд! Я не собираюсь здесь распинаться перед тобой. Ты слуга народа! Слуга и будешь служить, ТЫ! А не тебе! Я таких, как ты на завтрак ем! Мне чхать на твои полномочия, не привезёшь моим детям все необходимое! Жабой сделаю! Будешь у меня в компании с царевной — лягушкой хороводы водить!

Потом тихонько кто-то начал поскуливать, что-то неразборчиво зашептал, Яга его оборвала:

— Не слышу! Четче!

— Сделаю все!

Потом были звуки падения, скрипов, но не разборчиво. Четко только голос Яги, приторно-сахарный:

— Ну вот и договорились! Запомни, мальчик, а то вернусь!

Шуршание и уже совершенно другим, молодым и веселым голосом продолжила:

— Да Зайка, что ты хотела?

— Я тебя отвлекла?

— Ну что, ты девочка, все нормально. Тут просто некоторые возомнили себя богами, пришлось на землю с разгона опустить. Ты же знаешь, что мне это нравится? Что там у тебя? Сомневаюсь, что соскучилась?

— И это тоже конечно, но тут есть дело, нужен совет. Считаю, что людей сглазили честностью. Или что-то подобное.

— О! Интересненько! Заедешь или в городе пересечемся?

— Давай просто погуляем, кофе выпьем? Но без магазинов!

— Вот ты, ну в следующий раз сходим по магазинам!

— Потом. Как-нибудь, наверное, может быть!

— Ты не исправима! Я подскачу к тебе к шести, буду без машины, покатаешь меня. Только будь не в форме.

Она бросила трубку, а мне осталось только пережить пару часов безделья, оттачивая актерское мастерство при занятии фигней на рабочем месте. Я с большим удовольствием перекладывала, систематизировала и сшивала документы, чем до обеда. У нас с врачами много общего, мы боремся с вредными проявлениями, руководствуясь одним и тем же принципом: если слышен стук копыт, сначала предположу, что это лошадь, а не зебра. Хотя в моем случае это может быть и пегас! Но кажется мой скучный отпуск закончен.

Слава Роду!

Глава 2

ВСЕ СОБЫТИЯ ЯВЛЯЮТСЯ ВЫМЫСЛОМ. СОВПАДЕНИЯ СЛУЧАЙНЫ.

Без десяти шесть дежурный доложил, что ко мне посетитель. При этом я даже не успела положить трубку, когда дверь кабинета вздрогнула.

От удара двери об стену, подпрыгнула я, Болид, и кажется даже коллега в соседнем кабинете. Там что-то звякнуло и от души обматерилось. Штукатурка осталась на месте, что сильно удивило и нежданно порадовало. Стало интересно, неужели тыловик нормальные материалы закупил?

Полет Яги по этажам со скоростью пули, поднял кучу пыли и градус недоумения окружающих. Почему-то получается, что наше здание вызывает страх, ненависть, отвращение, ровно в момент прочтения таблички над главным входом. А тут такая неприкрытая радость, которой спешат поделиться аж с первого этажа, напрочь игнорируя законы физики, возмущение и мат отскакивающих от этого бешеного снаряда.

Сейчас ведьма не напоминала строгую директрису, так девочку на выгуле, не старше восемнадцати. В драных джинсах, майке с черепами, небольшим рюкзаком за спиной, и длиннющей косой.

— Если ты так же входишь в кабинет высокопоставленных чиновников и депутатов — то я удивляюсь почему они все еще живы. Была бы постарше, получила бы инфаркт!

— Тебе это не грозит, а у этих — там нет ни сердца, ни мозга, ни совести, нечему отказывать. Да и одним больше, одним меньше, кто этих паршивых овец считает?

Соглашаться, должность не позволяет, не соглашаться — кривить душой. Потому проигнорировала провоцирующее заявление. Стала складывать вещи.

— Ну так что? Готова? Тогда погнали.

Всего две минуты, а ведьма уже приплясывала около моего стола. Последним перед выходом я заметила огромные глаза дежурного. При этом у него еще дергалось веко. Поддерживаю и понимаю.

Яга — женщина праздник, придет все пере баламутит и исчезнет, пока никто ничего не понял. И не успел придать ускорение чуть ниже спины. Кстати, застигнутые врасплох коллеги, все еще вжимались в стены коридора.

Уместившись за рулем своего авто и погнали. Ведьма как лихой кавалерист подзуживала — обвиняла:

— Обгоняй, в лево! В право! Ну что ты его пустила? Это же таксист! Плетемся как черепахи! Зоя, ну быстрее.

— Мы не опаздываем!

— И что? Это повод, чтобы тебя обгоняли пешеходы?

Спорить, себе дороже вдох-выдох, вдох-выдох.

Я вообще-то люблю скорость, но не одобряю. Если ты ас и гонщик, твой визави может этого не знать. А ремонт машины мне сейчас в бюджете не нужен. Потому слушала причитания Яги с философским молчанием и за руль не пустила. Та через строчку требовала поменяться.

Слава Роду, ехать до Егорова Яа-Вэ оставалось всего ничего. Сотрудник стоял на развороте с Рублевского шоссе на Кутузовский. Сейчас вышеозначенный индивид писал протокол, за что не ясно, но возвышающийся над ним разорялся, тыкая в гаишника пальцем, мешая заполнять.

— Кажется этот твой скоро работу потеряет… Спасать будем?

Вполне вероятно, на Рублевке вообще мало простых смертных, зато много сложных.

— Не знаю, картинка уж больно приятная. Сотрудник ГИБДД выписывает штраф высокому начальству.

— Ты идеалистка! В воспитании людей почему-то принято брать взятки. И они не видят в этом ничего плохого.

— Ну не все же?

— Все, птичка, все.

— И меня подозреваешь?

Яга ответила не сразу. Поймала мой взгляд, что-то попыталась там найти, или смутить. Не прокатило.

— Ты никогда ручку не прикарманивала? Или бумагу? Какую-нибудь мелочь?

— Ну не припомню такого. Может случайно и брала, но так не вспомню.

— Ну так, чем выше взлетаешь, тем больше берешь. Я надеюсь, мои ребята и ты, в том числе, избегут такого. Но смотри, кто-то выносит с завода металл, кто-то сам завод. Вопрос не в том, что воруют. А в том куда идут деньги. Все души, какие я видела за всю свою долгую жизнь…. Поверь очень долгую, жалели, что не нашли применения своим капиталам. С собой-то не заберешь. Я понимаю, человек хочет обеспечить себя и своих детей, пусть даже внуков и правнуков, но потом то как? На десяток жизней?

— Есть же те что помогают?

— Зависит от сумм, — безапелляционным тоном заявила Яга, — Исключения бывают. Редко. Хотя сейчас даже благородные порывы сталкиваются с реальностью. Я вот не уверена, что мои деньги пойдут на собачий, например, приют, если я лично их не отвезла.

— Ты про перевод?

— И про это и про количество мошенничеств на один несчастный приют.

— Понимаю, сама иной раз хочу помочь, но нет времени, а переводить… Вдруг кому не тому переведу? Так что на счёт сотрудника?

— Смотреть нужно. Но в искреннюю честность гаишника я верю меньше чем в Санта-Клауса.

— А Дед Мороз?

— Мороз Иваныч сильно не любит, когда его Клаусом называют. Смертельно для назвавших. Тем более, что парк ледяных скульптур он пополняет и без этого.

— Суров! Если увижу, не буду.

— Увидишь, — безапелляционно заявила она, — Я пошла.

Яга хлопнула дверью и виляя попой отправилась по треугольнику безопасности к гаишнику. В это же время, чиновник наконец угомонился. Напоследок, вспомнив всю родословную означенного индивидуума, стартанул, взвизгнув шинами. Запах бензина и сгоревшего сцепления поплыл по дороге. Сильно его зацепил Егоров, помчался жалобу катать, что взятку не приняли.

— Простите, я тут с подругой немного заблудилась. Как доехать до Нового Арбата? — донеслось до меня.

Ведьма доверительно прислонилась к плечу сотрудника. Второй рукой эмоционально махая куда-то вдаль, абсолютно противоположную искомой улице. Парочку окутало зеленоватым светом. Добравшись до макушки свет потемнел до серости и образовал маленькие смерчи. Яга еще минут пять пробовала зажечь зеленоватое сияние, но все раз за разом повторялось.

Наконец, отцепившись от подопытного, она поблагодарила и развернулась в мою сторону. По задумчиво — мрачному лицу постоянно прокатывалась волна, делая молодую девушку старше и серьезнее. Я все это время стояла у машины, не решаясь отвлекать Ягу. Ведьма повелительно махнула мне поехали. Сама, не задерживаясь, дошла, уселась и только после того, как тронулись с места, выдохнула.

— Он проклят, лет сто не видела такого проклятья. Мельчают.

— Кто мельчает?

— Проклятия. Они вошли в жизнь людей еще на заре времен, тогда же, когда Род наделил свое творение даром слова. Но избирательно. Представь, что, если б каждое злобное слово и пожелание бед исполнялось, никто бы не дожил до сегодняшнего времени. У большинства людей нет этого дара. Да и вера в него важна, например, двое в сердцах проклинают друг друга, вот тот, кто больше верит, тот и пострадает больше.

Ведьма дождалась моего согласного кивка и возобновила маленькую лекцию:

— Но есть проклятья Нави это другое. Твое слово будет сильнее слова многих ведьм и колдунов. Гамаюн — царица слов, это тебе для раздумья. Но были и проклинатели, чей дар сводил с ума и владельцев, и окружающих, порой даже страны и континенты. Чума Антонина, еще в римской империи — явление той же природы, мысль обернулась словом, слово стало действием. И наконец обрело последователей и последствие. Проклятие — это слово-пароль для бед и напастей. Но тут…

Яга вздохнула, на секунду замолчав, вспоминая что-то, потом еще раз вздохнула вернулась к теме:

— Предполагаю какой-то артефакт. При этом догадываюсь, что ни в какой старинный курган он влезать не думал. Слишком старое проклятье, слишком мощное, но не полное. Его проклятье — часть целого. Я не могу прочесть свиток по двум словам и разобраться в его содержании. Как давно это происходит?

— Горчаков сказал, что каждые полгода «честностью» заражаются несколько человек. Потом умирают.

— Давно?

Яга, кажется, встревожилась не на шутку, вся подобралась на сидение. Гончая за мгновение до охоты.

— Он нашел только за последние шесть лет. Есть некая система. Предположительно, раз в полгода по двенадцать человек. Не всегда в ГИБДД, но всегда государственные служащие. Все смерти естественные до умопомрачения, так что дело как таковое я открыть не могу.

— В твоей конторе и не нужно ничего открывать. Но с Кощеем поговори. Чую беда в этих смертях, да давно висит, как морок какой.

В этот момент Яга напоминала себя — сказочную. Ее волосы резко побледнели, через половину лица стал просвечивать череп, глаз засветился потусторонним светом. Ведьма заметила мое пристальное внимание и фыркнула, полностью вернув свой обычный образ:

— Ладно краса, это дело не быстрое, найдем. А теперь поехали я тут одно местечко приглядела, поедим, поглядим, да решим, не торопясь!

Тут уж я фыркнула, ох уж эти сказочные персонажи. Ресторан — бар, в который затащила меня Яга, всего-то через полтора часа пробок действительно выглядел интересно.

Не самое удобное расположение. Почти отсутствующая вывеска не помешала людям стоять в дикой очереди, как в Макдональдс в девяностые. Стройные кольца из людей и как я понимаю не очень людей обвивали тротуары и мешали машинам.

Яга ловко ввинтилась в эту змейку, волоча меня за собой, как прицеп, но ко входу протиснулась. Кивнула охраннику с царским видом и тот пропустил в святая — святых.

Приятные осенние мотивы интерьера, запах пряностей. За прозрачным окном в кухню я разглядела девушку, в поварском колпаке, она приветливо махнула и указала куда-то себе за спину.

Все кафе было задрапировано легкими тканями, по-восточному обильно приправленными золотыми нитями. Столики в основном низкие, диванчики, обитые красным бархатом или похожим на него материалом, притягательно выглядывали из-за ниш и ширм. Второй и третий залы мы проскочили, чтобы выскочить на открытую веранду.

Здесь журчал фонтанчик с золотыми карпами. За столиками сидело всего трое посетителей, один из которых оказался восьмируким индусом.

В этом зале росли пальмы. Открытое пространство, стены не давили на посетителей, да и в целом тропический рай. В глубине чирикали птички, по-моему, даже попугаи. Какаду или ара, не разбиралась в них совсем, огромные и яркие, издалека напоминали дивные цветы. Птицы подлетали к занятым столикам, клянчили еду, смешно выворачивая голову.

Яга усадила меня за дальний столик. Отделённый от других занавесками из необработанного бежевого хлопка и тюли. Это не мешало видеть окружение, но и создавая некое уединение. Лианы полностью захватили столбики, на которых держалась ткань. Огромные кадки с деревьями, своей тенью давая прохладу и тропическую влажность. Никогда ни в каком подобном месте не бывала, кажется, что из центра Москвы меня переместили в леса Индии или Амазонки.

— А зимой цветы не замерзают?

— Они вечнозеленые, всем кажется, что здесь прозрачная крыша. Кафе держит моя приятельница, Лакшми, богиня. В Москве она появляется не так часто, как сама того хочет, но ее блюда изумительны. По случаю ее возвращение в первопрестольную мы и заехали. Тебе нужно чаще бывать в подобных местах. Здесь можно посмотреть на других, себя, как водится, показать, а то ты как сыч. На меня не смотри, я любуюсь на этих уж более пары тысячелетий.

— И что? Надоели?

— Почти. Не надоедают лишь люди. Ну хорошо, не на долго надоедают, конечно, но только что ненадолго. Нечисть, нежить, да и вся честная и не очень компания действует по заведённому исстари пути. А вот люди… Нет в них программы, хотя все их страстишки на поверхности, но как они к ним идут. Путь интереснее для меня, чем конечная цель. Собственно, так у многих навьих детей, особенно первых.

Пока Яга рассказывала и передавала опыт, нам принесли шикарные пирожные. Взбитые сливки фигурной горкой, лежащие в вазочке. Свежие ягоды, названия которых я не знала. Запах шикарного кофе, выбил меня из реальности напрочь. Я ела полностью, погрузившись в это маленькое чудо, или чудовищное для фигуры действо.

— Я растолстею если впихну еще один кусочек, — спустя час — три пирожных, три чашки кофе, тахикардии, и рассказа Яги о кастах в Индии. Удивительно, но не сильно отличается от общепринятой истории, однако были и различия, — Давай все-таки вернемся к моему делу. С чего начать? Где копать? Что думаешь?

— Пока оставь это, я почитаю и поспрашиваю. Не беги впереди паровоза. Я хоть и древняя, но не всезнайка. Вот войдешь в полную силу, будешь все про всех знать.

— Ну тогда, вся надежда на тебя! Мне явно еще не скоро это светит.

Сославшись на дела Яга исчезла через час исчезла. Я набрала с собой вкусняшек и поехала домой. Дорога была уже свободной. Многие оккупировали выезды из столицы, там еще навигатор алел от пробок. Вот потому я и не променяю центр на окраину. И так приходиться просиживать в пробках часами. В конце концов могу бросить машину и передвигаться на метро, вышел и уже почти дома.

Во дворе нашлось место, спасибо оборотням, они как заселились в мой дом, проблемы с парковкой, во сколько бы я не вернулась — не было. Кстати, за мной приехал и медведь. Даже стыдно стало, я про него забыла. Не смотря на внутреннюю жабу отдала ему коробочку с пирожным, как бы извиняясь, за свой проступок. Коробочку у меня взяли, а на мои муки совести даже не посмотрели. Может так и нужно, но все равно неприятно, заставила его помотаться по Москве и потом просидеть пару часов в машине, могла бы хоть смс написать.

Домовой Всеслав встретил меня пирогами, с моей любимой вишней и мясом, сильно фыркнув на покупные вкусняшки. Но по итогу даже парочку умыкнул на пробу. Проба затянулась, чую на утро мне останется только маленький кусочек.

Мои события опять понеслись вскачь, и это самое лучшее что происходило со мной за все время. Мне нравилось учится, быть как все, проживать мгновения. А потом все замерло. Время превратилось просто в каторгу, и я жила до пятницы, до выходного, до праздника. Сейчас я не могу сообразить, что день уже прошел. Я бы даже сказала, что пронесся — пролетел со скоростью курьерского поезда. Но было правильно. Не просто прошел, а прошел правильно. Какая-то внутренняя уверенность. Хотя, по сути, я слушала Ягу и проехалась по парочке мест.

Я уже давно лежала в кровати и смотрела на белый потолок, который я украсила маленькими фосфорными звездочками. Это так здорово, найти свое место в этой жизни. Пусть трудное и по большей части не понятное, но свое.

Сознание тихонько уплывало в дрейф. По огромной, светящейся синей ленте.

Эту картинку, я кажется видела в интернете, а тут она вынырнула перед глазами.

В начале купола, я видела с высоты птичьего полета. С одной стороны, храм опоясывала пучина реки, с другой холмы, если не сказать скалы, и густой лес. Голубая крыша лавры, практически сливалась с темнеющим небом и казалось золотые купола парили над ними. В вечернем уютном свете, мирная картинка, пасторальная. Белые стены, выделялись на фоне чернеющего леса. Иного света не было. Я как застыла на этом мгновении. Узкой полоской белые строения поднимались по горе или спускались, к храму, как кому больше нравилось.

Когда-то это было благостное место, сейчас…

А потом раздался тяжелый протяжный свист. Тихий звук, приближающейся смерти. На моих глазах одна из ракет влетела в скалу, как раз чуть ниже стены храма. Земля вздрогнула. Разлетелась белая крошка, не хуже картечи сбивая с ног мельтешащие внизу фигурки, взметнулось пламя. Истерично заголосили колокола.

Крошечная, с высоты птичьего полета, фигурка била в колокол. Вся идиллия содрогнулась от этого чистого, мелодичного звука неминуемой беды. Колокол рыдал еще несколько минут. А где-то внизу слышался плач и стон людей, бегущих в направлении реки, в спасительные пещеры. Где у водной глади есть надежда, и сама земля будет защищать. Басовитый звук колокола заглушил свист ракет. Еще удар снаряда и колокольни, той части, где находился звонарь, не стало. Металл колокола издал последний жалобный стон, покатавшись по обломкам белого кирпича. В едином стоне боли я слышала рокот автоматов и лай команд, и вой машинной сигнализации, пока еще чудом уцелевший под этим обстрелом.

Лесной искристый воздух заполонила гарь, пыль и запах крови, металлический, острый, страшный. В эти секунды я плавно спускалась по дуге вниз, все приближаясь к пожарищам. Минута, и я около той самой разрушенной колокольни. Почерневший, прогоревший металл колокола был присыпан белой крошкой известняка. Протянула руку, но вдруг осознала, часть ее покрывали перья, густого сине-черно-зеленого цвета. Кончики пальцев были свободны от них. Я с любопытством подняла руку-крыло, полюбовалась, потом прикоснулась к лицу. Его закрывала перьевая маска мягкая, немного щекочущая. Нос стал больше клювом, чем носом, с острым кончиком. Но это ведь сон? Во сне может быть все, что угодно. Тогда откуда запах?

Наверное, это кощунство, но налет артиллерии освободил этот храм. Вернул ему первое значение, защищать веру, людей и себя. Эти строения без палаток и кафе, без денег стоят неизмеримо больше, чем вместе с оными. Весь этот мусор разлетелся, оставляя после себя запах паленого пластика. Камень не поддался ударам. Я чувствовала, что с каждым выстрелом земля возрождается. Нет она не радовалась бедам людей, не хотела их уничтожить, но, когда закабаленный получает свободу — не удивляйтесь его радости. Эта земля помнит Правду, и укутывать себя ложью ей надоело. Она поможет защитникам, но обратно в кабалу больше не пойдет.

Выбросив все из головы, пошла дальше. Люди все еще бежали по направлению берега реки, к скиту. Прямо на берег спускалась деревянная лестница, еще пока не разрушенная. Женщины в темноте брали детей на руки, мужчины страховали их как могли. Дети плакали, истерично всхлипывая, размазывая ручками слой черной пыли и гари. Из темноты леса на них сыпались автоматные очереди. Изредка освещая себя трассирующими патронами. Около бегущих людей взлетали маленькие фонтанчики земли, слышны были крики боли, стреляли по ногам. Стоя за повальными камнями в ответ огрызались защитники. Судя по нашивкам Отважные. Мат, слышный в мгновения тишины. И лёгкая перекличка с разных сторон.

— Сирин…

Я обернулась, раз, другой, третий, слегка закружилась голова от быстрой смены картинки: — Сирин.

Шёпот проникал в голову, окутывал, заставлял то и дело оборачиваться, крутить головой выискивая источник звука. Сирин это я, как и Гамаюн, как и Алконост. Значит зовут. Но почему так тихо?

— Сирин, защити! Твоя земля, твоя!

Если моя, то нужно защитить. Я огляделась, сумерки не были проблемой, острое птичье зрение с лёгкостью приближало объекты, по моему желанию. Командир взвода, что-то колдовал с рацией, или она была разбита или шальная пуля. На подкрепление в скором времени защитники не надеялись.

Понятно, что если группа в обозначенное время не выйдет на связь, то спустя еще какое-то время пошлют разведчиков. И что они тут застанут? Или кого? Руины и трупы людей? Явно сюда согнали всех, кого нашли, на зачистку территории. И эти, кто-то… не испытывают жалости ни к детям, ни к женщинам, ни к священнослужителям. Бешенные звери.

Пули меня не трогают, это к сожалению, я проверила опытным путём. Пуля растворилась в крыльях, не причинив мне никакого вреда. Явно не в меня целились, шальная. Будем идти, не привлекая внимание, но сильно не таясь. Шаг, другой, темнота расходилась от многочисленных пожаров. Больше не стреляли крупным калибром.

— Дура, в сторону, здесь не Бродвей!

О, вот и командир прорезался, кажется даже попытался дернуться в мою сторону. Но очередная автоматная стрельба заставила его вернуться в укрытие. Огромный мужик в полной экипировке в начале махал мне из-за валуна, чтобы я ушла с линии огня или хотя бы пригнулась. Но в какой-то момент замер с вытянутой рукой. Я быстрым шагом пошла в сторону камней, за которой скрывалась лестница в скит и часть защитников.

А сама уже стояла почти рядом с ним. Перемещение по земле занимало у меня всего мгновение, даже скорее желание.

— Ну что майор, покажем всем, чего стоят воины земли русской?

Глава 3

Интерлюдия

Колонна грузовиков печально притулилась на обочине. Чумазые мужики с пустыми глазами, вдумчиво курили, сплевывая сквозь зубы, то ли табак, то ли грязь. От них пахло кровью, потом — войной. Так почти всегда здесь, порох так въелся в кожу, что ничем не отмыть. Одно из подразделений, которое только что с боем вышло к Святогорской лавре, прокрадываясь через заминированную дорогу. Пришлось рисковать, в монастыре были женщины, дети и старики.

К курящим подбежал связист.

— К нам двигается крупная группа противника. Разведка доложила о нападении на монастырь.

Я оглянулся на свою группу.

— Если надо, останемся тут, хоть умирать, — озвучил общую мысль водила.

Буднично так говорит, бесцветно. Украдкой кидая взгляд то на меня, то на засаленную и местами даже подкопчённую форму. Озвучивают это для меня, своего командира, чтобы даже мысли не имел об ином, и немного для себя, как бы обрубая себе все сомнения.

— Бежать никто не думает. Будем ждать коридора от арты, чтобы вывести людей.

— Другой дороги все равно нет. Думаю, есть необходимость прорываться…. Хотя… Как пить-дать попадём под обстрел… Можем попробовать отбиться на скорости.

В слух озвучил мысли, сам с трудом веря, что это возможно.

— Шеф, здесь слишком много людей, машин не хватит.

Где-то в небе нарезают круги боевые самолеты, по ним работает ПВО, отсюда видно инверсионные следы. За этим воздушным театром противостояния равнодушно следят парни на БТРе с надписью: «Братск», чутко прислушиваясь к любым меняющимся звукам.

Опять нарисовался связист. На немой вопрос о связи буркнул:

— Да все, как всегда, — констатирует Жора. — Связи между подразделениями толком нет. Ты же знаешь, командир. Что у соседей происходит, никто понять не может. Пока допросишься работы артиллерии…

Жора устало махнул рукой и скрылся дальше работать.

По лавре и нашим машинам они атаковали артиллерией. Прозевали мы дроны, али наш снайпер не увидел камеру. Сейчас это уже не важно, вяло крутящиеся, ненужные в эту минуту философские мысли, уходили на второй, а то и третий — фоновый план. Вытащить людей не успеваем, вот что главное.

Батюшка или настоятель, не знаю, как правильно, вздохнул. Этому святому отцу было около шестидесяти, крепкий мужик, с седой окладистой бородой, ясными серыми глазами. Он стоял в чёрной рясе, выделяясь на фоне белой стены, как клякса. Попытался сказать, что дом божий неприкосновенен, что-то еще в тему, но я его перебил.

— Святой отец, может для кого-то это и святое место, но не для этих зверей. А мы вот ваша защита. Какая есть.

— Нет священнее работы для мужчины, чем защита своей родины. То для такого святого дела, как война Вера потребна. А ты вой, не сомневайся, справимся. Уныние, отчаяние, тревоги и страх сейчас преступны. Они убивают боевой дух ваш, ни в коем случае нельзя этого допускать! Это губительно, преступно для вас, это ни к чему хорошему не приведёт. Вижу беспокойство на твоем челе.

Священник вздохнул, встряхнулся, расправил плечи и обратился к бегущим. Уже спокойным, хорошо поставленный голосом продолжил:

— Заранее хоронить тоже не нужно ни своих мужчин, ни нас. Нужно пересилить себя, скрепить свои нервы молитвой, упованием на Пресвятую Богородицу. Уверуйте, наконец, что никто кроме нас не сможет сделать то, что мы сейчас должны сделать. Мы все должны сплотиться, и помочь нашим воинам. Братья и сестры, спокойно, пойдемте к реке. Укроемся в скиту. Помолимся за здравие их, молитва укрепит наши души! — и уже тише, с почти потухшим взглядом, — Нам страдать не привыкать, детей жалко. Безвинные же отроки.

Мне, по большому счету, было все равно. В церковь я и до войны не ходил, вера она либо есть, либо нет. А как зовут того Бога — не все ли ему равно? Да на войне нет места атеизму, но и вера у каждого своя.

Батюшка был спокоен, это вызывало мое уважение, не паниковал, не стремился командовать или требовать вывезти себя из этого ада. Он, громко и устало продолжал созывать всех за собой. Помогал военным направлять поток людей к реке.

— Воздух!!!

Американские игрушки уже разнесли стену. Кое-где каменная крошка посекла людей, раненых спешно осматривали, перевязывали и отправляли в убежище. Панику удалось подавить.

Опять свист, прощальный звон колокола и грохот разлетающегося камня мы услышали сквозь непрерывные взрывы. Часть снарядов попала по каменному строению, часть по стене, два снаряда с детонировали у машин, не до конца укрытых стенами храма. Люди частично оглохли и бестолково озирались, в ушах звенело. Едкий дым от горящих палаток и тентов застил весь обзор, заставлял часто моргать, смахивая слезы. Мы остались прикрывать проход к лестнице и скиту.

Затишье было временное, после арт обстрела пойдет группа зачистки. Пока балом правила вязкая, даже густая тишина, наконец закончили перетаскивать раненых. Цепочкой, передавая больных — здоровым. В звенящей, как струна, тишине, кроме мата и оседающей пыли ничего не было слышно.

Почти стемнело, когда ко мне подбежал связист, радиостанции больше нет. «Если через два часа на связь не выйдем — тогда к нам придет разведка, нужно продержаться пару часов. Как-нибудь, хоть зубами вцепиться в эти валуны.

Автоматы противников заговорили с наступлением темноты. Зачистка.

В этот момент от стены отделилась темная фигура, в каком-то фэнтенезийном плаще. Она, не боясь и не таясь, шагнула в нашу сторону, замерла. Почти прикоснулась к огромному колоколу, что лежал на земле, предполагаю, что снесло с колокольни. Потом существо полюбовалось на свою руку — крыло, коснулось лица, все-таки женского пола. Чего-то подождала и наконец определившись уверено, но осторожно направилась к лестнице и тем двум валунам, что скрывали нас от обстрела. Сквозь шум и рокот я дернулся схватить фигурку, думая, что это зазевавшийся гражданский, но вынужден был отпрянуть в укрытие. В каком-то отчаянье крикнул:

— Дура, в сторону, здесь не Бродвей!

Хрупкая фигурка, с птичьей маской, по какой-то нелепой случайности не встречающаяся с пулями, протянула мне руку. И звонко, по девчачьи спросила.

— Ну что майор, покажем всем, чего стоят воины земли Русской?

Ее птичьи глаза смотрели в мою душу, хотя она и стояла не близко. Спрашивая и утверждая, неужели я ранен и мне это видится в бреду? Или умер? Такого не бывает…

Пока я лихорадочно думал, что тут происходит, с нашей стороны оружие молчало, все смотрели как пули противника растворялись в ее плаще из темных перьев, закрывая нас самих от обстрела противника. Девушка не обращала на это никакого внимания, все неудобства поглощались странными перьями. Я невольно косил взглядом на храм за ее спиной.

Тем же оглушающе-требовательным тоном девушка продолжала:

— Я дам вам время дождаться подмоги. После того как я закончу и до рассвета, вас никто чужой не побеспокоит. Понятно?

Я кажется кивнул, а она повернулась ко мне спиной. Мозг заторможено фиксировал, что ее спина была покрыта темными маленькими перьями. На вид безумно мягкими и притягательными. Я поймал себя на мысли, что мне хочется коснуться этих перьев, даже потянулся. Девушка обернулась, я даже руку не успел отдернуть, улыбнулась. И взмахнула своей рукой — крылом, как дирижер на концерте, привлекая и так излишнее внимание.

Послышался мерный перестук, четкий, парадный, перебивая громкостью возобновившийся гул стрелкового боя. Я вздрогнул, покрутил головой, щуря глаза в попытках разглядеть в темноте неведомого барабанщика. Под рваный ритм образовалась стена из серых клубов воздуха, а девушка продолжала руководить этим серым дымом, который покрывал траву под ее ногами. Из тумана начали выходить, стройными шеренгами…. Кто это?

Люди… или призраки под невидимый бой барабана выходили и четко, по-военному строились. Впереди барабанщики, за ними кони, вытанцовывали ритм, подкованными сапогами ударяла о землю пехота и пушки старинные пушки. Как в старом кинофильме стойкие оловянные солдатики, чуть смазанные, не четкие.

Высекая искры из земли, кони расходились в право и в лево. Люди — призраки в шляпах с широкими зубчатыми нашивками, отливали серебром, виски «украсили» огромные букли. Косы, неведомый стилист прикрутил вплотную к затылку и покрасил в белый. Длинные темно — зеленые камзолы, где-то на пол-ладони ниже колен. Короткие лосины самого желтого цвета, который я мог себе вообразить, канарейка от зависти умерла бы. На ногах курносые, смазанные, натертые как зеркало, башмаки и стянутые за колено лентами с красными вдоль всей ноги пуговицами. У всех висели тонкие шпаги, больше похожие на стальные зубочистки. Руки в желтых перчатках с большими и толстыми вставками и вооруженные короткими увесистыми палками.

Пару мгновений майор не мог понять, зачем этот сумасшедший дизайнер, по которому рыдает Кащенко, выдал им дубину… потом дошло, это ружья…

Батарея из десятка старинных пушек разворачивалась на противника. Кони били копытами комьями разбрасывая землю, фыркая паром и сверкая алыми глазами.

А девушка мурлыкала мелодию марша откликаясь эхом общему ритму. Мурчание продолжалось до того момента, как последний солдат не пересек некую линию.

Нет последним вышел не солдат. Темно — зеленый мундир, однобортный с двумя рядами пуговиц. По левой стороне мундира не видно, одни награды и ордена в плоть до низкого воротника красного цвета. Аксельбант и лента схваченная внизу еще каким-то орденом, черная треугольная шляпа без всяких украшений. Перчатки, лосины с крагами, ботфорты лакированные, со стальными шпорами, образ довершали детская наивная улыбка и стальной взгляд.

Командир Отважных, протер глаза, почти до рези и черных мушек. Не раз во время обучения он видел его портрет, с переливающейся лентой через правое плечо, при орденах. Плешь на лбу прикрыта характерным «коком», худощавость, одухотворённое грандиозной мыслью старческое лицо, грустный взгляд направлен глубоко в собственную душу, горькая складка губ. Именно такой след в памяти оставил портрет, Его превосходительство генералиссимус Суворов Александр Васильевич. И вот этот немного худощавый седой старичок, невысокого роста, обернулся на меня и тихо проговорил одними губами, но я прочел:

— Русская армия приходит только освобождать, а не завоевывать… Мы русские, с нами Бог!

А девушка начала выводить слова, абсолютно заглушая иные звуки, кроме ее марша:

Мчится конь

Альпы вздымая

В новый бой

В новое пламя!

Всадник гонит смерть, таков его русский путь!

Кони за гарцевали, заплясали, склонив стяги как копья на врага. Секунда и они парадным строем ринулись на противника.

Первый ряд солдат пришел в движение. С первыми словами песни опустились на колени и сделали выстрел. Призраки или ряженные, но звук, запах сгоревшего дымного пороха, огонь из стволов, мужские голоса, рефреном повторяющие песню — все это было. Было! Шальные глаза моего зама, прикрывающего отход гражданских из-за второго валуна, подтвердили, что не мне одному это привиделось. Возможно даже будем лежать в соседних палатах.

Тем временем вторые ряды сменили первые, так же опустившись на колено и произведя выстрел. Задние ряды громко вторили музыке, образуя хор, пока ждали своей очереди для залпа. Казалось даже залпы были подчинены звукам марша.

Вражий край

Взят на рассвете

И Дунай

Вспять гонит ветер

Он к победам шёл, от пули не пряча грудь!

Я прекрасно помнил, что нахожусь в лесу, но там куда улетели всадники — становилось поле, своими стягами они «стирали лес». Враги стали видны как на ладони. Растерянные, злые, они стреляли в нашу сторону, но пули исчезали, словно увязнув в старинных мундирах. А еще в этих миражах был день, не глухая ночь. Полоса дня, между двумя кусками ночи. Дикая мысль — а что покажут камеры и коптеры, если они здесь появятся?

Пули, порох —

Жизнь сурова

Но, коль с нами граф Суворов

Значит, победим!

В мире войн…  Музыка стройная…

Пушек вой…  Словно симфония!

Нас ведёт в предсмертный бой….

Моцарт военного дела….

Дирижируя судьбой…

Шёл до конца, до предела….

Моцарт военного дела!

Сотни мужских глоток и ведущий ясный, звонкий голосок девушки. Не знаю уж как там у противника, но я смотрел на все это разинув рот.

Я мало чего боюсь на этом свете, не за себя так точно, слишком многое повидал, но тут. Призрачные войны отстреляли свои мушкеты, примкнули штыки и направились в лес. Чеканя шаг, как на параде, где движение становятся слитными и едиными. Крики иногда перебивали хор русской армии, но на какое-то мгновение, не больше. Потом вновь звучала песня, задорная, веселая — живая.

Воины, единым заученным движением, били штыками, удар, вдох, шаг, удар, вдох. Призрачная природа оружия никак не мешала наносить раны.

Едва прозрачные, как слегка затертые, воины гнали укронацистов все дальше по своему призрачному полю. А рядом с девушкой — птицей стоял фельдмаршал. Он залихватски подпевал, постоянно чуточку подпрыгивая. Потом обернулся на меня, глянул на птицу и махнул мне рукой.

Себе не врут. По крайней мере я себе врать не приучен. Я сделал шаг на негнущихся ногах, с холодком в сердце и какой-то бешеной надеждой, что не сплю. Я полностью вышел из укрытия.

Около Суворова было холодно, слишком холодно, озноб пробирался под одежду и заставлял тело сводить судорогой. Пока я думал, стоя в шаге от него, этот маленький — великий человек потянулся к сюртуку, снял с себя медаль и протянул мне.

— Мы Русские и поэтому мы победим. За Измаил!

Русский дух

Не перевесить!

И потух

Вмиг полумесяц!

Штык надёжней пуль,

летящих в агонии

Пал восток

Запад напуган

Он идёт

Быстрый, как вьюга

Хаос вечных битв

смиряя в гармонии

Александр Васильевич уже не обращал на меня внимание. Этот легендарный человек бодрой походкой, немного подпрыгивая, пошел за своими солдатами. Чтобы и в смерти быть со своими войнами. Моцарт военного дела! А на моей руке, немного замерзшей, слегка покрытый инеем лежал эмалированный белый крест.

Под стук сердца, так созвучного барабанному бою, я слышал слова, некогда зачитанные моим учителем истории: «Ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к ордену Святого Георгия за воинские подвиги; удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверху сего ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особенным отличием»

Пули, порох

Степи, горы…

Но, коль с нами граф Суворов

Значит, победим![2]

В мире войн… Музыка стройная… Пушек вой… Словно симфония! Нас ведёт в предсмертный бой…. Моцарт военного дела…. Дирижируя судьбой… Шёл до конца, до предела…. Моцарт военного дела!

Я не очень заметил, когда закончилась песня. Смотрел на белый крест, покрытый эмалью, красный, словно застывшая кровь, круг и святой Георгий Победоносец, высеченная надпись гласила «За Службу и Храбрость». По верх креста легли тонкие белые пальчики, укутанные мягкими темными перьями, закрывая орден. Второй рукой девушка — птица сжала мою ладонь, так, что острые грани креста до боли впились в кожу.

— Командир! Бл… командир!

Меня толкали в спину, кто-то настойчиво требовал моего внимания, перевел глаза на своего зама. В прорезь балаклавы был виден только оху… удивленный взгляд, как и у меня, наверное:

— Командир, что это было?

Вопрос звучал с эпитетом этажей в восемь. Нашего видения уже и след простыл. Пропала вся галлюцинация и поле, и солдаты, и фельдмаршал. Только белый крест впившийся в кожу продолжал доказывать, что это правда.

— *******, ******* это!!!

— Я в принципе того же мнения, но все-таки, — выдохнул и сдулся, действительно, что бы это ни было, но нам дали время до утра. Я в это верил.

— Радиостанция как?

— *****!

— Через сколько нас хватятся?

— Часа через три. Примерно, — под моим пристальным взглядом поправился, — Четыре.

— Тогда, размещаемся и выставляем дозорных, — когда зам отбежал, крикнул вдогонку, — И никому ни слова!

Заместитель глянул на меня как на больного и у свистел выполнять распоряжение. «Кто же ты птичка? Что привело тебя сюда? Что сподвигло спасти? Почему за Измаил? Я не знаю, почему ты выбрала нас, но:

— Спасибо!

И ответ пришел отовсюду. От шума реки и ветра, и деревьев, от все еще горящих после обстрела построек, прошло каких-то пять семь минут. Мы никак не заметили, что все до сих пор горит. Для нас, прошли часы, тем удивительней был ответ.

— Потому, что вы сражаетесь за Родину.

Забегая вперед, они выбрались, группа прикрытия, потеряв с ними связь направила разведку, а потом и транспорт. Все это время он с замом ползал по округе в поисках камер, но ничего не нашли. Или не было или исчезли.

Вернувшись в ставку, майор отчитался, тактично опустив рассказ о птичке. И уже вечером следующего дня, приладив полученную награду на цепочку, думал у костра.

Ночь казалась сном, такого не бывает, а крест холодил кожу, тонко намекая, что это был не бред, не сон, не вымысел. Что его дорога, пересеклась с чем-то не понятым, что он сам видел Легенду, и был благословлён ей. Маленькая птичка дала ему нечто большее, чем простое спасение, она дала ему надежду. Что его дело правое, ведь сомнение, хуже разъедающей кислоты жгли душу.

Он не слепой и не дурак, потому читая в минуты отдыха паблики, различные статьи его одолевали сомнения. Видя все, что творится. Ложь и правду сплетённые в один узел столь туго и глубоко, что нужно отсечь. Как зараженную гангреной конечность. Разрубить этот узел одним взмахом, без сомнения. Она сделала это для меня, эта незнакомка дала мне силы на этот удар.

Плоский мир без границ. Глобализация, слово то какое, красивое, рекламное и очень шумное. Еще в молодости, в нулевые, нас всех дрессировали, что нечего держаться за ценности ХIХ века, а надо смело шагнуть в век ХХI. Будто бы не будет никаких независимых наций и национальных государств. Из каждого «утюга» трещали о «наивной» привязанности к этим старым вещам, якобы давно вышедшим из моды.

В той детской непосредственности, тогда в девяностые, мы поверили в добрые намерения публичных политиков. Как в сказке про Нильса, пошли за рекламной дудочкой. Первый раз дудочка замолчала в восьмом. Ненадолго. Потом замолчала в четырнадцатом. Россия очнулась ненадолго, но кукловод сменил мелодию. Можно назвать это «минские мелодии», побежали первые крысы, но мало, слишком мало.

И наконец эта дрянная мелодия перестала трогать души, вызывая скорее ярость. Ярость влила в кровь другую мелодию. Свою, родную, забытую. Как марш Суворова, Невского, Жукова…

У нашего обновленного государства в новом веке будет долгая и удивительно-славная история. Оно не сломается. Будет поступать по-своему, получать и удерживать призовые места в высшей лиге геополитических интриг.

А то и плюнет на все и будет развиваться самостоятельно. С этим рано или поздно придется смириться всем тем, кто требует, чтобы Россия «изменила поведение». Ведь это только кажется, что выбор у них есть.

Такие как я, винтики, или лучше патроны, могут дать России «право на выбор». Отыскал на шее подарок, опять с силой сжал, так чтобы лучи впились в ладонь.

Я сделаю все от меня зависящее.

— Я буду достоин, Александр Васильевич.

Глава 4

Утро пришло с головной болью и отрывочной памятью о дивном сне, и мерзких картинок — татуировок на запястьях умерших противников. Серый, склизкий коловрат, как в романах Стругацких на той стороне. Это было последнее, что я видела во сне.

Всеслав, мой домовой, смотрел на меня с укором, Болид тоже. Из зеркала на меня смотрел подвид Кикиморы, в пуху и перьях. Так как перья в квартире, кроме как от сапсана, могли появится только из перьевой подушки, посочувствовала себе. Придётся новую покупать, а домовому убирать этот снежный, в кавычках, бардак.

Рыже-черное гнездо из волос и пуха — руки опускались. Даже мысль побриться на лысо заблудилась в утренних извилинах мозга. И не нужно ничего говорить о суперсовременных кондиционерах, не помогают. Подаренный гребень-артефакт на тумбочке, сильно спас, три взмаха и волосы послушной волной лежат на плечах. Написать, что ли колдуну, как я его обожаю? Перебьется.

Я так и замерла с зубной щеткой во рту. У меня нет перьевой подушки, с темными перьями. Это был не сон?

Дошла до кухни заварила кофе и чуть не подавилась забытой во рту щеткой, пролила на себя кофе и окончательно подорвала своё душевное равновесие.

— Я не буду об этом думать. Мне привиделось! — с нажимом уговаривала я себя, — Сильно привиделось! Выпью на ночь снотворное… Я просто переутомилась. Кощей бы не отпустил меня туда.

С этой мантрой я одевалась, с ней спускалась к машине, ехала в пробке и убедила себя перешагнув порог следственного комитета. Я была на таком взводе, что даже не обратила внимание на сопровождение.

— Зойка! Вот тебя то мне и нужно!

— Нет меня!

Но сбить со следа дежурного, и незнакомого опера не получилось. Явно из главка, я таких узнаю по походке. На крейсерской скорости капитан протащил незнакомца, пробормотал приветствие-представление скороговоркой. По этому монологу коллегу можно было идентифицировать и как Ивана, и как Магомета. Всучил в руки дело дежурный испарился за железной дверью. Может быть рядовые сотрудники владеют магией? Мимикрией и телепортацией точно владеют, с нашим начальством по-другому не выжить.

Передо мной остался стоять молодой человек без формы, крепкий и белобрысый, в щегольском летнем пиджаке и джинсах, тертых лично Гучи, не иначе. Спортзалом не пренебрегает, вон как рубашка на груди расходится! Раздражало два момента: взгляд светлых глаз, этакое «Вы все говно! А я мачо!». Следующее — улыбка, на первый взгляд чарующая, на второй — хамовато-наглая.

Молодой обормот прекрасно представлял реакцию на его внешность. То, что он этим пользуется и в хвост, и в гриву, даже тени сомнения не вызывало. Но на свою шейку я забраться не дам. Глупышка, я таких слащавеньких терпеть не могу.

— Прошу прощения, меня зовут Красновский Артем Игоревич, старший оперуполномоченный главка.

Голос соответствовал внешности. Остался вопрос, зачем его матушка забыла сыночка в полиции? Однако появилась понимание, почему дежурный резко испарился. Сынок зам. глав — гада, то есть заместителя прокурора Москвы. Мое отношение к субъекту упало еще ниже. А пока он выдернул мою руку и попытался ее условно обслюнявить.

Я вспомнила, что этот Артем имел специфическую славу. Свалит всю работу на окружающих, сливки все себе. Перед прессой покрасуется как помесь Бузовой и павлина.

— Очень приятно, — выдернула руку, вытирать демонстративно ее о форменное платье не стала. Платье стирать дольше, чем руки помыть. От новых посягательств отгородилась папкой, — Предполагаю, мне представляться не нужно. Что можете пояснить по переданному делу?

— О, мне говорили, что вы необычайно красивы.

Комплимент пропал в туне, а вот мой взгляд не доенной кобры, остыл еще на пару градусов. Давно заметила, да и отработала — смотришь на человека и представляешь, как его будешь пытать, резать, хоть на кол сажать. Смотришь, и он начинает говорить. Артем хоть и бравировал своим положением, матерым опером не был, так маменькин сыночек с амбициями и родительской наглостью:

— Ну что вы в самом деле, предлагаю взять кофе и поговорить…

— Лучше в моем кабинете.

Обогнув опера по дуге пошла в сторону лестницы, попутно здороваясь и ловя сочувственные взгляды. Догнали меня на середине пролета, попытались обогнать, но не преуспел. Пришлось топать и сопеть над ухом весь коридор. Усевшись в кресло лениво перелистывая дело, еще не вчитываясь в тоненькую папочку, со следами кофе и архивной пыли. Присесть, я не предложила, перебьётся.

— А теперь еще раз, что можете пояснить по делу?

Этикет, вежливость — эти понятия его не беспокоили. Артем хозяйски прошелся по кабинету, сунул нос в кухонный уголок, потом выбрал себе стул и развалился.

— Ничего не могу пояснить. Мне спустили материал из архива, не читал.

Гад улыбнулся, по его мнению, «завлекательно». А я помечтала увидеть его зубы на полу. С этим каши не сваришь. Работать «мы» не приучены, а читаем только картинки.

— Значит возьмите дело и ознакомьтесь. И не забудьте сделать мне копию.

Опер еще немного гипнотизировал меня, с уже померкшей улыбкой. Резко схватил дело и ретировался, не забыв хлопнуть дверью. Оставалось только вздохнуть «Тупой, еще тупее», ну кто ему сказал, что все будут приклоняться перед его родственниками? Судя по скорости дежурного и замеченной надписи от руководства «тов. Гаюн, в работу» от него и его родственницы просто мечтали отделаться. Может он нажалуется родителю и меня снимут с дела?

Плюс папочка была тоненькая и старенькая, значит архив до нулевых. Сходить, что ли разузнать? Но предпринять ничего не успела.

В дверь постучались.

— Занята?

— Влад! Как же я рада тебя видеть!

Я подскочила из-за стола и обняла это чудовище, смачно саданув плечом косяк.

— Привет птичка! Что это за…?

Анубис запнулся, не зная, как прилично охарактеризовать выскочившее от меня существо.

— Не парься, это опер из главка, сынуля зам прокурора.

— О! Ну как тебе? Не скучно?

— Не смешно, эта «инфузория» собирается что-то из старенького вскрыть. И судя по тому, как этот мажор носится с этой древностью, у него есть зацепки. Просто так, такие детки, палец о палец не ударят, а тут аж приехал. Вот теперь жду звонка обиженного родителя….

— Вот как у людей сложно то, сколько лет смотрю, все поражаюсь.

Он поскреб идеально выбритый подбородок и начал разгребать соседний стол…

— Это что такое? Что за самоуправство?

— А что я не сказал? Я теперь твой сосед! — эта бесстыжая морда продолжила перегружать мои идеальный хаос из папок обратно мне на стол. — А ты не пробовала шкафы? Говорят, очень удобно держать там бумаги.

— Ну если такой умный, открой любой шкаф и посмотри. Только потом сам убираться будешь.

Анубис последовал совету и предупреждению, а именно приоткрыл ближайший шкаф на полсантиметра. Возвращаясь за свой стол, я краем глаза следила, чтобы весь ворох бумаг не погреб его почище песка в пирамиде, а мне не пришлось отписываться от трупа в кабинете.

— А куда мне ставить?

— На твое усмотрение, можешь на стул, подоконник я займу.

— А разобрать? Этим делам по несколько лет?

— От десяти до двадцати, архив переполнен, а новые места не выделяют. Уничтожаю потихоньку, это я про двадцатилетние, ты бы в кадры зашел, там делам от семидесяти пяти лет, а на уничтожение после семьдесят шестого уходят.

— Даже не хочу, здесь нужен ремонт….

— За свой счет любое удовольствие.

— А работодатель? Никак?

— Ты откуда свалился? Спросил бы Юрия Александровича, сколько он нервов начальнику измотал, чтобы его ординаторская стала такой современной. По моему его шеф до сих пор заикается при слове ремонт и Соболев, в одном предложении.

— А самой?

— А на какие? И ты учти, любой ремонт «за свои» плавно встанет на баланс тыловой службы, то есть, сделаешь ты, а забрать уже не получится.

— Ну это мы еще посмотрим…

Я оторвалась от компа и посмотрела на закрывающуюся дверь, наивный какой. Это вам не Яга, добрые тридцать лет дрессирующую всю чиновническую братию. Наш тыловик — тертый калач, не каждый начальник может что-то выбить у него. Так-то жаловаться глупо, Степаныч хомяк запасливый и умудряется даже бумагой снабжать в полном объеме, но сверх нормы — это нереально. Спустя час Влад вернулся просто пышущий праведным гневом, из ноздрей пар валил, или песок? Уши то и дело трансформировались в шакальи.

— И не смотри так на меня!

— Я вообще в твою сторону молчу!

— У тебя на лбу написано ехидство! Ведьма!

— Гав! — Ой, такая обиженная моська стала, аж совесть один глаз открыла, — Успокойся, хочешь ремонт — делай, никто слова не скажет!

— Это не тыловик, это гном-хомяк!

— Вполне возможно в его семье были такие.

— А ты то что такая спокойная? У тебя только что штукатурка не падает! А мебель? Она ж лично Ленина застала… Как ты в таких условиях работаешь?

Я лениво окинула взором кабинет. С одной стороны, согласна! Ремонт требуется, но так-то…. Кабинет покрашен в приятный голубенький цвет, ближе к белому. Шкафы — образчик современного офисного искусства, Ленина в глаза не видели, рассыпались бы. Столы, знавали лучшие времена, но пока держались. Стулья дермаНтиновые, облезлые — две штуки. Я же не жить здесь собираюсь, а работать. Компьютер естественно хочется поновее, но это не тот пентиум, что в ген. прокуратуре выдали. Работает прилично, плюс есть еще мой собственный, на форс мажорные обстоятельства. Не дождавшись от меня никакого ответа, Анубис набрал кому-то по телефону и растворился за дверью.

Мне дали поработать целых два часа спокойно, даже с одним свидетелем переговорить, а потом вернулся этот… бог… знает кто с ним?

Маленький, мне по плечо, мужичок. Характерный высокогорный нос, темные с сединой волосы художественно разбросаны по плечам. Хищно заточенные желтые зубы виднелись в прорабо-еврейской улыбке. Он по-хозяйски зашел, обвел глазами кабинет, поцокал языком и подошел к моему столу.

— Какие пожелания по ремонту?

— Какому ремонту?

В принципе догадываться кто это, даже понять зачем он здесь легко, но у меня не спрашивали — не спрашивали. Крайне не люблю, когда меня ставят перед фактом. Мужик удивленно на меня посмотрел, затем последовательно перевел взгляд на дверь, сложил руки на груди и стал перекатываться с пятки на носок. Виновник явился с сияющей улыбкой до ушей, во все тридцать два, или сколько там у шакала?

— Я договорился!

— И о чем, стесняюсь спросить?

— О ремонте!

— А нас потом переселят в другой кабинет. За твой счет, тыловик с удовольствием отремонтирует все здание!

Анубис задумался, потом шкодно улыбнулся:

— Я наложу специальный отвод глаз, если кто захочет прийти без приглашения — просто не найдет…

— А ты о конвойных, свидетелях, да просто о дежурке подумал?

— Обижаешь, коллега! Такие пройдут, а вот начальники, только после приглашения.

— Ну смотри сам, буду на тебя ссылаться…. Сколько это займет времени?

Мы синхронно посмотрели на мужика.

— Для ведьмы — дороже!

— Прокляну!

— Я же говорю, дороже!

— В общем, ты что хочешь?

— Кучу полок, чтобы это все разместить. Удобное кресло мне. Стулья — для посетителей максимально неудобные штуки три. Стол мой, с уголком, для опроса. Для допроса с крепежом. Кондей.

— Скромно…. А если золото добавить?

— Если здесь будет золото и пирамиды, я из вас обоих мумию сделаю и замурую в стену.

— Грозная какая! Ладно, сколько будет проходить ремонт?

— Дня три — четыре. Будет зависеть от доставки.

— Что скажешь?

— Что мне нужна командировка на это время. Пойду ловить.

— С тем мажором?

— Это он со мной. Ну попробую в архиве посмотреть дело, а там решу. Вроде мельком там Питер фигурировал.

— Удачи!

Аккуратно подхватив личные вещи, пошла пить чай с «девушками» из архива. Архивные девочки — барышни за шестьдесят, вечно на обеде. Но! Если заходит первой коробочка зефира или шоколадка — они спокойно помогают без всяких препирательств. Так что я в начале отправилась в магазинчик за продуктовой взяткой.

Запах застарелой бумажной пыли, чая с ромашкой, валокордина — это первое что ты ощущаешь, попадая в царство историй разбоя, убийств и висяков. «Висяки» особенно грустно пахнут — разбитыми надеждами оперов, следаков и начальства.

— Добрый день, дамы! Могу вас потревожить?

— Зайка, заходи! Мы чай поставили недавно.

— Девушки, а к вам не забегало чудовище мажористое? Откликается на Красновский Артем Игоревич?

— О, был такой, по справочке от мамы дело забрал.

— А копии нет? Ну или хоть выписки?

— Отчего ж нет. Почитать, или в туалет?

— Предпочтительней второй вариант, но думаю остановиться на первом. Если можно здесь почитаю, а то в кабинет подселили коллегу, так он сейчас свои вещи завозит. Даже у Степаныча ремонтников выпрашивал… — синхронная язвительная улыбка была мне ответом, — Вот и я про то же…. Но собирается делать своими силами.

— Тогда сиди спокойно, можешь к нам на время ремонта перебраться.

— Спасибо!

Плавный — лебединый проход к полкам, медленное шуршание бумаги и выписка из дела у меня в руках.

Выписка:

Отделом по расследованию особо важных дел следственного управления по Западному административному округу Главного следственного управления Следственного комитета РФ по городу Москве расследуется уголовное дело в отношении неизвестного мужчины, ему инкриминируется убийство двух лиц, предусмотренного п. «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

По данным следствия, в феврале 1999 года возле ночного клуба, расположенного по улице Удальцова в городе Москве, в ходе ссоры обвиняемый произвел не менее 6 выстрелов из имевшегося при нем огнестрельного оружия в двух ранее незнакомых мужчин, в результате чего оба потерпевших скончались на месте, а обвиняемый скрылся в неизвестном направлении.

В ходе работы следователей и криминалистов ГСУ СК России по городу Москве совместно с сотрудниками уголовного розыска ГУ МВД России по г. Москве по раскрытию и расследованию преступлений прошлых лет, проанализированы материалы уголовного дела (сшили материал и забыли, как страшный сон!), а также тщательно проверены собранные доказательства (в дальний ящик).

Также установлено, что непосредственно после совершения преступления он выехал за пределы Московского региона, предположительно скрывается в Ленинградской области. При этом не поддерживает каких-либо связей со своими знакомыми и семьей. Предполагается, что в 2003 году незаконно (а как приобрести по-другому?) приобрел паспорт гражданина РФ на другие анкетные данные.

Следствием предположено (а что еще оставалось?), что фигурант ранее был неоднократно судим, в том числе за особо тяжкие преступления.

В настоящее время с фигурантом проводятся необходимые следственные действия, фигурант находится в розыске (обожаю эту формулировку, что с ним еще то делать?). Расследование по уголовному делу продолжается.

— Не густо… Чем же это дело могло заинтересовать Красновского?

— Тут скорее его маменьку! Сыночку подсобить, карьерку подстелить.

— А больше ничего не запрашивалось? От его или от ее имени?

— У нас нет, только если главк…

Она пристально посмотрела на меня, с немым вопросом. Эти брежневские барышни никогда и ничего не делали без озвученного вопроса или просьбы. Это было их незыблемое правило.

— Ну вы же можете спросить?

Барышни вздохнули, но взялись за трубку.

— Гаврилна, мое почтение….

— Степанна, минутку твоего драгоценного….

О чем они там ворковали, я не прислушивалась. Моим «девочкам» было под силу достать всю информацию обо всем. Они знали всех в архивах и канцеляриях города, а то и не одного. Зарплата на таких должностях копеечная, но как прибавка к пенсии, да и просто быть в обойме. Выйти утром при «параде» накрашенной, наглаженной — блеск!

Вот, например, у Нины Константиновны выросли даже внуки, скучно ей дома. Она и гоняет нас — молодёжь, им приятно, нам не скучно. Старожил в нашем комитете, через нее прошло уже больше семи начальников, а уж скольким следакам она карьеру подняла или загубила — только она и знает. Ведь вовремя выданный материал, это половина дела.

Из размышлений меня выдернул голос архивариуса:

— Зайка, смотри, в главк пришла информация, что в Ленинграде, всплыли пальчики этого неизвестного. По базе это Сурков Игнат Данилович, пятидесяти двух лет, сидел дважды, собственно после второй отсидки пропал с радаров. А сейчас из Питера пришёл запрос на пальчики, там то ли убийство, то ли еще что, Гаврилна не знает.

— Нина Константиновна, чтобы я без вас делала! Вы мой ангел хранитель!

— Пустое, ты меня никогда не забываешь. Всегда вкусняшки таскаешь, так что не бери в голову.

— Получается, нужно будет ехать в Питер, смотреть там. Хорошо с вами, но пойду выбивать командировку в северную столицу.

— Беги, беги!

— Если в Питер поеду, привезу вкусности!

— Ну, будем ждать!

Рыбалка на Димитра Александровича началась в дежурке:

— Начальник где-то здесь, ищи.

Как в той сказке: в трех местах его видели, из семи только что вышел. В общем приняла решение подпирать дверь его кабинета. Игнорируя злой взгляд секретарши. Я ей сильно мешала ничего не делать.

Три часа спустя, прочитанные все новости на несколько лет вперед, одуревшее сознание выхватило начальника в проеме двери.

— Димитр Александрович, я к вам!

Ну ликования я не заметила, как в прочем и раздражения от моего вида.

— Чего тебе, Гаюн?

— По делу, — отрезала я, — Ко мне Красновский заходил с материалами.

На лице босса появилось подобие виноватого выражения. Значит это его подстава с сынком прокурорши, будем просить отступные от руководства. Не дождавшись упреков, шеф подтолкнул просьбу:

— Ну?

— Там не понятно, — потянула я, — Чья подследственность? Питер. Нужно лететь в командировку, а кто мне такое может позволить?

— От меня чего хочешь?

— Отправить в Питер, да не мучать никого.

Острый мозговой процесс проистекал молча. Я наблюдала первую задумчивость, вторую неуверенность, третье нежелание принимать решение…

— Так не получится, главк заинтересован…

— Главк или?

— Или конечно, что ты как маленькая? Отвертеться не получится, значит нужно ехать. Давай сделаем следующим образом, сегодня уже домой, вечер, — констатировало начальство, — Утром придешь получишь квиток на командирование и сразу в Питер. Как раз и золотой опер подтянется.

Оспаривать причин не было. Отправилась прямой наводкой домой. Напоследок получила злобный рык секретарши, которая и будет все это оформлять и согласовывать, причем сегодня. А так — красота! В кабинете ремонт, а я смотаюсь в Питер, отдохну немного, погуляю. Не мешать же местным в их делах? Пусть опер сам и решает, а я так, процессуальный балласт.

Маршрут работа — дом радовал неимоверно, даже пробки сейчас не очень раздражали. Все мысли «пели», наконец-то дело! Никто не спорит, что я бумагомаратель, но я пока молода и работа в полях мне импонирует больше.

Жара на улице спала. В воздухе еще ощущался теплый шлейф, но иголочки холодного ветерка вытесняли зной. Почти не глядя переодела форменое платье в беговое нечто, это я к тому, что бегала в чем удобно. Не в лосинах «познакомлюсь», а в штанах «действительно бегаю».

Возглавила тройку бегунов Нескучного сада. Именно эти два оборотня послужили причиной свернутым шеям и проклятьям, брошенным мне в спину. Скорее всего пожелания сломать все ноги и руки разом. Ну а что, я такая — никакая, а рядом мечта любой барышни от восемнадцати и до гроба! И кубики, и ямочки, и рост, и вес, и дорогие часы на ручках. А парни оставались неприступными, не оборачиваясь даже на самые громкие вдохи. Чай не кошки.

— Коль, передай по своим, завтра в Питер едем. Планирую на поезде.

— Может на машине? И нам удобнее, возьмем двоих и скатаемся?

— С нами еще один опер — мажор поедет…

— Ну как раз четыре человека, на моей и поедем, Константин Владимирович выделит на командировочные расходы.

— Как знаешь! Мое дело сообщить, дальше смотри сам, не маленький!

— Разминка! — и он начал меня ломать, точнее разминать, но в его видение ситуации.

Дом встретил меня приятным ароматом печева, на которое после тренировки смотреть не хотела, устала. День закончился. Ужинать и спать, утром еще собираться в путь.

Глава 5

В шесть утра я и кофе с сонным любопытством наблюдали мои же сборы вещей в небольшой чемоданчик. Форма и пара неуставных вещей, а-ля джинсы и майки, впихивалось в ручную кладь. Все это самостоятельно сложились, благодаря домовому, по какой-то хитрой, немнущейся системе. Мучил только вопрос, как я обратно это сложу? От этого инертного раздумья меня выдернул закончивший все приготовления домовой.

— Надолго едешь?

— Не знаю, Митрич, как пойдет! Я бы вообще не поехала. Но там наш золотой мальчик опером притворился. Насмотрелись мажоры сериалов, а мы страдаем. Ну хоть Питер посмотрю.

— Ты аккуратнее с местными, тебе ж ничего не будет, но постарайся делать как ведьма. По приезду отметься, так будет проще. Оборотни с тобой?

— Отметится? Со мной.

— Ну вот с ними и прокатись, отчетность должна быть всегда.

— Мне и у следаков нужно будет штампик поставить и у отделения Нави?

— Дело твое, но если хочешь пока побыть ведьмой, то сделай.

— Спасибо!

У подъезда увидела снующих Колю и Сашу, два медведя молчаливо грузили в машину вещи, кивнув — здороваясь. Оценив меня, отобрали чемодан и махнули на заднее сидение. За ними приятно было наблюдать, синхронно выполняли любое действие, не так как волки, более сдержано, мягко и не глядя на товарища. Меня не спрашивали, в начале доставили до работы. И стали ждать, пока я окунулась в ад.

Командировка в целом была подготовлена. В целом, но дьявол кроется в деталях. Бегать собирать подписи — это квест — ужастик. Пойти туда не знаю куда, получить печать на то — не знаю, что. На выходе из конторы, вся взъерошенная, столкнулась с опером. Артем с любопытством пялился на мои темно — синие джинсы, топ и кофту крупной вязки, накинутой для приличия, дабы не смущать коллег своим нерабочим видом.

— Гаюн?

— И?

— Прости, не узнал.

— Прости… те, Артем Игоревич, вы по какому вопросу?

— Ну, тебя… вас откомандировали ко мне на совместную работу.

— Я в курсе. Командировку я уже оформила. Вы как предпочитаете добираться?

— Куда? — его взгляд стал подозрительным.

— То есть дело вы так и не удосужились прочитать?

— Вы тут не командуете!

— Ошибаетесь, как раз я и руковожу следствием, вы же обязаны выполнять мероприятия в рамках следствия, а не наоборот. Так куда вы должны поехать?

— Эм… э?

— Вы должны были получить документы на командировку в Санкт — Петербург, так что повторяю вопрос, на чем вы собираетесь добираться?

Ну должен — не должен, сопровод я направила в главк минут пять назад. А то, что он его не получил, не моя проблема. Нечего ему прохлаждаться. Артем свет Игоревич завис на вопросе, но быстро что-то подсчитав в уме заявил:

— С вами еду! Как я могу отпустить девушку одну в столь опасное путешествие?

— Нет, со мной едут другие, можете попробовать с ними договорится. Во-вторых нам придется вас ждать, и потерять лишний день на согласование документов. Советую на машине, так как по городу мы будем ездить постоянно.

Я обогнула еще не придумавшего, что сказать опера и рыбкой нырнула в машину, чуть не прищемив кончик растрёпанной косы. Ребята не стали ждать реакции, демонстративно подымив резиной, сорвались с места.

Как ездили представители Нави — я знала, правил нет, гаишники не видят. Хотя со мной случай особенный, вокруг меня не очень хорошо работает не только техника, но и артефакты, да даже простые заговоры.

У Кощея и Яги все получается, но тут скорее опыт и личная сила. Например, Кощеюшка — терпеть не мог колдовать в моем присутствии, и, если я себя контролирую не магическая зона вокруг меня всего пара шагов. А вот без контроля в фоновом режиме, метров пять — семь можно сказать «мертвая зона». Колдун до сих пор изучал этот феномен, притаскивая для экспериментов разную нечисть. Та в моем присутствии становилась белой и пушистой. Иногда и в прямом смысле.

— Ребят, напоминаю, в моем присутствии артефакты на машине не сработают.

— У нас и другой вездеход имеется, как в прочем и у тебя.

Оборотень задорно подмигнул в зеркало заднего вида.

В некоторых местах дорога по русскому обычаю напоминала направление. В иных местах как иллюстрация к фильму о войне, где-то с Гитлером, где-то с Наполеоном. Зубную чечетку прерывал только шум удара бампера и днища авто на очередной яме.

Зубы было жалко, стоматолог не входил в список моих любимых врачей. Не то, чтобы я боялась этого врача, скорее опасалась счета на имплантацию всех тридцати двух зубов.

Оборотни тоже были не рады этим американским горкам. Поминали всех чиновников скопом и по отдельности. Амортизация машины резко увеличивалась после проезда от Твери до Торжка….

Причем рационального объяснения, какого ху… дожника мы поехали через город, я не нашла. Ребята давили тапку в пол всю дорогу, стараясь наглядно продемонстрировать поговорку «больше скорость — меньше яма». Не сильно помогало. Правда итог обнадеживал вместо восьми часов мы добрались в Питер буквально за четыре с половиной. Представляю, что с работающими артефактами на машине, обогнали бы сапсан. Яга бы с удовольствием потягалась в скорости с самолетом.

Кстати, платная дорога оказалась ничего так, ровненькая. Основные заторы были на пунктах оплат. Однако при наличии транспондера это вообще не представляла для нас проблему. Правда сомневаюсь, что на таких скоростях с нас хоть что-то списали… Это как в анекдоте — будем доказывать, что на двухсот пятидесяти знака сорок не увидели.

— До конца маршрута осталось два километра.

Громко — бодрый голос навигатора я уже не различала, устав от него, но по старой привычке все равно фиксировала.

Как удобно, рабочий день, даже меньше, и вуаля — я в городе на Неве. При этом мы заезжали на заправку и перекусывали, чем общепит послал.

Уже ближе к центру, поинтересовалась нашим дальнейшим маршрутом.

— Мальчики, какие планы?

— Нам нужно зарегистрироваться…

Коля оживился:

— В двух местах, в страже и в СК.

— А мы в СК успеваем? — на часах было пятнадцать пятого и меня терзали сомнения о присутствии начальства на рабочем месте.

— Едем в начале туда, а потом в стражу. Я очень сомневаюсь, что Комитет работает допоздна. — поддакнул Саша.

Мои коллеги меня не разочаровали и не удивили. Я буквально у входа поймала местного начальника. Тот, стремясь заработать косоглазие смотря на вожделенную дверь, подмахнул аж оба рапорта. На прибытие и на убытие, последний рапорт, кстати без даты. А это значит, я практически в свободном полете — вот значит, что такое правильная мотивация.

Оборотни пили у машины кофе, даже не плевались. И судя по мордам что-то схомячили. От того добродушно-лениво глазели на прохожих.

— А дальше куда?

— Ты же не была в Питере?

— Нет, только с интернатом ездили на экскурсию, так это давно было.

— Тогда запоминай, нам нужен участок № 16–18 на углу 7–й линии Васильевского острова и Днепровского переулка. Мы конечно тебя не оставим, но на будущее.

— А что там? Уж больно адрес странный.

— Дом № 16–18, центральное отделение местных Стражей. Домик, кстати, является одним из самых известных петербургских аптечных адресов.

— Аптека? Стража?

— Аптека и Стража здесь ещё с конца восемнадцатого века. Помещения для аптек государством отдавались арендаторам бесплатно, по сути, в бессрочное пользование, что обитателям Нави на руку. Даже советы не отобрали. Первый колдун — комендант — начальник и алхимик города был Вильгельм Пель, талантливейший зельевар и чернокнижник. Нам очень повезло, что он переехал на эти болота. Хотя Навь была не слишком радушна. Он один из немногих прошел специально разработанный Кощеем ритуал, который позволял, хоть и ограниченно, пользоваться силой.

— Зачем такие сложности? Своих мало?

— В те века было принято назначать главами города от Нави импортных колдунов. Государям же не объяснишь, что Навь их терпеть не может, мерли как мухи. Род Пель оказался талантливым и благодарным, да еще хитрым. Кощея попросили помочь, твоя пра, отказалась, не любила заграничных магов. Спустя столетия другая твоя бабка приняла их окончательно, это было в блокаду, сильно они помогать взялись. До сих пор они самые сильные алхимики. Проводят опыты, экспериментируют это у них семейное — бесить Кощея своими опытами.

— Бесить?

— О! Вонь от некоторых ингредиентов, скажем так весьма специфичны. И вызывают у людей галлюцинации, а хуже того жалобы. Причем не сюда шлют, а лично колдуну!

— Представляю, мой то шеф бесится от этой писанины. А дальше?

— Вильгельм женился на дочери Рогнеды. Это глава Питерского ковена ведьм. У них к недовольству главной ведьмы, родились только мальчики близнецы. Альфред и Ричард Александровичи Пель. Дети настолько не похожие насколько это возможно. Ричи, старший, пошел по алхимической стезе. Он и сейчас сидит в Башне Грифонов. Это кирпичная труба во дворе комплекса зданий, криминалистическая лаборатория. Как раз в революцию произошел забавный случай. Сама башня кирпичная труба, метров одиннадцать в высоту, ну и два в ширину, спрятать трудно. Но уговорили сделать мемориалом. Так ее решили про инвентаризировать. «Экспертом» сделали Кострому Алексея, обычный смертный. Он не поленился на каждом кирпичике — а это напоминаю одиннадцать метров — нарисовал номера. От ноля до девятки. Ричард на него грифонов натравил, но понять, чем же нарисованы номера так и не смог, не оттер. Довольно быстро по Петербургу пошли слухи, что это секретный код, прочитав который можно узнать тайну Вселенной и исполнить самое заветное желание, а может быть даже приобрести бессмертие.

— Думаю, что это Кощей слухи распустил. Если братья бесили его, не отомстить им… Это был бы не Кощей!

— Согласен с тобой, Зоя. До середины нулевых в доме Пеля работал музей отечественной фармацевтики, как прикрытие для людей. Потом закрыли, от греха. Случалось, продавали там запрещенные зелья. В пятом Альфред поругался с Ричардом на этой почве, чуть не сожгли все. Сейчас поспокойнее, померились вроде. Один в кабинетах сидит, а второй шаманит в башне. Там отдел криминалистики, подумывают опять часть здания под музей своего предка отдать. И братья из-за этого лет десять уже не разговаривают, все не могут определится какую часть отдавать. Рич требует основное здание, Альфред башню. Альфред сейчас глава отдела Стражи Питера, чернокнижник, как и его отец.

На первый взгляд обычные каменные флигели, по-питерски роскошные, в два этажа с подвалами, но на общем фоне не заметные. На второй взгляд он сверкал и переливался всеми видами защитных куполов. Магией так и разило. Деревянные маленькие строения, явно, когда-то для дворовых служб, расположенные с правой и левой стороны участка вдоль Депровского переулка теперь превратились в муравейник Стражей. Я уже научилась отличать обычных людей, от навьих.

Как и любое историческое здание города на Неве, здесь висела табличка. Авторами фасада в стиле модерн стал архитектор З. Я. Леви. А вот мозаичные панно для фасада были созданы кем-то другим, с моей стороны не видно. Здесь сохранились деревянные строения, подпираемые каменными флигелями. Зеленая — башенная крыша, песочно-рыжих оттенков с огромными окнами, обычное я бы сказала здание. Проехав внутрь колодца, увидела ту самую башню, всю в цифрах, по неволе в мистику поверишь. Неприглядный двор, где в углу заботливо поставили беседку с пепельницей, был заставлен машинами по системе пятнашки. Боюсь представить, как отсюда выезжать. Оборотень влез в оставшееся «окно».

— Вылезай, пойдем отметимся и заселимся…

— Куда заселимся то?

— Здесь гостиница рядом, все уже забронировано, а потом обедо — ужин. Бутерброд на заправке — это даже не перекус был, так, не дать себе пасть голодной смертью.

Государственное охранно-розыскное агентство Стражи ничем не отличалось от моего родного Следственного Комитета. Разве что кикиморы здесь работают самые что ни на есть настоящие. Все равно ставлю, что комитетчики визжат мозгодробительней, практики больше.

— Кто вам сказал, что мы принимаем круглосуточно? — надрывалась зеленовласка по телефону, — Только в приемные дни! Альфред Александрович принимает вторник, среду в рабочее время, — Тут ее взгляд остановился на нашей компании, отчего она швырнула трубку на рычаг с неимоверной силой, — Батюшки, какие гости в нашу скромную северную пальмиру… Оборотни личной охраны, собственной персоной. Какими судьбами?

— По делу, зарегистрируй!

Кикимора всплеснула руками и потянулась куда-то под стол. Пошарив там с минуту, извлекла на свет божий амбарную книгу, длиной в метр, а толщиной с полное собрание сочинений Дюма старшего, а это почти пятьдесят штук. Все это великолепие она держала тонкими пальчиками, даже не напрягаясь. Перехватив мой взгляд на книгу, хмыкнула и уточнила:

— Новенькая что ли?

— Да.

— Ну давай знакомится, новенькая. Роза, кикимора.

— Зоя, следова… ведьма. — я по привычке начала воспроизводить должность.

— Ну что Зоя, давай первой, мальчики должны ждать. Доставай медальон.

Я безропотно вытянула длиннющую цепочку с маленьким золотым пёрышком, Роза указала куда приложить. Строчка, к которой прикоснулось перо, мигнула.

Раз, другой, третий, на пятый кикимора с любопытством поскребла зеленым ноготком бумагу. Ничего не добилась, вздохнула и продолжила ждать. Наконец светить перестало и на страничке появилась золотистая надпись «ведьма». Все! Чего ожидала девушка я не знаю, может заполнения остальных строчек, которые она так же поскребла.

— Сильна, золотая строчка редкость, у Яги, да Рогнеды золотые вензеля. Рогнеда глава питерского Ковена ведьм, если на долго соберёшься, зайди к ней.

— Я в Питер ненадолго, по работе. Следователь я.

— Уважаю, ну чё застыли, столбами, предъявляйте медальки. — Саша первый сообразил и выйдя из-за моей спины приложил медвежий коготь к строчке. Тот не загорелся, но книга перевернула страничку и строчка с его именем загорелась чуть ярче. Ту же процедуру прошел Коля, с тем же результатом, — Всё, теперь свободны!

Из душной приемной вывалились синхронно. Коля слишком уж громко выдохнул:

— Я уж и забыл, что здесь судебник лежит.

— И?

— Да понимаешь, эта книга видит истину, думал всё, не вернусь в Москву. Уже мечтал развеять свой прах над Финским заливом. Кощей бы нам головы по отрывал, за раскрытие тебя. А книга — артефакт сообразила.

Саша хлопнул товарища по плечу:

— Повезло! Теперь в гостинцу и жрать…

Мое молчаливое пожатие плечами не прокомментировали. Я вообще о такой функции книги не знала.

Гостиница действительно находилась рядом, в лабиринте дворов. Машину пришлось протискивать в эти обшарпанные арки. Петля, я как зайцы, выехали к месту проживания.

Бело — зелененькое здание, можно сказать в том же «Питерском стиле», приютило нас на неопределенное время. Оказалось, в этой гостинице на постоянной основе оплачивается целое крыло, на случай если кому понадобится в город по делам. Нет бы нам так! Но чек возьму, будет мне премия в виде возврата за командировку. Когда поели, решили сегодня отдохнуть пройтись по округе, но не долго, размяться. Дорога, есть дорога.

Питер в хорошую погоду просто сказочное место, ключевое слово — в хорошую погоду. Кощея не хватало, он бы сейчас такую экскурсию мог сделать, эх….

— Алло?

— Птичка, как ты там? — вспомнишь колдуна, он тут как тут.

— Привет! Вот, как раз тебя вспоминала. Я в Питере, брожу по Васильевскому острову, можно сказать гуляю и думаю, что не хватает такого шикарного рассказчика как ты.

В трубке послышался смешок, Саша тоже фыркнул. Коля сбежал от нас в спортзал, сказав, что просидел за рулем более трех часов и намерен наверстать это, так что моим провожатым стал Александр, позывной Сим.

— Ты хоть не одна?

— Со мной Сим, Лев сейчас отдыхает. Раз уж ты позвонил, почему в Питере такая переменчивая погода?

— Все просто, Питер же болото, ну по крайней мере в прошлом большое болото. Петр, тот что Первый, когда свою северную столицу решил создать осушил их. Вот водяной и осерчал. Ты если расчески где пластиковые найдешь, возьми десяток и в воду кинь, надолго конечно не хватит, но погода будет чуточку лучше. Русалки своего патрона уговорят. Расстараются, им приятно сидеть на камнях, греться на солнце и расчесывать волосы, так что денек — другой будет получше.

— Спасибо! Пожалуй, так и сделаю, а то у меня кроме формы, все вещи рассчитаны на более ли менее сухую погодку.

— Ладно, будь там аккуратнее, если что, звони.

И отключился.

— Он что-то чует или каркает?

— Вполне может быть и то, и то. Куда теперь?

— За гребешками.

Палатку со всякой мелочью откопали только через три улицы. Хмурая продавщица всучила мне десяток пластиковых расчесок и сильно расстроилась оплате картой. Вернувшись на Литейную набережную, спустились к воде, где я просто закинула цветную пластмассу в воду, с пожеланиями «На радость». Услышала веселый смех и отправилась в обратную дорогу к гостинице.

Отвыкла я от таких пеших бесцельных прогулок. С удовольствием растянулась на кроватке и почти мгновенно уснула.

Где-то на границе сознания уловила странный всхлип или чавк? Один и еще один, я потянулась к нему…

Солнце скоро взойдет, темно, прохладно и сыро от росы. Я опять покрыта перьями, но на этот раз белыми, с радужным отсветом. Стою на краю поля, где-то на периферии уловила легкое шевеление. Какой-то человек в пятнистой форме, пытаясь разглядеть получше, наклонилась, земля была покрыта чем-то вязким. Как будто нефть разлили или как в старом мультике «Долина папоротника», там тоже странная субстанция ползала по всему лесу.

У разведчика я материализовалась мгновенно, просто пожелав. Он как можно незаметнее пинал своих товарищей, ставя оружие наизготовку. Никто из опытных людей не проснулся, значит сон навели. Пригляделась, их как одеялом окутала плесень, с пузырением растворилась при моем появлении.

— Не разбудишь.

Шепотом прокомментировала очевидное, мужик, сосредоточенно пеная товарищей, подпрыгнул и в секунду направил оружие на меня. Не ожидал столь быстрого появления рядом с собой, сейчас страшнее будет, но нужно немного успокоить бойца.

— Пока они будут спать, было бы лучше, если бы и ты уснул. Не бойся, я не причиню тебе вреда, но сейчас не твоя битва, — краем глаза солдат зацепил движение в поле, дернулся, поведя автоматом в сторону угрозы — Тебе сейчас будет очень страшно, но встань за мной и молчи, чтобы не увидел молчи!

Я сделала шажок в сторону, и разведчик просто примерз к земле, да зрелище не для слабонервных, сила подсказывала кто это.

Огромное, злое, покрытое длинной, похожей на щетину шерстью, чудовище. «Абнауаю, «лесной человек» — шептала сила, — Чудовище обладает необычайной физической силой и крайне свирепо, живет в труднодоступных малозаселенных лесисто — горных районах…» Вот только эта информация требует уточнения, с каких пор поля — труднодоступная местность? Здесь скоро из-за загруженности автобан ляжет, войска ходят с частотой в пару часов. На руках и ногах огромные когти, сантиметров двадцать, глаза и нос похожи на человеческие, на груди топорообразный металлический вырост, даже издалека острый. «Абнауаю — индивидуалисты, не охотятся группой» — с каких это пор эта группа в шестьдесят особей стала индивидуальной?

От спины каждого монстра, как от куклы — марионетки тянулась серая нить плесени.

Чудовища знают имена каждой своей разорванной жертвы, сомневаюсь, что им нужна эта группа разведчиков. Здесь не меньше шестидесяти особей, половозрелых, даже старейших и нападать на этих несчастных? Более чем уверена, все дело в этих нитях.

Их явно протащили по болотам, что горным тварям не добавило миролюбия. От монстров воняло старым болотом, сладковатым перегноем, плесенью и железом. Нет, кровью, поправила я себя. Не сильно понимаю, где я, догадываюсь, но болот здесь все равно не помню.

Абнауаю, лесные ходячие мертвецы, с колдовскими способностями, наведенный сон — это их стезя. Кто-то решил выпустить эту нечисть на полях, где каждый сантиметр пропитан кровью битв и самопожертвований. Что характерно русские упыри редко вставали для нападения, обычно для защиты, вот и думай Гамаюн. Кто здесь кукловод?

— Это Абнауаю. Не бойся воин. Я прошу тебя не бояться. Твои друзья живы, на них наложили сонный паралич, тебе повезло. Стой за мной и молчи…

Твари скалились и повизгивали, как в предвкушении, длинная шерсть путалась между собой и было трудно отделить тела одного от другого существа. Четко выделялись лишь морды, выросты и пасти.

Парень дернул подбородком, обозначая согласие. Не решаясь издать хоть звук. Он с огромными глазами смотрел на поле, где ожили его кошмары. Монстры топали, с легким чавкающим звуком, все остальное замерло, птицы не смели даже чирикнуть.

Я подняла руки над головой и хлопнула в ладоши. Вместо сухого хлопка, послышался раскат грома.

Абнауаю резко развернулись ко мне, ощетинились и зарычали. Декорации к фильму ужасов пропадают. Ну сейчас будет еще страшнее:

На востоке гром

План Вильгельма обречён

Опьянённые войной

Решив, что будет лёгкий бой

Немцы выпустили газ

Сотни душ прибрав зараз

И вдруг увидели бойцы

Как снова встали мертвецы

Глава 6

Интерлюдия.

Тишина придавила меня, она была по всюду. Настороженная тишина. Вязкая, тягучая, горклая. При этом неестественно сонная, глаза сами закрывались, только на морально-волевых держал открытыми.

Лагерь спал, нервно прижимая оружие от мирных звуков. Нет мы уже не просыпались от летящих где-то далеко снарядов, будто бы во сне чувствовали куда и что летит. Здесь под Херсоном такие звуки в небе привычны. С другой стороны, на звук хрустнувшей ветки, могли подскочить практически все. Разведка. Те, кто умирал первым, те кто любой ценой тащил информацию о врагах. Те, кто жил в болотах и мимикрировал под лес, полковая разведка.

Где-то в стороне от нас, встали на лёжку ахматовцы, мы пересеклись на выходе и кивнули друг другу. Странная штука жизнь, еще недавно, непримиримые враги, как с украинцами. А сейчас стоим плечом к плечу. Обманутые своим лидером ахматовцы, сильно долго «принюхивались» к изменениям. Не верили картинкам, теперь только делам!

Отсюда и феномен «пиар войны», войны ради «картинки», который он как человек думающий наблюдает. И не только у киевского режима. Хотя там довели «пиар — войну» до логического предела, то есть, — абсурда. Вот только надо помнить, что война — это всегда всерьёз. Война показывает, сколько страна и общество, действительно, стоят. И что в реальности скрывается за красивой картинкой. Увы, но «пиар — войну» Россия просто не может выиграть. Хотя бы потому, что не она формирует всемирную «галюцинацию». Россия может выиграть только «войну всерьёз», нравится нам это или нет. Если, конечно, начнёт воевать в полную силу.

Михаил сидел у кромки овражка, цепко просматривая округу, борясь со сном, анализировал.

Когда ему вновь надели погоны, ему было чуть за сорок, офицер запаса, недалеко убежавший от службы. Всего год жизни на гражданке. Странный на самом деле это был год. Он в него так и не поверил. С огромным любопытством наблюдал, как простой зритель, что так тоже можно жить. Правда начальник на работе ему не сильно нравился, этакий барин, через губу ставящий задачи.

Именно такие как он, как показывает практика, ситуацию с СВО принимают наиболее уравновешенно. Да, он не мечтал на пятом десятке вновь пойти воевать. Вообще такого ни в мыслях, ни в планах не было. Но вот случилось, и, тихо матерясь, пошел добровольцем в военкомат. Для себя сформулировал своё отношение к ситуации так (это в переводе с яркого, экспрессивного, разговорного на литературный русский): «Я в полном изумлении! Неужели больше никого не осталось? Куда же, да простят мне моё любопытство, тратятся миллионы, которые на армию? И где, с позволения спросить, прославленные контрактники? Куда же они потерялись? Поразительно, господа, что ветераны покорения Ахульго и линейных батальонов, вновь идут сражаться!» Тысячи взрослых, семейных мужиков, огрызнулись внутренне на государство и шагнули защищать Родину. Оставив семьи, детей, бизнес, работу. Оставив спокойную жизнь, в которую так до конца и не поверили. И это правда, что они меньше молодёжи рефлексируют, меньше переживают, предстоящие бои воспринимают, как трудную, но привычную работу.

Михаил и такие как он — поколение слома эпох. На его, и таких как он глазах, рушился Союз, прошел через 90–е, две Чеченские войны, голод, безработицу, видел отчаяние своих родителей, сам рано начал пытаться выживать, зарабатывать. В 90–е годы над Россией установилась безраздельная власть Запада. Миллионы русских погибли даже если не физически, то морально, пережеванные, раздавленные. Были уничтожены целые отрасли промышленности, но душа народа… Да что тут вспоминать, только горше от воспоминаний становится, как в той строчке «Нам человечность прививала жизнь, в палатах умиравшего Союза». Очень точное определение.

Мы получили привычку и навык выживать. Это вообще для русских не странно. Спокойная жизнь последнего десятилетия и относительно стабильный уровень жизни — вот что нам казалось странным. Люди, преданные выбранными правителями, как Горбач или Ельцин, «принюхивались» к новому президенту. Видимое спокойствие удивляло, потому что весь опыт молодости намекал — так хорошо не бывает, тут что-то не то, это очень быстро пройдет и нужно готовиться…

Есть ещё одна причина того, что поколение Михаила оказалось лучше готово ко всему. Да, долгие десятилетия нас учили, что главное в жизни — это успех, комфорт, и уровень потребления.

Но Михаил точно знал, с самого детства, что главное другое. Как-то успели вложить, что главное это Родина. Что есть вещи важнее денег. Что мужчину украшают шрамы и чувство достоинства. Что мужество и честь купить невозможно, но если этого нет, то ты сам ничего не стоишь. Даже не 90–е, а дворы детства научили, что за слова отвечают, а кто не способен, пусть молчит. Да и 90–е, даже у отморозков, или как их называли быков, было понятия чести, да извращенной, волчьей, но были.

То есть половина жизни — это жизнь на грани. Не то, чтобы мы хотели этого, или сильно этим гордимся. Нет, просто так вот вышло.

И тут есть важный момент. Среди тех, кто сейчас сражается, хватает и молодых. У многих есть и готовность, и навык, и даже желание быть воином. Вон, тот же Славик, что дрыхнет по-детски, причмокивая губами во сне, отличный боец, храбрый, честный, запутавшийся…

Сколько сил вложено, в том числе и Михаилом, чтобы объяснить ему, что огромная часть жертв Великой Отечественной войны — в первую очередь вина агрессора. Руководство Советским Союзом, и в первую очередь Иосиф Сталин не исчадия ада, а люди. Ошибки рабочего не так видны, как главы государства. Что нам врут, подменяют понятия, манипулируют цифрами. Эту ложь можно легко разоблачить. Да она очень и очень ядовита и постоянно умудряется забраться в некоторые умы. Особенно молодое поколение, которое плохо учит историю. Отчасти в этом виноваты и мы сами.

Виноваты в том, что в какое-то определенное время не очень бережно хранили память о той великой войне. Нас самих тоже окатил этот страшный яд, который лился со страниц газет и журналов, эфиров радио и «новых художественных фильмов о войне», якобы рассказывающих, как все было «на самом деле»…

Но таким как Слава нужно дать идею, идеологию, за что они сражаются. Объяснить, почему Родина важнее денег или комфорта. Рассказать, какой мы хотим видеть нашу Родину. Объяснить против кого мы сражаемся.

Это важно, чтобы потом, когда им будет за сорок, они не сомневались, какой выбор верный.

Это задание ему не нравилось с первой команды, слишком размытое, но может и не поэтому. Интуиция. Та подруга, что постоянно уберегала его от смерти, а сейчас помогала выявить противника и по возможности уничтожения. В целом ничего нового, не в первой. Но слишком ленивый был штабной, слишком неопределенно задание. И вот он тут Белогорка Херсонской области. До предполагаемой атаки еще пару часов, но конкретно что там не понятно. Полчаса и буду будить остальных, пора выдвигаться.

В предрассветных сумерках колыхнулось белое полотно. Силуэт девушки из ниоткуда, на краю поля, наводчик? Разведчик? Тогда почему в белом? Слишком заметно! Михаил подобрался, пытаясь разглядеть получше. На фоне чернеющего за полем леса, хрупкий силуэт, напоминавший призрака. Босая, с гривой темных волос, белой, кажется, рубашке, она смотрела на поле, она была как на ладони.

Стараясь тихонько снять с предохранителя оружие, а ногой пнуть ближайшего спящего. Пнуть то я его пнул, но дальше не последовало ничего, Серега спал сном младенца, что для опытного разведчика недопустимо. Слава тоже не отреагировал на пинок, уже не легкий, надо сказать.

— Не разбудишь, — тихий девичий голос заставил Михаила мгновенно принять положение стоя, дуло автомата привычно указало на девушку.

Ее лицо было покрыто перьями, или это маска? В волосах тут и там мелькали перышки, но глаза человеческие, непонятного сине — стального цвета, губы, кстати, тоже нормальные. А вот нос как у орла или похожей хищной птички, точнее не нос, а клюв, с острым кончиком.

— Пока они будут спать, было бы лучше, если бы и ты уснул. Не бойся, я не причиню тебе боли, но сейчас не твоя битва, — она говорила какой-то бред, но верил. Этой крохе, которая едва старше моей дочери верил. Краем глаза зацепил движение в поле. Глаза полезли на лоб! — Тебе сейчас будет очень страшно, но встань за мной и молчи, чтобы не увидел молчи!

Она сделала шажок в сторону, у меня волосы на голове зашевелились. Плюс, не характерное для меня, оцепенение завладело телом.

— Это Абнауаю. Не бойся воин. Я прошу тебя не бояться. Твои друзья живы, на них наложили сонный паралич, тебе повезло. Стой за мной и молчи…

Я видел только их глаза, безжизненно желтые, безумно — расфокусированные, они как водоворот затягивали в страх.

Михаил дернул подбородком, обозначая согласие. Не решаясь издать хоть звук. Он с огромными глазами смотрел на поле, где ожили его кошмары. Монстры топали, с легким чавкающим звуком, все остальное замерло, птицы не смели даже чирикнуть. Где-то в районе колен скулила его интуиция от страха и безнадёжности, что-то исправить, автомат — привычная тяжесть — стал не родным, все тело стало «чужим».

Только взглядом он фиксировал движения этого «нечто», его плавные скачки по земле, холод и вонь.

Но девушка — существо отвернулась к полю и звонко хлопнула в ладоши. Вместо сухого хлопка, послышался раскат грома.

Абнауаю резко развернулись к ней, ощетинившись своей слизью и глухо рыча. А девчонка пророкотала:

На востоке гром

План Вильгельма обречён

Гром и вспышка молнии озарило посеревшее поле, с полчищами чудовищ. У ступней необычной защитницы образовалась ледяная росса, как осколки цвета в серых клубах дыма, что как волны накатывали на ее босые ноги. А голос…

Этот голос клином проникал в каждую клеточку его тела, заставляя заворожено ловить каждое ее слово. Ветер просто сорвался с места расширяя серую полосу. Листья на деревьях мгновенно пожелтели, трава почернела и припала к земле. В кромешной тишине стоял ужасающий запах смерти.

Абнауаю мерно пошли в нашу сторону. Я покрепче сжал автомат одеревеневшими руками, понимая, что не спасти никого… а ее голос продолжил, усиливаясь и ускоряясь.

Опьянённые войной

Решив, что будет лёгкий бой

Немцы выпустили газ

Сотни душ прибрав зараз

И вдруг увидели бойцы

Как снова встали мертвецы

Из тумана показались силуэты. Становясь все отчетливее людьми или кем-то похожим, но их опередил холод. Чудилось, что холод вытеснил страх, но пришел ужас.

Обмотанные некогда белыми, а теперь грязными тряпками, с жуткими ожогами на лицах. Слышалось харканье кровью и нечеловеческие хрипы, солдаты в русской форме выстраивались в направление противника.

С саблями и пулеметами, они становились в неплотные ряды, двигаясь немного рваными — шарнирными движениями. В порванной форме просматривались чернеющие ожоги, кое-как перетянутыми сбившимися бинтами, или тряпками. Не было характерного запаха таких ран, но я все равно сквозь ледяные дуновения чуял его….

Я много видел, не первая моя война, но это! А потом они начали вторить девушке, их шепот, хриплый, душащий, мертвый… Он заставил мой ужас просто съежится, переерождаясь в чувство, что я не испытывал до этого мгновения…

«Их всех рвёт,

Знав исход.

Они шли вперёд,

Осовец, смерть, трупы, яд —

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить,

Что мертво, то уже не убить,

Осовец, смерть, трупы, яд,

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить

Что мертво, то уже не убить…»

Со своего места меня окатывали эмоции этих солдат. Злая ярость, бешенство, вот те чувства, с которыми шли эти люди на монстров. Сильный ружейный и пулемётный огонь, из старинного оружия. Густо летевшая шрапнель разрывала плоть тварей, их количество не могло остановить натиска рассвирепевших солдат. Они срывались в штыковую, когда кончались призрачные патроны.

Войны выглядели измученными, явно отравленными, они бежали с единственной целью — раздавить нечисть. Отстающих не было. Торопить их командиру не приходилось никого. Здесь не было отдельных героев, роты шли как один человек, одушевлённые только одной целью, одной мыслью: погибнуть, но разорвать подлых тварей. И уже не так важно, что это не те немцы — их враги. Важно, что эти твари угрожают земле, которую они оберегают.

Мёртвые поля

Гинденбург против царя

И атака мертвецов

Ввергла в панику врагов

Кашляв кровью, сплюнув с губ

Каждый знал, что уже труп

Маршируя на врага

В штыки шли русские войска

«Их всех рвёт,

Знав исход.

Они шли вперёд,

Осовец, смерть, трупы, яд —

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить,

Что мертво, то уже не убить,

Осовец, смерть, трупы, яд,

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить

Что мертво, то уже не убить…»

Твари дрогнули, начали отступать! Не мог поверить своим глазам! А потом и вовсе случилось невиданное. Несколько десятков русских обратили в бегство потусторонних тварей. Чудовища погибали от призрачного оружия, разворачиваясь они давили, топтали, и жрали уже друг друга. Особенно те из существ, что потеряли свой серый поводок. А страшный речитатив продолжал набирать обороты.

До моего сознания добралось слово: «Осовец». Девушка вытащила мертвецов. Это Атака мертвецов, в прямом и переносном смысле слова.

Ядовитые вещества, попавшие на воинов еще при жизни и после смерти, доставляли солдатам боль. Глаза, кожа, слизистая — все разъедал яд. Ожоги пенились, чернея все больше. Более того, уже умершие более ста лет назад солдаты страдали от токсических судорог грудной клетки. Боль и после смерти не оставила их практически лишало их обычной подвижности и делало все движения рваными, но они бежали на врага.

«Их всех рвёт,

Знав исход.

Они шли вперёд,

Осовец, смерть, трупы, яд —

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить,

Что мертво, то уже не убить,

Осовец, смерть, трупы, яд,

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить

Что мертво, то уже не убить…»

Я видел, как лопались язвы, гной стекал по их телам, отравляя еще и еще. Бесчеловечные муки кривили обмотанные ветошью лица. Гной попадал в незакрытый бинтами рот, заставляя содрогаться от кашля и стонать.

Видимые тяжелые ожоги имели подавляющее большинство воинов. И все-таки, после применения против них химического оружия массового поражения они не только выстояли, но и отразили атаку врага. Выполнив долг защитников вверенной им линии обороны, что тогда шестого августа тысяча девятьсот пятнадцатого, что сейчас шестого августа двадцать второго…

А тем временем мертвецы возвращались в свою хмарь. Противник исчез, поверженный и выгнанные.

«Осовец, смерть, трупы, яд,

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить,

Что мертво, то уже не убить,

Осовец, смерть, трупы, яд,

В атаку шёл мёртвый отряд,

Они шли, чтоб победить,

Что мертво, то уже не убить».[3]

Командир Мертвого отряда обошел девушку и посмотрел на меня, его взгляд был полон некоего глубинного понимания. В близи он казался еще страшнее, серо-бурая тряпка под ясными голубыми глазами. На их фоне его кровь виделась чернее-черного цвета, вязко стекая по его телу.

Мужчина залез к себе в поясную сумку. Достал маленький портсигар и протянул мне. У меня затряслась рука. Командир понимающие улыбнулся, тепло, одними глазами. И уронил коробочку в протянутую руку. И она не пролетела насквозь.

Ледяной почерневший портсигар обосновался в моей руке, морозя кожу и оттаивая в руках. Тем временем подпорутчик подобрался, отдал честь и скрылся последним в густом тумане, вслед за своими.

— Слава Роду! — вскрикнула дева — птица и выдохнула, на пару секунд став обычной девочкой, а я вздрогнул от звука, — Ну а теперь ты. Молодец, справился!

И как ей сказать, что у меня крик застрял в горле и мне трудно даже дышать. Как признаться этой бесстрашной девчушке, что я испугался?

— Кха, кха… Они не вернуться?

Она устало помотала головой. Я отстегнул флягу и протянул своей спасительнице, она сделала глоток и вернула. Печально вздохнула, понимающе обозначила улыбку краешком губ и положила свою ручку на все еще протянутую мою, с зажатой серебряной коробочкой. Мягко улыбнулась и одними губами произнесла:

— Владей!

И растаяла. Вот только я ощущал ее тепло и тут резко все прекратилось. И запах, ее окружал запах грозового неба.

Где-то вдали начали насвистывать соловьи, за леском показались первые лучи, очень короткой, и самой моей длинной, ночи. А воздух показался обжигающе свежим, как будто можно пить его. Жив! Живы!

— Мих, ты чего там стоишь?

От неожиданности, я резко повернулся и уставился на только что проснувшегося товарища. Он все тот же, теплый, слегка помятый со сна и недовольный, как всегда…

— Спи еще, показалось…

Я уже не видел, как товарищ вернулся на лежку и беззвучно засопел.

Луч отчаянно апельсинового света ударил по глазам. Вызвав нереальный восторг и счастье. Не помню такого уже.

Он ножом разрезал мысли. Сделав кристально ясными и решительными. Сотни раз, в моем отряде, говорили и спорили, что наши враги сделали оружием провокацию и ложь! Что Россия будет придерживаться правды и закона, и правда рано или поздно победит.

Потому что да, сила — в правде.

А вот какой оказалась правда.

Война не только здесь, сейчас, но и там по ту сторону жизни. Кто эта девушка? Как много этих тварей? А потом понял. Что здесь в этой земле ад вышел на поверхность.

Значит украинство — это секта. Сатанинская секта. Сегодня я наблюдал фактическое воплощение этой секты, эта зараза уже перекинулась на мир? Или еще есть шанс спасти? Осиновый кол, вбитый в бандеровское сердце Украины, будет означать также и конец навязанной войне.

Вот за что сегодня, на самом деле, идет битва, в котел которой одурманенный киевский режим готов бросить все жизни, находящиеся в его распоряжении. Положить на алтарь, выдернуть тварей преисподней. Сколько еще подобных монстров выпустит эта секта?

По сути, это третья мировая, и крестовый поход. От которого зависит наше будущее. Будущее всех кто доверился нам.

Я поудобнее подхватил портсигар. Потемневшее от времени серебро, еще нечеловечески холодное, полированные грани с ледяным узором, таящим под моими вспотевшими пальцами, красивая и страшная игрушка. Нажал на едва высунутый язычок замочка и открыл его. Пустое нутро едва ощутимо пахло холодом, порохом и табаком.

На крышке старинными вензелями была выгравирована всего одна строчка:

«Русские не сдаются. Владимир Котлинский»

Глава 7

Утро было не добрым. В первую очередь, потому, что проснулась я вся дерганная. Искренне гадая, сон это был или я туда перемещаюсь? И что делать? Не, я не о том чтобы этого не делать, как раз наоборот, что сделать, чтобы количество спасенных приблизилось к отметки «всех своих»?

В пользу версии, что я там была говорили еще и перья по всей кровати. Линяю я что ли? Придется вставать, выгребать перья из косы, одеваться. Бонусом шло то, что утро командировки встретило меня без Митрича, а это значило — собираться своими силами.

Но и это не все, меня из страшного местами сна выдернул звонок, настойчиво пробивающийся в сознание. Незнакомый номер уже третий заход делал, упорный.

— Да?

— Зоя, это Красновский Артем, вы где остановились?

— В гостинице, — в трубке послышался смешок.

— Это понятно, а по точнее?

— На Васильевском острове, рядом с мостом.

Отключилась. Вот и пусть хоть под всеми мостами Васильевского острова разыскивает. Нужно немного поваляться, прогоняя остатки сна и собраться с мыслями. Именно в этом состоянии, я как правило набрасывала план на день, но сегодня утром мысли на собрание не пришли.

Кроме того, что мне все-таки придется отскрести себя от кровати и как минимум спустится на завтрак, нужно подумать над нынешним делом. Как максимум придется встретится с этим мажором, а также проехаться по местным конторам, получить информацию или послать Красновского. Это ж его дело. Вот пусть хоть немного поработает на благо раскрытия. А я, пожалуй, погуляю. Нет официально я буду собирать данные, но в реальности большую часть я могу сделать с помощью телефона. А чем же тогда заняться?

Судя по погоде, буду гулять до посинения, солнце осторожно проглядывало сквозь шторы. Намекая на то, что русалки уговорили своего вредного патрона побаловать местных жителей вкусным солнышком. Стук в дверь окончательно вытащил меня из моих грез и плена одеяла. Кажется, там Саша, более молодой и, по словам Николая, более шебутной. Старший оборотень даже бы не подумал меня поднимать с кровати, считая меня вполне самостоятельной особой. Накинув местный халат, открыла дверь и лицезрела довольную морду.

— С добрым утром! — по поднятой брови он понял, что до его появления утро было добрее, бодрее и гуманнее, но скалится так и не перестал, — На завтрак пора собираться.

— Скоро буду. Приведу себя в порядок и спущусь.

Приводила я себя в порядок в разы дольше, гостиничный домовой хоть и был, но помочь, исключаяглажку и развешивание одежды не мог. И, как водится, трудно было выбрать в чем пойти, а это выбор всего из трех кофт и рубашки. Настоящая женщина!

Питерская погода не самое стабильное обстоятельство. Утром солнце, вечером дождь. Как тут выбрать оптимальный наряд? Легче взять все виды осадков и перемешать. Как и одежду!

Командировка расслабляет. Хотя в последнее время я напрягаюсь только когда что-то происходит в Нави, особенно если есть отражение в Явь. К остальному стала относится проще. Да и к людям жалостливой я отродясь не была, интернат отучил.

На завтраке сидели вместе за дальним столиком, обсуждая чем займемся сегодня. Чтобы не раздражать посетителей, многие из которых обитатели ночи, в гостиничном ресторанчике был мягкий полумрак. Именно он, а не безжалостно пробивающееся сквозь плотные шторы солнышко, улучшили настроение.

— Нужно прокатиться по адресам? Где его видели, но этим займется опер. А мы, пожалуй, погуляем без адреса. Вам никуда не нужно?

— У меня в Питере особо нет знакомых, так что я пас.

— А я бы попросил отлучиться.

— Тогда Саша со мной, а Николай по своим делам.

— Куда поедем?

— Петергоф, очень уж хочу посмотреть на него работающим, без трупов и приключений.

Я же хоть и птица, но не ворона?

Ребята соблаговолили подождать пока, я перехватывала у входа Красновского и нагружала его работой. На эмоциональные пляски «почему я не с ним поеду», отбрила, что собираюсь прокатиться по иным делам. В архив и канцелярию, а разделяю чтобы было быстрее. Врала я вдохновенно. Особенно про архив, там пыльно нудно и познакомиться можно только с теми, кто лично видел основателя города. Для канцелярии и архива я еще в Москве бланки приготовила, и о провидение — направила тоже там. Надежда Константиновна обещала все собрать и переслать мне, а мне — «немочи бледной», пожелала побольше погулять и не подходить к зданию работы дня два — три. Электронная почта может творить чудеса скорости, но вот уведомлять истеричного опера, я принципиально не собиралась. Ишь чего, диктовать следователю чем ему заниматься.

Отправив мажора в путь, чуть не отвесив пинка для скорости. Погрузилась в машину. Дорогу на Петергоф мы начали на Фонтанке, через Старо — Калинкин мост и тронулись по старой Невской дороге, мимо Триумфальной арки. Коля все-таки решил составить нам компанию, а уж потом заняться своими делами. Местами именно он выступал в роли гида.

Весь Питер, как старинная моделька города. Каждое следующее здание старается переплюнуть предыдущее. С его дворцами и парадными этот город, кажется очень легким, невесомым и каким-то сказочно — игрушечным. Если только не зайдешь за угол. Темный мрачный, дворы — колодцы, без зелени и иногда и без клочка неба. Город ловушка. Город, где смерть выглядывает из-за мраморных колон. Город бунтарства и непокорства, дикий город, со своим «Я». Немного сбившимся за годы, потерявшим берега. Я бы добавила «оборзевший» от вседозволенности.

Слишком больной ветер здесь бродит. Да простит меня Яга: «А Баба Яга против!», против чего — кого не важно, главное против, правда и с управленцами городу не везет. Заметила парочку каменных верстовых столбов, поставленных еще Екатериной, промелькнула Троице — Сергиева пустынь, перед Стрельной встали в пробку, не смотря на будний день, и вот он Русский Версаль.

Сознаюсь, никогда я не видела Версаль в живую, но все равно меня коробит это сравнение. Судя по картинкам — столько золота там нет. А также статуй, фонтанов, янтаря, а сам парк значительно изящнее своего вдохновителя… И Версаль не стремились разрушить до основания, как Петергоф, все кому не лень. Там после Второй мировой целым остался только маленький купидон, и тот без крыльев.

Как же Версаль — это наследие, а ваш Петергоф — блеклое подобие. Вот за это подобие обидно. А оно не загажено отходами жизнедеятельности человека, на стены никто не… какал! Мы же варвары!

Большой каскад просто затмевал своим блеском солнце. Радуга от брызг, золото статуй, пышность и размах, от всей широты души. Наверняка душила владельцев Версаля жаба, размером с бюджет Франции. А какой диссонанс у туристов — в «этой дикой и варварской» стране такое чудо. Это просто зависть, от невозможности создать и сохранить такое. Правда Петра нужно было хорошенько встряхнуть, нет бы назвать Петродворец или еще как, все ему импортные названия подавай.

Спустя час, не излазив и четверти сооружений, решилапогулять у воды. Без экскурсий, которые я слушала, вставив наушники. Оказаться на берегу Финского залива пройдя по нескольким навесным мостикам, вдохнуть влажный запах соли и йода, моря. Сообразить, что последние пятнадцать минут целенаправленно шла к заливу, тянуло магнитом.

Небо заволокло тучами, холодный ветер мне не нравился и не по причине своей прохлады. В воздухе слышалась тревога. Она волнами накатывала на невидимую струну интуиции.

— Саша, нам нужно в Кронштадт.

— Зачем?

— Нужно! — Саша даже слова не сказал, побежал договариваться с моторками. Коля остался со мной, нервно смотря на беснующийся залив.

Я все смотрела на остров Котлин. «Из варяг в греки», торговый путь, что в разы старше самого города. В эту часть Финского залива, как мухи на мед слетались все «западные друзья». Мечтали контролировать и зарабатывать. Этакий кусочек Эльдорадо. Новгороду, которому принадлежало это болото и все прилегающие окрестности, сталью обламывал желающих.

Особенно желающие шведы, почти век портили нервы хозяевам. Столетняя война, которую они с треском про… не «вывезли», подарила Петру лужу, где можно строить флот. И он превратил Котлин в военно-морскую базу, надёжнуюзащиту столицы. Тут правда есть нюанс, если остров захватят, то защита превратиться в лучший опорный пункт нападения. Но такие мелочи не в счет.

С берега были видны так же и современные постройки. Та же «Дамба», чудо современной мысли! Уникальноегидротехническое сооружение, это не я так думаю, это слова из экскурсии. Но на фоне дворцов, она и правда выглядела, мягко говоря, футуристически.

Нуль нивелирной сети России. Тот самый мистический «средний уровень моря», здесь покоилась исходная точка для измерения всех глубин и высот в нашей стране. Я с берега ощущала ее тревогу. Она как маяк вспыхивала в сознании.

Саша лихо прокатился по мелководью на маленьком катерке. Волны уже не располагали к прогулке, но до машины еще бежать не меньше получаса.

— Ты катер где достал?

— Одолжил!

— Хоть помнишь где взял?

— Найду.

Коля подхватил меня и огромными прыжками затащил меня на борт. Нагло скалился Саша, а я тихонько порадовалась, что со мной медведи, кошаков я на борт не загнала бы даже палками. А Саша только лыбился, Коля держал меня, чтобы не вылетела, якобы все спокойны. Да прорывающаяся трансформация выдавала в нихбеспокойство или лихой азарт. Кто их поймет, я пока не готова стать экспертом по оборотням.

Ледяной ветер Атлантики шквальный ветер, бросалмоторное судёнышко с гребня на гребень. Циклон, стягивал огромные массы воды, образуя на Балтике нагонную волну. Она уже двигалась по мелководью Финского залива, если встретится с двигающимся во встречном направлении естественным течением Невы, зальет город.

Мы подошли к лодочной пристани Котлина, когда вода была уже выше ординарной на 11 метров. Ветер и волна били пришвартованные кораблики и лодки. Но ни моряки, ни туристы города, коих было не мало, как не замечали творящиеся безобразие.

Разбушевавшаяся стихия не только размывала грунт, но и разрушала конструкции морских укреплений, сносила различные строения и уже срывала крыши. Набегающую волну не заметили по причине пожара и кажется морока?… Сорванные малые корабли волнами носило по гавани, ониоборвали у шлюпа носовые веревки, отчего «Восток» налетел на военный склад.

Я теперь искренне буду говорить, что видела «пожар во время потопа». Огонь весело бежал от военного склада, судя по тому, что звуки взрывов отсутствуют — пустующему, к гаражам для хранения лодок, и надежно отвлекал людей от надвигающейся волны. С одной стороны, волна точно затушит пожар, а с другой высота волны навевала мысль о потоплении острова и о рукотворности данного процесса.

— Голландец! Нагльфар!

Почти проорал Саша. Я не сразу поняла, что на гребне волны видны корабли. Коля тронул меня за рукав, отвлекая внимание от острова и пожара.

— Там еще корабли призраки! Я вижу два названия Элдридж и Сиберд, остальные далеко. С ними Нагльфар!

Странный красный свет, как будто изнутри распирал впереди идущий призрачный корабль, посреди которогочерным провалом сияли мачты, рангоуты и паруса брига. Собственно, это единственные слова из корабельного сленга, что я знала и понимала.

Центральный корабль — призрак был выдающийся поразмеру, несравнимый с любой другой парусной лодкой известной мне. Наше суденышко в сравнении виделось тряпочкой на воде. Он как дельфин нырял носом черпая воду, тут же вылетающую из бортов.

С черными парусами, которые были порваны и потрепаны, как если бы их вытащили из мусорки. Или их никогда не убирали, какая бы погода не была за бортом. Само судно с полусгнившим корпусом, каким-то образом этот дуршлаг держится на плаву. Продолжая свой проклятый путь, выплескивая воду из всех щелей, как — никакая физика не ответит. Его соседи, были меньшего размера, но также черного цвета. Судно с эпатажной надписью на борту «Элдридж» было все покрыто раковинами и морскими звездами. Остальные из-за дальности казались меньше и новее.

Тот, что Саша назвал Нагльфар, был самым мерзким. Кроме прочего, его нос был увешан отполированными костями. Слишком плотные паруса, из кожи. Из человеческой кожи! Море перед ним промерзло, и каждый следующий взлет корабля разбивал заледеневшие волны. Этот корабль был связан с остальными цепями из серой плесени. Образуя собой черное солнце мрака и ледяного ветра.

Мы взбирались на волны, натужно жужжа моторчиком, постепенно приближаясь к этим доисторическим монстрам. Позади нас послышались звуки моторов.

Три катера догоняли нас, белые борта лавировали волны с легкостью, выдавая профессионалов за рулем. Они мчались от берега. На одном из них красовалась синяя надпись «патруль». Вопрос на миллион, кто на борту?

Корабли — призраки не пересекали границу Яви, а значит нельзя быть уверенной, что это наша подмога, а не отлов нас как похитителей кораблика. Мои мысли озвучил Коля:

— Сань, приготовься, к нам гости, Зоя держись за мной. Не уверен, что новые действующие лица не попытаются нас вернуть в порт, с твоими художествами по экспроприации плав-средства.

Патруль условно ровно встал рядом с нами. С его палубы нам замахали несколько человек. Потом перепрыгнули, какие акробаты! Точнее перепрыгнул какой-то офицер золотое шитье об этом недвусмысленно намекало, как и подполковничьи звезды в количестве две штуки, хотя это же флот, там немного не так. Не смотря, на то, что на море, а точнее в заливе, происходил форменный ад. Мужчина выглядел спокойно, с чуть тронутой седой бородкой, опрятной, кажется даже не мокрой формой. Я так почти вся вымокла от тех кульбитов, что совершало наше суденышко.

— Здравия желаю, капитан второго ранга Переплут, береговая охрана. Вам бы покинуть море, шторм приближается.

Капитан делал вид, что смотрит на нас. Но его глаза, то и дело соскальзывал на Голландца, как предводителя кораблей — призраков.

— А вы с ними справитесь?

Капитан тихонько вздохнул и уже откровенно уставился на Летучий и Мертвый корабли.

— Не знаю, один бы мы отогнали, а вот несколько. Просто не знаю. Тем более в Яви их нет. Нагльфар нельзя выпускать сюда. Он самый мощный, но явно ведомый сейчас корабль. Видишь?

Видела. Корабли призраки цепями тащили Нагльфар в нашу сторону.

— Я помогу, мне нужно только удержаться на корабле в этой качке.

Нас подбрасывало вверх с огромной силой и то, что мы держались за перила, не сильно спасало, ноги то и дело отрывались от палубы, а желудок совершал мертвую петлю. Я по-детски радовалась, что с завтрака прошло много времени.

— С этим помогу, — он громко свистнул и на борту материализовались еще два офицера, ну как материализовались, просто создались из воды, — Они будут держать. Что-то еще нужно?

— Нет.

Я помотала головой. Из-за шума воды и треска ломающегося льда, приходилось кричать друг другу. И ясильна не уверенна, что капитан меня хорошо слышит. Меня взяли за руки, после чего ноги почти приросли к палубе. Интернет, спасибо тебе. Пора учить все песни подряд. Если выгорит задумка, как ночью, будет чудом! Помоги Род!

Мир замер. Только оглушительный треск льда.

Рождённый для воинской чести и славы,

Бесстрашно по миру водил корабли.

Легенда и гордость Российской державы,

Питомец и сын Ярославской земли.

Катер начало раскачивать в такт песне. Ноги были прикованы к палубе, а желудок совершал кульбиты отдельно.

Параллельно ходу кораблей призраков в небо устремилась стена Навьего тумана. Она разрезала обычные волны, рефреном вздрагивая звуками марша. Словно морское чудовище раскрыло свою пасть. Мое чудовище, моя стена из воды и силы. Небосклон почернел и буря все ближе…

Задул ветер, создавая встречную волну, море штормов из капли воды, тумана и пены создавало корабли. Их подхватывала встречная волна, с которой они катились как с горки, все набирая скорость. Ветер тут же расправлял их белые паруса…

Над корабликами воспарил орел, двуглавый! Его истошный, яростный крик набатами повторяли корабли.

Руки, удерживающие меня, стали каменными. К следующему куплету корабли заволокло дымом и звуками канонады орудий.

Победы твои — и дерзанье, и чудо.

Хранил своё сердце, душою горя.

Не сдал ты врагу ни единого судна,

И в плен не попал ни один твой моряк.

И тут мне помогли, луженые глотки сотен матросов:

Ты якорь и щит, компас наших флотилий!

Спасительный круг, боевой капитан!

Бесстрашный моряк великой России!

Феодор святой, покровитель славян!

Мало уступающие размеру кораблям — призракам, с белыми парусами и ярчайшими, почти режущим своим светом глаза, Андреевским флагом разразились пушечной канонадой.

На некоторых кораблях уже завязался ближний бой. Видны были переброшенные крючья. Часть команд как в памятном фильме про пиратов перепрыгивала с мачты на палубу, как маленькие обезьянки. После чего кто-то из команды выдирал цепи сковывающие чудовищный корабль.

Один корабль столкнулся с голландцем, ломая старые темные доски. Пушки с громом выплевывали ядра и с дробным стуком падая на борт. На каждый корабль призрак нападали два корабля Нави.

Но обходили Нагльфар. На скандинавский корабль золотой молнией пикировал орел. Раз за разом выдирая кости из корабля.

В селе Хопылёво, где волжские воды

Красу свою скрыли под зимний убор,

Крещён в тихом храме младенец Феодор,

И память об этом жива до сих пор.

Парил как орёл ты в бескрайнем просторе,

Блестящий стратег и гроза для врагов.

Твой образ хранит безграничное море,

Весь мир тебя чтит, адмирал Ушаков.

Ты якорь и щит, компас наших флотилий!

Спасительный круг, боевой капитан!

Бесстрашный моряк великой России!

Феодор святой, покровитель славян!

Голландец еще держался, а вот Сиберд ушел на дно, удерживающая Нагльфар цепь с грохотом утонула в воде. Корабли с Андреевскими флагами рассредоточились по оставшимся.

Корабли призраки изначально выглядели потрепанными, а сейчас многие по палубу ушли под воду. Вода заливалась им отовсюду, так, что призрачные пушки противника замолчали, позволяя защитникам еще больше укрепиться. Но главное это цепи, открепить, отстегнуть, хоть выкорчевать!

С центрального корабля слетел Андреевский флаг, взмыл в небо, превращаясь в огромное облако с морским крестом. Где он уже накрыл вражеские корабли слышался треск ломаемых палуб.

Но целью флага стал удерживаемый орлом, Нагльфар. Он белым покрывалом растворял в себе самую большую угрозу. Замораживал, как айсберг. Пока тот полностью не исчез в белой пене с синим крестом. Орел издал победный крик, схватил льдину и в два взмаха исчез в Нави. Оставляя за собой белую волну.

К победам, грядущим веди твёрдым шагом,

Молитвы пусть будут чисты пред тобой.

Всех нас собери под Андреевским стягом

И нас окрыли крепкой верой святой.

Ты якорь и щит, компас наших флотилий!

Спасительный круг, боевой капитан!

Бесстрашный моряк великой России!

Феодор святой, покровитель славян!

С последним аккордом раздалось «Ура!». Облачный флаг окончательно свернулся и поплыл в сторону нашего катера. Кораблей противника на горизонте больше не было.

Последним в волну тумана входил центральный корабль, на долю мгновений наше суденышко продрейфовало рядом с ним. И капитан нашего и призрачного корабля отдали друг другу воинское приветствие. В абсолютной тишине, где даже плеск волн не было слышно.

Секунда и вновь спокойное море, свет солнца, блеск воды и мирный гомон с берега. Меня потряхивало. Я больше никогда даже в мыслях не назову двуглавого орла «курицей», как иногда презрительно именовали герб страны. Тут птеродактиль!

Но главное…. Сны были не снами. Вот какова моя сила. Вся или нет, не знаю. Но призвать из-за грани воинов, силой голоса, силой Рода. Призываю я, а вот кто откликнется. Скорее те, кого зову, пока других версий не нашла. Навь выпускает силу, что может справится с угрозой… Нужно будет учить гимны. А что с любовной лирикой делать?

От само-открытий меня выдернули в Явь:

— Ну спасибо, Гамаюн.

Капитан бережно подхватил проплывавший флаг, сложил и сунул под куртку. Потом продолжил, тепло улыбаясь.

— Давно тебя не было. Да и с другом своим повидаться случилось. С друзьями.

— Давно? Друзьями?

— Молодая еще, Переплут, это не фамилия, а имя. Язабытый бог здешних морей. Ты позвала Ушакова, почти со всем его флотом. И Анзуд пожаловал крылья размять.

— Бог? Как же тогда с голландцем так получилось? И что это за Нагльфар? Анзуд это двуглавый орел?

— По порядку. Я Бог Северных морей. Но здесь силы забытого бога мало. До этого то один корабль — призрак приплывал, то другой, а вот сейчас стая налетела. Помяни мое слово, не с проста! Нагльфар — это и корабль, и остров мертвых, спящие до прихода Рогнарёка. Анзуд, да это наш орел. Он к нам иммигрировал вместе с твоей тезкой. Потом правда переименовали ее в Софию, из Византии. Эта птаха служила еще Палеолог.

— Чудны дела твои Род! Давно такое? Я про нападение кораблей.

— Да почитай, как твоя мама исчезла. Защита ослабла, раз в месяц стабильно кто-то пробует на зуб. Помогаю потихоньку, на сколько сил хватает.

— Так они по одному прибывают…

— В этот раз все много хуже. Голландец тащил Нагльфар на цепях, сам по себе дракар стоит во льдах, до своего часа. Его могли вытолкнуть в Явь. Не припомню чего-то такого! И весь расчет строился на том, что последняя Гамаюн умерла больше четверти века назад. Мне не хватило бы сил вернуть Нагльфар обратно. Береги себя, племянница, что-то затевается.

— Что-то затевается… Предположим… тьфу, тьфу, тьфу, его вытолкнули. Что будет?

— Рогнарёк. Конец этого мира. Но Кощей, Яга… да и остальные закинули бы обратно Мертвый корабль… не сказать, что легко, но всем миром.

— Тогда смысл? Что может Нагльфар такого, кроме конца света?

— Создать остров. Они с него бы и начали. Остров для Фенрира.

— И? Плацдарм? Для кого? Тем более ты говоришь, его бы выгнали.

— Сила. Корабль-остров вытянул бы очень много…

— Очередная пиявка, но слишком мощная. Для чего…

Задумалась, но информации было слишком мало. Тут заметила, что меня не качает. Вообще, стою как влитая. Оказалось, меня все еще держали два офицера, аккуратно, под руки. Даже дышали через раз. Команда патруля, смотрела на меня как на ожившую богиню, как оборотни тогда, на крыше Тайницкой башни. Преклонение, обожание, надежда…

— Не переживай, мои водяные будут молчать. Бурю спишем на Анзуда, ему такое под силу. Но ты будь аккуратнее. Убить тебя не смогут, но похитить, усыпить… Фантазия у врагов огромна, а чести нет. Если тебе понадобится моя помощь, племяшка, только скажи!

Капитан приобнял меня, несколько продрогшую, просоленную и абсолютно мокрую.

— Племянница?

— Правнучатая племянница, ведь все мы создания Рода.

— Значит так и есть.

И тут же Переплут сменил тему:

— Приглашаю к себе, поесть и обсохнуть. Простудой даже боги не брезгуют!

— С удовольствием, иначе оборотни меня сами съедят.

Глава 8

В Кронштадте все еще было суетно.

Переплут остался на нашем угнанном катере и, отобрав руль у оборотня, аккуратно доставил до причала. После чего попросил «добровольного» помощника отогнать на место в Петергоф. Если Саша и был против такого самоуправства, то не подал даже виду, особенно после упоминания угощения. Коля только одобрительно кивал.

Отпустить нас голодными, бог мореплавателей отказался наотрез, не по-русски получается. На острове еще бегали люди в пожарной форме и кое-где завывала одинокая сирена, но суета эта была нормальной. От нее не веяло ничем злым, потусторонним или навьим.

— Сейчас дождь соберется, все само — собой потухнет.

— А если шторм, как мы в Питер попадем.

На меня та — а — ак посмотрели, что я устыдилась, и правда — кому я это говорю! Еще не выработалась привычка, наверное.

— Вот и умница, сама все поняла. Я на машине, минут через десять будем на месте. У меня здесь небольшой домик.

— Много здесь народу живет?

— Да не особо… До восемьдесят четвертого, прошлого столетия в Кронштадт можно было добраться только на пароме, это не всем нравится. Затем к центральной части острова с севера была подведена дамба, ну то архитектурное чудо, что сегодня чуть не снесли. По ней открыто автомобильное сообщение с большой землей. Дамба делит остров на две части — западную и восточную. На западе находится один из фортов, кладбище и воинская часть, там в основном казармы ну и по мелочи. Сам же город занимает восточную часть Котлина. Район новостроек чуть на старую крепостную стену не налезает, дальше дворцы и пристройки. Адмиралтейство до сих пор в старом здании заседает. Все надеюсь, что кого-то убьёт штукатуркой.

— А как же статус военного «городка»? Секретность, ну и прочее?

— До середины девяностых. Потом ограничения были сняты, но Кронштадт во многом и теперь остается военной территорией. Треть площади острова Котлин занимают воинские части, ГУП Кронштадтский Морской завод и Арсенал. Там кстати всякая прочая живность обитает.

— Живность?

— Детские сады, школы, поликлиники, госпиталь. Статус закрытого военного города, который длительное время имел Кронштадт, отпечатывается на местных, тут те живут, кто здесь работает. В основном стараются занять «сталинки». Остальные не сильно выдерживают климат, хотя и они ветшают. Когда я в городе, то живу в самой восточной части за Обводным каналом.

Действительно за коротеньким разговором добрались до явно дореволюционной постройки, правда с новым ремонтом. Переплут жил почти как Карлсон, последний этаж с огромным балконом и видом на море. Боги они такие — не могут отказать себе в удовольствии, в конце концов имеют право.

Внутри квартира-этаж напоминала каюту капитана. Все стены были обшиты старыми или искусственно состаренными досками. В некоторых местах приколотили руль от старых кораблей. Хозяин заметил мой интерес.

— Это все доски с кораблей.

— С кораблей?

— Я каждую битву помню. После них я поднимал корабль и забирал по одной доске с палубы каждого русского корабля, что утонул. Или если доска плавала, просто подбирал ее. Здесь есть все доски, с каждой палубы, — я оглядела комнату. Доски были похожие, но все-таки разные, некоторые темнее, некоторые светлее. — Вот это от эскадры во время русско-турецкой войны тысяча семьсот шестьдесят восьмого, семьдесят четвертого, эти с восемьдесят седьмого — девяносто первого. Федя затейником был, знал о моей страсти, вот и прислал.

— Ты говорил, что был знаком с Ушаковым?

— А как же! Каждый моряк, если он по призванию, получает от меня маленький подарочек. Он тогда заканчивал Морской кадетский корпус. Вот и первого мая тысяча семьсот шестьдесят шестого года он стал мичманом на Балтийском флоте. И как любого мичмана его на месяц отправили в отпуск. Федя выбрал преодолеть часть пути по реке. Я потопил то суденышко.

— Зачем?

— Я бог, Гамаюн. Бог самых суровых северных морей. Мои подарки даются только достойным.

— Ты проверял его?

— Обязательно. Он помог людям, вытащил четверых на берег лично. И пообещал себе, смотря на тонущий кораблик, что больше ни одного не потеряет.

— И ты даровал ему это?

— Ты бы видела море в его глазах. За всю свою жизнь он не потерял ни одного корабля, ни один матрос не попал в плен. Именно это я подарил ему, море разрешило.

Переплут подошел к старому секретеру, откинул крышку и бережно положил сложенный Андреевский флаг.

— Когда с палубы средиземных кораблей его вернули на Балтику, не захотел стать парадным адмиралом. Ушел молится мертвому богу, но тосковал. Он мне подарил этот секретер. Он стоял на его «Бесстрашном».

— Это его портрет?

В простой фоторамке увидела меленькую миниатюру капитана.

— Да и на свои портреты Федор не похож, не писал он их при жизни. Этот самый похожий на него. С моих слов писали. Заговорил я тебя, пора и откушать.

Стол уже был накрыт, домовой только украшал блюда. В основном рыба, точнее только рыба и морские гады — караси в сметане, белуга, икра обоих видов, пироги с осетром и еще много чего — названия многих рыб я просто не знала.

— В Москве раньше рыба была в почете. Ты попробуй.

— Пока все не попробую я отсюда не выйду. Я же половины этих яств в глаза не видела.

— У меня домовой, еще на царские рецепты расщедрился. Сам их давно не видывал.

— Спасибо!

Поклонилась я маленькому помощнику. Серый комочек стал в начале розовым, а потом маленьким мужчиной, похожим на моего Митрича, он поясно поклонился мне в ответ.

За столом к нам присоединилась девочка — подросток, оказавшейся богиней Даной. Откуда выплыло сие чудо… вище, я не знаю! Девушка — река, в прямом и переносном смысле этого слова, журчала без умолку.

Дана была стройной, голубоглазой и синеволосой красавицей. Ее это ничуть не смущало — сейчас и не такие оттенки волос встречались. Оказалось, она приехала погостить к дяде еще вчера, но тот был на службе. Так что она просто просидела мышкой в комнате. Сама проживает на берегу Амура, сейчас закончила практику, учится (который раз?) на микробиолога, раза три в год приезжает к каждому родственнику — количество оных зашкаливало.

Дядя Переплут был искренне рад этому визиту, так что почти перестал с нами говорить — молча ржал. Как и оборотни, которые искренне кивали, пережевывая угощение. Заставить замолчать Дана, или Дану, невозможно — просто нереально. Хотя через какое-то время ее монолог стал не раздражающим, а фоновым. Человек же не всегда обращает внимание на журчание?

Меня хватило на три часа, даже оборотни сидели и тяжело дышали.

Не лезло, ни кусочка! Больше не куда, хотя Переплут искренне оправдывал свою божественность — бездонный. Шестьдесят четыре блюда, хоть я и старалась есть по маленькому кусочку от всего, но больше не смогу. Караси были просто огонь, как и пироги и прочая — прочая. Со стороны казалось, что Дана ничего не ела, однако она и есть умудрялась, и журчать не переставала!

— Все, больше некуда впихивать, спасибо тебе за такой стол!

— С собой еще возьмете.

Я конечно кивнула, но скорее болванчиком, чем осознано. Я на рыбу еще год не посмотрю. Тем временем в Кронштадте отгремела запоздалая гроза, наполнив воздух озоном и сыростью.

— Градивник[4] постарался, видно не по нраву ему пришлись кораблики не званные.

Прокомментировал морской бог. Я бы уточнила, перестарался, залив не только пожар, но и канализацию. Сильно прибавив работу коммунальщикам. Выглянуло северное солнышко и Явь была спокойна, приятно разливаясь теплом.

Время тихонько перевалило за четыре часа, но удар пришел откуда не ждали. Мобильные телефоны, забытые в карманах джинс и куртках, были безнадежно залиты морской водой. Заметила я это исключительно, когда стали собираться в обратную дорогу. И то потому, что решила записать номер телефона хлебосольного капитан. Когда и Сашин и Колин телефон показали черные экраны, мы запаниковали.

Помощь морского бога импортную технику не возродила. Еще полчаса бегали по Кронштадту в попытках найти хоть один салон связи — глухо. Это ведь закрытый городок и сетевиков не найти, в тревожном ожидании головомойки добрались до Петергофа, где бросили машину, а потом и до города.

По дороге заскочили в магазин связи. При наличии паспорта, улыбчивые манагеры восстановили симки. Что удивительно коричнево-золотая книжица не пострадала в приключениях, это магия! Я до трусов вымокла, а ей хоть бы что!

Новый телефон разорвало смсками. Как благо — большей частью был спам. Как тихий ужас — восемнадцать непринятых от Кощея. Малодушно захотелось отключить с концами. У оборотней курлыкала та же какофония. Мечтам не суждено сбыться:

— Алло?

Рев в трубку от неизвестного-неопределимого номера оглушил с первых нот.

— Что с тобой? Ты где?????

Орал Кощей, стремясь через динамик оторвать мне голову:

— Ты меня слышишь? Ты сейчас где?

— По дороге из Кронштадта.

— ДА?

— Почему ты сомневаешься?

— До вас троих никто не может дозвонится! Более чем пять часов!

— Все в порядке! Уронила мобильный в море, а Саша с Колей в грозу намочили. Вот обнаружили и купили.

— Точно нормально?

— Нормально, правда! — в голос я вложила максимальную убедительность.

— Хорошо, когда в гостинице будешь?

— Через часик наверно, нужно еще оперу набрать, я же здесь в командировке.

— Ну хорошо тогда.

И отключился… Вот и что это было? Наорал, поверил и отключился. Ответ пришел сам собой уже в гостинице. Пока добирались по пробкам, я выясняла с опером, что было сделано и как. Пришлось даже добывать его контакты через столицу, позвонив в родное СК.

Во-первых, никого он конечно не поймал, во-вторых ничем кроме поездки в местное управление не занимался, потому собственно меня и не искал. Договорились на завтра поехать вместе с местными, на задержание, местные сотрудники были не сильно против. Точнее поедем по предполагаемому адресу, где возможно будет подозреваемый.

Гостиница встретила нас переполохом, наша половина бегала уже не скрываясь. В исконном виде, обитатели Нави, не часто позволяют себе бегать. Мимо чуть растерянных оборотней пробежали трое домовых, подгоняемые кикиморой.

— Сань, что-нибудь понимаешь?

— Да начальство приехало, у тебя что ли такого не было?

— Было…. Не такое правда абстрактное, но перед проверкой у нас полковник бегал как стрекозёл.

— Вот и тут так же.

— Но кто мог приехать такой важный, чтобы здесь все ТАК бегали?

— К сожалению, догадываюсь…

— Я возможно тоже….

Интуиция — это способность головы, чуять попой.

Около администратора стояла почти двухметровая фигура с темным ежиком на затылке. Отрастил? Ошибиться с этой фигурой — невозможно. Кощей собственной персоной. Грозные оборотни, аккуратно осмотрелись. С безнадежностью осознали, что незамеченным мимо колдуна они не проскочат и постарались мимикрировать под мебель. Замедленный, как в кино разворот, и я наблюдаю желто — прозрачную радужку глаз, немного подсвечивающийся. Сомневаюсь, что от радости.

— Коще-ей!

Даже подавилась на первом вздохе, от радости, да…

— Рада тебя видеть!

Вложить в последнее замечание максимальную искренность и преданный собачий взгляд, я постаралась. Как перед начальником. Но что первого, что этого я видеть не сильно желала, а чего нет, того не вложишь!

— Я прям слышу! Ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, — знаем мы эти игры, сама играю постоянно, — Какими судьбами в Петербурге?

— А ты догадайся? Стоять! — замерли все, хотя Кощей обратился к моим охранникам, — Где были?

— В Кронштадте, гуляли.

— По воде?

Замершие вместе с оборотнями обитатели гостиницы, вжались в стенку сильнее.

— У тебя сейчас дым из всех щелей пойдет. Что ты хочешь услышать?

Миролюбиво осадила я колдуна. Смысл орать? Все же закончилось, не плохо закончилось! Повторение от нас точно не зависит.

— Почему мне позвонили из гидрометцентра? Откуда пожар на острове?

— Пожар не мы!

Хоровое возмущение оборотней обернется нашим признанием. Эх, а могли бы промолчать. Но видно привыкли к отрицанию всего и вся на ковре у начальника.

— А что вы? Да мне водяной истерику устроил!

— А он там откуда? Там же вода соленая!

Дураки! Закапывают себя все сильнее. А Кощей хорош! Любой прокурор продал бы душу за этот взгляд! Но многовекового опыта не хватит смотреть с таким осуждением и уверенностью в злодеянии. Рентген все-таки он изобрел?

— Пошли, ужин я заказал. Там и расскажешь, как ты докатилась до этой жизни.

— А ты какими судьбами? Перед ужином я планирую переодеться.

— До Питера, чтобы ты знала, лететь сорок пять минут. Когда ты ответила, я уже был в аэропорту. Я тебе голову планировал открутить, а когда ты ответила, было уже поздно, перед тобой успели позвонить из береговой охраны. Точно не хочешь признаться?

— Не в чем.

— Ну пусть так.

Кощей демонстративно развернулся к девушке администратору, та как загипнотизированная кобра выдала ключ — карту. При этом всей позой демонстрировала угодливость и подобострастие, фу!

— Жду через двадцать минут на первом этаже. Вас это тоже касается!

Оборотни поникли еще больше. Что делать эти двадцать минут я не очень-то себе представляла, переодеться за сорок пять секунд я умела еще с приюта. Кинула сумку и спустилась в холл.

Хаос уже прекратился. Большая его часть. Кое-где топорщились занавески, за которыми, судя по очертанию стояла забытая швабра, у официантов подрагивали руки, так что бокалы звенели не в такт ходьбы. Общая нервозность персонала передавалась гостям, я заметила троих с чемоданами, сдающие ключи, попеременно оглядывающиеся на лестницу. Подозрительные косые взгляды в мою сторону, особенно тот, что бросала девушка за стойкой.

Сам колдун спустился как по часам, взял за руку и отконвоировал в ресторанчик. Ни на кого не обратив свое внимание. Столики, в отличие от утреннего моего посещения, были сдвинуты в угол, где ютились оставшиеся жильцы. Один даже чашку разбил, пробормотал и испарился.

Кощей с безразличием на лице проследовал тараном за официанткой, неся меня за собой.

— Заказывай!

А что заказывать? Да я сыта на ближайшие три дня, во мне рыбы столько, что сама скоро начну метать икру.

— Спасибо, мы поели на острове, только если кофе за компанию.

— Ну кофе, так кофе.

Интересно, Кощей никогда собак не дрессировал? Он взглядом отправил официанта практически в обморок.

— Волков дрессировал, было дело, оборотней — не перечесть, ну и так разных злодеев бывало.

— Мысли читаешь?

— Живу долго, рассказывай. Я разговаривал с Переплутом.

— Я тебя поздравляю. Как дела у него?

Отпираться нет смысла, но признаваться не в моем характере. И все я понимаю, не маленькая. И зла мне этот вечный Страж не желает. Но куда деть мою вредность?

Хотя ругать он меня будет только за то, что я себя не берегла, укоризны брошенного щенка добавилось в уже карих глазах. Он интересно никогда актером не был? Пришлось тяжко вздохнуть и немного покаяться:

— Я почувствовала, что мне срочно нужно на остров, точнее рядом с ним.

— А как ты оказалась в Петергофе? Тебя никто не принуждал? Не уговаривал?

— Нет, как раз Петергоф — это моя идея, я там никогда не была, но много слышала. Так что тут действительно случайность.

— Вряд ли. Тебе нужно привыкнуть, что такими случайностями мир говорит с тобой, просит помощи или о чем-то рассказывает. Плохо, что ты мне не позвонила.

— Кощей, ты в своем уме? Я что буду тебе звонить, если в парк пойду? Или в бар?

— Желательно.

Да, задело его. А может нет. Мне, наверное, стоило возмутиться такому бесцеремонному контролю со стороны малознакомого человека (ну хорошо, колдуна), но нет. По его серьезному взгляду понятно, что он волнуется.

Я, конечно, не до конца представляла, что я такое и с чем меня едят, но догадывалась. Обо мне заботятся, кто-то на его месте меня бы запер в каком-нибудь отдаленном поселении и понатыкал охраны, как не на всех зонах. За то, что меня журят, а не закрывают, я была благодарна колдуну. Благодарна, но не более. Совесть моя спокойно спала.

— Ты сегодня моложе выглядишь.

— Уход от темы конечно идет в зачёт, но давай вернемся к нашим морским гадам?

— Хм, я не уходила от темы, просто отметила этот факт. Но если не хочешь. Переплут сказал, что это корабли — призраки. Они иногда появляются, он их отгоняет, а тут просто целый флот приплыл.

— А ты?

— Спела. Я вспомнила Ушакова, и позвала. Там такие красивые фрегаты, паруса, только они были призрачные.

— То с каким умением ты это сделала… ты растешь, как только додумалась до такого?

Кощей смотрел на меня с прищуром, а я понимала, как себя чувствуют виновные, отрицающие очевидное — когда напротив сидит человек уверенный в твоей вине. Как с ребенком измазанным печеньем и отрицательно мотающий головой на вопрос родителей «Ты съел печенье?». Яга так никогда над нами не издевалась!

— Я пела, надеясь, что поможет. Ты же сам говорил.

— Говорил.

— Все выяснил? Ешь пока.

На столе и правда появились блюда, но уже с помощью местного домового. Официант себе еще один инфаркт заработать отказался.

Колдун умел правильно и ни о чем говорить часами. При этом голосом заставлял понять, что ему безразличен собеседник. От этой безликой болтовни становилось грустно, неуютно. А Кощей при внешнем спокойствии сильно обиделся. И что же такого я потеряю, если ему расскажу? Ничего. Может даже подскажет где. Думаю, на своем веку он повидал немерено птиц Рода. Интересно, кстати, а сколько всего их было? Род с ним, в Москве покопаюсь — посчитаю. А сейчас нужно рассказать.

— Ладно, уговорил, — молчал вообще-то, — мне снятся сны, безумно красочные и яркие. Я постоянно в разных местах. Там солдаты, они в опасности. Иногда там жуткие твари, иногда люди. Но всем нужна помощь.

Кощей с зависшей вилкой смотрел на меня. Пельмень не выдержал издевательства и плюхнулся обратно в тарелку, вкусно чавкнув подливой.

— Как давно? — напрягся колдун.

— Ну пару ночей помню в деталях. А там не знаю. Точно тебе не смогу ответить.

— Ты там с кем-то говоришь?

— Я там всегда птица или мне так кажется…

Кощей думал, его выдавал отсутствующий взгляд и обеспокоенное выражение лица.

— Сегодня я посижу в твоем номере.

— А?..

— В кресле посплю, ты не думай.

— Я вообще не думаю! Но я о другом, это бывает не каждую ночь.

— Значит буду спать на коврике столько, сколько нужно, — по-моему, я покраснела, — Ну что еще?

— Мне бы пижаму… хоть майку на крайняк…

— Найдем.

М-да, вот это я попала. Когда мы уходили из ресторана мне казалось, что все смотрят на меня, даже паук в углу (не уверена, что его не прогнал вид Кощея). Я себя вплоть до номера уверяла, что я взрослая женщина и взгляды посторонних меня не интересуют. Врала.

Колдун исчез в своем номере. Что-то там уронил и вернулся с майкой, сообщив, что зайдет минут через тридцать. Мышь бы из меня получилась отменной, за десять минут я сгоняла в душ, смыла с себя соль Балтийского моря нацепила последнюю пару чистых джинс, майку и взгромоздилась на кровать. Спать под чьим-то взглядом будет проблематично.

Только после стука в дверь сообразила, что придется открыть, то есть встать. Кощей в мятых, явно домашних джинсах, черной футболки и с планшетом. Огромный кожаный браслет с янтарем, какой-то медальон под майкой выступал, мокрый ёжик, как после душа. Эта сволочь вгонял меня в неловкость. Я тут, понимаешь, сижу вся помятая, а его хоть на обложку журнала сейчас!

Не дожидавшись моей реакции, сдвинул меня с прохода и уселся в кресло, напротив кровати. После чего стал что-то читать, листать и периодически подписывая, при этом электронная ручка свободно висела, словно в космосе.

— Ложись, засыпай, я тебе не мешаю.

Не мешает он! Он просто издевается!

Я час ворочалась! Принимала позу гусеницы в коконе, позу эмбриона, Ленина в мавзолее, звезды. Мне становилось то душно, то холодно. То от жары выставляла ногу, потом вспоминала, что это не красиво, прятала ее. Отворачивалась, зарывалась в подушки. Развлекалась, но спать не могла.

— Ты спать собираешься?

— Кажется нет, не привыкла, что кто-то смотрит. Чувствую себя подопытной мышью.

— Радует, что не крысой.

— Меня это тоже радует, но не настолько, чтобы спать.

— Что предлагаешь?

— Либо я отдам тебе карточку-ключ, ты выйдешь, а когда усну войдешь, либо просто идешь спать к себе.

— Богатый выбор, но ни того ни другого не получится, я хочу видеть этот процесс. Извини даже снотворное не предлагаю, это может что-то нарушить. Двигайся!

Колдун сел на кровать, запаковал меня в одеяло, и запел колыбельную. Спать расхотелось с концами. Ну, во-первых, я не железная, а Кощей всё-таки мужчина видный, во-вторых сразу стало жарко, в-третьих слышала, как фальшивит. В-четвертых, в-пятых, в-десятых, а сон покинул мой мозг окончательно.

— Никак не помогает.

Сообщила я очевидное, в тот момент, когда песенка про волка пошла на второй круг. Голос стал глуше, а слова «укусит за бочок» угрозой.

— А так?

В воздухе резко запахло озоном, с рук у мужчины слетел серо-зеленый туман, и я отключилась.

Глава 9

Мы перебегали из лесополосы в лесополосу и имитировали скопление войск. Сомневаться в адекватности начальства можно, но только про себя.

Прибежим, начинаем рыть, прилетают коптеры. Начинают утюжить минометы. Нашему марафону уже как три дня и вот сегодня поступила команда возвращаться на базу.

Разведка той стороны прознала, что это отвлекающий маневр и перестала отвлекать свои силы на нас.

Но видно задело за живое и нас решили отогнать, начался обстрел. Минометчики в этот раз неопытные попались, видно решили потренировать. Но даже они все ближе и ближе клали снаряды. Они ближе, а моя группа дальше уходит. И так играемся мы в «хуй попадешь».

Жужики наконец улетают, обстрел заканчивается. Мы до КАМАЗа, прыгаем в него и на запасные позиции. Сегодня решили не по дороге ехать, а через поле. Мне дорога крайне подозрительной показалась почему-то, пахло от нее плесенью и кровью. Не стал рисковать. Ну и чешем мы через поле и тут наш КАМАЗ начинает дико вилять и вытворять разные кульбиты.

Борт был открыт, видимость хорошая, обстановка хреновая — заехали краями на минное поле. Свое или чужое, тут не важно. Даже если свои постарались, карту нам не оставили. Как дополнение к этому обстоятельству по нам прилетело, что не знаю, только почуял запах горящего бензина, дальше темнота.

Осознал себя, когда начало темнеть машина получила повреждение и весело догорала, нещадно чадя химией и бензином. Водитель — сержант оттаскивает контуженных поближе к лесу. Журналист оказывал первую медицинскую помощь. Пару минут на «прийти в себя» было. Повезло, всех посекло, выбросило из машины, но дышим! Нужно пересилить себя и встать. Не в первый раз.

Открытая война для меня началась еще в Киеве. Скрытая, когда меня не особо вежливо попросили из Беркута, я же Луганский, вот и п-шел вон. Война пришла в Луганск. 2 июня 2014 года, помню вкус тех шашлыков, холодной водочки и ласкового солнца.

Потом солнце заиндевело. Я видел эти самолеты, но даже до меня не сразу дошел весь ад происходящего. Я как сомнамбула смотрел в небо и ощущал пустоту. Свившую себе колкое гнездовье, где-то в районе сердца.

После авианалета я примчался на подстанцию скорой помощи. Задействованные после авианалета машины уже вернулись. Я только увидел, как их моют. Санитарки, вынув носилки, смывали кровь с себя и из машин. Кругом по асфальту двора текли бордовые ручейки, лежали сгустки крови. Сейчас, когда одна машина приходит с такого вызова, никто не обращает внимание, но тогда все машины были так уделаны… Я просто поверить не мог, что Украина могла такое сотворить.

В тот день, нас, водителя скорой, и бригаду медиков из Луганска отправили забрать раненных беркутовцев в Киев.

Мы забрали первых раненых. Молодой парень с пулевым ранением легкого. Я его даже не сразу узнал — мой напарник из Беркута Дмитрий. Весь утыканный дренажными трубками и капельницами, местами обожжен до кости. У второго было пулевое ранение с раздробленной бедренной костью, его я опознал только в больнице.

Ни одна больничка этого проклятого Киева не принимала их, мчал обратно как никогда. Вообще нам должны были отдать 4-х бойцов, но мы двоих не нашли.

Я сотни раз себя корил, что не смог их найти.

Из украинской столицы наша неотложка прорывалась через блокпосты. Что бы сохранить жизнь бойцам «Беркута» врачи их переодели в гражданскую одежду.

Возможно, именно благодаря этому успешно прошли через все украинские блокпосты, доставив наших «беркутят» в Луганскую областную больницу. Я каждый день проверял товарища.

С того дня пребывание в Луганске становилось все более похоже на русскую рулетку. Казалось, что твоя смерть — это лишь вопрос времени. Больницы Луганска были забиты ранеными, а морги — убитыми. Большинство медиков впервые столкнулись с таким количеством огнестрельных и осколочных ранений, учились по ходу дела, других вариантов не было, как и у военных, все перестраивали на ходу. Я не видел смысла ездить домой — дома просто не стало, как и отца с матерью, а тут хоть не в одиночестве, помогаешь. Охрана общественного порядка, помогал врачам. Ездил на выезды, часто отстреливался.

Но запомнился мне один выезд. Моя скорая мчалась через промзону на вызов. На дороге вообще никого не было. Вдруг, за поворотом показалась одиноко стоящая волга. Тормознул машину, как толкнул кто. [5]

В районе был всего один прилет. На расстоянии пяти метров от авто была воронка от мины. В салоне на руле лежал человек без головы. Спортивные штаны и майка этого парня говорили о том, что к ополчению он не имеет никакого отношения. Взял документы, слипшиеся от крови, голова — голова была пуста. Просто механические действия. Нужно было сказать родным. Самое страшное — говорить родственникам о смерти. Не ты не веришь тому, что говоришь, ни тебя не понимают.

Потом пришла России, как же остро я завидовал Крыму, тогда в 2014 году. 17 марта 2014 года президент России подписал Указ о признании Крыма суверенным государством. А на следующий день подписал договор о принятии его в состав России. И все эти дни я остро завидовал, этому сумасшедшему танцу «Русской весны». С ее мобилизовавшимися в одночасье жителями, разудалыми казаками на перешейках, «вежливыми людьми», материализовавшимися из воздуха по всему полуострову. Наши тогда захотели самостоятельности, а может еще были иные причины, не в курсе.

Важно было другое Крым стал для хохлов недосягаем. Вместо них — осудили нас, за измену. Луганск и Донбасс судили, за то, что они гордятся и берегут свою настоящую историю, историю своего народа, а не ту мерзкую ложь, которая возвеличивает палачей и убийц и которую уже давно вдалбливают в головы украинскому народу, как настоящую, ну и конечно мы должны были стать этакой Жанной Д’Арк, пугалом по-простому. Хотя, вполне возможно, что это и есть «измена» современной Украине. Той стране, где убийцы, вина которых практически доказана, свободно гуляют по улицам, той стране, которая расстреливает из артиллерии свои же собственных граждан, при этом заявляя о том, как она их любит и что обязательно их освободит от «оккупации».

И вот сейчас Россия с нами, она помогает. Как будто вернулись домой и пришли силы бороться дальше. Сейчас смерть обошла стороной, значит еще повоюем.

— Егор, ты тут как? Жив?

— Не дождешься!

— Мы у леса торчим, вокруг минного поля.

— Ты не поверишь, я догадался! Раненых много?

— В той или иной степени все, но в основном контузия и осколки.

С помощью товарища я доковылял до деревьев и устало прислонился к одному из них, остро запахло сосновой смолой. Это бесценный запах, он мирный, домашний, спокойный.

Те, кто по здоровее принялись организовывать лагерь, натаскали хвороста, лапника и того, что уцелело из КАМАЗа. Опушка имела оригинальный ландшафт, подправленный снарядом. Воронка от взрыва скрыла нас от жужжалок, но как нам выбраться к своим? Голова гудела и подвывала….

Не подвывала, это сторонний звук. Перехватив автомат поудобнее, поднялся на ноги. Метра три от лагеря нашел изуродованную волчицу. Она барахталась в крови, силясь встать и тихонько поскуливала от боли. Не жилец, ее грудь ходила ходуном от частого дыхания. Она, как и мы попала под удар. Рядом с ней, толкая мать носом, скулил щенок, наверное, полуторамесячный. Он иногда бегал вокруг, возвращался и плакал.

Голова волчицы повернулась на звук, ее желтые в этот миг человеческие глаза посмотрели на меня. В них было столько мольбы, бесстрашия перед смертью и мужества, что захотелось поклониться. Она просила только об одном, позаботится о ее ребенке, ведь чужих детей не бывает?

Щен был серый, с небольшой коричневой полоской вдоль спины. На морде застыла кровь, он постоянно тыкался носом в волчицу. Я присел и протянул руку, щен застыл и перестал плакать.

За спиной хрустнула ветка, умирающая волчица оскалилась.

— Командир, потеряли тебя.

— Дим, иди обратно, сейчас приду.

— Ты? — кивнул он на волчицу.

— Взрывом, — волчонок залез ко мне под ноги и осторожно выглядывая из-под коленок.

— Нужно добить, мучается же…

— Иди.

Добивать никого не пришлось, она сама ушла, убедилась, что ребенок пошел ко мне, что я какая-никакая защита и закрыла глаза.

— Беги к своим богам, я позабочусь, если жив останусь.

Ну руки щенок пошел добровольно, уютно расположившись под курткой, чихнул пару раз и все-таки высунул морду, запах пороха ему не понравился. Потом еще повозившись затих.

Между тем на опушке уже пришли в себя и даже развели небольшой огонек в ямке и поставили что-то готовится. Дима поднял на меня глаза, кивнул своим мыслям и продолжил кашеварить. Ко мне подсел военкор. Француз.

Навязали нам их двоих, в начале. Одному из этих журналистов пришлось уехать из Донецка, чтобы не подвергать опасности своих близких, оставшихся в Европе. После выезда из Украины ему закрыли въезд туда на 10 лет. Безосновательно. За правду. Второму европейское начальство в одной из известных местных газет написало письмо, что временно отзывают у него лицензию из-за давления «сверху». Тем не менее он остался на Донбассе и, не смотря на всю льющуюся на него ненависть и угрозы, продолжает бороться за правду. Она здесь дорогого стоит. Жан оказался болезненно честным, достаточно умным, но не понимающим.

— Как же так получилось?

Спрашивал у него, намекая на его нахождение в зоне конфликта.

— Я смотреть и писать новости. Совсем не понимать одного, откуда столько злобы. Почему откровенная пропаганда против России. А люди! Merde[6]! Они слепые, как бараны верят газетам и телевидению. Мало думающих задают вопросы, но таковых мало. Но это же… bizarre[7]? Странно!

— Почему странно?

Подначивал я француза. Он смешно морщит нос и лекторским тоном начинает:

— Я же читать, я изучать вопрос. Я русский выучить, только из-за этого, у нас не найти историю с разных сторон. Пытаться рассказать в своих социальных сетях про историю Украины, про Союз и Евромайдан. Про незаконную смену власти и genocide русскоязычных украинцев! Меня травить как собака!

— Так почему ты здесь?

— Мне кричать, что сижу в Европе, откуда мне знать? И я поехать на Донбасс, чтобы сам увидеть, что же тут творится. Поговорить с очевидцами и с участниками событий. Показать европейцам насколько они глупы в своем мнении. Я думать, что у нас демократия.

Демократия! Буквы «р» не хватает. Жану приходили тонны писем от соотечественников и хохлов, с пожеланием сдохнуть на мине или под обстрелами. Его старались вычислить по эфирам чтобы избить или убить.

Второй журналист, Майк, кажется? Уехал. У Майка семья. Это Жан один. Местные военкоры подсобили, выбили лицензию, пристроили в газету.

По началу, еле продирался через акцент, только интуитивно понимая, что он говорит. Сейчас только смешно путает окончания, обрусел французик. Даже кое-что понял, исконно русское «понимание». Человек не может быть доволен всем, но за это его не затыкают, даже особо не наказывают, если он не лезет на амбразуру. Демократии, в том виде, что описана в книгах по политологии, не существует и быть не может, это не в природе человека. Жан ткнул в серую макушку пальцем, в ответ его постарались укусить. Не вышло, мал еще.

— Где нашел щенок?

— Взрывом волчицу убило, вот подобрал.

— Зачем тебе?

— Думаешь нужно было убить?

— Ну зачем так? Оставил бы, нам еще выходить из минного поля.

— Если нам трудно, это не говорит о том, что нужно быть бешенным зверем. Мы пришли к ним в дом, нарушили все. Если можно что-то исправить, нужно исправлять, а трудно всегда будет.

— Я живу здесь несколько годов, а все не пойму. Почему вы такие?

— Ты не поверишь, мы сами не понимаем.

Немного накормил щенка, разделив с ним кашу с тушенкой, тушенка ему понравилась больше, прям в палец вцеплялся. После ужина дал ему погулять по лагерю. Следили всем лагерем, как гордо новый член коллектива сует нос в остывающий котелок, смешно фыркает от каши. Бойцы втихаря подкармливают найденыша из своих порций, и осмелевший зверь уже был зачесан и заигран.

Распределив дежурство разлеглись на лежанках, щен нагулявшись забрался ко мне под куртку, согреваясь и согревая.

Только прикрыв глаза, проснулся от легкого копошения, огляделся. Копошение не прекратилось, щенок не просто ёрзал, он целенаправленно толкал. При свете луны все стало серым, но с четкими очертаниями. На границе с лесом на корточках сидела девушка, она крутила головой, явно пытаясь сообразить, как здесь очутилась.

Уже прохладные, не смотря на дневную жару, августовские ночи заставляли на ночь одевать что-то на подобии ветровки, когда как девушка в свете луны была одета в майку, с абсолютно голыми руками. Встала, потянулась, сделала пару шагов в мою сторону.

Краем глаза заметил, что некоторые бойцы подобрались, постепенно подтягивая к себе автоматы. Ожидая нападения, боясь его и готовясь.

Щенок наконец выпутался из куртки, принюхался и потрусил в сторону незнакомки. Она спокойно погладила его, почесала за ухом, но щен не отставал и требовал взять себя на ручки, через минуту девушка смирилась со своей участью и подняла его.

— Ну что ты, все будет хорошо.

Она потрепала по загривку волчонка и перевела взгляд на «спящий» лагерь:

— Я знаю, что не спите. Тем лучше, вам нужно идти, утром будет уже поздно.

— Ты, ять кто?

— А это так важно? Вот именно сейчас это важно?

Ну и как ей сказать, что непонятная девка, в третьем часу ночи требует пойти туда, не зная куда, через минное поле? Но ответить нам не удалось. Звук коптеров здесь могли отличить от любого другого за долю секунды. Но в этот раз звук был тяжелее, значит груженые.

Первый взрыв разорвал тишину прямо под эти мысли. Мы синхронно присели, девушка же не шелохнулась.

— Я проведу. Нужно уходить.

Она подтянула повыше волчонка и обернулась к полю.

— Ребят, руки в ноги и пошли… — потом вернулся к девушке, — Если что, я тебя с собой заберу…

— Очень грозный, не бойся, возьми!

Она протянула мне щенка. Тот недовольно заворчал, но смиренно перенес транспортировку. Убедившись, что волчонок скрылся у меня под курткой приказала:

— Идите в мой след.

Группа собрано построилась цепочкой, девушка сделала шаг, второй, и ее следы начали светиться, слегка, как будто их усеяли светлячки, пропадая, когда на них наступаешь и появляясь перед следующим шагающим. Я шел первым, заворожено, следя за каждым движением незнакомки. А спустя минуту — чуть не свалился, рядом с ней шагал Волк, огромный, больше медведя серый. Его серая шерсть переливалась серебром, то ли от луны, то ли сама по себе, хвост зверюги был на уровне моей головы. Девушка обернулась. Ее глаза горели желтым, как у того хищника.

— Лютый, — я сразу сообразил, что она обратилась ко мне.

— Меня Егор зовут, — она засмеялась.

— Нет, Лютый это не твое имя, это твое наследие. Ты потомок лютичей, вот и Хозяин местный вышел проводить. Абы за кого он просить не будет, да и сам если первым выйдет — вы же стрелять начнете.

Вынужден был согласиться, по этому Волку, я бы не задумываясь выстрелил, правда боюсь автоматная очередь ему как слону дробина.

— Сейчас провожу на безопасный участок, дальше сами. Волчонка береги, твой тотемный зверь.

— Тотемный?

— Тотемный, твои предки, лютичи почитали их как своих покровителей. Не подведи их, Егор.

Странная это была ночь. Мы шли прямо ни от кого не таясь, впереди нас вела девушка и зверь. Девушка была обычная, в простых сильно потертых джинсах, я бы сказал — домашних, майке на пять размеров больше, по верх которого струилась темно — рыжая коса. Однако глаза и повадки незнакомки говорили о чуть ли внеземном ее происхождении. Или лучше сказать мифическом, об этом же говорил и идущий рядом с ней волчара, который с легкостью мог разорвать весь отряд. Объединяли этих двоих еще и глаза, волчьи, желтые — потусторонние. Мне постоянно казалось, что за нами бежит стая, огромная, прячущаяся в тени кустов, трав и редких деревьев. У страха глаза велики? Только тем себя и успокаивал.

— Не переживай, это Его призрачная стая, она сопровождает нас с самого начала. Они не тронут нас.

Значит не показалось. Как только девушка указала, я практически сразу заметил резвящихся волков, они прыгали, резвились бежали вдоль лесополосы. И проходили сквозь деревья. Они были призрачные, маленькие и большие. Они сохраняли некий порядок, никто не выбегал вперед. Когда один из призраков приблизился к вожаку, он чуть дернул морду и спринтер уткнулся мордой в землю. Потом все повторялось, они нашу колонну обгоняли, потом пропускали. Иногда, когда я видел их со стороны минного поля, мне казалось, что я баран, а волки — загонщики, то ли стерегут, то ли загоняют. Звери. Они? Или мы?

Мысль зацепила — а откуда взялось слово «зверство» в отношении людей? Да, звери убивают и часто делают жестоко, так это видится со стороны. Только животные делают это когда голодны, либо по велению инстинктов. Чтобы ради удовольствия, как сейчас принято говорить — «ради фана» — вот не знаю таких примеров.

А люди? Если их можно так назвать… Украинские военные, немецкие фашисты, те же британцы со своими концлагерями для буров не просто убивают, терзают. Просто так, чтобы повеселиться. Помню кадры из современных пабликов и кинохроники, когда русских солдат добивали выстрелами в живот, со смехом, глумясь. Добивали так, чтобы те не умирали сразу, а мучились перед смертью. И я уверен, что подобных случаев много, но далеко не обо всех них известно. Это уже не зверства — это страшнее.

Самое абсолютное зло. И этим злом полностью пропитана Украина. Можно было бы сделать сноску, что эти зверства творятся на эмоциях, на адреналине. Не оправдание для убийц, но хоть слабая логика их действий.

Призывы убивать русских звучат на Украине регулярно и началось это даже не в 2014 году, уж я-то помню. После девяносто первого стана сорвала самый настоящий джек-пот, заполучив развитую индустрию, науку, образование, сельское хозяйство. Можно было провести определенные реформы и со временем на самом деле стать одной из самых успешных стран Европы. Для этого было абсолютно все.

Кроме одного.

Независимая Украина не об успехе. Она только о ненависти. Всепожирающей ненависти к России. Кто-то может возразить, что не все жители Украины Россию ненавидели, и это будет абсолютной правдой. Но всеобщей ненависти и не нужно было. Зачем, если эта идеология и так правит этим государством? «Пророссийский» президент Кучма написал целый украинский «Майн Кампф», подробно объясняющий, почему Украина должна стать «анти-Россией».

Украинский народ оказался в заложниках у этих монстров. Огромная часть русских людей, с русскими фамилиями, порой даже происхождением из большой России, говорящих на чистом русском языке, благодаря промыванию мозгов превратилась в новую нацию.

И эта нация — не украинцы. Такой политической нации не появилось до сих пор. Зато появилась нация «антирусские».

После Майдана, все это перекочевало на экраны телевизоров и стало самым настоящим «мейнстримом». Убивать русских призывают журналисты бомжеватого вида, ой, простите — хипстерского вида. С интеллигентными бородками и в очках. Убивать русских призывают симпатичные девушки-телеведущие. Убивать русских призывают политики в своих выступлениях и на ток — шоу. Они хотят и мечтают убивать. Они хотели и мечтали убивать. И они убивают.

Не только солдаты, а вот все эти говорящие головы. Да и простые украинцы, кто годами видел и молчал, что их «защитники» ходят в свастиках и вольфсангелях, зигуют и цитируют «Майн Кампф». Эти, «уже не люди», внимали собственным журналистам и политикам, которые как мантру повторяли: «Убивать, убивать, убивать».

А мы шагали. Не представляю, что думают мои сослуживцы, но следы девушки и волка превратились в маленькую дорожку, по которой мы двигались друг за другом. Мысли были удивительно четкие.

Ни в моменте, ни после я не мог объяснить себе, почему я так спокоен, ничего не напрягает, не волнует, интуиция молчит, даже мягко туманит разум. Потом я чего только не передумал, вплоть до каких-то запрещенных веществ.

— Волки показывают истину.

— Что?

Я даже не понял, что незнакомка ко мне подошла и обратилась.

— Истину. На твою мысль они показали тебе, истинную ненависть этой земли. Земля здесь пропиталась кровью, и защитников, и врагов. Но еще больше здесь ненависти. Концентрированной ненависти. А сейчас ее подпитывают из вне. Тут много смешалось, итог ты видишь. Они мечтают стереть Россию с лица мира. Может быть когда-нибудь они успокоятся.

Незнакомка сама себе не верила, просто надеялась.

Антирусские все равно будут мечтать убивать русских. И именно поэтому Зло должно быть побеждено. У нас нет другого выбора.

Девушка потрепала холку волчонку.

— А вам пора. Здесь безопасно, береги волчонка, он будет тебе хорошим другом.

Мы остались на дороге одни. Пропали светящиеся следы, пропали волки, исчезла девушка. А мы стояли, думая о своем. Какую истину показали призрачные звери каждому? Бог весть, мы никогда не заговаривали о том, что произошло на той дороге. Может боялись спугнуть то волшебное понимание правильности нашего пути? Не знаю. Я храню то, что осознал на дороге сквозь минное поле.

Мир щелкнул и встал на место, только теперь у моего мира появилась цель. Не дать распространится этому злу.

Теплый комочек вылез из куртки и посмотрел на меня. В глазах зверя была написана сонная доброта существа, верящего в добро. Погладил теплую макушку, все будет хорошо, маленький, я сделаю для этого все возможное.

Глава 10

Проснулась — как вынырнула. Воздуха не хватало и было дико жарко. Чуть не задохнулась. Минуту пыталась сообразить, где я?

В отеле, дышать было тяжело из-за Кощея. Он гад уснул на кровати и во сне навалился на меня всей массой, придавив мое бренное тело к кровати, что тот бульдозер. Кокон из одеяла стал непреодолимым препятствием, чтобы пнуть чародея от души. Но моя возня и так его разбудила.

— Уснул.

— Не повершишь, я заметила!

— У тебя получилось?

— Да. Вывела каких-то военных. Там был волчонок, большего не помню. А единственное отличие, я была почти самой собой.

— Тебя смогут опознать?

— Думаю нет. Я говорила, что-то про лютичей. Во сне я знала кто это, но сейчас не уверена. Ты меня выпустишь?

— Лежи пока, семь утра. Лютичи, это племя почитавшие Волков и Велеса. Они фактически подарили себя богу. Говорят, что глава племени был именно Велес, от него пошли детки, вот потому и сильна связь лютичей с Навью.

— Он в беду попал, сидел с товарищами, волчонок у него под курткой спал, явно подобранный.

— Волчонок, вот что интересно, он позвал тебя, ты пришла и провела. Значит Нави нужен этот человек или ей важна его судьба.

— А моя судьба тебя не волнует?

— Ты, о чем?

— Я сейчас превращусь в лягушку под катком.

Колдун неохотно выпустил меня, и я умчалась к самому дорогому другу. Рано утром он был в начале фаянсовым, потом фарфоровым и тут главное не перепутать.

Когда я вышла из ванной Кощей уже ушёл к себе. Посмотрев в комнате свои вещи с неудовольствием стала натягивать рабочую форму. Сегодня скорее всего будет задержание, значит лучше всего быть в форме.

В обоих формах. Это я вспомнила про физическую, моральная не соответствовала офицерской и жаждала нарушить УК со всей тщательностью в отношении одного колдуна.

Коса растрепалась, и я походила больше на одуванчик, чем на сотрудника.

С Кощеем я столкнулась в коридоре, как всегда красив и свеж, аки майская роза. Он галантно предложил свою руку — я не заметила.

— Я с тобой поеду.

— На задержание?

— Если ты не забыла, я начальник. Читай самодур, едем вместе.

Самодур, та самодур. Если ему заняться нечем, то кто я такая его отговаривать?

Помимо какой-то глупой неловкости за столом, там присутствовала нервозность и тишина. Мои охранники вместо медведей были похожи на нашкодивших кошаков, уткнулись в тарелку и молча жевали. Закончится еду, будут грызть тарелку — не заметят. Видно политбеседу с ними провели, уж не знаю, когда. Сам же виновник торжественной взбучки кромсал яичницу с беконом. Я же давилась кофе, в этой гнетущей тишине что-то есть было невозможно. Тем более тысячелетним опытом дворцовой жизни я, увы, не обладала.

— Что, так и будем сидеть? Пока никого не похоронили.

— Сплюнь, птичка! Твои слова могут иметь вес, а с трупами разбираться — Анубис в Москве.

— Повезло ему.

Похороны, не похороны, а настроение не улучшилось. Мало того я корила себя за утреннее глупое поведение, так еще и мысли посетили мою бренную голову отличные от основных событий. Все-таки красив Кощей, да и глянешь — Мужчина, брутальный, молчаливый, чем не девичья мечта? Тряпка соберись, соберись тряпка, хотя бы в ёжик!

Слава Роду к нам присоединился опер. Наверное, это был первый раз, когда я была рада его видеть. Он очень старался выглядеть этаким бывалым гостем на оперативной работе, не сильно получалось, да и небрежный тон слегка раздражал.

— Доброе утро, Зоя Владимировна! Вы готовы?

— Готова.

— А вы простите кто?

— Константин Бессмертный.

— Берлев Николай.

— Симонов Александр.

Мужчины поручкались, померились хвостами, гонором и прочим — прочим. Оборотни распространяли вокруг себя ауру недовольства и раздражения. Колдун тоже счастливым не выглядел, но держался лучше. Лелеять их самооценку не было никакого желания, Кощей здесь вообще не понятно за каким ….. чудом, мишки то ладно, они «люди» подневольные.

— Я так понимаю это наши коллеги?

Опер выделил это слово особенно тщательно, намекая на совсем неуставной вид. Со стороны выглядело так, что три злобных бандита держат допрос пушистого следователя. Кощей в своей практически неизменной косухе, Сим и Лев — два коротко стриженных красавца два на два, оба в чёрных майках, джинсах и берцах. Двое из ларца, одинаково с лица. Артем же в пику моей компании благоухал парфюмом и был в рубашке и брюках, явно дорогих. По столу цокнули запонки.

— Коллеги, представьтесь.

— А кто спрашивает?

— Бессмертный Константин Владимирович, полковник ФСО.

Я на Кощея уставилась, опер немного побледнел.

— Красноярский Артем Игоревич, старший опер ГУ МВД России.

— Так вот, товарищ старший оперуполномоченный Артем Игоревич, вы что-то имеете против нашего участия в деле?

— Ничего, — в моем полку прибыло, настроение испортили и ему. Дело его карьеры явно висело на волоске из-за присутствия более высокого начальства, — Во сколько выезжаем?

— Через десять минут, буду внизу.

— Зоя Владимировна поедет на нашей машине. Можете к нам присоединится.

Артему это не слишком понравилось, и он отговорился, что поедет с местными. Счастливчик. Мне никто выбора не предоставит и пришлось слушать обиженную тишину до самого преступника.

Петербург восхищал центральными улицами, но удручал задворками и пригородом. Мусор, я про отходы, не про себя, лежал горками. Видимые огрызки голубого неба, где-то там за крышами дома, тускнели и выцветали до серого.

Машине по итак узким улицам пришлось красться на полусогнутых (полуспущенных?), а скрип зубов оборотня на очередном повороте, заставлял вздрагивать. Мерещился звук шлифовки метала. Кощей со мной больше не говорил, оборотни в присутствии начальства делали вид лихой и придурковатый, как и завещал основатель города, вот и молчали в тряпочку.

Перед нами более ловко лавировал микроавтобус, выдавая в водителе аборигена этих мест. Обе машины плавно качнулись тормозя. Практические на ходу тяжелые[8] выпрыгнули из машины, забежали в подъезд, из которого эхом то и дело доносились команды.

Дом, в котором предполагался преступник, имел классический двор-колодец, загаженным и дико мрачным, склизким. Запахи влажности, плесени, лежалого мусора и жизнедеятельности не слишком добросовестных граждан проникали в машину. И это, несмотря на то, что все окна наглухо закрыты, и кондиционер жужжал как оглашенный.

Мы ждали, полностью перекрыв проезд. Я на низком старте, с бумажками и планшетником, ребята, просто философски рассматривая здание. Интересно, что они думают про эти дворы, где-то читала статистику, что оборотни практически не селятся в Питере, бывая здесь исключительно по необходимости. Для них Питер — город клетка, впрочем, некоторые районы Москвы тоже. Это я про «человейники», самой тошно в таких спальниках — нельзя быть точно уверенной, что не перепутал дом.

Все шло предельно обыденно, обычное задержание. Даже понятые уже готовы, у подъезда стоят пританцовывают. Местные хотят утереть нос столице, хорошо подготовились. Мерно думала я.

Пока спецназ из второго этажа вылетать не начал. Нерядовое событие, осложнилось местом приземления — на нашу машину. За секунду расслабленные оборотни вскинулись, глаза загорелись желтизной, все это сопровождалось филигранной руганью загиба этак в четыре.

— Спокойно, тут люди.

Кощей — сама невозмутимость, он первый плавно перетек на улицу. Походя проверил людей, удовлетворился осмотром одного, второго и влился в подъезд. Более расторопный Саша, последовал его примеру, а Коля, рыкнув остался со мной.

— Зоя, вернись пожалуйста в машину.

Мой маневр с заднего сидения не остался незамеченным, а взвинченный тон оборотня даже не напугал. Его нос раздувался как парус, втягивая запахи, правда от особо острых амбре медведь морщился.

— А если еще один подарок прилетит?

— Так на машину, а не на тебя. Если из подъезда вылетит преступник, и с тобой что-то случится — мне Кощей и за Калиновым мостом покою не даст.

— Соболезную!

— Может вернёшься?

— Тебе напомнить, что я следователь?

— Не нужно, о, третий пошёл!

Из окна вылетел еще один человек, но ему повезло больше, Саша подхватил летуна за ногу и не церемонясь вернул в окно.

— Интересно, мужик ничего себе не сломал? Не смотри так на меня! Я на всякий случай! Кого же мы ловим?

— Сейчас Кощей уложит людей спать, и мы это точно узнаем.

Из открытого окна донёсся рёв, потом визг и из окна вылетел Саша, не далеко правда, уцепившись когтистой лапой в подоконник. Он за мгновение перевернулся и заскочил обратно в квартиру. Меня удержал Коля, я непроизвольно попыталась побежать — помочь. Спустя еще минут десять — вечность — из подъезда вышел колдун и оборотень, а между ними согнутым шёл мужик. Когда он поднял глаза на меня — они были бордово красные, чуточку светящиеся и абсолютно безумные.

— Открой багажник.

Коля открыл багажник и его туда погрузили, предварительно обернув какой-то железкой. Преступника связали в позе эмбриона, мне даже показалось, что перетянули — он перестал подавать признаки жизни.

— Кто это? На подозреваемого не похож.

— Вампир, европейской породы.

— А есть разница?

— Это мягко сказано. Европейская погань, нелегалы. Многие прорвались в местный бомонд, да и в Московском их прорва, сколько не чистим, они опять вылезают.

— Через укус?

Колдун так на меня посмотрел. Меня уже этим не пробить, привычная становлюсь к этому взгляду.

— Нет, эти сказки от Голливуда меня порядком посмешили. Вампиры — это паразиты современного общества, не думай, они вполне могут обходится энергией, хотя кровь им нравится больше. Самая молодая нечисть на земле. Ей веков десять — пятнадцать, не больше. Они очень обаятельные, считают себя высшими существами или как-то так. После смерти Гамаюн, твоей мамы, они стали просто хуже тараканов.

— Почему?

— Барьер, Гамаюн всегда поддерживает барьер, одним своим присутствием, но тут много условий. Вампиры — как пиявки, они чуют утечку энергии. Когда ты войдёшь в силу, барьер встанет, и утечка полностью прекратится. Но тут есть нюанс, как только их лишают энергии, они перейдут на кровь.

— Значит будет увеличиваться количество убийств.

— Скорее всего, но нужно накрутить хвост местному отделению стражей. Расслабились совсем.

— А что нужно, чтобы восстановить барьер?

Колдун мягко на меня посмотрел, ну чисто на дитё неразумное.

— Принудительно? Рано тебе еще.

— А когда не рано? Терпеть такое?

Я смотрела на него не мигая, как когда-то учили в университете, помогло, не помогло, но он тяжко вздохнул и кивнул.

— Можем попробовать, но я буду тебя страховать.

— Конечно, как скажешь!

После этой тирады я удостоилась подозрительного взгляда и косой улыбки.

— Вечером, в начале сдадим этого! Тебе хоть меньше писать. А вот местным… Твой подозреваемый стал ужином этого… Или обедом?

Замечательно. Точнее плохо, но писать то мне, заботится о транспортировке мне, я на одних сопроводах мозоли натру! А раз так — значит писать местному.

Об Артеме я даже не вспомнила.

Вампира мы сбывали с рук долго. Куль не подавал никаких признаков жизни пока на нем была цепочка. Как мне объяснили — специальная цепь для поимки и содержания нежити. Выволочку получили всё местное отделение Стражи. Провозились с бумагами до темна. А на закате поехали на Обводной канал.

Кощей опять превратился в кота-баюна. Эта история вспыхнула зимой 1923 года.

Во время прокладки коммуникации. Не сильно профессиональные рабочие прокопали слишком глубоко под землю.

И наткнулись на плохо обработанные гранитные плиты, расположенные в виде правильного круга. Вытащить не получалось, только разбить. Поверхность их была испещрена непонятными надписями и знаками, а под центральной плитой обнаружились истлевшие человеческие кости. Последние хранители капища. Все они погибли, ставя охранный купол.

Тогда столетие назад, на место находки вызвали археолога Гвоздицкого. Ученый визжал от восторга, находка уникальна, капище девятого века. Прекрасно сохранившее все знаки. Он больше часа ползал на коленях, выдвигал предположения о скандинавском происхождение. Археолог умолял о немедленном прекращении всех работ по строительству теплотрассы. Но где без серпентария?

Его конкурент, представитель красной профессуры, товарищ Сдобный, вместе с парочкой рабочих, не разделяли категоричности старорежимного археолога. Гвоздицкого попросили оттуда, почти обвинив в саботаже.

Гвоздицкому досталось за его «буржуйские штучки» и «непонимание исторического момента», его имя полоскали в газетах, припоминая и приписывая ему все смертные грехи царского времени. Вот что интересно заканчивалась статья призывом «не обращать внимания на хлам прошлого, а писать историю с 17-го года».

— Я так и не нашел автора этого пасквиля, открыто требующие «забыть историю Руси», прибил бы гада. Но мое вмешательство требовалось почти по всей России.

Кощей продолжил свой рассказ. К тому моменту как колдун прибыл на место все было расколочено, а коммуникации лежали вместо плит. Гранитные скрижали отвезли в камнерезную артель. Из них напилили плиты и бордюры, по-местному — поребрики, для мостовых Лиговского проспекта. Человеческие останки сложили в несколько мешков и вывезли на свалку.

— Кости нашлись. Я похоронил всех, как того требовал обычай. К несчастью, души защитников это не успокоило.

Сейчас это место можно назвать и самым любимым для питерских самоубийц. Духи отомстили всем причастным к разграблению их святилища, все, в том числе и тот товарищ Сдобный сделал шаг с этого моста.

Милиция была вынуждена выставить на мостах посты. Всеми мерами препятствовали попыткам граждан преждевременно свести счеты с жизнью. Тем не менее, в том году воды Обводного канала навсегда сомкнулись над головами 89 человек.

От Боровского моста до железнодорожного виадука растянулось заклинание гранитных плит. Пока капище было целым, оно питало само себя, недостающую энергию давала твоя бабка. Сейчас душам требуется жертва. Жертвы, минимум сотню в десять лет. Лучше больше.

— А почему тогда такое количество самоубийств? Сто человек в год, не мало. Хотя если подойти к вопросу со здравым цинизмом, приемлемо.

Кощей дернул плечами и ехидно оскалился, потом фыркнул и продолжил закрывать мои пробелы в образовании.

Карельские колдуны ненавидели нового мертвого бога. Особенно его кровавую поступь по берегам Невы, под стягом шведской короны. Шведы наткнулись на капище, солдаты с яростью принялись громить истуканов. Защищавших своих богов женщин клали на гранит и резали.

И вот в самый разгар погрома из густого ельника появился обезумевший старик. Карел, сильный был колдун, обезумел от смерти единственной дочери. Пока он тянулся к телу родного человека солдаты кололи его копьями. Его последний шепот был обращен к этим убийцам. Что он сказал — не узнать.

Убить, то убили. Но не даром рассказы о страшных возможностях карельских колдунов, заставляли трепетал всю Скандинавию.

На следующую ночь, на месте бывшего капища состоялся не менее гнусный и отвратительный шабаш. Решили лишить место силы, преподнеся в жертву дьявола пять молодых карелок, каким-то непостижимым образом выживших при первом нападении. Их кровью повторно окропили гранитные останки идолов, с выбитыми на них магическими словами и знаками. Трупы бросили в одну яму вместе с трупом колдуна. Затем молодой священник, знаток потусторонних тайн навечно заклял дух злобной старика. И в завершение осквернил свое святое распятие.

Дурак он если честно, христианство не имело тогда такой силы на этих землях, но что сделал, то сделано. О чем он думал, остается только догадываться. Но мертвый колдун всю ночь гонял их всех по лесу, то и дело роняя им на голову деревья. Живых там не осталось.

— Я в ту пору, по-моему, у татар в плену был, или еще в посольстве, а уж потом в плену, или у хазар? Не вспомню сейчас. Не суть.

Колдун был не единственным их страхом. Велес прибыл на зов и озверел. Разнёс половину крепости, вторую просто еще не построили. Но карелы были уже мертвы, а проклятье впиталось в землю. Бог пропустил через себя тот проклятый ритуал, обернув его защитой. Но с тех пор это место на берегу Сутиллы считалось проклятым.

Во времена Петра и много позже в здешних лесах часто случались необъяснимые, таинственные происшествия. Заклятье Велеса было такой силы, что трудно передать. Сердит был больно, когда творил, даже навьи обитатели обходят это место стороной. А потом твой предок, Гамаюн начала отдавать свою энергию, взамен самоубийств.

— После гибели твоей матери, ее сила поддерживала баланс еще какое-то время. Но в 1993 году на зловещем участке канала погибло 303 человека. Факт смерти этих несчастных был списан на банальное самоубийство. Через десять лет, в 2003 году, данные о самоубийствах на Обводном канале засекретили. Договорился с властями, здесь в третьем году всегда ремонт затевают, вроде и людей нет, а все равно прыгают и гибнут.

— Цифра три?

— Раз в десятилетие, в отсутствии тебя проклятье должно насыщаться. Со смертью твоей матери, оно вернуло вот такой способ. Если человек слаб — оно внушает желание расстаться с жизнью.

— Получается, я косвенно виновата?

— Наоборот. Без тебя оно распоясывается больше и больше. Так что попробовать можно, но и спешить не нужно, до следующего года там спокойно.

— Да ты оптимист! Уже под сотню летунов.

— Пойдём, нам нужно подняться на мост.

Мост радовался, наконец-то, пришла. Наконец-то ожидание окончено, он вновь будет целым.

— Я его чувствую. Он очень рад меня видеть.

— Ты для него — заботливая хозяйка, а он твой верный пес.

— Что мне делать?

— Почувствуй центральную плиту. Она позовёт, просто прислушайся.

Теплый ветер действительно позвал меня. Закружил, окутал запахами камня и воды. Один из камней дружелюбно переливался всеми цветами радуги, как бензин на луже, не ярко, но хорошо запоминается. Я осторожно подошла к нему. Кощей молчаливым защитником следовал за мной, мальчики остались в машине, что-то бурча про своего шефа. Самое удивительное, что никого не было. Город как вымер, там метрах в пятидесяти была жизнь, она кипела и бурлила на полную мощность, а вот здесь было тихо и инаково. Не так как в других местах.

— Только не переоцени себя, если будет сложно — мы просто вернёмся в другой раз.

— Все нормально. Здесь хорошо.

— Встань на камень и попроси.

Я сняла кроссовки, мне показалось так правильным. Шаг и я стою на тёплом, шершавом камне. А он меня приветствовал, немного жаловался, что потерял меня и сетовал, что не мог прийти сам.

«Здравствуй, хороший мой, что же с тобой случилось, что ты так злишься. Вот она я, моя энергия — твоя». Я ощутила горячую волну, она мягко поднималась по ногам, потом по спине, волна начала играть с волосами.

Огромный, довольный кот, уже сытый и здоровый, он больше не один. Хозяйка вернулась. Барьер теперь на месте. А хозяйка поспит, она увидит Сон.

Кощей подхватил оседающее тело птички и понёс к машине. Дело сделано, барьер стоит и сияет, пара дней и в Петербурге все наладится. Отток энергии прекратится. Правда вампиров нужно убрать, иначе город захлестнёт волна убийств с обескровливанием. Раз подцепить канал «дармовой» энергии не получится, они переключатся на людей. И объяснить будет в разы сложнее, вампиры на камерах не невидимы. Барьер мягко перекатился волной и погас, незримо ощущаясь, дом теперь защищен.

Глава 11

Интерлюдия

Луганские казаки полностью заняли территорию завода KNAUF в Соледаре и теперь громко отвоевывали улицы. Прилегающее село Бахмутское штурмуют ЧВК «Вагнер». Казаки же продолжают медленное шествие к Марьинке и Спартаку. С момента выхода с базы уже получили двадцать 300 и два 200 гражданских тварей — дружинников.

Да, прошлой ночью было жарковато. Хуже того, противник попался подлый. То «Лепесток» по дороге разбросает, то «маячки» для наводки ударов тяжелой артиллерии по гражданским объектам забудет. А уж наводчиков — на любой вкус и цвет. Как раз вчера второго наводчика ликвидировали при попытке нападения на нас.

Здесь мой взвод нашел обездвиженного Савелия. Он и был нашим информатором, нормальный мужик, которому ради удовольствия перебили ноги, и нет не потому, что он сообщал координаты. Этого то как раз не вызнали, а потому, что пять лет назад сварился с соседом, ныне покойного «дружинника». По его данным после прихода в жилой массив бойцов ВСУ, начался полный беспредел, обвиняли в сотрудничестве с русскими, увозили. Скорее всего на расстрел. Тотальные обыски, жуткое мародерство, убийства. Забирали все что нравится — телевизоры, смартфоны, бытовую технику, еду. Арестовали кучу народа и увезли. Несколько человек просто расстреляли на месте, тех кто пытался мародерству мешать. Сказали, что всех, кто будет пытаться помешать им — сразу будут ставить к стенке. Вошли «западенцы» или все-таки фашисты?

Город был просто парализован ужасом. Не было воды, тепла, разрушены дома и люди переехали в подвалы. По улицам гулял смрад нечистот, разложения и смерти.

Савелий плакал, когда его грузили в фургон, отправляя в тыл, плакал и просил прощения, что не сможет больше помогать, желал здоровья. Я воин уже Бог знает в каком колене, но даже меня такую циничную сволочь пробрало. А он не первый, да жаль, что не последний.

Сегодня нас, казаков, оттеснили немного с улиц, артиллерия не замолкала, Соледар при правильной организации обороны намного превосходит мариупольскую «Азовсталь». Здесь в советское время находились соляные рудники, которые уходят под землю на многие километры. На нашем направлении зависла тактическая пауза. Фактически, идёт обмен артиллерийскими ударами. А мы вот вынуждены сидеть — ждать, когда утрясется. Настроение муторное, тянущее, интуиция говорит, что ночью будут проблемы. Что ж не в первой.

Меня разбудили на исходе дня. Артиллерия перенесла удары куда-то восточнее, а у нас случилось затишье. При этом ВСУ обстреливают в основном мирные кварталы Донецка, Горловки, Ясиноватой и других населённых пунктов, кулаки сжимаются от бессильной ярости.

Глянул на остатки зеркала, в чьем-то наспех оставленном доме, весь грязный, выгляжу как боевой бомж.

— Командир, блядь, мы не знаем что делать!

В проеме, почти выбив плечом косяк, появился мой зам. Саша — вечно спокойный парень был просто в ужасе, казалось волосы приподнимают шапку, на улице застрочили автоматы. Быстро выскакиваю на улицу…

Если представить апокалипсис — то это он. Мертвые всушники, аккуратно сложенные вдоль дороги шевелились, по их лицам ползла какая-то серая субстанция. Дерганные рваные движения, как если в них попала молния.

— Что за чертовщина? Биологическое оружие? Химия?

Сашка прошил очередью мертвеца, безрезультатно. Существо продолжало вставать, неестественно изгибаясь, слышался хруст костей.

— Собери всех, отойдем к краю.

Боец сорвался с места в карьер, оббегая все лежки и крича о всеобщем сборе. Рация шипела помехами, глушат твари — уже не было разницы в авторе этой подставы.

Подгонять никого не пришлось. К краю поселка все прибыли в рекордный срок, по ходу побив мировой рекорд Уссейн Болта на стометровке. В городе стояла тишина, шелестели ботинки о гравийную дорогу, хрустели кости, да оглушительно взводилось оружие.

— Блядь, командир, что за зомби — апокалипсис?

— Хер знает, — мы стояли, сидели, лежали за стеной, снайперы иногда стреляли по мертвым. Зарядили тяжелые, взрыв осветил округу — даже не разлетелись гады, — Нужно отходить.

— Куда?

Со стороны поля показались такие же красавцы.

— Все, кажись последний концерт отыграли.

Мрачные мужики с остервенением начали поправлять спецовку, шлем, сбрую, все до чего дотягивались руки. Тянуло переодеться в чистое, да помолиться.

— А церкви здесь нет?

Казаки огляделись в поисках такой желанной цели, но нет в обозримом пространстве нет даже тени от креста, что — там погост и то разбомбили начисто.

Огляделся из-за угла. Мертвецы шли медленно, вначале коряво поднимались, словно собираясь по кусочкам, потом уверено делали первый шаг и шли в нашу сторону. Снаряды не причиняли им вреда, краем уха слышал чью-то молитву. Соледар станет нашей могилой. Меня особенно привлек один из ходящих мертвецов, он пристально следил за моими движениями, чутко реагировал на каждое движение. Специально отбегал ненадолго, шаг и он поворачивает голову в ту же сторону. Их всех отличала белизна кожи, что в наступающих сумерках пугало уже до истерики, пот застил глаза, которые до рези терли бойцы. Почудилось, что некоторые казаки поседели.

— Командир, гляди!

Смерть что ли? Тогда почему не в белом или черном? К нам свободно двигалась тонкая женская фигурка в красном до пола платье. На фоне неба, деревьев — она как костер выделялась. Шла, не скрываясь ни от чего. Она почти долетела до нас, но вдруг остановилась на открытом пространстве, подняла руки — крылья и махнула, подзывая.

Мертвецы тоже остановились и по-звериному втянули в себя воздух. И вновь качнулись в тишине, но уже к этому чуду в перьях.

Я решался целую вечность, ледяной, стылый, липкий страх сжал мышцы в спазм, чудилось, что кровь остановилась. Пришлось взять себя в руки, жестом приказал своим расступиться. Команда с запозданием была исполнена. Два шага, и я опять замер, держа палец на спусковом.

Оно или скорее она была вся покрыта красными перьями, когда небольшой ветер поднимал их, казалось, что он дул на раскаленные угли, иногда вырывая пару — тройку искр. Ее плечи закрывал то ли плащ, то ли перья, отчего по бокам не сразу разглядел две сабли, держащихся на чем-то похожем на пояс. Лица не было видно, как у совы огромные глаза черного цвета, однозначно принадлежали человеку, как и губы. Нос заменил короткий клюв, перья росли как маска, полностью теряясь в волосах, где тоже кое-где мелькали. Заговорить было сложно, от страха горло пережало, и я все не решался прокашляться.

— Кто ты? Что вам от нас нужно?

— Помочь, характерник, помочь. Ты не справишься, драугры[9].

Она жестом указала на ходячих мертвых. По птичьи склонила голову и продолжила:

— Я дам вам возможность. Помни характерник, когда наш народ блуждает в потемках, ему незримо путь освещают души предков. От тебя мне нужно следующее. Разбейтесь на пары. Когда все начнется — к вам присоединится третий, пока он с вами, они будут уязвимы. Твоя задача — отгонять их от меня и уничтожать. Давай атаман, у нас мало времени.

Девушка сделала шаг назад и в ее руки — крылья влетели сабли и разошлись с лязгающим, металлическим звоном в стороны. А голос медленно, тягуче, с неимоверной силой ударился в небо. Он лился со всех сторон, мир замер, завороженный и очарованный.

На горе стоял Казак

Он Богу молился

За свободу, за народ

Низко поклонился

Этот голос говорил с самим небом и отразившись от облаков пролился обратно. А ее наряд вспыхнул, раздуваемый первой сабельной восьмеркой. Взвод синхронно отступил на шаг.

Девушка отвела обе сабли назад и по очереди ударила лезвие каблуком. Высекая искры, что, долетая до земли разгорались полноценным огнем. При этом жаркое алое на вид пламя обожгло арктическим холодом.

Что она там сказала разбиться на пары?

— На пары, быстро!

Руки нежданной помощницы, выписывали восьмерки с легкостью, прирожденного бойца, как на казачьей сходке. Сабли были покрыты огнем, а потом с разных сторон послышались мужские, басовитые голоса, вторящие девушке.

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся; Я тебя не трону, ты не беспокойся; Ойся, ты ойся, ты меня не бойся; Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Из огненных костров-коконов, стали вырастать казаки, пританцовывая, кружась и подпевая. С шальной улыбкой-оскалом, они гикали, хохотали, звенели оружием.

Воины были одеты в ветхую одежду больше похожую на ветошь, но в руках пело их оружие, хорошее, добротное, с ногайками и саблями в руке, оглаживаемыми как неизменных вернейших подруг. В шароварах и шапках, с усами или бородами, все чубатые. От живых они отличались огнем. Живым огнем пылали, и они сами, и их глаза. В малейших движениях разлетались трескучие искры. Они стали подходить к образованным двойкам поясно кланялись и отходили в бок, вскинув свои сабли, маня за собой.

А еще просил казак

Правды для народа

Будет правда на земле

Будет и свобода

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Когда огненное оружие касалось мертвецов они падали, становясь неподвижными и сгорая до пепла в считанные мгновения. Наконец застрекотали автоматы — стреляя из-за спин огненных казаков, эта тактика стала приносить результат. Пусть не убивая, но обездвиживая нечисть. Добивали их честной сталью.

За друзей казак просил

Чтоб их на чужбине

Стороною обошли

Алчность и гордыня

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Около девушки, что кружила с саблями, образовалось столпотворение. Мертвецы. Потеряв к живым интерес, пытались прорваться к ней, к этому источнику живого огня. Мы отбивались от них. Помогали только ножи, одиночный огонь. Крошить их автоматами или более крупным калибром не получалось. Пули просто проходили на вылет, не доставляя покойником беспокойства, раны затягивались на вылете.

Чтобы жены дождались

И отцы, и дети

Тех, кто ищет правду — мать

Да по белу свету

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

В голове метрономом стучали секунды песни, что слышал сотни раз на Дону. Она кружилась звоном мечей и треском огня, оседая пеплом от мертвецов. Пеплом было покрыто все, дорога, трава, форма, лицо, но не девушка и ее огненное войско. Серые хлопья как избегали прикасаться к ним.

А твари — откуда их столько, здесь не было столько трупов, сколько сейчас напирает на нас — они с ненавистью рвались к девушке. И им было безразлично превращение в пепел.

Для людей просил казак

Да благословенья

Чтобы были хлеб да соль

Во мирных селеньях

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Ее голос, как метроном считал минуты, я почти перестал чувствовать руку, отстреливаясь или отбиваясь прикладом. Пот тёк по лицу, спине, ногам. Передо мной, не кланяясь никому стояла спина огненного казака, щитом и оружием. Вся жизнь в этом бою.

Чтобы крови не лилось

У отчего порога

Чтоб да кривде не жилось

Он молился Богу

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Хор был слышен с разных сторон, утробный, басовитый, счастливый! Краем сознания заметил, что часть бойцов начала возвращаться, кромсая задние ряды. Лучами расходясь от полыхающей девушки и ее сабель, порхающих как крылышки стрекозы. На огромной скорости, становясь почти невидимыми. При этом сохраняя дыхание, не сбившись ни разу с аккордов песни.

Так молился тот казак

За землю родную

Чтоб ни горе, ни слеза

Ее не коснулись

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Стало полегче, напор, хоть и яростный, но уже не кучный. Как она держится? Даже для мастеров ее танец с саблями — тяжелый труд, а сама хрупкая, тонкая — перышко. Сабли под мужскую руку сделаны, невероятно тяжелые, полосы метала было не разглядеть.

У Бога просил казак

Правды для народа

Будет правда на земле

Будет и свобода

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Все, кажется выдержали, выстояли. Казачий круг вокруг их птицы.

Один из огненных казаков подошёл ко мне. Маленький, как из сыромятной кожи казак, с длинными усами и окладистой бородой, и глазами полными отражением живого огня.

Я чуть опустил ствол отработанным годами движением. Наконец заметив легкий пар, уже не понятно от стрельбы или от огня, который окружает их спасителей.

— Добре воин, добре битва была.

— Батьку! — откуда это вылезло во мне?

— Враги кличут «Урус — шайтан»[10]свои говорят дядько Иван, — он вытащил свой нож, подбросил схватившись за лезвие и рукоятью передал мне, — Кланяйся своим, тезка, да не забывай наших! Свидимся, друже…

Ой — ся, ты ой — ся

Ты меня не бойся

Будет правда на земле

Будет и свобода

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся;

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся;

Я тебя не трону, ты не беспокойся….

Они пропали, с хлопнувшиеся костерки, как пламя свечи. Разом исчезли. Как мираж.

Девушка с трудом опустила своё оружие. Лезвием в землю, звук получился глухой, не звонкий, уставший. Ее наряд померк, искорки уже не сыпались в разные стороны.

Слышно было как она тяжело дышала, с хрипом и надрывом. С трудом сделав шаг в сторону, покачнулась, непроизвольно попытался помочь, но устояла. Сейчас птичка выглядела потрёпанной и жалкой. Справилась с собой, распрямила спину. Кивнула нам и никому, наклонилась ко мне, положив руку на лезвия подаренного ножа и шепнула:

— Вспомни атаман, границы России проходят по острию казачьей сабли. Сколько крови твоих предков в этой земле? Помни, казак, это земля Наша.

О ее существовании напоминал казачий нож — пластун и выжженный круг, пепел, закрывший всю землю и непонятно — влекущее, безотчетно — чарующее чувство единения со своей землей. Родина, моя земля, моих предков, моих детей и моя.

— Вань, это что же получается, нечисть — это не сказки?

— Так и выходит. Нечисть на нашей земле, Сашка. Вот и предки нам это показали и нас дурней сохранили.

Я просто сел на землю и посмотрел в небо, серо — золотое, живое, небо моей Родины! Оно разделилось на до и после. Я жизнь положу, но свою землю без помощи не оставлю. Храни тебя бог, птичка!

Глава 12

Голова была тяжелой, гулкой и слабо соображающей, язык был сухой как наждачка, все как после обмывания звезд. Устала я больше чем вчера. Я спать ложилась менее уставшей, чем проснулась! Да даже в спортзале меня так не уматывали.

Кощей спал рядом по-детски подложив ладони под щеку. Проморгавшись, попыталась скинуть этого постельного клопа. Но он уперся, даже не соизволив открыть глаза, стащил одеяло с подушкой и устроился на полу.

Одеяло было одно, по-утреннему теплое. Резко похолодало. Я с минуту смотрела на уютно свернувшегося калачиком колдуна. Пока мысли сонно встряхивались в моей голове. Холод немного ускорил процесс.

Командировка скоро закончится, нужно было вставать, выгонять из комнаты оборзевшего колдуна и, наверное, собираться. Правда думала еще задержаться и поехать уже в ночь, но тут от братьев многое зависит. Хотя думаю Саша за любой кипишь.

Разбудить чудовище у кровати стоило мне целых полчаса, два пера из подушки и ржачь местного домового. Щекотку колдун не любил, морщил нос и проснулся от богатырского чиха. С трудом, выпроводив заспанного Кощея, вместе с моими одеялом и подушкой за дверь, попыталась собрать не только мысли. Непроизвольно возвращаясь на кровать.

«Нужно кофе». Мысль придала ускорение сборам.

В ресторане было людно, или «навье»? Привычные звуки вилок о тарелку и запаха сарделек, кофе и молока, пробуждали нешуточный аппетит. Оборотни сидели за вчерашним столиком, расправляясь со своими порциями. Кощей смотрел в одну точку.

— Сегодня погуляем? А ночью отправимся в Москву? Кто за? — оборотни подняли руки, — Кто против? Кто воздержался?

Хмурый колдун никак не отреагировал, переведя взгляд в ведерную кружку кофе. Решил разглядеть будущее в гуще? Судя по всему, литр экспрессо. Ну ему сердце не посадить, так что пусть пьет. Значит решили:

— Единогласно!

Из номера захватила чемодан, сдала ключи. Пришлось оставлять вещи при гостинице, машина то уехала на ремонт, а вторая еще не выдана. Только после этого отправилась смотреть город.

Хочу что-то оригинальное, доехали на общественном до Витебского вокзала. Посидели на ветерке, в садике напротив, и пошли смотреть самый красивый вокзал.

Строили раньше хорошо. Камня не жалели. Стены толстенные. И там прохладно, сегодня Питер просто превратился в сковородку с температурой асфальта — как для бифштекса. И народа почти нет. Потому что ехать с этого вокзала почти некуда. Кроме Царского села и Павловска. Ходят ещё поезда в Белоруссию и Адлер, но сейчас с этим тоже проблемы. Днем на платформах не было ни одного поезда.

Поднялись по парадной лестнице на второй этаж. В отреставрированном зале ожидания были одни, потрогала интерьер, посмотрела фрески. Посидела на резном диванчике. Для фото включила свет, в полумраке я выходила как свеже-пойманный зомби, личико характерно отдавала синевой.

Рядом ещё один зал. Но он заставлен щитами и завешен красной ленточкой. В щелочку увидела там громадный буфет небывалой красоты. Народу никого, оборотни не в счет, они пойдут как соучастники, ну и корочки у них поувесистей.

Тихонечко отодвинула щиты, пролезла под ленточку и.… в этот момент что-то горячее и тяжёлое опустилась мне на плечи. Сказать, что испугалась, ничего не сказать, оборотни не стали бы так надо мной издеваться. Откуда взялся оставленный в отеле колдун, так и не поняла. Слова его повторять не буду. Русский язык у него был более, чем разнообразный. С какими-то старинными матерными оборотами. Поэтично.

— Здесь ремонт, куда полезла?

— Там красиво, вот посмотреть и хочу.

— Зоя, ты же представитель власти?

— Так я же не красть, а посмотреть!

Закатывал глаза Кощей профессионально. Видно всю скорбь — «С кем ему приходится иметь дело!». Не увидев уже на моем лице раскаянья, предложил:

— Пойдем в буфет, он открыт.

Придя в себя, гордо обогнала его уже при входе в царство еды. Заела нервное потрясение гуляшом в буфете вокзала. К слову, столовая очень хорошая, народу больше, чем на платформе, но без очередей.

Попыталась ещё на первом этаже проникнуть в какую-то дверь. Знаю, что там много закромов, куда простой люд не пускают. Кощей не дал. Заявил, что, если я сама не способна найти ничего неопасно — интересного, значит он покажет. На то и расчет был.

Дошли до Императорского павильона, откуда царская семья отправлялась в свою резиденцию в Царском селе. Со стороны он совсем заброшенным выглядит, разрушенным. У парадной двери лежбище бомжей, с таким амбре, мухи на лету падали. О мусор можно ноги переломать! И это в центре такого города!

Бомжи вежливо поздоровались с колдуном, причем молодым и трезвым голосом. Вот такая охрана…. А в павильоне толпилось много навьего племени. Тут и ведьмы — скандалили, потрясая метлами. И кикиморы, в своем первозданном виде, визжали у кассы. И домовые, важно перебирая ножками, с чемоданами, под ногами топали по своим делам, изредка раскланиваясь с другими. А еще здесь летали души, переливаясь зимним холодом, просачиваясь сквозь стены и живых. А уж скольких существ я не знала даже название!

Все сливалось в упорядоченный поток и мчалось по своим делам, оставляя позади себя великолепные залы вокзала. Своды залов захватывали дух, каменная резьба, золото колонн, Классические львы при входе, но, когда эти камни повернули головы я отпрыгнула.

— Это не простой вокзал, отсюда многие души уходят в Навье царство, а также возрождаются в этом мире. На самом деле все такие вокзалы — отражения друг друга, они есть в каждом городе, а вот глава один. Здесь правит Вий.

— «Поднимите мне веки»?

— Ты только такое ему не ляпни, он Гоголя до сих пор не простил. Тот у него прощения вымаливает, так переврать Веды, секретарем здесь пашет, бесплатно!

— А что же им платят?

— Силой. Хорошим перерождением. Иногда возможность переродиться с любимым.

— А какой он, Вий?

Ответить Кощей не успел, за спиной раздался гранитный голос.

— Злой и страшный! — и уже не могильным голосом, — Привет Неумеручий!

— И тебе не хворать, кочка болотная!

За моей спиной возвышался богатырь. И если не ломать шею, я видела кроссовки, черные джинсы и серую холщовую рубашку, в которую чуть носом не ткнулась. А задрав голову разглядела подбородок и кончик носа, вполне человеческие! Колдун, может что-то большее разглядел, он ему доставал до плеча. Хотя сейчас он морщась расправлял спину, по которой пришелся дружественный хлопок.

— Какими судьбами?

— Вот показываю молодому поколению…

— Ты? Лично? Молодому поколению???? — его хохот раскатом отразился от свода потолка и чуть не убил этим звуком, — Ну покажи… ха — ха… это молодое поколение.

Молодое поколение, мечтало сбежать от этих престарелых созданий! Хотя с чего такое малодушие? Я взрослый следователь! Фу, как по-детски получилось, даже в мыслях.

Тем временем Вий посмотрел в мою сторону, присев на корточки. У него были приятные, хоть как будто рубленные черты лица, добрая улыбка, с выпирающими клыками. Подняла взгляд выше и вздрогнула. Глаза у него были закрыты, давно закрыты, слипшиеся веки. Так он слеп? Я с немым вопросом на лице посмотрела на колдуна.

— Вий видит получше нашего. Но если посмотрит, то может убить. Не бойся тебе это не грозит.

— Я не чувствую ее. Кощей ты кого привел?

Сильно нахмурившись, спросил Вий.

— Догадайся старый.

— Неужто?

Вий аккуратно протянул свою лапищу ко мне. Осторожно коснулся плеча, слегка сжал, потом сорвался и обнял меня.

— Удушите.

Хрипела я, болтая ногами по воздуху. Тем самым, пытаясь хоть немного отстраниться от этой безграничной радости.

— Не дождешься! — он радостно подкинул меня как пушинку вверх, — Малышка, как же я рад тебя видеть! Какая ты!

Меня тискали еще минут десять, потом Кощей вмешался, передал мое полузадушенное тело оборотням, с разрешением полазить по всем местам вокзала. Чего мне уже не хотелось. Это же Вий! Тот самый Вий!

Выбора мне не оставили, предполагаю жаркую дискуссию о моей персоне. В итоге, облазив все возможное, потолкавшись среди нежити, поковыряв камешки в стенном панно, меня забрали обратно, в компанию. О чем они говорили, я не спрашивала. На прощание Вий опять потискал меня минуты три, хлопнул по спине, чуть не сложив мне позвоночник в джинсы и отпустил с Родом, ускакав куда-то в административное помещение.

Продышавшись, решила попытать Кощея, раз с Вием облом.

— Почему помойка?

— А, чтобы не лезли. Отсюда раньше Горыныч вылетал. Ведьм прорва, неприкаянных душ, вот и решили закрыть, снаружи страшно заходить, даже бомжей отвадили.

— Я заметила.

Это был единственный вопрос, на который колдун соизволил ответить. На любой вопрос о Гоголе, его, как выяснилось, не придуманном персонаже, слушала вежливое: «Потом у него спросишь!».

Следующими у нас были два маленьких музея, расположенных в одном здании, в Казачьем переулке. Раньше там был филиал музея Ленина. Но в 2006 году он потерял свой статус.

— На первом этаже здания 1825 года постройки Разночинный музей.

Долго стояли у ворот в арке и жали на кнопочку. Никакой реакции. Три удара кулаком по двери, и она открылась. Я правда думала, что с петель слетит, но она оказалась крепче. Откровенно ужасный подъезд, лестница, мне кажется, ещё с 19 века так же, без ремонта. В дырах! Сюда бы прокуратуру для проверки пригнать.

— Разночинный музей, это о жизни района Семенцов, тогда окраины Петербурга. Навьего района. Здесь так же квартировали служивые Семёновского полка, то ли защищая от нас, то ли нас от людей. Сначала в деревянных бараках квартировали. Но в 19 веке их снесли и построили на их месте доходные дома. Не сильно интересные с архитектурной точки зрения, но вот каналы силы под домами — это нечто, как сотни линий высоковольтного напряжения. На месте ТЮЗа был ипподром. Тоже для семеновцев был построен, правда с другой стороны стояли пегасы, красивые были конюшни. Но в 30–м году все это приказало долго жить. Пегасов перевезли за Урал и выпустили под присмотром Полоза. И баста, выцарапать их обратно — даже я так над златом не чахну. Теперь это его «прелесть» и увидеть их сложно. Музей маленький. Сам Лёнька Пантелеев имел честь быть убитым именно в Семенцах.

Кощей уверенно показывал и рассказывал, получше любого экскурсовода.

— Это маленькая комната настоящая. Мебель, интерьеры, вся утварь пережили блокаду Ленинграда. Был такой преподаватель техноложки, профессор Агте, кот — баюн. Преподавал он там почти 50 лет, студенты души в нем не чаяли. Он с женой и дочерью пережил блокаду. И вот его дочка передала весь переживший войну интерьер сначала в музей при школе.

Я была в музее Блокады, еще девочкой была. Так вот именно здесь, не в музее Блокады, пробирает до мурашек. Разрешили потрогать реальные вещи, которые помогли хозяевам пережить весь ужас того времени. Это, как током…

— Мы хоть и сильнее, но Ленинград держали не только войска, но и колдуны. Стойкость их не уступает иному подвигу.

— Я слышу их голоса, от этих предметов, от маленького куска хлеба.

Тихие голоса говорили и говорили, без жалостливых нот рассказывая о том, что здесь творилось.

— Здесь вещи навьего люда. Они впитывают часть души хозяина, вот ты и слышишь. Видишь это зеркальце?

С потемневшего комода на меня смотрело зеркало в бронзовой оправе. А в нем, вместо отражения было видно сильно исхудавшее личико девушки, почти девочки, с впалыми глазами, но такой располагающей улыбкой, что невольно хотелось улыбнуться в ответ.

— Это фея. Дара. Она работала на одном из блокадных заводов. Она умерла, не дожив до конца блокады всего три дня. Не ела, отдавала свой паёк детям, сама держалась на своих силах. Это было страшное время. Многие каналы силы колдуны противника перекрыли или отравили. Она и отравилась.

Кощей провел рукой по темной оправе стекла. Какого ему? Ведь он не только знает, но и помнит, что тогда было! Сколько друзей-приятелей он схоронил тогда?

Такие музеи оставляют горечь полыни, и при всей гордости за мужество этих людей и ком в горле, от вопроса самой себе «А я бы выдержала?». Я постараюсь сделать все возможное, чтобы никогда не отвечать на него.

На выходе он преувеличенной радостно спросил:

— На Васильевский остров?

Я кивнула и поехали поднимать мне настроение. На Средний проспект. В трамвайном депо. Никаких опознавательных знаков, что это музей Электрического транспорта, нет. Просто проходная в трамвайном депо. Мы бродили одни, Кощей выкупил всю площадку на час, пошли по вагонам. Вся история питерского трамвая. И конка, и годы революции, и блокада, и современность.

Чем хорош этот музей, хотя трамваев там не так много, ты в любой можешь залезть. Посидеть, постоять на месте вагоновожатого, фоток сделала море. Больше всего радовалась фотке Кощея в жилетке и кепке, взгляд был такой укоризненный, что у самого злостного «зайца» сердце ёкнет, ну или остановится….

Только Кощей просил за рычаги не дёргать, а то трамваи на рельсах, можно и выкатиться с песнями на улицы города. А потом из этого же депо на старом трамвае экскурсия по улицам Питера, в отличие от экскурсионного тура, мне разрешили порулить и остановится за мороженным.

Единственно, не предполагала, что попаду на такую погоду. В старых трамваях кондиционеров нет, не было и не будет, открыть окна — миссия невозможна. Не слабый оборотень обломал зубы о чудо советской промышленности. Впрочем, в новых тоже кондиционеры не всегда наблюдаются. А еще и пассажиры класса «Мне дует» выключите, житья не дадут. Мимо Горьковской трамвай проходил два раза. В начале маршрута и в конце, возвращаясь.

Чуть не сварились, вышли погулять у Петропавловки.

Народ активно загорает. И тьма народу купается. Что удивительно. Водичка то не сильно прозрачная и явно холодная.

На вечер Кощей оставил самое приятное, крыши Петербурга. Я под впечатлением, с учетом того, что высоту я просто обожаю. Классные крыши, самую чуточку покатые, с маленькими дорожками, атмосферный, даже в какой-то мере волнующий, подъём на саму крышу, замечательный собеседник и рассказчик, круче котов — баюнов со множеством интересных историй и фактов о городе, и, конечно же, сама панорама города!

Дома и крыши не очень высокие, но вид всё равно открывается замечательный. На ключевые соборы и памятники. Время также выбрал великолепное — смогли зацепить момент, когда стало темнеть и включили подсветку в городе — внимание на Исаакиевский собор! К вечеру поднялся ветер и прилично похолодало, но это прогулка по крышам! Так и хотелось «почудить».

А потом Кощей указал на памятник Петра. Бронзовый истукан сошел с пьедестала и ускакал в неизвестном не направлении…

— И Петр, и Невский, и Николай с Александром в полночь обходят дозором город.

— Я слышала, что легенду, что пока памятники здесь, в город не войдут.

— Так и есть. Это защита города, что ты вчера восстановила. Часть ее. Ладно, нам пора в аэропорт.

Колдун решил, что проще лететь самолетом, чем трястись в машине. Сашу как владельца машины оставили «на хозяйстве». Благо ремонт за пойманного вампира был за счет Стражей.

Всю дорогу прибывала в своих впечатлениях, даже иногда казалось, что вижу одного или другого всадника, провожающего нашу машину. Яркое «послевкусие» отличных впечатлений и поднятого настроения. Даже не смущало, что скоро на работу.

Сонный Пулково встретил радушно и с какой-то подобострастной позой. Каждый кто узнавал колдуна (почти все!), становился просто фонтаном преклонения, а мы с Колей — багаж. Интересно, нас бы с ленточкой упаковали, али так запихнули?

Вместо багажа не запихнули. Даже сытно покормили, пока колдун принимал доклады по телефону.

Туда целую ночь, обратно сорок пять минут, и ты уже в Москве. Интересно, как там брошенный опер? Уже в первопрестольной или еще пишет? Его проблема!

В субботнюю ночь «особых» пробок, часа на четыре, не было. Хотя постоять пришлось, на выезде в столицу и на МКАД. Чем ближе к восходу, тем нервнее я становилась. Таксист, то и дело поглядывал на меня. Кощей уткнулся в свой телефон и не реагировал на сторонние раздражители, на меня в том числе.

Когда игнорировать уже не получалось, отобрал у меня ключи от квартиры, которыми я уже минут пятнадцать звенела, и взял за руку. На какое-то время мандраж прошел. Тревога гудела в груди, звоном отдаваясь в затылок.

— Успокойся!

Как рубанул Кощей. Не подействовало. Меня съедала тревога, била дрожь, отчего Коля пересел вполоборота и стал травить байки отвлекая подозрительного водителя от моей персоны.

— Девушка, у вас все в порядке?

— Да, спасибо. Летать боюсь, отходняк.

Водитель успокоился, а колдун еще больше напрягся, перетащил меня к себе на колени и что-то шептал тихо — успокоительное.

— У тебя глаза птичьи.

— Перьев нет?

— Пока нет. Но не уверен, что не появятся. Что ты чувствуешь?

— Струну, натянутую струну. Она звенит в голове и не дает покоя.

— Где?

— На окраине, где-то там. Мне нужно туда.

— Физически это невозможно, значит ты должна уснуть.

— Как?

Кощей положил мне руку на затылок. Последнее что я помню, это резко натянувшуюся и посеревшую кожу, хищно позеленевшие глаза. А потом был стремительный полет.

Интерлюдия Яга

Убирая телефон подальше Яга вздохнула. Звонил ее воспитанник, мальчишка, каких-то тридцати лет! Сопля еще! Обещал заехать, повидаться перед отправкой…

Скольких мальчишек и девчонок она проводила? Тысячи… сотни тысяч за свои века. И каждого помнит, каждого провожает. И на войну, и в посмертие.

Сколько войн она помнит? Во скольких сама учувствовала?

Эту войну она не любила. Не за боевые действия, не за смерти, уж ей ли не знать, что на той стороне воинов ждут, а за ложь, патокой, стекающей с экранов.

В тишине своего кабинета почудились голоса давних знакомцев: «Война — есть продолжение политики иными средствами», ему вторил чуть более визгливый: «Политика — это концентрированное выражение экономики». Одно, выплеталось из другого. Яга помнила эти слова, сказанные еще самими авторами. Ведьма приятельствовала с ними, люди разных эпох прошедших столетий очень точно описали «сегодня». Разница лишь в пространстве, где применяются оба постулата.

Иллюзорная экономика породила иллюзорную политику, ах да, это сейчас называется «виртуальность». Виртуальная экономика, политика, работа…. Иллюзия развития здесь больше уместно. Нет больше развития, пусть даже развитие пресловутых «институтов», о чем в «нулевых» кричали из каждого утюга, есть «управление повесткой».

Виртуальная реальность все больше открывалась от той, которая существовала на самом деле, пока только в Яви. Навь имела более жестокие законы и на картинку ей было наплевать, но новое поколение могло и пострадать, если не станет соблюдать ее желания.

Государства в Яви становятся виртуальным, растворяясь в мире потребления, сами по себе становясь миражом. Необременительным ощущением, передаваемым через красивую картинку, НЕ реальным, выдуманным — пустым.

Картинки войны — удобный, вполне соответствующий настроению времени. Можно добиваться «невеликих» побед и терпеть «нестрашные» поражения, не беспокоя «потребителя», наблюдающего войну через телевизор или интернет.

Как будто кто-то создает еще один мир и помимо Яви, Нави и Прави, скоро появится мир инвалид, а как его назвать, уж люди придумают.

Вот только Яга точно знала, что война — это всегда всерьёз. Война показывает, сколько страна и общество, действительно, стоят. И что в реальности скрывается за красивой картинкой. Увы, но «пиар — войну» Россия просто не может выиграть. Хотя бы потому, что не она формирует глобальную «картинку». Россия может выиграть только «войну всерьёз», нравится кому-то это или нет, мы можем только быть, а не казаться. Такими нас создал Род, такими он завещал нам быть.

С самого утра все шло не так, Яга умудрилась запороть зелье, чего с ней с ученичества не водилось. Запорола качественно, яд получился.

Потом какой-то чинуша пожаловал, тараканье племя, ничем не выводимое и не истребимое. Что он там инспектировал, Яга даже вспоминать не станет, очередная жадная морда. Здание то приюта в самом центре столицы…. Вот и пытаются потеснить детишек. Новенький видать. «Старенькие» даже не косятся на это здание. Жить им тоже хочется. Ну по квакал молодой взяточник часика три, мух поел, от него не убудет!

Яге не спалось. Жужжали мысли, воспоминания, новости. Уже сутки над Русью набирал силу барьер, хоть и частично, но восстановленный птахой. Основная гадость должна уйти, хотя бы мигрировать! Нужно будет проследить за детьми, импортная нечисть сейчас станет наиболее агрессивной, лишившись дармовой силы. Но барьер успокаивал, может и рановато.

Как продолжение Нави, Яга остро ощущала натянутую струну, как перед боем.

Считанные минуты до восхода…. Засветилась метла — значит путь проложен, а куда, чего — многие лета накладывают особое отношение к неожиданности.

Ты ее ждешь, даже просто жаждешь.

Из окна ведьма выскочила, чуть не снеся оконную раму, зазвенели, рассыпаясь, осколки стекла. Еще ночной воздух пах остывающей землей, холодной росой, скошенной травой и азартом.

Мах метлы и сквозь навью тропку она оказалась рядом с самолетом. Каким-то непостижимым образом здесь очутился истребитель перехватчик. Сквозь маску не было видно кому же так не повезло, или повезло? И три или четыре стаи виверню.

Сзади обжигающий фырк, заставил вильнуть метлу. Крылатый змей о трех головах приветливо скалился, всеми своими головушками. Ритмично поднимались и опускались крылья. Одна из голов Змея раскрыла пасть и из нее полез серый туман, он стелился по его телу, в начале показалось, что шуршит метла, а из тумана начали планировать По-2.

Гамаюн стояла на его морде, почти теряясь в этой вакханалии, она сама, но не ее голос. Голос, который всех позвал, голос, что ударялся в облака и заставлял открыться Навь, что напоминал о долге, голос, что мог требовать, но он просил.

В темноте, из пасти ада, русская летит армада

И готовы умереть мы — в бой идут Ночные Ведьмы!

Мои маленькие ведьмочки!

Ее «Nachthexen», на своих железных метелках!

Залп бортовых орудий стал ей приветом. Ее девочки, ее маленькие воительницы, опять в строю, опять на передовой.

Яга издала возглас незамутнённого счастья и охотничьего азарта:

— Иииии — ее — хууууу!

С места в карьер. Полетела здороваться, облетая самолетики из прошлого.

— Вперед, девочки!!!!!!!!!!! Слава Роду!

Яга пошла в атаку на ближайшую чешуйчатую тварь.

Интерлюдия Змей Горыныч

Сон не шел тревожилось Будущее, вздрагивало Прошлое, они всегда спят у Калинова моста. Две головы, Прошлое и Будущее. Настоящее не спит с начала времен. Сейчас сон двух голов стал спокойнее, Гамаюн вернулась. Птица Рода.

Именно птица своим присутствием вливает надежду в царство Нави. Без этой тоненькой струйки души становятся смрадными, уходя не на перерождение, а в Пекло.

Род иногда выпускал души погулять. Вдохнуть воздуха, вспомнить какого это быть живым. Вечное царство Нави выпускало души на волю. Если душа очищалась во время скитания по ней, она перерождалась. Но даже самой мрачной и грязной душе нужно знать, к чему стремиться. Если не будет этого глотка рано или поздно они забудут и перестанут стремится к свету, заплесневеют.

Но сегодня Навь была не покойна, зудела, окатывая мою чешую волнами мрака. Настоящее вдыхало его, ощущая змеиный смрад и плесень.

Прошлое открыло глаза, вытянулось и сыто зевнуло.

— Змей, проснись!

Говорит ли Гамаюн шепотом или кричит, я всегда услышу ее зов и Будущее открывает свои глаза.

— Твои враги собираются атаковать барьер. Ты нужен!

«Иду, моя маленькая Хозяйка! Приказывай!»

— Нет, Горыныч, прошу. Я не хочу, чтобы виверны расплодились на дармовой силе.

«Идем, маленькая птичка, располагай!»

Я увидел эту стаю, пока не закрыт барьер до конца, нельзя позволять этой нечисти проникнуть сюда.

Я видел этих пиявок, я был зол!

Прошлое посмотрело в глаза Будущему.

Глава 13

Интерлюдия

В комнатушке было темно, спертый воздух ночного дыхания спящих, смешивался с привычным запахом топлива. Он выедался своими едкими парами в каждую клеточку, иногда уступая моторному маслу. Но сегодня сон не шел, так усталая сонливость, смешанная с паутиной мыслей…

Меня зовут Кульпов Николай Иванович, летчик. Два дня как вернулся с отпуска на службу. Вспомнил мужские посиделки с дедом. Оба родились пятого августа, я в восемьдесят четвертом, дед в двадцать четвертом… Он у меня ветеран, генерал!

Еще маленьким пробирался в шкаф и гладил его китель с наградами. Может тогда, золото наград на голубом кителе мне казались небом и солнцем? А может позже…. Но выбора профессии у меня не было, сам не хотел. Хотел, как дед, небесным генералом стать.

Вспомнил как сидели в креслах, по случаю дней рождения приняли стопочку коньячка, и остро понимал, что ему всего три года до столетия. Что не дай Бог! И сам обрывал эти мысли, запрещая себе даже тень мысли, как я буду без него?

А в его, все еще строгих, серых глазах видел малую толику зависти, к уже не его небу, к моим крыльям. И гордость! Вот смотрите, какого офицера воспитал!

Крылатая семья. Да крылья у всех алые… Все мужчины в моей семье воевали.

Отец деда Иван Лаврович воевал в Первую мировую войну, летчиком, был сбит, попал к немцам в плен. Потом бежали с таким же, как и он пленником, шли через Австрию, Румынию, Бессарабию, таились. Питались только тем, что добудут с полей, — зерном, грибами, ягодами. Он практически приполз домой и уже не мог есть хлеб. Прабабка его отпаивала простоквашей. Друг не выжил, в честь него прадед назвал сына. Так и пошло, Коля да Иван.

Его репрессировали в тридцать втором по ошибке, он думал, что по навету. Через 4 месяца освободили, но не вернули то, что отобрали. Прадед больше не летал.

Семья была большой. Мой дед, его четыре старшие сестры. Прадед настоял, чтобы все его дети учились. Он постоянно повторял: «Любые знания пригодятся», вот дед и учил уроки вместе с сёстрами. В школу пошел в шесть, экстерном, память у меня в него.

В авиацию дед попал через аэроклуб, умолчав, что отец репрессирован. Вскрылось только на выпускном экзамене. Выручила одержимость небом и каторжный труд во время учебы. Изучал все до чего мог дотянуться двигатели, штурманскую подготовку, наставления по производству полетов. И видя это, инструкторы закрыли глаза на обман. Он хвастался, что налетал целых тридцать два с половиной часа, на маленьком У–2 Поликарпова. Будучи маленьким, мне становилось страшно от таких «больших цифр».

Когда началась война, дед на 2–й день пошел штурмовать военкомат, хотя техникум еще не закончил. Только корочка аэроклуба. Занял очередь и как в страшной сказке 3 дня и 3 ночи караулил. Очередь змеей обвивала близлежащие улицы. Всеобщая мобилизация! Ему было шестнадцать лет, меньше двух месяцев до семнадцати. Он приписал себе полтора года, так хотел фашистов бить. В летное училище отправили в Молотов[11].

Пока учился, отца деда арестовали, осудили по 58–й статье, за пораженческие настроения, он и умер в заключении. Дед обходил эту тему в своих воспоминаниях. Считал, что своей смертью он выкупил его жизнь. День в день с его смертью, на учебе их самолет попал в катастрофу, перегрузка при взлете.

Инструктор, командир звена, механик — все погибли, курсанты, что на чехлах сидели, живы остались. Даже комиссию прошли. Летать определили на самолетах Ил–2. Их считали «ассами», ведь у них была практика «целых» пятнадцать часов, деда особенно, у него сорок пять с половиной часов!

Дед любил вспоминать некоторые «особенные» случаи на фронте.

Как однажды отбомбившись, потерял аэродром, как восстанавливал ориентировку. Рассказывал, как искал линейный ориентир, найти — нашел. Железную дорогу, а вот куда повернуть направо или налево, не знал. Снизился на уровень телеграфных столбов, и велел штурману читать, какая станция. Кружил, как ястреб около одной. Прочитал с третьей попытки, какая станция, потом еле до аэродрома дотянул, в баке было как в Сахаре, на порах вернулись.

Летал на машине с тринадцатым номером. Тринадцатый номер никто не брал, а дед вот взял. Оказался счастливым номером. Всегда благодарил судьбу, свою ласточку и Всевышнего за то, что жив остался.

Тридцать восемь вылетов, в том числе в рамках операции «Багратион». Видел осколки Белоруссии, в сорок пятом, небо над Кенигсбергом.

Крепко дружил с капитаном Татьяной, любимцем французов, после «Нормандия — Неман». На самом деле звали капитана «Татьяну» — Серегин Василий Георгиевич. Герой Советского Союза. Деда Вася после войны стал почетным гражданином города Парижа. Рассказывал, как ему вручали орден Почетного легиона, лично генерал де Голль. Они с дедом за рюмочкой «чая» вспоминали Корею.

Но за ту операцию они без наград остались, слишком дерзкими были. В свой выходной на танцы пошли. Танцевал с военнослужащей своего полка. Ну и сцепились с помощником начальника штаба по разведке. Моженков, бесцеремонно оттолкнул деда, забрал девушку, но далеко не ушел. А друзьям обидно стало: они летают на боевые задания, а этот штабной крысюк!

Короче, они обменялись ударами, он его по роже, тот его. У деда руки жесткие оказались, у штабного под глазом синяк большой потом появился. Вышел тот на работу. «Что это с тобой?!», — спрашивают. Говорит: «Вот это меня младший лейтенант!». — «Ах, вот он такой — сякой!». Наградные на ордена Красного Знамени порвали.

Но самой большой наградой для него до сих пор — это письма — треугольнички, учениц девятого или десятого класса. Девчушки писали, присылали посылки на фронт. Носки теплые присылали, он и их бережет.

Я помню, как спрашивал его про фашистов:

— Дед как ты относишься уже сейчас к своим бывшим противникам, к немецким летчикам разведывательной авиации, истребителям Люфтваффе?

— Ну, наверное, как солдат солдату. Дело прошлое. Они же тоже выполняли свой долг.

Когда война закончилась учил летать не только своих летчиков, но и генералов даже на сверхзвуковых самолетах до шестидесятых летал. У деда 8500 вылетов, а общий налет почти двести сорок тысяч часов.

Он хотел защищать Родину. И учил ее защищать других. Был командиром эскадрильи, планировал инструкторские полеты. Летал с молодыми и самостоятельно, без неба себя не видел. Потому и в полковники не выбился, штаб — это точно не для него, считал, что, если окончит академию, будет начальником, будет учить фронтовиков, скажут: «Где эта тыловая крыса была, когда мы воевали?».

Генерала уже потом получил, с выходом на пенсию.

Он и меня учил любить Родину и летать, правда последнее только в теории. До сих пор помню, как сидел с котом на кресле и читает мне лекцию, вместо сказки. Кот — это такой же внук, как и я. Первый Барсик уже умер, не видел я его, зато историю с его появлением в доме…

В одной командировке деда пригласили на свадьбу, сибирского котенка маленького подарили. Когда разрешили вылет, он его за пазухой пронес, посадил на МиГ–15, взлетели, потом стали набирать высоту. Кот забеспокоился, дед то, с кислородной маской, и он полез к нему. Дед оттянул кислородную маску.

И вот пока они шли на высоте 10 тысяч метров, котенок все время подпитывался кислородом. Потом стали снижаться, кот опять забрался в куртку. Так и привез в подарок своей супруге сибирского кота, легенду нашего двора.

Дедушка всегда улыбался много, такой он. Говорит, что и сейчас у него осталось немножко того оптимизма, который у него всегда был. Всегда с хорошим настроением, доброй улыбкой!

Курсанты его любят. Как говорит, на старости лет взялся лекции читать. Думаю, самого требовательного инструктора и не найти. Вколачивает в молодое поколение нелюбовь к автопилоту, словами: «Если летает автопилот, то вы там зачем? Вот налетаете Сами тысяч сто часов и можете иногда отдохнуть! Они помощники, но летчики то вы!»

Отца не помню, его не стало до моего рождения. Дед и воспитывал. Помню, как ругал Горбачёва, Ельцина ненавидел до трясучки! И рассказывал о Сталине, с его сыном они не раз в атаку ходили. Для него Верховный Главнокомандующий, был по-настоящему любим. Любим Сталин, несмотря на то, что знали о его жестокости и несправедливости, многие пострадали, в том числе и его отец.

Вся срана верила своему руководителю, благодаря ему они одержали победу в Великой Отечественной войне. Смогли организовать такую страну, поднять экономику, обойти всю Западную Европу по выпуску вооружения, необходимых предметов для снабжения вооруженных сил — все было для победы, был единый боевой лайнер, сплоченный. Это его заслуга. Не высказывали открыто, но весь народ, кто участвовал в войне, был очень недоволен, когда Сталина оболгали.

Странно, деда вспоминаю, уж не случилось ли чего дома? После дежурства позвоню ему. Как раз день летчика. А то не солидно, он у меня конечно продвинутый, спокойно смски читает, но неправильно это.

Как раз под праздник мне установили новые авиационные управляемые ракеты класса «воздух — воздух» средней и малой дальности для истребителя, не пробовал, но говорят могут поражать малоразмерные «стелс» — цели. Так что, как и дед летаю на истребителе, правда пятьдесят седьмом сухом.

— Внимание! Внимание! Нарушение периметра, нарушение периметра, группа, занять свои позиции. Это не учебная тревога, это не учебная тревога!

Сирена надрывалась, перемешивая вой и оповещение. По привычке «боднул» свой второй номер головой — спал на верхней койке — и вылетел на поле.

Здесь уже царили механики. С максимальной отдачей работали и все наземные службы, деловито бегали по аэродрому.

То, что тревога не учебная говорила суета на взлётной. Техники крепили подвесные и заряжали снаряды, так что у технических служб было больше работы. Подскочив на крыло накинул шлем, слушая «землю».

— Обнаружен разведчик, высота пятнадцать тысяч, повторяю, обнаружен разведчик, высота пятнадцать тысяч.

— Принял, земля.

— Первый, облачность, нужен визуальный контакт.

— Вышка, готовность две минуты.

— Взлетайте по готовности.

За секунды занырнул в кабину, приладил шлем, накинул ремни. Щелк, щелк, щелк панель замигала, где-то пиликнула. В те моменты, когда оживал двигатель — оживал и я. Успокаивался и готовился работать.

Взлеты в небо завораживают и в первый раз и в тысячный, какая бы ни была погода, там, на высоте в несколько километров всегда невероятная красота. Плаваешь по облакам в лучах луны или солнца. Вышка вернула меня на землю.

— Первый готов! Вышка?

— Время одиннадцать часов, пятьдесят восемь минут, ноль шесть секунд, ветер триста градусов пять, порывы до восьми, полет разрешен, — уши привычно заложило, вдавило в сидение, система штатно мигала приборами, давление в норме, — Курс сто двадцать, эшелон три.

— Понял, переключаюсь. Звено, я первый.

— Второй на связи, руление закончил, правая.

— Третий на связи, руление закончил, левая.

— Курс сто двадцать, эшелон три. Курьерская скорость.[12]

— Выполняем полет на разгон сверхзвуковой скорости и набор скорости, звено, — в динамике тишина, — Звено, звено ответьте!

Я еще не набрал полной скорости, приборы показывали мух на радаре, это ж сколько целей? На сколько позволяла кабина повернулся, за мной никто не летел. Что происходит, не отвечала ни земля, ни вышка, в эфире тишина.

После второго круга над аэродромом базирования, решил разведать ближайшее небо и возвращаться на базу. Кроме рации, все работало штатно. Заходя на второй — большой круг, я решил, что у меня не работает кислородная маска. Ну а с чего тогда посередь неба зависла девушка? Я уже молчу о законах физики и логики. Это просто глюки.

Девушка обернулась, посмотрела на меня, высота тринадцать тысяч метров, за бортом температура близкая к нулю, нет ни кислорода, ни подставки, парашюта тоже не было. Да, и она не падала!

Может облака так играются?

Ответа не было, зато было понимание, это действительно девушка, а не мой мираж. Она какое-то время наблюдала за моими движениями, потом отвернулась в ту сторону, от которой на радаре был «снег».

Может я разбился и просто умер?

С той стороны летели доисторические монстры. Как если к уменьшенной копии тираннозавра из фильма «Парк Юрского периода» прикрепить крылья — получатся эти твари. Рекс был один, а этих сотни.

Драконы приближаясь визжали, казалось в ультразвуковом формате. Я завис, в прямом и переносном смысле слова. СУ–57 мог позволить себе это, правда секунд на двадцать — тридцать. За собой сквозь шум двигателя и писк приборов я услышал РЕВ, истребитель закружило и немного выбросило вперед. Электроника замигала всеми цветами предупреждений.

Это сказка, я аккуратно развернулся, чтобы увидеть это. Моя птичка примерно метров двадцать в длину, с размахом переднего крыла около четырнадцати метров, десяти заднего и весом больше тридцати тон, так вот этому чудовищу я бы мог сойти за зубочистку.

— Бл., Горыныч! Сука, настоящий Змей Горыныч!

Я увидел его три головы, поток воздуха от его крыльев заставлял электронику самолета заходится в истерике, а самого бросало вверх-вниз как листочек, в такт. Чуть сместился, чтобы не попасть в завихрения воздушных потоков от его крыльев.

Когда еще и эта девушка оказалась лицом около моей кабины — меня ж чуть инфаркт не хватил. Янтарные как у Горыныча глаза, белое оперенье, маленькая ладошка на стекле.

— Твоя цель — вон тот самолет, остальное не твоя забота. К вивернам не подлетай!

Я ее услышал. Я ЕЕ УСЛЫШАЛ! На высоте хрен знает какой, не сверялся с приборами, в ВОЗДУХЕ!

Но кивнул. Самолет, на который она указывала, как и я завис на высоте чуть в стороне от стаи тварей. Это британец, RC–135 ВВС Великобритании, самолет радиотехнической разведки и радиолокационной борьбы. Я видел такие при патруле границы:

— Запомни, он не должен уйти.

— Остальные?

Я свой голос не узнал! А она встряхнула волосами, улыбнулась и закончила свой инструктаж:

— Не переживай, но будь аккуратным!

Она мгновенно сдвинулась на другую точку, у одной из голов чудовища из старинных русских сказок, нежно погладила его чешуйку. На фоне морды она практически терялась, была меньше его глаза. Змей в ответ на эту ласку подставил свою морду, на которую она и встала. Головы дракона изогнулись, впиваясь взглядом друг в друга…

Взлетел Голос, как Зов. Одновременно с этим две головы Горыныча выпустили струю пламени и тумана в сторону стаи виверн.

В темноте, из пасти ада, русская летит армада

И готовы умереть мы — в бой идут Ночные Ведьмы!

Туман из пасти достиг земли, стена, на сколько хватило обзора. Но продолжал стелиться по телу Змея. А потом в ритме слов услышал шуршание…. Как метлой метут…

Шуршали самолетики, разрывая туман своим Вырывая клубы тумана из стены вылетали По-2 времен моего деда. Тело прошило как током. «Nachthexen»! Из тумана скользил пятьсот восемьдесят восьмой полк. И вот в пике послышался гул заводимых моторов.

В темноте, из пасти ада, русская летит армада

И готовы умереть мы — в бой идут Ночные Ведьмы

Девушки рассредоточились, кружа около виверн.

— Иииии — ее — хууууу!

Мимо меня пронеслась реальная ведьма на метле. Молодая девушка с длинной косой, стоящей колом, она мертвыми петлями облетела самолетики из прошлого. А до меня с опозданием донесся ее крик:

— Вперед, девочки!!!!!!!!!!! Слава Роду!

За спиною фронт, и летят вперёд, скрывшись ото всех

Где-то снизу враг ощущает страх, ждёт, оцепенев

Бомбы к цели летят, неся смерть, их не виден след (всадники из тьмы)

Слыша в небе рёв, враг сбегает прочь, словно от чумы

В глубины ада унесёт врагов с собой

Женский гвардейский полк, 588-й

Тёмной ночью на окопы

Налетят и сбросят бомбы

Затаились в небе где-то

Их всегда лишь ждёт победа

Пока я выжидал и выискивал английский разведчик (хотя больше всего — приходил в себя), помяли крыло. Точнее укусили, только благодаря стабилизации удержался около этого боя. Британец, как и я завис чуть в стороне и наблюдает за ходом боя.

Виверны пока теснили маленькие самолетики, огрызаясь чем-то зеленым. Плотность воздуха в месте сражения была выше, так что самолет не требовалось постоянно контролировать.

В небе слышен рёв, враг оцепенел, но молчит радар

Всадники из тьмы разбудили смерть, нанеся удар

Враг падёт у сожжённых домов и монастырей (среди пустырей)

И скрывая слёзы, Родина их ждёт — своих дочерей

В глубины ада унесёт врагов с собой

Женский гвардейский полк, 588-й

Взрывы полностью ослепили приборы ночного видения, электроника вообще целей не наблюдала, пришлось поднять очки. Это было зрелище. Змей Горыныч вдыхал воздух создавая маленькие смерчи. Самолетики, как испуганные воробьи, разлетались в стороны, затем двойной залп огня и девочки вновь собирают виверн в группу, уничтожая их по одиночке.

Перешел на ручное управление, удержался, пора выполнять просьбу.

Тёмной ночью на окопы

Налетят и сбросят бомбы

Затаились в небе где-то

Их всегда лишь ждёт победа

Летят под звёздным светом неба

Герои проклятой войны (Ведьмы прилетят, Ведьмы прилетят)

В ночи, когда фашисты слепы

Они придут на зов кровавой луны

Я гонялся за разведчиком уже шестой круг, плотность воздуха не давала перейти в гиперзвуковой режим. При этом сам разведчик был странным, он спокойно проходил сквозь виверн, облетая Горыныча.

Мне же пришлось хуже, виверны для моего самолета были вполне осязаемы, вмятины от зубов так и вообще предполагали, что метал для них не препятствие. Из старались отгонять от меня, но и самому не стоит ворон (ведьм?) считать!

Ведьмы уже четверками охотились за тварями сбивая в группу для лучшего удара Змея, постоянно сокращая их поголовье по одиночке. Спокойно расстреливая из установленных орудий.

Центральная голова Горыныча оставалась неподвижной, даже не дыша, по-моему. Девушка пела…

Я для пробы выпустил парочку наводящихся ракет — мимо, для них цель не находилась. Возможно, из-за призрачного происхождения или была иная причина, правда если происходило детонация — твари исчезали в огне взрыва. Электроника в упор не видела ничего кроме британца, но и наводиться не спешила.

Где этот джентльмен? Трус!

Тёмной ночью на окопы

Налетят и сбросят бомбы

Затаились в небе где-то

Их всегда лишь ждёт победа

На десятом круге, я все-таки поймал его прицел, подловил его же способностью проходить сквозь своих. Пролетал то он их спокойно, но при этом на долю секунды он теряет визуальный контроль неба. Залп и крыло его птички заволокло дымом, есть попадание!

Секунда и второй снаряд сносит крыло окончательно. Британца закружило, уводя вниз к земле, но чуть медленнее, как при открытом парашюте. Разведчик стал «тонуть» в воздухе.

И тут его догнала ведьма на метле, потерянная мной в момент погони за британцем, с такого расстояния не было понятно, что она делает. Но огонь из красного стал зеленым, заставляя меня передернуть плечами, поёжиться.

В темноте, из пасти ада, русская летит армада

И готовы умереть мы — в бой идут Ночные Ведьмы

Тем временем виверны заголосили и развернулись в противоположную сторону от Горыныча, судорожно взмахивая крыльями. Они перестали быть неосязаемыми, я крылом задел одну тварь, и она с визгом рухнула. Они потеряли свое преимущество, оттого они стремились оказаться максимально далеко от негостеприимного дракона.

В темноте, из пасти ада, русская летит армада

И готовы умереть мы — в бой идут Ночные Ведьмы

Далеко преследовать тварей не стали. Очертив какую-то видимую только им зону — проводили, я бы сказал наподдали и вернулись кружить около центра. Молодая ведьма, что восседала на метле, еще раз облетела каждый самолетик, наверное, прощаясь или благодаря.

Минута и правая голова Горыныча распахнулась, и серый туман, из которого они материализовались начал втягиваться обратно. По одному по два самолета они стали исчезать в нем.

В темноте, из пасти ада, русская летит армада

И готовы умереть мы — в бой идут Ночные Ведьмы

С последними словами песни, все самолеты исчезли. Еще несколько мгновений зависал гигантский змей, с девушкой. Девушка подозвала вторую, что-то кинула ей, пропала, как не было.

Около самолета нарисовалась только ведьма на помеле. Она руками указала на аэродром. И первой спикировала.

Аэродром Спал. Они не заметили, что машина приземлилась, к ней не кинулись службы, при этом он не вымер. На часах доблестно дрых дежурный. Кое-как «припарковал» свою птичку, которую не встречали, и с кряхтением выполз на крыло.

Девчонка с помелом, без шляп и прочей ведьминской мишуры стояла и смотрела на меня зеленющими глазами. В обычных джинсах и темной водолазке, косу она перекинула вперед.

Лестницы не было, пришлось спрыгивать. Она все так же спокойно смотрела.

— Не вини себя. Это мы их усыпили. Тебя было уже поздно, ты был в небе.

— А как же? — следы вмятины на крыле заметил бы и слепой!

— Не переживай, люди сами выдумают оправдание.

— Что это было?

— Это был еще один бой за Русь. Бои-то ведь разные бывают. Она передала тебе, — одной рукой девушка держала метлу, а второй протягивала мне перышко, металлическое или серебряное, — Это ее благодарность. А мне пора. Еще три часа на метле домой лететь.

— Хорошо не по пробкам, — механически ответил я, она рассмеялась, — Секунду, а кто же ты?

— Я? А я касатик, Баба Яга! — ее смех доносился еще несколько минут, или просто стоял у меня в ушах? Яга, Горыныч, девушка с непередаваемым голосом…. О том, что я не сошел с ума, говорили фигурно покусанные вивернами крылья самолета и маленькое перышко в моем кулаке.

Народ стал просыпаться, когда я почти добрался до своего места, и закинул свое бренное тело на кровать. Пять минут боя, всего пять минут боя. Они воевали за Русь.

Бой идет по всем фронтам, даже тем, о которых полчаса назад я и подумать не мог!

— Коль, читал? — я вздрогнул, мой ведомый, тянул мне какую-то очередную статью, — Там мечтают, чтобы Россия развалилась….

Память подкинула образ огромного ящера. Фантазия прикрепила к его трем шеям веревочку и потащила по городам, потом заключила в клетку зоопарка. Я представил Змея в том зверинце, забор как раз зубы почистить, после «охотников».… И заржал, так по-детски чисто, всей душой, давно так не смеялся. До икоты и непонимающих взглядов сослуживцев!

Пусть их! Нужно же журналистам как-то отрабатывать подачки власти. Успокаивать своё население, да и себя тешать пустыми иллюзиями. Потому что повторения не будет. Россия никуда не денется и не развалится. Грузовик с конфетами больше не перевернётся на американской улице. Подарков от истории больше не будет.

Русь матушка, оберегаемая, родная, любимая — Родина. Ее не может не быть, пока живы ее дети. Пока дышат ее защитники.

«Можете назвать меня с сегодняшнего дня идеалистом, но правда ведь то, что в России все народы могут жить сообразно своим обычаям, своей вере, со своим языком и всей своей самобытностью. Вот она настоящая свобода — свобода народов. И эта хрупкая девчушка — пичуга защищает эту свободу. Именно она позвала Змея, Ночных ведьм, Ягу…

И почему народы России должны захотеть променять свою реальную свободу на эфемерные «свободы» западного мира? У нас своя свобода и свой путь, а чужого — чужого нам не нужно!».

Я набрал номер на память:

— Привет, дед.

— Чего не спишь? Случилось чего?

— Случилось, дед. С праздником тебя!

— И тебя, туда же.

Неуверенно раздалось в трубке, ну да, пятый час и вдруг звонок.

— Дед, спасибо тебе.

— Чего это ты? — еще более подозрительно зазвучал голос.

— Нормально все, просто спасибо. Я так, поздравить и поблагодарить…

— Поблагодарить? Что такое? За что?

Я слышал его волнение и тревогу. Почему ему, им, так неловко получать благодарность? За то, что они есть? За их подвиги? За то, что отстроили страну заново, воспитали детей, внуков? Люди из Стали. А им неловко и как будто чуточку стыдно. Им нужно чаще говорить слова благодарности и любви.

— За наше мирное небо, дед. Спасибо.

Глава 14

Интерлюдия Кощей

Птичка нервничала, выглядывала из-за спин на дорогу, теребила ключи. На работе опять без меня не могут, отключенный на время полета (каких-то сорок пять минут!) мобильный, теперь вибрацией доводил до зубной боли. Может уволиться? А кого назначить? Эх, старость не радость.

Нервозность Зои нарастала, как она не старалась себя успокоить. Не выдержал, отобрал ключи и взял за руку, стараясь своей магией успокоить, немного расслабилась.

— Успокойся!

Не подействовало. Нужно было дернуть служебный транспорт, сейчас бы не было огромных подозрительных глаз в зеркале заднего вида.

— Девушка, у вас все в порядке?

— Да, спасибо. Летать боюсь, отходняк.

На сколько уж поверил водитель — его проблемы. Рука с каждой секундой леденела, даже ощущал, как в ответ немеют мои пальцы. Как наливаются птичьей желтизной ее глаза, пока только отсветом, а дальше? У ее матери я такого не наблюдал. Подтянул Гамаюн к себе и усадил на колени, согревая. По салону слышался запах холодного вереска. Навь ее зовет. Зашептал ей в ухо:

— Спокойнее, птичка, все нормально, все будет хорошо. Держись, ты справишься!

Как маленькому ребенку, тут важно не что говорить, а как. Но реакции никакой, она их даже не слышала, не реагировала и на тон голоса. Ее глаза становились все ярче, насыщеннее, но пока не светились.

— У тебя глаза птичьи.

— Перьев нет?

Такой трансформации не было, ключевое слово тут «пока». Плести отвод глаз с ней на руках — не получится. Она сейчас не в состоянии держать свою ауру, ее сила скачками окатывала нас. И если водителю и оборотню это неосознанно нравилось, да и мне тоже, то колдовать в таких условиях — попусту тратить силу. Раз на разоблачение она «откликнулась» будем дальше отвлекать.

— Пока нет. Но не уверен, что не появятся. Что ты чувствуешь?

— Струну, натянутую струну. Она звенит в голове и не дает покоя.

— Где?

Подобрался. После Питера Зоя остро чувствовала барьер, да и сама защита тянулась к ней, как к хозяйке. Правда больше вытягивая из Нави, чем оберегая, но так и она еще голодна, не восстановилась после исчезновения ее матери. Если звенит Навь, значит будет прорыв, барьер не справляется, вот и тянет свою защитницу в наиболее острые места.

— На окраине, где-то там. Мне нужно туда.

— Физически это невозможно, значит ты должна уснуть.

— Как?

Я положил ей руку на затылок и влил немерено энергии, шепча заговор успокоения. С переднего пассажирского сидения на меня посмотрел оборотень, я прикрыл глаза соглашаясь, что все нормально. Если бы птица мне не доверяла — вся моя сила была бы бесполезна, ничего бы не подействовало, да и откат бы прилетел — пол-Москвы осветить хватит. Единственное изменение, девушка похолодела еще на пару градусов и дышала через раз.

Еще запах вереска стал насыщеннее. В остальном устала и устала. Оборотень полностью захватил внимание водителя, что на остальных пассажиров его не оставалось.

У подъезда выгрузились, Коля выставил наши чемоданы, я девушку. Ключи не понадобились. Домовой сам открыл нам двери, ласково придерживал голову или ноги бессознательной.

Когда уложил Гамаюн на диван. Тащить на кровать не рискнул, мало ли, будет не спокойна. А упасть почти с двухметровой высоты… ну, мы, конечно, бессмертные или условно бессмертные, но приятного все равно мало. Да и если шею свернуть — восстанавливаться придется долго, по себе знаю.

Стянул с себя куртку и попросил сделать чаю. Остальные то в аэропорту перекусили. Из незакрытой двери появились чемоданы. Берлев не стал проходить, поинтересовавшись от двери:

— Кощей, какие наши действия?

— На сегодня свободен, я посмотрю. Завтра как обычно.

Забытый за раздумьями оборотень кивнул и исчез, только дверь негромко хлопнула. На кухне зазвенела посуда, значит все почти готово. Пару бутербродов и пару пирогов, значит еще пару часов Зоя проспит, такие вещи они чувствуют.

В гостиной, пока ел на кухоньке, ничего не поменялось. Зоя безвольной куклой лежала на диване, заботливо укрытая пледом с убранными в косу волосами. Отличало ее только порозовевшее лицо, не на много, но разницу приметил. Значит уже почти обычный сон.

Не сказать, что на полу было очень удобно, но табуретка выглядела еще печальнее. Спать пока не хотелось, интернет я не очень люблю, да и устаю от него порядком. Вытащив нож принялся портить пол защитными рунами, увлекся. Вибрирующий мобильный звонко попрыгал на полу.

— Да?

— Слышь, Неумеручий, твои гарпии ошалели со всем! Либо ты им скажи кто я, либо ищи новых сотрудников!

— Яга, что у тебя?

— Остановлена за полеты в бесполётном пространстве.

— В смысле? Ты где вообще?

— На кордоне я, в окрестностях Белгорода, кажется…. Птичка вытащила, расскажу при прилете. Но тут твои псы за полет тормознула. А я слишком устала, решила дать им шанс на жизнь.

От неожиданной диспозиции ведьмы сел на корточки. Потер лоб с зажатым в нём ножом, пытаясь вернуть себе ясность мысли. Почесал кончиком нос, к выпивке или драке?

— Понял, дай им трубку!

На противоположном конце зашуршало, упало и спросило, хрипло так, полузадушено:

— Да?

— Представьтесь!

— Страш — кх — ник третьей сотни Святовида, Егор.

Пограничная Стража, как они Ягу то подловили? Совсем старая, мышей не ловит. Или настолько устала?

Святовид меня потом со свету сживет, сварливый воевода, бог войны как-никак. Отправлю его к Яге, пусть сама объясняет, если только он к ней подойдет.

— Егор, это Кощей, отпустите эту ведьму! Она в своем праве!

— Да я бы рад, но это ОНА нас держит!

— Что? Сколько вас?

— Звено….

Тридцать три человека, не последние по силе и ловкости…. И столько «детского» возмущения в этом слове! Но Святовиду они жаловаться не пойдут! Он их после такого позора отправит пингвинов охранять.

— Верни трубку.

— Вас-с!

— Да?

— Яга, отпусти этих…

— Я бы и рада, да кинутся на меня, а я дама хрупкая!

Хрипло-придушенный, но удивительно дружный смешок, услышал даже я, Яга продолжила, как не заметив:

— А надолго их держать не получится, они ж не просто здесь стоят? Ведь так?.. Вот и я так думаю.

— Не помчаться, да еще и молчать будут.

— Ну молчать это понятно, точно не полезут больше?

С деланной подозрительностью допытывалась ведьма. Я с такой же мнимостью заверил ее в искренности Стражи.

— Не станут. Ты может самолетом вернешься?

— Да я уж как-нибудь по старинке, да и без документов я.

— А тебя это когда останавливало?

— Так я не договорила, здесь в лучшем случае одни транспортники, а у них чревато одалживать самолетики, так что по старинке, значит по старинке.

— Ладно, я у птички, жду.

— Ну жди, касатик, постараюсь не задерживаться.

Трубка замолчала. Пока помнил, написал на пульт управления артефактами полетов, чтобы пропустили и препятствий не чинили. Смс из Башни «Принято». Ну хоть так., могла вообще не позвонить. А то Яга в том настроении, что в начале отпи… ударит, а уж потом спросит зачем остановили, а дежурные в Башне мне еще дороги как память!

Вернулся к начертанию рун. К рассвету как раз закончил.

Из кухни потянуло яичницей и кофе. Домовой соизволил повторно накрыть на стол, при это на две персоны. Практически следом в дверь вошла ведьма. Волосы дыбом, глаза горят, яхонтовым отблеском, на губах мечтательная полуулыбка, видно молодость вспомнила.

— Кощеюшка! Родненький!

— Стесняюсь спросить, с чего такая радость?

— Да иди ты….чай налей.

— Бани нет!

— А причем тут баня?

Пыл немного поумерила, а то весь дом от ее воя поднимется, оборотни скорее всего подскочили, но они всегда чутко спят.

— Накормить, напоить? Продолжать?

— Уговорил, теперь слушай…

* * *

Проснулась я с рассветом. И не то, чтобы не хотелось спать дальше, просто птичий клекот и бурчание на кухне не дали поваляться. Спала я в одежде, но без ботинок, теперь вся мятая, заспанная, еле выпутавшаяся из пледа. Не снятая одежда, как репей цеплялась за плед, уговаривая остаться и еще поспать.

За задернутыми занавесками холодил рассвет, сколько бы не сулила погода, но смотря на занимающееся солнце, всегда прохладно. Свесила в начале одну ногу с дивана, потом вторую и чуть заноз не насажала! Весь ранее отполированный, старый, еще советский паркет «ёлочка», был усеян какими-то значками. Кругами, расходившимися от дивана и неприятно впивающимися в ступню.

По направлению ванной был слышен какой-то шум, стучали чашки о стол. Аккуратно достав майку и нацепив бриджи, пошла к незваным гостям.

У меня маленькая кухонька, на троих слишком маленькая, при условии, что и я, и Яга не отличались богатырским сложением. В воздухе плыл запах ароматного чая, с какими-то ягодами, Митрич прекрасно знает, что утром я люблю кофе, но от этого чая я просто слюной пол закапывала, и сдоба, огненно — мягкая, завтрак мечта. А я не бегала уже черт знает сколько времени.

— Ну что, красавица, проснулась.

— Разбудили. Яга, ты меня прости, не знаю, как я тебя то вытащила.

— Забудь! Зато я девочек увидела. Это ведь тебе легко, а ни я, ни этот, вон, колдун, так запросто не могут этого сделать.

— Почему? Ты же вроде ходишь в Навь, как и Кощей?

— Ты не путай, мы то ходим. Но… по проторенным дорожкам. Для нас Навь — это туман, густой, как кисель. Сойдем с тропы и можем годами в нем бродить. А для тебя просто земля, может немного сероватая, но вполне обычная. Там ты можешь позвать почти любого и тебя услышат.

— Почему? И почему почти?

— Ты внучка, уж в каком колене не упомнить, Рода, значит и племянница Чернобога. Чернобог же там полноценный хозяин, а как управлять, если ни зги не видно? А «почти», ну своих родных ты увидеть не можешь по своему желанию. Они ведь старше тебя, значит прав у них по более твоего.

— Значит из своих никого.

— Закон сохранения в чистом виде. Правда если сами захотят — нагрянут, ты не переживай.

Я как представила себе табун из призрачных родственничков — вздрогнула. Объективно — я их знать не знаю, а просить разрешение я отучилась еще на стажировке. Только разрешения и то у старшего по званию. Потому махнула рукой.

— Не переживаю. Так чем все закончилось?

— Горыныч ушел раны зализывать, немного подрали, но хвост пистолетом, я правда три часа добиралась, а если бы не некоторые ушлые и того меньше.

— С каких это пор ты останавливаться по требованию стала?

— Так сетью запустили, пока маневрировала, в коробочку зажали. Пришлось спуститься.

— И судя по всему, твоему спуску были не рады.

— Они были рады, когда я убралась от них.

Кощей как-то гаденько ухмыльнулся, видно представил Стражей, слезно машущих платочком вслед ведьме, сама чуть не подавилась.

Со стороны мы смотрелись интересно, три «сказочных» персонажа мирно прихлебывали горячий чай, заедая плюшками. Вот интересно, Кощей с Ягой ощущают свою «сказочность»? Я вот нет. Человек и человек, в перьях….

Уютное утро подходило к концу, во дворе зашуршали дворники, завелись машины, пора двигаться. Чай выпили, поели, после чего более интеллигентная Яга откланялась сразу. А колдун игнорирует уже третий намек на прощание. На четвертый мне наконец соизволили разъяснить.

— Я ночую здесь, на диване.

— А?…

— Я не спрашивал.

— Я заметила. А вот если ты не заметил, у меня однокомнатная квартира!

— Заметил. Тут два варианта, либо ты переезжаешь ко мне, либо я остаюсь тут.

— Объясни!

— И что тебе объяснить? Ты умудряешься перемещаться в пространстве. Мало ли что случится здесь, в те мгновения, что ты там?

— И?

Не убедил. Да я понимала, что мне говорят правду, хоть сама я о ней даже не задумывалась, но не всю правду. Как будто выставляют на показ менее значимое, менее важное, для конкретного колдуна, обстоятельство.

— Я все рассказал.

— А количество оборотней на данный конкретный подъезд тебя не смущает?

— Ни разу.

— Кощей, просто скажи, зачем тебе это?

Всегда замечала, что, если пронзительно смотреть на человека и добавить в голос укоризны — может это и не даст сто процентной уверенности в ответе, но как минимум заставляет задуматься. Колдун не стал исключением, даже со своим тысячелетним опытом, задумался, покрутил в голове ответы и выдал явно удобоваримый:

— Я беспокоюсь за тебя. Я до сих пор виню себя за смерть твоей матери, так что хочу, чтобы ты была под присмотром. Да и потом, я же Кощей — чахнуть над златом, моя специализация.

Врет, есть еще как минимум парочку настоящих причин, но чутье подсказывало, что правды мне не добиться. Дальше мы посидели, допили чай, потом я засела в ноутбук, сделала отчеты о командировке, меньше будет писанины.

— Держи. Это из библиотеки.

Колдун протянул мне маленькую книжечку, даже связанные деревянные дощечки, под обложкой из постаревшей кожи. Они приятно стучали, как счеты.

— Взятка?

— Почти. Не хочу, чтобы ты обижалась.

— Я как раз и не обиделась, просто это как-то неправильно. Ты не говоришь о своих мотивах, решил переселится, так обоснуй. Не мнимой угрозой при полной стае оборотней, да и не одной, как я думаю.

— Я предложил переехать ко мне.

— Кощей! С чего мне это делать? Я вполне довольна своими квадратными метрами.

— Если ты захочешь, я займусь твоим наследием. Правда пока не представляю, как, чтобы не сообщить всему миру, что появился новый Гамаюн.

— Меня все устраивает.

— Или давай я компенсирую все деньгами, а потом…

— Кощей, услышь меня! Меня все устраивает!

Кажется, меня услышал не только колдун. В прихожей материализовался домовой, огляделся и вновь исчез. А потом поскреблись оборотни, будто мыши:

— Все нормально, — Кощей даже голоса не поднял, но шуршание исчезло, — Я слышу тебя. Слушаю, но не могу я тебя одну останусь, пожалей, меня, старика!

— Тебе на вид лет тридцать пять максимум, так что не прокатит. — потянула я, — Спать будешь на диване.

Спорить бесполезно, силой я его не выгоню. Прям наглядно представляю коридор из ржущих оборотней, и я несущая колдуна… (в полтора раза больше меня и в два тяжелее!) … Физически устранить? Ага, разбежалась! Так этому ископаемому не получиться ничего сделать, факт, подтвержденный историей. Коллег ментов натравить? Так с его корочкой меня же и выселят! Какие кровожадные мысли меня посещают…. Остается пока успокоится и выжидать. И много-много думать, шанс должен представится. Кощей посмотрел в мои глаза и ехидно хмыкнул.

Мысленно пообещала натравить на него Ягу!

А пока еще достаточно раннее утро и сон убежал от меня в неизвестном направлении. И отчет уже написан, почитаю, все лучше, чем букой сидеть.

Кощей жестом фокусника вытащил книгу об особенности Украины. На злобу дня, если можно так выразиться.

Точнее Галицкая Русь. Сравнив с интернетом, определила, что писали ее около 1373 года. Писала ведьма, дочь короля Людвига Андегевенского, Ядвига, будучи уже замужем за литовским князем — колдуном Владиславом Ягелло. Она обвиняла моего предка, в отречении от силы Руси.

Повествование шло хаотично. Из того, что сумела «ухватить», продираясь сквозь ругательства, проклятия и старорусскую (старо-литовскую? Тогда почему понимаю?) письменность, поняла не шибко много. Основной темой негодования была «немецкая» сила, то есть «немая» или малая. Мой предок, некая Евдокия — Гамаюн, решила лишить славную Ядвигу ее «законной» силы Нави. Но не только ее, а всю литовскую нежить, нечисть и магов. Причин, обоснований, да и вообще логики в этих строках не было. Или были, но я не археолог и не филолог, разбирать настолько древние тексты… Половины слов я не понимала, и интернет мне в помощи отказал. Финальным аккордом стала строчка о потере Ядвигой себя. Что бы это значило? Спросить, что ли у колдуна?

Почувствовав мой взгляд, престарелый изверг кивнул.

— Что?

— Ядвига?

— Ленивая ты птица. Ну да расскажу сам. Ядвига была красоткой, этакий стервозный тип красоты! Волосы цвета вороного крыла, белая, как фарфор кожа, губы цвета граната. Тогда еще рождались в королевских семьях красавицы. А дальше… Родители и окружение пели дифирамбы, девочке. Знаешь таких, родители хвалят за красоту, окружение подпевает и из ребенка вырастает чудовище с ангельским личиком?

Я кивнула. «Я ж мать» — просто бич времени. Почему если «позволять всё детям» они вырастут уверенными в себе? Эгоистами — несомненно, а уверенными ли? Или заученный постулат «все для тебя чадушко» — вот и готов новый «эгоист потребленец».

Эгоизм возведенный в абсолют.

— По мимо внешности Ядви обладала просто непомерной любовью к власти. Для ведьм это в принципе характерно, в ком-то больше, в ком-то меньше, но есть во всех. И тут Ядвига переплюнула даже Рогнеду. Сил мало, знаний кот наплакал, а амбиций через край. Внешность не самый худший старт, тем более не с помойки, а из дворца. Но не для власти. Тут интеллект нужен. Ее муж, Владислав Ягелло в окружении принцессы был лучшей партией.

— Самая лучшая квакушка болота?

— Тут больше подойдет кобель, но да. Из кожи Влад выворачивался знатно, чтобы Ядви снизошла. И какое-то время после свадьбы было тихо. Но власти много не бывает. А у Московского князя ее было точно больше…

— Зависть….

— Зависть. К власти, к силе, к статности Московского правителя. Ведьма, как я говорил особым умом не блистала. Но на одном из пиров попыталась соблазнить Донского, да вот обломалась.

— Дмитрия Донского?

— Да, твоего, между прочим, пра-сколько-то там деда. У твоей пра-пра-прабабка, сама посчитаешь, если интересно сколько «пра», к моменту появления Ядвиги в гостях родился двенадцатый ребенок. Анечка, следующая Гамаюн.

Мать героиня… Дюжина детей! Пусть у нее даже табун слуг был, рожать то ей!

— Но о Анне отдельно расскажу, как-нибудь, — и как теперь его выгнать? — Вернемся к ведьме. На пиру разглядела твое предка и решила его себе заполучить. На прелести сам князь Московский не купился и в ход пошли зелья. В вино, в еду, запахом… приворотные зелья в любом виде. Но без толку. Князь в ее сторону и не посмотрел.

— Почему? Ядвига же красотка?

— Дмитрий любил твою бабку, даже не завел ни вторую жену, ни сенных девой. Настоящая то любовь была. А на такое ни одного приворотного зелья не напасешься, их можно как воду хлебать.

— Совсем?

— Совсем, помню, как мне его скормили. Возомнил себя всемогущим, и такой щелчок по носу.

— И какого это? Под приворотным?

— Погано. Я же под ним жениться успел.

— Только один раз?

— Больше на это не попадался. Так вот, Ядвига…

— Подожди с этой ведьмой… а с женой что?

— Жуткий скандал…. Там вообще забавная история получилась. У богини Мары, смерти…

— Так она Мара, не Морена?

— Вообще-то Мара есть дочка, Марена. Но называть можно и ту, и ту одинаково. Я тебе больше скажу, Мары — это еще и тьма Марены, ее предвестники. Вот дочку свою Смерть назвала в честь себя, помощницу себе растила. Родилась девочка в ноябре. Особенный месяц: по календарным датам ещё осень, а по погоде — самая настоящая зима — и по народному календарю именно в ноябре и наступала зима. Для волшбы один из лучших, но в тот год невестилась Марена, да запретила творить волшбу. А мне помнится, край как нужно было. Ну и пошел к ней, увидел Марену, и ничего в ней не нашел. Девушка — как девушка, невеста — как невеста, ну бледновата, так дочь Мары. Марена невестин покров ткала, выглянула, пригласила за стол, но у меня ритуал горел. Так эта паршивка мне сбитень горячий выносит. Не удержался. Всё…

— Как всё?

— А дальше история со слов очевидцев….

В тот же день, я зачем-то похитил возлюбленную невесту Иванушки Царевича. Сына Перуна и русалки Рось, ту самую бледную немочь. Как потом выяснилось, Марена и его приворожила. Чуть с ума не свела, думали пол города разнесет в алкогольном опьянении! У него что не кручина, так попойка человек на триста!

Ждать не стал, потребовал окрутить с «любимой» у первого же жреца. Зажили «счастливо». Как раз пока Царевич не просох от горя.

Я в ту пору частенько пропадал в либерии, так что большинство и не заметило моего отсутствия. Да поди ж ты Яге потребовалась какая-то книга. Сунулась в библиотеку, а меня нет. И духи говорят не появляюсь давно. Полетала, поискала и отправилась к моему отцу.

— А твой отец?

— Вий. И предвосхищая твой вопрос, моя мать Земля. И не спрашивай, как! Не интересовался. Слушать будешь?

— ДА!

— Марене хотелось сильного и знатного мужа… Я подходил как нельзя лучше. Перун тоже не плох, но иметь деда Черного Змея — и Царевич стал не конкурент. Но Иванушка так был накачан приворотными зельями, что решил извести меня.

— Это не то ли противостояние, что в сказках… А игла?!

— Почти. Правдивую историю я похоронил. А в людской памяти все вот так перевернулось! Я как представлю зайца в утку…

Кощей ехидно скалился. Мы сидели на полу, колдун продолжал, что-то чертить на моем паркете ножичком, а в руки мне дали еще чашку чая. Меньше говорить буду.

— Тарх, это настоящее имя сказочного царевича, Тарх Дажьбог, не путай с Даждьбогом, по словам Марены, стал слишком уж ее донимать. И я решил переехать! Царевич пустился в погоню за нами, но поверь мне, каверзы это мое! Всякий раз обманывал его — сбрасывал в Пекло, обращал в Камень, и в конце концов распял на Алатырской горе.

Перехватил нас Вий, как раз в той погоне. Вот и присоветовал, на Буян — остров отдохнуть, а Тарха чуть погодя за нами направил. Это же вотчина Гамаюн-птицы, там то приворот и спал. А я, дуб — дубом, смотрю на девушку рядом со мной и не понимаю кто это! Тарх ступив на остров обратился Златорогим Оленем, с чего так, по сей день не ведаю. Думаю, из-за концентрации приворотных зелий. Маря дура, снимать приворот она как не умела, так и не умеет. Но зелья готовит — закачаешься…. Ну или траванешься.

— А развод?

— По Покону развели. Если бы не приворотное, был бы до сих пор женат. А привороженных и обмороченных разводят быстро. С компенсацией пострадавшим. Три книги мертвых у Мары выбил.

Кощей мечтательно прикрыл глаза. Видно, давно желал заполучить сии рукописи.

— А с рогоносцем то что?

— С Оленем? Перун подсобил. Охотник он страстный… два дня гонялся за этим парнокопытным, пока не сообразил, что это его родственник в ином обличие. Чем он там потом Маре и Марене грозил не представляю. Орал на пол Прави, что испепелит негодяйку, но обратила Мара Тарха в человека. После порки молниями виновницы.

Долго же я хохотала. Вот как такого колдуна-энциклопедию выгонишь? Кощей ухмылялся, наблюдая за моим весельем. Потом встряхнулся и продолжил:

— Но я отклонился, вернемся к Ядвиге. Дамочка, не добившись своего попыталась залезть в постель к князю. Но и тут не случилось. Жена Донского за волосы ее из той кровати и выволокла, через весь терем протащила до посольских палат. И велела наутро убираться к себе. С тем и спать ушла.

— А дальше?

— Дальше… Той же ночью муж Ядвиги попытался убить Московского князя. А сама ведьма рискнула тянуть силу его жены.

— Тянуть?

— Ты можешь наделить силой любое существо, по своему желанию. Постоянно иль на время. Вот эту силу она и попыталась забрать.

— И как они живы после такого остались?

— Бежали. Кто помог, не дознались. Ведь ритуал изъятия силы Ядвиге тоже кто-то подсказал, скрыться помог. Евдокия добраться до Литовского княжества не смогла, как щитом кто закрыл. Ну и прокляла птица ту землю. Отрекла Ядвигу и всех причастных по Покону от силы Нави.

— Деятельная натура.

Глава 15

— Не то слово. До сих пор Литовское княжество, да и западная Украина — как отрезанный ломоть. Ты в пижаме до конца дня будешь?

— А что? У меня выходной, имею право!

— Право то ты имеешь. Но я предлагаю прогуляться.

— Мне еще в магазин нужно.

— Не нужно, твой домовой не плохо работает с доставкой, так что он закажет. А мы, пожалуй, прогуляемся.

— Я пока соберусь, а ты рассказывай. Как это отречение связанно с нынешней обстановкой?

— Можно сказать напрямую. Ценности, что в крови и костях у славян и иных народов, тех кто принят и оберегается Навью, не признаются там. Это потеря Правды в душе, сострадания, человечности. Оставим новые регионы, многое сказано, многое передумано. Отречение — это не лишение добродетели, это отказ от помощи предков. Тех кто направляет, оберегает и учит, от корней, что держат в человеке — человека. Как плотина для зла. Зло смывает своим потоком человечность, порядочность, доброту. Подмена понятий, вся тьма, что таилась и пряталась от предков, завела свою песнь, заглушая разум. Так уже было.

— Германия.

— И Америка, индейцы те же. Но да, нацисты и сломали тот барьер в Европе. На Руси, к сожалению, не все гладко, дудочка крысолова обещает сказку. Но вернемся к отреченным. Если бы они вцепились в свои корни, пусть подрубленные… Многое было бы иначе, без фото трупов матерям и женам, без призывов резать всех и вся, заслышав русскую речь. Ничто человеческое в них не говорит. Может где-то и слышен ее шепот, но сказочка то, чем дальше, тем страшнее. Обморочить всю нацию не получится никогда. Вспомни, как в самом начале кричали: «Русские, на колени, просите прощения»? Что ты почувствовала?

— В начале смятение, непонимание, что твориться. А потом увидела мужика с флагом на коленях. И ярость! Набатом в ушах, кровь аж закипала. Я? Да на колени?

— Вот она, Русская Правда. Но как бы не стучала кровь в ушах, как бы не сгибала ярость, дети священны. Им не рассказывают о смертях с призывами самим стрелять и резать всех отличных от них. А для отреченных это в порядке вещей.

— Не распаляйся, я тут на твоей стороне.

— Детям, нельзя такое говорить. Детская душа приходит в этот мир очищенная, по «Правде», в любом из видов. Все души пересекают реку Смородину, Лету — кто как называет реку забвения. Но в местах, отреченных от силы Нави, наши души возвращаются серыми, слабыми. А окончательно они «чернеют» благодаря родителям, которые всю жизнь учат ненавидеть, всех. Они обвиняют русских, вытравливая весь свет из маленькой, наивной души, забирая знания Навьей стороны. Подменяя понятия, отгрызая исконную человечность, поют о том, что черное это белое. А доброта — это слабость. Тем самым все дальше уводя душу от предков. Любое благополучие России, это ложь и пропаганда. Дети впитывают как губки, очерняясь, озверяясь, лишаясь даже крохи возможности прощения.

— Так может это из-за того, что сделала прапрабабка?

— Это следствие. Там не было проклятья в полном смысле этого слова. Твой предок, перекрыла доступ к силе только самой Ядвиге и ее помощникам. Но та в бешенстве перекинула проклятье на все свои вотчины. Отреклась за себя и своих потомков. И была снята защита, не со всей Украины, Новороссия не потеряла связь с Родом, она сама всеми силами цеплялась за корни. Это как подверженность болезням, если иммунитет слабый, то все болезни твои. Западная Украина сейчас окончательно потеряла себя: низкий интеллект, повышенная внушаемость, немотивированная агрессия, инфантильность. Итог, собственно, мы и наблюдаем, начиная с «Белого братства» и заканчивая сегодняшним днём. Доминирующее население инфантильно настолько, что как дети уверены, что им все должны и во всех их бедах виноваты «родители». Как видим на примере ополчения Новороссии, только русскоязычное население способно думать и принимать ответственные решения, когда думаешь на русском — это как заветное слово от слабоумия.

— Скажешь тоже, я таких «индивидуумов» встречала!

— Я тоже. Но они как Эллочка Людоедка, знают пару — тройку слов. Вспомним о болезни, у обычного гриппа сколько симптомов?

— Я не медик, но предположу, что много, больше чем я знаю. Там и кашель, насморк, температура.

— Так и тут. Отречение Ядвиги, как слабость, самое начало. Следом отказ «употреблять» русский язык — остаться без укрепляющих лекарств, витаминов. В украинском диалекте, что-то порядка сорока тысяч слов, в русском более полумиллиона. Витаминов уже не хватило. В то время как Новороссия стремилась «съесть их все». А слабость перешла в температуру, и вот уже невозможно внятно формулировать свои мысли, не хватает словарного запаса, больше того, слова из разных регионов не совпадают. Нет слов, нет мысли, и лихорадка поедает страну, ширится пропасть. Лихорадка приводит к бреду. Вот уже древние укры копают черное море, складывают Кавказские горы, без ракет и космодромов покоряют звезды. В бреду не верят, уже ничему. Да, смешно, тем не менее эти дебилы в это верят, а факту, что их язык придумали в начале двадцатого века, чтобы окончательно отколоть от Руси — не верят.

— Я честно думала, что это просто диалект. Как в Москва «акают» …

— К сожалению, так только было. Так по расколу, бред в наличии, нужно либо лечить болезнь, либо умерщвлять. Пока мы думали, подсуетились островитяне. Если человек болеет, то в разы более подвержен иным болезням. И к лихорадке они присоединяют проклятья. Сифилис — не только страшная болезнь, но и придуманная и лелеемая на Туманном Альбионе — одноименная порча, завязанная на кровь и на род. Их самих прокляли индейцы, когда те убивали их жрецов. А потом они научились ее использовать. Болезнь-порча и сама по себе ужасна, но и меняет генетику потомков. Бред становится агрессивным, влияет на мозг. После войны, когда большая, да и лучшая часть мужского населения истреблена, убить человека, морально проще. Меньше двадцати процентов не заразились — те самые области, что вернулись сейчас к нам. Ко всему прочему, у правительства было очень много проблем, и эпидемия ширилась без контроля. По-хорошему требовалось очистить ту область от заражения. Жуков попытался, потом Советы под дулом пулеметов учили зараженное население истории и русскому. Ну и не плохая медицина, позволила скрыть симптомы.

После Великой Отечественной Войны эпидемию-порчу победили, по крайней мере объявили об этом, но уже тогда опытные врачи предсказывали, что настоящий ужас не сама эпидемия, а то, что из-за генетических изменений, вызываемых сифилисом, через поколение будут рождаться тупые и агрессивные люди[13]. И сейчас мы как раз их и наблюдаем. Измененные, озлобленные, без знаний истории и понимания всего что происходит.

Ядвига, конечно, виновата, но все идет от самих людей. Род не тот бог, что подставит вторую щеку. Если люди от него отказываются, от «родословной», то он не будет их держать.

— Ты был свидетелем этого события?

— Не только. Я сам придумал этот сифилис, точнее указал, что это он. Иосиф тоже знал правду. Это было проклятье. Проклятье индейцев, перекроенное фейри, которое бесчинствовало там. Эпидемия помогла ускорить разрыв.

— Альбион такой сильный?

— И, да и, нет. Там очень хитрые колдуны. Подлые и хитрые. Под стать своим божествам и божкам. Одни Леприконы чего стоят, вроде и сильные, но сверх-жадные и трусливые. Даже гномы, их пусть и дальние, но родственники открещиваются от родства всеми четырьмя конечностями. Но так да, в мифы попали, как добрые «волшебники». Реклама — это их конек. Китайцы о таких говорят «бойся исполнения своих желаний», кстати выражение появилось именно из-за них.

— А..?

— Нет, Гамаюн властна только на своей земле. И да леприконы исполняли желание как в сказке: привязав зайца к ноге — и не бегом, и не верхом, да и луна в луже. Надень джинсы, ты уже пять минут стоишь с одной вдетой ногой.

Я покраснела. Действительно, что это я? Чуть ли не с открытым ртом слушала Кощея. Казалось, что я маленькая девочка, а он добрый сказочник, правда сказочка ближе к ужастику, но тем интереснее.

— Ты не отвлекайся, я же одеваюсь!

Колдун хмыкнул, но продолжил. А я наконец попала второй ногой в штанину, да так резко, что чуть не встретила голову с полом.

— Ты читала Булгакова?

— Конечно, «мастер и Маргарита». Но честно не в восторге от сюжета. Для меня он слишком раздут и разрекламирован.

— Ты не единственная, был я на том балу, это бал Зимнего солнцестояния, как раз у Вия. Он организовывал, правда в своем мрачноватом стиле.

— И как? Кто такой Воланд?

— Ну по признаниям Михаила, Воланд это я. С меня писал.

Я зависла, вспоминая описание Воланда, вспомнила про трость и разные глаза. Голубой и черный? В воображении Кощей стал напоминать хаски, нет, кажется, зеленый и черный, должно быть иллюзия?

— А Булгаков был обитателем Нави?

— Нет, простым человеком, но хорошо знакомым с иной стороной. Он был участником Гражданской войны. Раненного его направили в госпиталь, где он от боли перебрал морфия. Вот в этом угаре вместо врача, который к нему подошел, увидел его настоящую суть — вампира. Некоторые до сих пор работают врачами. Нашли свое место. Выписавшись из госпиталя, Михаил записал этот момент. И если в начале, ему казалось, что это был бред. То через месяц, он в окно увидел, как колдует ведьма. Будущая Маргарита. И «заболел» этой идеей. Засел в архивах, поразился истории своей страны.

Но я не про то. Всю атмосферу того Киева передает «Белая гвардия». Миша без купюр окунул всех в правду. Совместить разгул банд украинских националистов, свой неадекватный «майдан», украинизацию, террор и дискриминацию по отношению к русскому и русскоязычному населению — нужно быть именно гением от литературы. Описать тот цирк, который происходил на украинской политической арене.

— Цирк дрянь, по сравнению с политической ареной, хотя и там, и там что-нибудь представляют.

Кощей многозначительно хмыкнул.

— Ты не безнадежна, цитируешь Марка Твена. Если помнишь в его контексте речь шла о церкви, но очень точно.

Интересно, что колдун искал на моем лице? Каюсь, но только себе, исключительно себе, эту цитату я вычитала в интернете. Главное не покраснела, так что Кощей продолжил рассказ:

— Булгаков был более радикален, чем американец. Миша писал свою биографию. «Белая гвардия», как и он сам, русские киевляне — интеллигенты, которые вынуждены страдать от большевистского беспредела и украинской эпической вакханалии. Хотя к украинской идее он относился еще хуже, чем большевикам. Он любил Киев, как и всякий русский человек. Для него это колыбель его родины, охваченная ужасом и страхом.

Кощей задумался и выдал по памяти:

«— Я б вашего гетмана за устройство этой маленькой Украины повесил бы первым!.. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах? Гетман…» [14]. И эта «мразь с хвостами на головах», увы, всё-таки захватила власть на Украине. А на доме, где он жил, теперь висит украинский жовто — блакитный флаг, который он терпеть не мог.

— Кто ж его любит? Но ты начал про бал Воланда?

— Помнишь лестницу?

— Только ее и помню!

— Это Потемкинская лестница. Парадный вход с моря. Из вод морских выходили витязи, встречали делегации, всех эмигрантов из Европы и Африки. Того же Анубиса, принимали на таком балу. Им вручается медальон, на подобии твоего пера, без специального амулета Навь постарается извести всех чужих. Послы тоже получают специальные знаки.

— ФМС[15]???

— НМС, или Навья Миграционная Служба. Вий ее бессменный глава.

— И Булгаков был на этом балу?

— По-моему Марфа, его соседка. Та, которую после больницы и вампира, застукал за колдовством. Она попросила его отнести коробки, как раз на Приморский бульвар, который примыкает к лестнице. В одной из коробок был амулет истины. За любым мороком разглядишь истину. Вот и простоял, что соляной столб пока шли гости.

— Сильная ведьма?

— Марфа Искусница. Лучший артефактор. Думаю, Маргариту он писал с нее.

— Почему?

— Именно она, вместе с Вием принимала бал. Хозяйка вечера. Это был первый бал после революции, ведьмы попрятались, так что кого нашли. А я иногда подменял Вия, когда тот отходил поздороваться.

Я воочию представила себя там. Михаил Афанасьевич, с коробкой, у той самой лестнице, что изменила русскую литературу. Дует ветер, а писатель вглядывается в бал нечисти, не замечая больше ничего. Шутка ведьмы, стечение обстоятельств и богатая фантазия автора.

— Ты рассказчик от бога. Я зависаю и забываю, что же я хотела сделать.

— От которого?

— От Рода! — меня уже бегающую в кроссовках и наводящую «последние штрихи» отловили, сдули прядь и щелкнули по носу. — Так куда мы?

— Тут есть варианты. Могу просто выгулять, — я фыркнула, как собаку, честное слово, — Второй вариант посмотрим, что у тебя там за дело с Ягой.

— Второй!

— Значит рассказывай.

— Во-первых нарыл Горчаков. Это уже потом в канцелярии это дело мне подсунул. У него там такие «коррупционно — шоколадые» связи, что мне, кажется, он слона шефу подкинет, а тот и не чухается. Так вот, каждые полгода честностью заражаются несколько человек и потом умирают. Он нашел только за последние шесть лет. Есть прям комбинации, раз в полгода по двенадцать человек, не всегда в ГИБДД, но всегда чиновники или государственные служащие. Все смерти естественные или так выставлены, так что дело как таковое я открыть не могу. Яга беду видит в том, в этих смертях. Она осмотрела одного, говорит, как морок висит и давно. Больше информации у меня нет, конкретно это дело вообще открыто по проверке «взяточничество», только для того, чтобы мне сумели его перенаправить.

— Едем ловить твоего гаишника.

— Как ты себе это представляешь? Сегодня воскресенье, может у него выходной?

— А сейчас узнаем!

Азартно меняя абонентов, с кем-то говорил дольше, с кем-то всего парой фраз перебросился. Я не вслушивалась, просто ждала у выхода уже полностью собранная. Наконец он дождался ответа одного из собеседников и убрал телефон в карман:

— Твой гаишник сейчас на том же месте, в тот же час. Поедем на мотоцикле, это быстрее.

— А охрана?

— Со мной тебя никто не тронет.

Я даже дверь не стала закрывать. Сигнализация в виде домового и оборотней в соседних квартирах, заставляют приобрести дурную привычку не запирать на ключ.

До пересечения Рублевского шоссе с Кутузовским колдун вез меня самыми быстрыми путями. Мы два раза пролетали поворот! Я уже говорила, что скорость мне очень нравиться. Вот Кощей и сделал мне приятное, якобы случайно проскочил, охотно верю, тем более разворот он совершил в районе МКАД, ближе не нашел!

— Спасибо!

— Не за что.

Улыбнувшись, буркнул Бессмертный и всучив мне свой шлем отправился терроризировать сотрудника автоинспекции.

С нашей последней встречи он заметно посерел.

Я не так уж далеко и стояла, так что видела осунувшееся лицо, заострившиеся черты и безумный взгляд, лихорадочно блестящие глаза. Улыбка, которая не могла принадлежать адекватному человеку. Почему коллеги не заметили этот налет безумия? Или это только через Навь можно разглядеть? Точно одно, ему не долго осталось в таком темпе. Это веяло полынью и плесенью, чем-то знакомый мне запах.

Кощей отходил от меня спокойным шагом, но за пару метров от человека — сбился с шага и казалось подобрался и оскалился. Так мне подумалось, ведь лица я не видела. Не сбавляя шага, поднял руки ладонями вверх и резко толкнул воздух перед собой. Небольшой разряд отделился от ладоней и зафиксировал ничего не сообразившего гаишника на асфальте.

Возмущенный вопль второго сотрудника, расслышали сквозь гул потока машин и закрытое окно. Потом распахнулась патрульная машина и несколько боком стал выползать напарник. Машина, освободившись от водителя, выровнялась, даже скрип амортизаторов казался осязаем.

— Спать!

Приказал Кощей и тот грузно обмяк на открытой двери, потом стек на асфальт. И кажется по хрусту сломал себе нос.

— Зоя?

— Я здесь!

И тон, и поведение колдуна, говорили о чем-то серьезном.

— Подойди, посмотри. У него должно быть что-то металлическое, медное скорее всего. На ощупь холодное и скользкое, как кусок льда. Нужно это снять. Если это сделаю я, проклятье ударит по мне, сильно не повредит, но часа четыре я буду вне зоны доступа разума. Тебе же ничего не будет.

— Что-то металлическое? Медное? — наручники, жетон, пуговицы, погоны? — а по конкретнее?

— Забирай по очереди.

Надеюсь до отрывания пуговиц и погон не дойдет? Мы здесь иначе до переклички не успеем. Или вообще что-то на теле? Обыскивать всего мокрого от пота гайца — без перчаток, даже Кощей не заставит.

Медное? Медное у нас жетоны, особенно старые. А его жетон отличался от стандартных, более округлыми формами и как будто ручным написанием цифр. Есть в нем какая-то неправильность.

Решила начать с самого простого, до пуговиц всегда дойти успею. Отдираться он не хотел, я про жетон, хотя висел на пуговице и особо плотно сидящим не выглядел. Тем не менее я помучалась почти три минуты. Наконец это недоразумение оторвалось, прям с той самой пуговицей и маленьким кусочком форменной ткани. Жетон действительно был холодный, склизкий и пах кровью, не как медь, а настоящей застарелой кровью.

— Оно?

— Кажется да. Убери пока к себе.

В карман убирать не хотелось, потому достала из рюкзака кружку термос с водой и плюхнула туда. Даже воду выливать не стала, пусть так плавает, как нечто коричневое в пруду. Разводы кстати на воде были коричнево — багряные, натурально — кровь! Чья бы это? Комментировать не стала, колдун не раз жаловался, что рядом со мной трудновато держать заговоры. Завинтила крышку, мухой убрала в рюкзачок и отошла на пару шагов. Все полегче колдовать.

— Все, убрала.

— Теперь отойди к байку.

Убедившись, что я отошла еще подальше, начал приводить в сознание Егорова, похлопывая того по щекам:

— Эй, ты как, мужик? Плохо? Может скорую вызвать?

— Где я? — гаишник пришел в себя, повел головой по сторонам, обратил внимание на Кощея, над собой, — Вы кто?

— Константин, мы с девушкой увидели вас на асфальте, может напекло?

— Может, — он потер лоб под фуражкой, — Странно все. Ничего не помню…

— Может все-таки скорую?

— Да, наверное. Что-то плохо мне. Тошнит, ударился?

Спросил сам у себя. Но ответ все равно получил:

— Простите, не видел.

Кощей виртуозно извлек мобильный из кармана и набрал экстренные службы. Что скорая, что коллеги Егорова прибыл быстро, синими и сине-красными всполохами создавая истеричную атмосферу. Как еще МЧС не приехали, для полного комплекта.

Слышала доклады по рации о проблемах с камерами.

Оказалось, Кощей позаботился и о камерах, нас «увидели» уже после того, как я обшарила форму, и даже до того, как мы подъехали. Так что врать можно было что угодно. Не пришлось. Как показала практика, нам сказали: «Спасибо», после знакомства с корочками. И практически под белы ручки отправили восвояси, записав данные на всякий случай.

Ответственный по району примчался последним и теперь ходил по пяточку, внося начальственный пригляд в эту кутерьму. На потерю жетона, пока не обратили внимание.

Коллега Егорова, так и оставшийся для меня безымянным сотрудником, все-таки сломал нос, о чем сообщил врач прибывшей скорой. Очковой пандой он о чем-то гундосил со старшим по званию, эмоционально размахивая толстыми руками.

Меня не донимали, один раз подошли, заглянули в корочку и исчезли. Я стояла, прислонившись к баку, придерживая шлем, и любовалась представлением. Злорадно радовалась, что за учиненный нами бедлам отписываться будет кто-то другой, пока Кощей не махнул рукой.

— Нам уже можно ехать.

— Куда поедем?

— В начале поесть, а потом будем думать.

— Ты уже понял, что это такое?

— Я очень надеюсь, что это не то что я думаю.

— Все настолько плохо?

— Садись. Потом поговорим.

Езда на байке с напряженным водителем уже не очень нравилась. В какой-то момент колдун так глубоко ушел в себя, что мне приходилось стучать по шлему. Напоминая, о наличии правил дорожного движения, скоростного режима и законов физики! Мне пару раз померещилось при перестроении, что я штанами вытираю чужие машины.

И да, на той скорости, что выжимал из байка колдун знаки действительно расплывались. А рефлексы сжимали руки на водителе.

Подозреваю, что Кощей колдовал, иного варианта, почему мы не собрали все машины, я найти не в состоянии.

Мгновение, когда байк качнулся останавливаясь, был воспринят с клокочущим чувством благодарности и мата. Колени подгибались, руки не с первого раза отцепились от куртки водителя, коса, торчащая из-под шлема, годилась только что отрезать. Кое-как сползла с сидения. На задворках ошалевшего сознания билась мысль, о том, что птица — Гамаюн бессмертная (ну условно бессмертная). Проверять этот факт я не собираюсь в ближайшие лет пятьдесят.

Как я поняла Кощей консервативен, так что ресторанчик сей он посещал на регулярной основе. Его без слов проводили в отгороженный угол, где уже стояли бутылки с минералкой и дымилась чашка кофе.

Бутылку воды ополовинила одним махом, в надежде вернуть желудку его законное место. Аппетит все равно не появился, но хоть дышать стало полегче.

— Ну и какая тварь тебя укусила?

— В смысле тварь?

— Ну не муха же, она даже не прокусит тебя.

— В начале поедим, потом будем разговаривать.

И снова уткнулся в меню, стремясь разглядеть в трех листочках карту мироздания.

Я знаю Кощея с начала лета, но не могу вспомнить его таким озадаченным. Потом он извинился и ушел кому-то звонить. Отсутствовал минут двадцать, я уже поковыряла салат. И теперь мрачновато прихлебывала кофе, ожидая окончания его трапезы. Кощей не спешил, ел аккуратно, издевается, гад! Но четко уловил момент, когда я вытерпеть уже не могла и перевернула бы ему на голову то блюдо, что оказалось под рукой.

— Ну? И?

— Во-первых я договорился о командировании тебя на следующую неделю.

— В смысле? Еще одно? А согласие?

— Большие звездочки разрешают многое творить и вытворять. Марфа Гаврилна все подготовит и направит твоему начальству. Я уже позвонил, тебе наберут подтвердят. Во-вторых, ты в любом случае летишь с нами. То, что у тебя сейчас в рюкзаке можешь брать в руки только ты, а таких медальонов как ты правильно заметила двенадцать штук.

— Не проще было найти все и уже потом отвозить?

— Проще, но долго их без специальных ларцов не удержать. Потому придется съездить. И не раз.

— Куда?

— В доисламской культуре Чеченской республики поклонялись другому богу. Дяла, Де́ла, Де́ли — демиург, верховный бог ингушей и чеченцев. Так его звали. Он, как и Род был демиургом, но младшим, создал себе маленький мирок, окружил его горами. Один раз я его видел, ни добрый, ни злой, равнодушный. По меркам людей — долгожитель, по меркам богов — умер молодым.

— К чему ты про него?

— Мы летим к его могиле. В Цой — Педе.

Глава 16

Мне это название ни о чем не говорило. Кроме того, что моя командировка планируется в Чечню. Ну посмотрим на летний Кавказ. Больше ценной информации разжиться у Кощея не удалось. Он постоянно повторял, что не уверен, нужно проверить. Слов много, толку мало.

В слух я, конечно, этого не озвучила, но была благодарна колдуну за такое количество путешествий. С ним я побывала уже в нескольких городах, да притом летом, можно сказать продляю отпуск.

Домовой был предупрежден, поэтому вещи аккуратной кучкой стояли в прихожей. Альберт Иванович Шиханов, заместитель моего начальника благословил меня на очередную командировку словами: «Езжай давай, шеф оповещен». И банально отключился. Кикимора Кощея, ой простите секретарь колдуна, скинула соответствующие документы, про билеты я молчу. Сейчас я условно — ценный курьер, так что меня доставили до аэропорта на огромном черном внедорожнике фельдъегерской службы. И чуть ли не за ручку поводили по нему.

Правда не под роспись, но сдали двум моим оборотням. На этот раз сопровождать меня намеривались волки. Таль, командир группы и его правая рука Алый, в миру Виталий Бубенин и Андрей Алуценко — соответственно. Оба блондины, со светло-карими глазами, едва выпирающими клыками, жилистые, хищные — счастливые!

— Привет! Как вы?

— Здравствуй, Зайка. Ничего.

— Кощей выдернул из отпуска?

— Да какой там отпуск, бумагами завалило, а тут Кавказ. Знаешь, как давно не был там?

— Я там вообще буду в первый раз, надеюсь хватит времени посмотреть парочку мест?

— Покажем!

Со знанием дела уверили парни, заражая своим хорошим настроением и азартным предвкушением. Если вспомнить кто они, то как щенки повизгивали в нетерпении. Оборотни были совершенно разными, по сути, но при этом имели схожие повадки, глаза, волосы, стиль одежды. Со стороны чисто братья. Одним словом, стая.

— А остальные как? Где?

Я уже немного выучила их привычки, ездить, ходить, а порой и говорить вместе, а тут только двое. Собственно, из-за любви к такому синхронному поведению по городу, чаще всего, меня сопровождали медведи.

— Кто первый ответил, тот и полетел!

С гордостью и восторгом сообщил Алый. Откуда столько восторга, с учетом того, что оборотни терпеть не могут летать? Со спины подкрался Кощей, с маленькой спортивной сумкой:

— Все собрались?

— Да, мой генерал!

— Генералом я уже был, птичка, не понравилось!

— Так точно, товарищ полковник!

Оборотни шутливо вытянулись во фрунт, поедая начальника глазами. Жутковатое зрелище!

— Паяцы! Ладно, летим первым классом, по двое. В Грозном нас встретят местные, будьте внимательны.

До вылета оставалось пара часов, которые все с удовольствием решили провести в кафешке. Пускай есть и не хотелось, но атмосфера ожидания пути была просто волшебной. В том же кафе ждали и многие пассажиры. Выделила я почему-то двоих.

Молодая девушка — современная инстасамка, явно ждала рейс в дорогую арабскую страну. И вторая моя жертва — пара молодых людей, скорее всего летящих на Волгу или еще на какую-то реку, к ним все присоединялись люди, с аналогичными баулами и рюкзаками. В поход, наверное. Только вот девушка, что вела себя как королева на выгуле — не выглядела счастливой или даже просто радостной, а ребята выглядели. Она даже надменно поджимала губы, когда слышала веселый смех этой компании, но в глубине ее красиво подведенных глаз читалась острая зависть.

— Куда засмотрелась?

— Да вот думаю. Почему одни отдыхают на речке с палатками и счастливы, а другие летят явно в «пять звезд» и смотрятся как на похоронах.

— Потому, что это модно. Потому, что это пафосно.

— И что? Портить себе жизнь?

— Я уже давно смирился, что мы живем в пору, когда больше нет выбора между добром и злом. Между хорошо и плохо. Между правдой и ложью. Когда я только родился, да и потом тьму веков, они были незыблемы!

Кощей смотрел куда-то мимо нас, может быть в ту тьму веков? Но встряхнулся и продолжил мысль.

— Сейчас эти понятия отменены и размотаны. Вместо них предложен выбор между много и мало. Если что-то утвердило большинство, то это и есть, и добро, и хорошо, и правда. Вот ее Дубай, утвердило большинство, значит это правильно, это статусное. А речка для нищих. И не важно, что Дубай — это просто пустыня, приправленная стеклом и бетоном, и тебе там не нравится. Это решило большинство. Нас пытаются взять и убеждать количеством. Во всём: большинством голосов, резолюциями в каких-то ООН, числом подписчиков и просмотров в сетях. С цифрой равняют твой успех и правоту. Чего много, то и хорошо.

— А человек?

— А человек чаще слаб, человек чаще смотрит на других, человек решает, глядя на «большинство голосов». И так, ловко дергая за ниточки через «большинство» легализовать любое зло и оправдать его большинством же. Окно Овертона, оно уже распахнуто на всю ширину. Большинство говорит, что мужеложство — не грех, а право. И это зло принимают за добро. Большинство считает, что ребёнок может менять пол. И это безумие принимают за норму. Продолжать можно бесконечно, но это самое гадкое из приходящего на ум. И кто что возразит большинству? Большинство всегда на первый взгляд убедительно. Особенно, когда другие категории, понятия добра и зла стерты и переплавлены. Если нету хорошо или плохо, то остаётся только много или мало: а следом — «как все, так и я».

От Кощея повеяло злостью. Глаза на миг пожелтели, кожа натянулась, очертив череп, ощетинились кости на пальцах, треснула чашка. Столько злости пополам с горем было в этих словах, в его мыслях.

— Яга говорит так: Моя хата с краю, пока петух не клюнет.

— Пару веков назад, я собрал все возможные пророчества, да и сейчас пополняю периодически. Среди прочего было древнее пророчество некого святого Антония Великого, уж не знаю на сколько он был Велик, но умен не отнять. Записал он свои слова еще в третьем веке: «Будут времена, когда люди будут безумствовать, а тому, кто не безумствует, скажут, что он обезумел, потому что не безумствует. И восстанут на него и будут говорить: «Ты безумствуешь», — потому что он не подобен им». И ты знаешь, когда читал, думал умом тронулся. Настолько это дико звучало. Да еще двадцать лет назад сдали бы в желтый дом.

— А почему ты думаешь сейчас по-другому? Не сдадут?

— Смотря где. Это болезнь, только что не физическая, но не менее опасная. Сама понимать должна, если принять болезнь — она тебя попросту убьёт. Если не лечить ее. Да какое-то время будет симбиоз, но болезни нужно развиваться, вот она и продолжит свое турне.

— А свобода? Такой ведь аргумент приводят?

— Поговори с Анубисом или Мораной, даже смерть не дает сто процентную свободу. Душа должна и там пройти перерождение, или службу или уйти в забвение. И опять это решило большинство. Но ты ведь со мной согласна, чего споришь?

— Не спорю, интересуюсь и задаю максимально частые вопросы, которые мне задает молодёжь, особенно после митингов. Приходят такие и права качают.

— Удивительно, права то они качают, а вот обязанности забывают напрочь!

— Они искренне считают, что у родителей обязанности, а у них права. Я как-то осадила любителей «а вот при Сталине». Сидит передо мной нечто, на голове — взрыв на заводе красок, жует жвачку, как в лучших вестернах. Ну и это чудовище заявляет — «Свобода слова, свобода слова», как попугай. «Вот раньше я мог свободно пойти на демонстрацию». Ну я и достала конституцию СССР. Ты бы видел эти глаза после того, как я прочитала приговор «Расстрел».

— Ты на что ссылалась?

— Схитрила, на конституцию 1926 года еще РСФСР.

— А попугай?

— Выписали административку и отправили жаловаться родителям. Нам кажется пора?

Подхватив сумки, я все-таки задержала взгляд на девушке, она пила свой кофе, злая и грустная. Если посмотреть правде в глаза — она жертва большинства, но это ее вина. Мы сами делаем себя заложниками, своей трусостью, слабостью и смирением.

— Надеюсь летим не Победой? — догнала я Кощея.

— А ты летала?

— Нет, но много слышала.

Сам полет пролетел незаметно. Можно сказать, что меня разбудили, чтобы напоить, а потом на выход.

— Проснись, красавица, открой сомкнуты негой взоры…

— На встречу северной Авроры[16]…  Уже долетели?

— Ты успела все проспать!

Грозненский аэропорт был очень маленьким, достаточно уютным и ремонтируемым. Таможня нам не требовалась, потому подхватив сумки вышли из здания. Залитое солнцем парковочное пространство и запах жары, отгороженный стеной кондиционеров. Южное настроение.

Ровно напротив входа, я обнаружила гигантскую парковку и небольшую мечеть, пока щурилась на нее, мои спутники высматривали кого-то на парковке. Я одна и подскочила:

— Кощей, дарагой, сколько лет!

Откуда-то сбоку к Кощею подкрался незнакомый мужик, ничуть не уступающий ему ростом, с черной бородой и волосами. Одет он был просто в джинсы и майку, но аура вокруг него заставляла прохожих пригибаться, а иногда и кланяться.

— Шайн — саг[17], рад видеть тебя друг!

— Ты ничуть не изменился, старший брат.

— Да и ты не постарел! — и они оба заливисто рассмеялись. Даже потеплело рядом, — Зоя, познакомься, мой очень старый друг Багдасар[18].

— Очень приятно!

— А кто эта красивейшая из звезд, затмившая собой солнце? Не был бы четырежды женат, украл бы эту божественную красавицу у тебя, Кощей!

— И получишь потом от всех, кого знаешь.

Ухмыльнулся колдун. Восточные славословия продолжались еще некоторое время. Подняли мне давление, горели даже уши! Вот тоже странность, вычурно, слишком сладко, не знаешь, как на такое реагировать, а самооценка взлетает до небес.

— Спасибо!

— Хватит Сар. Я знаю, ты так до утра можешь соловья изображать. Нам бы разместиться в гостинице, а завтра с утра поедем.

— Лучшую взял! Как раз недалеко от самого вкусного ресторана!

Минивен Багдасара шустро мчал по трассе. О правилах дорожного движения я не заикалась, он их и не видел, и не слышал, может все навьи создания и есть те дураки на дорогах? Не вспомню ни одного моего нового знакомого, кто соблюдал ПДД.

На удивление живые мы добрались до гостиницы, где без нас нам уже все приготовили. Даже паспорт не понадобился!

Номер поражал размерами, золота там не было. Зато было эхо, передразнивающее каждый мой шаг. Гигантомания какая-то. Обычный номер, с сиротливо-незаметной двуспальной кроватью и кладовкой для вещей. За второй дверью спрятался санузел. Размером больше моей квартиры. Если здесь поселить слона, я его замечу?

Тук — тук.

— Открыто!

— Знаю, но не вежливо, кидай все, идем кушать шашлык и вкусные овощи.

— Идем, но в начале, кто такой Багдасар?

— Шайн — саг, жрец, конкретно этот жрец и помощник Эштра, забытого бога смерти. Мы утром поедем к нему. Сар не любит город, так что надолго не задержимся.

— Что с собой взять?

— Ну можешь не распаковываться особо, по горам ночью я бы не хотел кататься.

Южная ночь, столько стихов и песен о ней написано! И она рухнула на Грозный за секунды, выкрутили лампочку. Светло и мгновенно темень непроглядная. Пыльные улицы, огненный асфальт, аромат роз и шашлыка. Два поворота от отеля и нас уже ждали.

Удивительно для меня, то, что не было общей зоны в ресторане, исключительно кабинки и отдельные шатры закрытые каждый из них кустами. Везде стояли свечи, низкие диванчики и массивные столы. Приватность здесь культ. А может часть культуры? Хочется же и с девушкой посидеть?

Багдасар не умолкал. Наши ответы: или он хорошо знал или в них не нуждался. Нам приносили блюда, а он пел о нем поэму или оду. От того как аппетитно расписывал то или иное мясо, овощ, фрукт, шербет, я как Шарик объелась! Все было вкусно, но описание было еще вкуснее.

Растрясти всю еду по дороге не получилось, кто ж меня отпустит погулять? Вот и ворочалась до двух ночи. Когда наконец закрыла воспаленные глаза, меня пришли будить.

— Не бурчи, ехать долго, выспишься!

— А едем то куда?

— Почти на границу с Грузией, в верховьях Малхистинского ущелья.

— Если бы мне это еще что-то говорило!

— Двоечница!

Но меня было уже не спасти. Я уснула на заднем сидении, чутко выныривая из сна на малейшей кочке, повороте, как любой водитель я не могла не «прислушиваться к дороге. И при этом благополучно проспала почти ее. Выманил меня из остатков сна запах мяса.

— Мы здесь закупаемся, и едим. Дальше будут маленькие селения. Мы сейчас в селе Шатой.

Поев и оправившись, наконец-то обратила внимание на места, по которым еду.

Оно того стоило! Горы поражали. В начале было ощущение, что ты едешь почти по прямой, но повернуть голову и ты видишь наклон. Тебе закладывает уши, как в самолете. Исполинские деревья из окна машины кажутся игрушечными. Потом сравниваешь: одно такое деревце размером с пятиэтажный домик, плюс-минус, пара метров. С дороги только верхушки видны, и смотрятся они маленькими кустиками, в это мгновение приходит понимание. Страх и восторг, одновременно, головокружительно.

Каменно-зеленый пейзаж разбавляют указатели. Перед одним из которых Кощей предложил заехать, поесть и полюбоваться. Сам Кощей молчал весь путь, уступая право показывать своему приятелю. Не другу, слишком они были разные. Я бы даже сказала колдун покровительственно относился к жрецу. С другой стороны, я же не знаю сколько-кому лет. Из жреца Гид получился хороший, но уж больно «восточный».

— Нихалойские водопады! Красивейшее ущелье мира. Здесь перекинут мост, чтобы насладится видами! Далеко внизу, слышишь? Шумит Аргун, здесь его неистовство удерживают скалы. В него и стекаются Нихалойские водопады, они стрелами воды образовали чашу изумительной красоты! Чаши с ледяным нектаром, который усталые путники вкушают, наслаждаясь прохладой.

Действительно стоило посмотреть, изумрудно-зеленая шапка мха, вокруг древних валунов серого и коричневого цвета прикрыты кипельно белой вуалью воды. Дюжина водопадов разной высоты и ширины, от скромных трех метров, до исполинских тридцати. К самому большому туристы шли со снаряжением, я его только слышала, к трем вели лестницы, на подобии пожарных.

Пришлось одну проверить лично. Немного скользкая от водяной пыли, она хоть и жалобно стонала под нашим весом, но с честью выдержала.

Облазить даже половину не надеялась, нужны месяцы и практика альпиниста. Но даже на осмотр уже протоптанной туристами территории ушло несколько часов и умерший от натуги мобильный телефон. Связь, кстати, в некоторых местах отсутствовала как вид. Как я угадала, это сильно напрягало колдуна.

Здесь не жарко и влажно, и еще очень мрачно. Хотя света достаточно, так отчего полоса неба надо мной видится столь одиноко щемящей?

Для утомившейся меня организовали перекус в одной из беседок. Достали бутерброды и термос с кофе, под ровный рокот воды. А мне виделось напряжение оборотней, как они поводят носом. Как щурит желтые глаза Кощей, как отстраненно болтает жрец, не вникая в сказанное. И становилось холодней.

— Тебе стоит приехать зимой. Зимой водопады застывают и превращаются в декорации из сказки о Снежной королеве! Настоящее царство льда!

Наш внеплановый гид продолжал и продолжал вещать о красоте этих мест, и он был прав, сказочная красота. Безумная! Настороженная. Это нужно исправлять. Кощей отвлек от копания в себе:

— Убедил тебя жрец?

— Есть немного.

— Только немного?

— То, что мы везем сильно тревожат эти горы.

— Ощутила?

— Это тяжело не почувствовать. Что это? Только честно. Что за гадость я везу?

— Одна из причин здешних войн. Увидишь! А в целом?

— Ты знаешь, мы как слепые дети. Тут всего в двух часах полета, такая красота. А кто об этом знает? Да половину только моих коллег боятся этого региона, как огня!

— Есть такое, сейчас правда делают все возможное для внутреннего туризма, но люди не верят. Это как про большинство, все говорят, что в Турции красиво, дешево и прочее. Спорить не буду там тоже свои радости, но здесь!

Кощей обвел взглядом эти водопады.

— Здесь другое, красота природы, ее мощь. Но рекламы нет. А настороженность, тревогу… уберем.

— Главное, чтобы, когда убрали — люди не загадили.

Колдун только пожал плечами. Покинув водопады, мчим дальше, в сторону Итум — Кали. Водитель относительно медленно преодолевал серпантин дороги. Но вестибулярный аппарат все — равно был недоволен от поворотов.

— Совсем скоро по левую руку увидите знаменитые Ушкалойские сторожевые башни-близнецы, встроенные прямо в горный массив. Жарким, как сейчас летом течение Аргуна ослабевает, и удачливым туристам удается дойти до основания башен.

— А мы неудачливые?

Жрец успокоился, его речь стала плавной, восточно-тягучей. И хитрый взгляд, бросаемый в зеркало заднего вида. Он уже понял то, что я должна сообразить.

— Вы самые удачливые! Но Аргун не обмелел до нужного предела. Да и нам еще ехать и ехать, красавица. Но в следующий раз, я лично покажу тебе всю Чечню, ничего не утаю! Горные реки быстры, холодны и потому опасны, так что лучше полюбуйся сегодня на одну из главных достопримечательностей Чечни с этого берега.

— Районный центр Итум — Кали — последний на нашем пути в Цой — Педе населенный пункт. Дальше мы вряд ли найдете что-то более съедобное, чем орехи и вода из ручья, а в горах просыпается зверский аппетит! Вроде все взяли, сыр, лаваш, мясо и термос с чаем и твоим любимым кофе. Если что-то хочешь, остановимся!

— Все нормально, не переживай.

Приграничная зона, основательный контрольно-пропускной пункт. И нервное напряжение, проглядывающее цепкими взглядами, стиснутым оружием, серостью солнца, беспокойством Нави. Цой — Педе.

На КПП сверили документы, кажется, даже пересчитали. Машина прошла полный досмотр, не поленились залезть в сумки с продуктами. При этом было видно, что жреца хорошо знали, с ним поздоровались, спросили о делах. Но не расслабились.

Двое из охраны принюхивались и отсвечивали желтыми глазами. Алый и Таль только оскалились в ответ, как старшие — младшим.

КПП мы преодолели, но практически через километр оставили машину.

И вот я перед ними. Строгая, истинная, естественная красота чеченских гор. Нет, это не вылизанные ровные альпийские луга, залитые как на картинке, солнцем, — только Аргун, окруженный каменными исполинами, которым нет конца. Завороженно вглядывалась в пейзаж. Здесь легко потерять счет времени. Прямо у подножия горы, где и расположены останки древнего города, разлеглась российская военная база. Как замок, на который заперли эти места.

Военные, на парковке, вежливо попросили нас не фотографировать их территорию. Предупредили у них везде установлены камеры, что и как им говорил Кощей не знаю, но от нас отвязались. Камеры встречали нас повсеместно по дороге от въездного КПП до конечного пункта следования — чую писать свое имя на камнях не рекомендуется.

— Подъем небольшой, но дорога очень крутая: нет ни ступенек, ни перил, ни скамеек для отдыха. Береги силы и будь осторожна.

С этими словами у меня отобрали телефон и переносную зарядку, с которым я почти не расставалась, стремясь сфотографировать все, от камней, до листочков. Вещи и так тащили оборотни.

— Кощей?

— Слушаю тебя?

Идти в тишине не хотелось, она была чересчур звенящей. Слушать гида уже не было сил. Да и умотал он немного вперед по тропе. А колдун шел рядом, иногда на особо ненадежных на вид камнях придерживал, хотя мы и были связаны страховочными веревками.

— Почему здесь никто не живет?

— Здесь не живут с сорок четвертого. Официально из-за депортации всех восьми селений. После этого ни в одном селе от Итум — Кали в сторону грузинского Шатили люди больше не жили. В 1957 году чеченцев вернули из депортации, но в горные села возвратиться не дали, боялись оползней.

— Я так понимаю это не совсем так? Ты озвучил официальную часть.

— Депортация была, кто ж спорит. Причины, что говорят отчасти верные, измена Родине, переход на строну врага.

Колдун придержал меня за руку, когда покатились из-под ног маленькие камушки.

— Была такая организация Анненербе. Фашистские колдуны, маги, чернокнижники и нежить, а еще фанатики, что хуже реши сама. Забравшись сюда, они перерезали всех защитников. А потом их кровью начертили руны. Крики людей можно было услышать даже зажав уши. Я предполагаю, что из этих гор решили сделать своеобразную батарейку магической энергии, руны, заставляли впитывать все. Но впитывалась не только магия, но и боль. Кавказ всегда славился чуткостью к любой магии. А здесь, в своем сердце… Цой — Педе, сердце этих гор. Это сердце их демиурга.

Злость была столь велика, сколь любовь их бога. Захватчиков выкинули отсюда. Но сердце было уже полно, оно каплями источало ненависть. Капля для бога — море для людей.

Для восьми селений это было слишком много. Людей косило неизвестной лихорадкой, матери убивали своих детей, дети родителей. Ненависть витала в горах, отравляя реки, горы, сам воздух. Своими силами справится уже не получалось.

До войны Гамаюн была только смотрителем, это была не ее земля. Но старейшинам пришлось обратиться к ней. Твоя бабка повелела собрать круг очищения. Птица не могла просто приказать, не могла забрать злость, могла только помочь, с разрешения. Она получила его. Мы готовились несколько недель. По мимо подготовки, вывозили людей, кого успели. К сожалению, вывозили и отравленных ненавистью людей, она притаилась в сердцах, ее подкармливала обида, что заставили покинуть родной дом.

Двадцать третьего февраля сорок четвертого года, подготовка закончена, около сердца гор, в круге солнца стояла птица, по каплям впитывая в себя всю ту ненависть и боль. Пропуская через себя. Она поседела тогда.

Но твоя бабка переоценила свои силы. Она так не хотела приносить жертвы, ведь сколько людей уже унесла война. К чему лишние? Думала на голой силе справиться.

В два часа ночи, когда уже стало ясно, что одна птица не справиться. Что злоба может вырваться на волю. В круг зашел Мекх-Да[19] одного из селений. Он с улыбкой отдал свою жизнь и посмертие. Чтобы сохранить свой народ.

Один за одним, присягали, отдавая себя без остатка. Своей кровью и жертвой признавали эти горы и себя младшими братьями Руси. Давая Гамаюн возможность усмирить гнев гор. Ради своего народа. А теперь смотри. Это Цой — Педе, это сердце Де́ли, сердце Кавказских гор.

Глава 17

Мы вышли на обзорную площадку смотровой башни. Мертвый город. Это был завораживающий, заставляющий оцепенеть вид. Деревья, причудливо растущие на нависающих над дорогой каменных склонах, всех оттенков зелени.

Черная горная порода оттеняет живые краски. Этакое обрамление смерти жизнью. Гора, на которой расположены захоронения, неприступна с трех сторон, суровые громады Кавказских гор. А внизу, в глубоком ущелье, шумят бурные реки, эхо воды создает просто фантасмагорическое ощущение — такой незабываемый пейзаж.

По острому горному гребню протянулись приземистые каменные склепы, на самом краю крутого обрыва замерли стройные башни, они создавали подобие линии, стоя у одной видно другую, а между ними несколько жертвенников. Я насчитала более сорока «солнечных» склепов, внутри которых, кажется еще лежат останки людей. Стены склепов покрыты солярными символами.

Надземные сооружения с гладкой кровлей и зияющие чернотой окошками хорошо сохранились. Склепы в основном многоярусные — внутри некоторых было видно полки, на которых лежат тела умерших. Некрополь. Он стоит на возвышенности — благодаря такому расположению обеспечивался доступ солнечного света и хорошая циркуляция воздуха, что скорее всего способствовало природной мумификации тела. Над погребальными сооружениями возвышаются грозные боевые башни с окошками — бойницами. Мы шли ко входу в некрополь, туда, где, были сложены из камней два языческих святилища.

— В этих склепах лежат достойные люди, те самые Мехк-да. Здесь находятся два жертвенника, или святилища, куда мужчины могли приносить подношения для богов и дары своим «отцам». Само название исторической области, где расположен некрополь, — Малхиста — переводится как «Страна солнца» и также восходит к язычеству. А реки, что шумят где-то внизу Меши — хи и Чанти — Аргун.

Мы шли по гребню, волки шли по бокам, колдун на этот раз выдвинулся чуть вперед. Жрец как растворился.

Город мертвых, когда-то в Малхистинском ущелье бурлила жизнь, о чем напоминают эти развалины на склонах гор, а также «ступени» на холмах — следы террасного земледелия. Перед второй башней возник тучный горец, наполовину закутанный в шкуры, под его рукой лежал нож или скорее кинжал.

— Дала стоит во главе Вселенной… именно он создал землю, солнце, звезды, человека, растительный и животный мир, определил, каким должен быть миропорядок… Ему подвластны все остальные боги, доступ к нему имеет только заступница людей богиня плодородия Тушоли. От нее зависит плодородие земли, скота, обилие и деторождение[20]. Преклоните колено, перед селением божества…

Его голос звучал как камнепад, но Кощей не то, что не дрогнул, даже с шага не сбился.

— Вайнахец, уйди с дороги, по закону силы. Я пришел на Мехк — кхел[21] Дели.

Мм, голос ничуть не уступал неизвестному. И уже не глядя на мужчину — стража обратился ко мне.

— Мехк — кхел столетия назад принял один из важных для себя актов, определившим судьбу чеченского народа. Их демиург давно уснул, отдав свое сердце этим горам. Горцы приняли ислам. Но система шариата более жесткая, когда и общественная, и частная жизнь строго регламентируются сверху, моральное предписание является юридической нормой, грех — преступлением. Это не соответствовало древним традициям чеченского общества, которые заповедовали старые боги. А ведь частная жизнь всегда считалась у чеченцев неприкосновенной, так же, как и личная свобода, и личное достоинство человека. Также неприемлемо было для чеченцев и физическое наказание, вплоть до увечий, предусмотренное шариатом. Поэтому Мехк-кхел изменил для себя ряд правил, которыми предусмотрел сохранение чеченцами национальной идентичности.

Мехк — Кхел решил сохранить национальные особенности чеченцев в различных сферах человеческой жизнедеятельности, что во многом определило своеобразие чеченского менталитета, в отличие от других народов, принявших ислам. Ведь многие мусульманские народы были ассимилированы арабами или в этническом, или в культурном плане. Мекх-Да Татевос[22] был дальновиден и мудр, восприняв духовность ислама, в образе жизни, в менталитете и культуре, но сохранили свои древние демократические традиции.

— Ты был там?

— Нет, но была Гамаюн. Она подтвердила эти законы для Нави. Цой — Педе напоминал наш Кремль, был построен у места впадения реки Меши-хи в Чанты-Аргун. Этот острогорбый мыс, упирающимся северной стороной в скалы подножия хребта Коре — Лам, был частью стены, а с южной стороны, смотрящем в сторону Грузии, находятся две боевые башни и остатки жилых сооружений. Но это видимость для людей. Здесь до сих пор живут жрицы Эштра, как и он сам. Мы сейчас проходим боевую башню, «кладбищ башня», не вспомню как она на местном называется. Она была воздвигнута, чтобы охранять склепы от злоумышленников, которые в целях отмщения за обиды могли осквернить могилы. В ней и живет Эштр.

— А этот горец, кто?

— Не обращай внимание, это призрак — страж. Ну или звонок для обитателей. Мы останемся здесь до утра, только с рассветом можно зайти в усыпальницу. Склепы назывались «Малхан каш», что буквально переводится как «Солнечный могильник», ты увидишь утром — почему.

— В палатках?

— Да. Ты просто не сможешь отдохнуть в их жилищах.

— Замерзну?

— Ну не на смерть, но утро будет недобрым.

«Своеобразный звонок» сработал и в маленькой дверце появился… ну назовем человек. Он был одет как обычный землепашец, с поправкой на регион, на вид ему было около пятидесяти, он был сед, что окладистая борода, что густая шевелюра.

— Кто стучится ко мне?

— Не чуешь?

— Нет в тебе смерти, уж больше тридцати лет не видел я тебя, Кощь. Гибель ты несешь в эти места.

— Гибель вы выбрали сами, не сумев защитить сердце отца.

— Твоя правда. С чем пожаловал, гость нежданный?

— С вопросом, а там как Навь настелить захочет.

— Каков вопрос?

— Помнишь сказ про Цой — Педе. Что возле «Города мертвых» располагался большой аул. Там жило много богатых и уважаемых людей. Враги прознали про богатство этого места, и захотели его захватить. Осада аула длилась три долгих месяца, но никто из горцев не собирался сдаваться, — мужик статно кивал в такт словам Кощея, — Так случилось, что среди врагов был возлюбленный одной красавицы — горянки, проживающей в ауле. Она так хотела быть рядом с любимым, что решилась на предательство. На заре девушка поднялась на башню и начала показывать знаками, как можно было зайти в аул. Это тайное место было со стороны пропасти. Ночью того же дня была великая битва. Врагам удалось зайти в аул, а влюбленная пара соединилась.

— Помню, ведь был там, а то ты не знаешь, что здесь граница моих владений. Зачем напоминать мне?

— А ты дослушай. Нарты упорно соперничали со всеми и даже с верховными богами. Возгордились они что покорилась им эта крепость. Стали ругать своих богов, топтать их святилища. За это Дела истребил их, заставив 7–летним голодом выпить расплавленную медь. И та медь потом была собрана Дели и спрятана в складках его одежды.

Мужик или все-таки бог (?) нахмурился, остановив рукой слова колдуна, повеяло холодом, кое-где в наступающих сумерках заблестела инеем трава. Волки зло зашипели.

— Не раз слышал я про то, был там. Что ты хочешь мне сказать?

— А ты дослушай, нетерпеливый. Спрятал он проклятую медь, да и уснул. Сколько попыток было завладеть сердцем Гор?

— Что ты хочешь этим сказать?

Кощей даже не попытался ответить, наоборот раздался в плечах, вытянулся, сквозь лицо начал проступать череп. В общем хоть картину рисуй, правда страшноватую, но симпатичную.

— Я тебя спрашиваю, пень ты трухлявый, старик, обещавший хранить, и все потерял. Гордость вдруг взыграла? Что у тебя есть кроме гордости? ТЫ же был как мудрый правитель, знающий язык всего живого на земле. Тебе подчинялись сармаки и прочие змеи. Куда все делось? То, что о тебе стали забывать — только это твоя предсмертная агония. Помнишь, как тебя молили с просьбой поскорее забрать умирающего? Теперь ты хочешь уйти, Бог Мертвых?

Я не лезла. Во-первых, под горячую руку такому мужчине? Ищите дуру где-то на кладбище, там их полно. Во — вторых, не зная всей подоплеки? Я в первую очередь следователь и должна дослушать хоть часть всей истории, а то пазл не сходится. В-третьих, может они так всегда общаются, так что только первый пункт, не маленькие.

— Что ты хочешь от меня Кощей?

Устало спросил Эштр. Он уже не так высокомерно смотрел на колдуна. В его глазах мелькнула искра вопроса.

— Ответа. Сколько раз приходили к сердцу Гор? Как получилось, что наказание твоего отца свободно гуляет вдали от его саркофага?

— Шесть раз, неизвестные мне, приходили к сердцу Гор. Раз в год, в первую войну. И трижды во вторую. В последний раз это было в осень почти двадцать зим назад.

— Ты отлучался со своего поста?

— Я был у школы.

Кощей вернулся к своим размерам, череп и шипы исчезли, как и оружие.

— Утром мы войдем в святилище, нужно посмотреть, сколько меди взяли. И положить привезенный артефакт, — Кощей больше не смотрел на старика, а тот поник и поплелся обратно в башню, — Разбейте палатки у того валуна.

Если бы, не-то ярко — зеленое шоу от колдуна, я бы заметила быстрее, что практически наступила ночь, где-то на верху еще был заметен свет, а здесь уже наступила ночь. Таль убежал на разведку, собираясь воспользоваться августовской ночью, чтобы размяться и побегать, а на рассвете сменить Алого и подремать у входа. Кощей и, вылезший непонятно откуда, Багдасар развели костер и что-то шаманили около него.

А я сидела и вдыхала просто сводящие с ума запахи разнотравья. Это лето я, наверное, никогда не забуду. А потом, уже почти привычно начала напевать:

Если в моих мыслях туманно.

Вижу, во снах я постоянно

(Когда непонятно и сложно;

И, кажется, все невозможным)

Знакомой тропой; Я снова домой

С орлами парить там над землею;

Жар утолить водой ключевою

Вернулся Таль, у ног сел Алый, потёрся волчьей мордой и завыл. Спиной оперевшись на валун, сел Кощей, став мне просто теплой подпоркой, сидеть стало удобнее. Казалось, горы прислушиваются к песне. Они ведь тоже устают, стоять веками, смотреть на людей и понимать. Все понимать… так пусть хоть на пару минут они почувствуют, что мы тоже дорожим ими, как и они нами.

Над колыбелью ветры мне пели мотив:

«Горы — горы вечные горы; Они — моя сила; Они за спиною!

Сердце не дрогнет и разум наполнен. Этой свободой, этим покоем!»

Где-то в горах ухнул филин, громкое эхо ночной птицы подхватили оборотни и тихонечко выли — подпевали. Душевно.

Родная земля залечит все раны; Снова Коста учит стихами

Они о великом, Чтоб быть человеком!

В песне души ритмы слышны. Солнце встаёт там за горой!

В танец меня зовёт круговой! Зов крови моей

Звучит всё сильней, как мотив:

««Горы — горы вечные горы; Они — моя сила; Они за спиною!

Сердце не дрогнет и разум наполнен. Этой свободой, этим покоем![23]

— Душевно, — Кощей накинул мне кофту, — Спасибо.

— Горы, навеяло. Они такие….

— Величественные. Вот вроде не первое тысячелетие живу, а все не устал. Может ко мне переведешься? Россию хоть посмотришь.

— Я подумаю.

— А с чего ты пошла в полицию?

— Уж кто бы ошибался! В следственный комитет.

— Ты поняла, о чем я.

— В детском доме осознала себя рано. Уж не знаю почему. Сейчас то понимаю, как мне повезло. Яга хоть и строгая, но детей, по сути, обожает. Я слишком не любила тайны. Три дня караулила нянечку, которая как мне, казалось, ворует мясо.

— Воровала?

— Да. Яга или тогда Зоя Ивановна меня похвалила. Нянечку я ту больше не видела.

— Уволила.

— А может съела? Она так-то не против была, но только с разрешения. В девяностые с зарплатой не очень было, вот она и разрешала брать продуктами.

— В этом вся Яга. Она на фронте своих девочек обожала. С Лаврентием ругалась так что по Кремлю мыши замирали, а его помощники пили валерьянку ведрами.

— Лаврентий? Неужели?

— Именно. Берия.

— И он это терпел?

— О! Ты бы знала, как он ее любил, — я аж обернулась на валуне, чуть не свалившись, колдун меня перехватил, — Но он был женат, болезненно честен с супругой. И ведьму эту любил.

— И?

— Просто любил. А она ему нервы мотала.

— А она знала?

— Яга? Не думаю, я-то случайно узнал. Развозил этих, генацвале, после банкета. Ну и рассказал он мне все по пьяни. Так и узнал, почему он ее концерты терпел, по-своему оберегал. Хотя если бы задумала, что против Кобы[24] не пожалел бы. Вряд ли справился, но сделал бы все.

— Почему? Вот почему кто-то из кожи вон лезет, а кто-то ворует, что не приколочено.

— Отколачивает и тоже ворует.

— Именно.

— Не все так просто. И эти разбойники не сразу дошли до этого.

— А как?

— Иосиф любил власть, мечтал о ней, стремился, грезил. Можно сказать, что на престол он взошел со смертью Ленина. В двадцать втором, в апреле. И получил разрушенную страну, до основания. Ведь взять власть просто, ну почти, а вот удержать. Но он был силен, воля его несгибаема. И осознал, что власть — это работа. Ни один раб не пашет столько, сколько правитель. Хороший правитель, подчеркну.

— Подожди, подожди, а как ты с ним познакомился?

— Я хорошо знал мать первой жены Иосифа, Саппоры Двали, в замужестве Сванидзе. Ее род был ведьмовской. Но предки отказались от силы, в обмен на власть в регионе. Но подарок не может быть вечным. Власть отобрали, но силу не вернули. Хотя женщины оставались женщинами, знания хоть со временем и уходили, но не исчезли, а еще притягательность. Магнетизм. Когда Като заболела, Саппора пыталась меня разыскать, это не сейчас, набрал номер и все. Я же не публичная личность, даже сейчас. Когда я прибыл к ним, ее уже хоронили. Там то и увидел молодого мужчину, которого лично вытаскивал из могилы. А потом спаивал еще сутки. Не любить этих женщин было невозможно для простого человека.

— А дальше?

— А дальше почти просто. Я не особо запоминал революционеров тогда, их было как блох на больной собаке. Второй раз он увидел меня уже в тридцать втором. Когда искал возможность спасти страну от дикого голода. Сталин готов был поверить хоть в самого дьявола, лишь бы спасти страну. А тут я, да и не сильно изменившийся. Было от чего задуматься. Мы начали общаться, не часто, работы было много, и у него, и у меня. Я тогда помог, провел тихо ритуал возрождения и опять пропал.

— И что произошло? Как он понял?

— В лето сорок первого, на второй день войны. В закрытый кабинет явилась твоя бабка. Сама предложила связать его и Россию. Что она увидела в будущем, не рассказала. Двадцать третьего июня она провела обряд, я тоже там учувствую. И опять я не поменялся. И Иосиф предложил мне должность.

— Как связала?

— Существует обряд, когда Род связывает Русь и ее князя. Это пошло еще с Ярослава Мудрого. Он любил эту землю больше самого себя. И Род даровал ему понимание, подарил ему эту связь. Есть много условий, это и сам человек, его добровольное стремление стать единым целым со своей землей и необходимость защищать. Прошлые грехи не важны, только желание сохранить свою землю. Сама Гамаюн может отказать, может забрать благословение. Были прецеденты. Но с мгновения после обряда, все, что делает князь — все по воли Руси. Он не может уничтожить ее, оберегает, заботится, ведет вперед. Но и земля дарует ему защиту, не полную, конечно, но ничего, что растет или создается на ней не может убить князя. Его приказ, это приказ Родины, его слово, это слово Руси.

— Тогда почему Сталин?.. Как?

— Ты про отравление?

— Да.

— Так яд просто привезли. И практически сразу подсыпали. Пару дней и он бы стал бесполезным.

— Кто?

— Нашлись. Подозреваю Остров. Но точно, никому не дали возможности, это проверить. Меня тогда расстреляли и закопали. Да пули смазали сонным зельем, похоронили под родником. Грамотные. Неприятно, но потребовался год, чтобы я оправился. Концов уже было не найти.

— Ты сказал, что Гамаюн может отказать.

— Да, последний из династии Романовых. Гамаюн отказала ему.

— С чего вдруг? Война, революция, почему она ввергла страну в такое… даже слов нормальных не подберу.

— Гессенская муха. Рождение наследника развязывало ей руки. Она хотела повторить путь Екатерины. Николай был слабым, управляемым, но он был царем. И тут оказия, цесаревич болен. Распутин нашел описание ритуала в царской библиотеки, рассказал ей. Как уж искали Гамаюн, не ведаю. Твою пра-пра-бабку приволокли к этой, «императрице» и потребовали благословение для новорожденного сына. Благословение могло исцелить цесаревича и посадить его мать на престол. Гамаюн отказала, она видела, что бы он сделал с Россией. Было бы хуже, чем есть.

— А бабка простила такое обращение с собой?

— Ее пытали там, затем убили.

— Ты же говорил…

— Это не значит, что нельзя убить. Вы бессмертные только пока жив ваш любимый…

— Значит…

— Да, она убила его на глазах твоей бабки, лично. Гамаюн, умирая, прокляла род Романовых. Забрала благословение Рода. Он больше не может стать во главе этой земли.

Я поежилась, это было честно. Всепрощение оставьте кому-то другому.

Глава 18

Спать я ложилась в смешанных чувствах. Но усталость взяла верх. Всю ночь мне снились горы. Я парила над ними, они ловили меня своими ветрами и показывали самые красивые свои места, «хвастаясь» красотой. Эти не тронутые фантастические красоты природы, чистый воздух, ароматы трав. Меня разбудили минут за пятнадцать до рассвета, довольные волки по щенячьи резвились, гоняясь друг за другом по склонам, земля, трава и камни только разлетались, когда они резко меняли направление.

— Ну, проснулась? Пора идти.

Мы прошли сквозь каменные ворота, знаки на них загорелись, стекая на траву, как свечной воск. Оборотни и наш проводник остались на той стороне.

На Навь это было не похоже, все такое же солнце, но абсолютно не греет, люди непонятно живые или не совсем.

— Это не совсем мир мертвых, просто Эштр оставил здесь часть душ, чтобы помогать себе. Это можно сказать ворота в его царство, а за вторыми вратами уже Навь. Нам вот туда.

Усыпальница бога была обыкновенной хижиной, чуть в стороне от вторых ворот, более готичных и мрачных, чем первые, из-под них то и дело выбирался привычный уже серый туман. Последнее пристанище бога, невзрачное, с очень низкими потолками и абсолютно без дверей или окон. Высота дверного проема подарила шишку мне, маленькой. Кощей был более гибкий или более привычный.

Нас кстати никто не встретил, по тихому комментарию Кощея, я поняла, что местный бог обиделся.

Во второй комнате хижины все было наоборот. Золото, алый бархат, живые цветы, и вытянутый гроб. Хорошо не хрустальный, я бы посмеялась, всего лишь из белого мрамора. Сам мрамор испещрен неизвестными символами и залиты золотом. Из дверного проема проникали тонкие лучики, постоянно играя с надписями. То одни, то другие светились ярче, некоторые становились невидимы. Восток и этим все сказано.

Кощей не полез под крышку, обошел гроб, что-то нажал, и он просто отъехал.

— На случай воров.

— Кто же сюда полезет?

Мало того, что в горы, так еще и в мир мертвых.

— Я тебя расстрою, даже к Анубису залезли. Здесь храниться не меньше. И это не бог, а демиург.

Кощей скрылся где-то внизу. От любопытства, кажется, померли все кошки? Надеюсь, к следователям это не относится?

В огромной пещере, куда мы спустились по винтовой лестнице (как представлю, что наверх подниматься — ноги заранее отваливаются), в центре, билось каменное сердце. Огромное, закрывая весь сводчатый потолок, опускаясь к центру пещеры, как гроздь винограда. Теплый бордовый свет внутри камня мерно освещало своды, сверкая в глубине, как маленькая звезда. Именно звезда внутри сердца, создавала ощущение биения. Привычного стука не было, только вспышки света.

Это рубин или гранат?

— Гранат.

— Я это в слух сказала?

Тихо произнесла я. Вдруг разбужу? Эхо наших шагов, звучало почти шепотом. И говорить в полный голос не «моглось». Мне, но Кощей не обращал на такие мелочи ни грамма внимания.

— Да.

— Что это? Это сердце гор?

— Да, это сердце Дела. Именно благодаря этому артефакту Кавказ только иногда «взбрыкивает», когда сердце переполнено злобой.

— А сейчас?

— Сейчас оно спокойно. Я больше, чем уверен, благодаря тебе. Ты вчера очистила его, вот и бьётся ровно, спокойно.

— И часто мне нужно так петь? – Кощей глумливо сверкнул глазами.

— Ну раз в десять лет минимум.

У меня отлегло от сердца, мне не нужно прилетать сюда каждый год с концертом.

По краям пещеры обнаружились каменные сундуки, если о них не знать, пройдешь и не заметишь. Настолько они сливались с тенями.

Но колдун знал о них, откинул крышку в начале одному сундуку, потом второму, третьему. Он неистово открывал каждый, обойдя по кругу всю пещеру. Полыхнуло магией, выругался. Даже эхо пещеры примолкло от тех конструкций, что были озвучены. А потом громко, чтобы наверху услышали:

— Эштр!

Интерлюдия.

Рейс приземлился перед рассветом, но задержался, так как трап застрял где-то в неизвестности и пока решали, как выпустить пассажиров, прошло не меньше двух часов. Таможня еще вяло огрызалась, на попытки пассажиров утроить скандал.

В Москве лето вспомнило о своих обязанностях и сидеть можно было только под кондиционером, даже ранним утром. До конца смены оставалось всего десяток минут и один, если не повезет два пассажира на паспортном контроле. Мало того рейс был из-за границы, что не внушало спокойствия, но требовало по новому регламенту тщательной проверки.

Молодой человек возвышался над толпой прибывших где-то на полторы головы. Он был спокоен, не смотря на задержку и очередь. Строгий деловой костюм в летнюю жару еще сильнее выделял его из толпы. Девицы в очереди на проверку документов, с интересом поглядывали на статного красавца, даже скандалили с этакой хрипотцой в голосах. Но предмет их интереса оставался просто арктически равнодушен к этим призывам.

Багажа как такового у человека не было, небольшая ручная кладь, да ноутбук. Мужчина стоял расслабленно, теребя массивный перстень на руке, а его взгляд вроде лениво, но очень зорко сканировал окружающее пространство.

Таможенник долго всматривался в документы, может от усталости, может от летней жары, все расплывалось. Человек никак не мог сфокусировать зрение. Подумав, что немного устал, он вызвал сменщика, нужные десять минут прошли, и кучка новый смены уже стояла за их спинами.

Иногда, случайность — это просто случайность. А иногда так только кажется. Новенькая в аэропорту девушка — таможенник уселась на место, взяла документы и профессионально — вежливо улыбнулась.

— Добрый день, рады вашему прибытию. Цель приезда.

— Туризм.

Девушка прищурилась, тонкий браслет нагрелся, предупреждая младшую ведьму о магическом предмете.

— Прошу вас пройти дополнительный досмотр.

— Какие-то проблемы?

— Все нормально, штрих — код на визе не читается.

Злой блеск светлых глаз ей, наверное, показался, а тонкий браслет — анализатор грозил расплавить ей руку, значит опасный предмет. Заметив проблему, к девушке подошел Стражник.

— Проблемы?

— Небольшие, отправляю на досмотр.

— Как скажешь, — и уже обращаясь к пассажиру, — Прошу вас, пройдемте.

— А на каком основании?

— Вам все объяснят.

У пассажира все оказалось в порядке, в багаже лежали кое-какие личные вещи и книга, но не более того. А вот его личность, Стражник попался опытный, попенял, что не указал на регистрации принадлежность к обитателям Грани, заставил расписаться в специальной книге — артефакте. Чернокнижник Динни Ши. Таможенник не поверил, может имя то и настоящее, даже где-то слышанное, но на чернокнижника этот ариец похож не был. Скорее на мага. Не поверил, прикрепил дополнительную метку к проверенной книге. Нацепил маячок и передал по инстанции пассажира на слежку.

К утру, оборотень, что за ним следил, не вышел на связь. И спустя полчаса был найден мертвым, с перекусанным, словно тисками горлом.

А заклинателя и след простыл.

ЧП произошло в людном месте. Без камер. Сменщик получил последние координаты наблюдателя прошел пару улиц по запаху и наткнулся на эту картину. Пока звонил по инстанциям прошел еще час.

Клан оборотней примчался с разборками за полчаса. Но телефон главы Стражи был вне зоны доступа.

Если Кощей не появится в течении дня, в Москве начнется резня.

* * *

Бог даже не подумал ответить. Минут через десять, Кощей начал повторяться, а по прошествии еще пятнадцати минут мы, читай я, выползли с этой клятой лестницы. Предварительно опустив медь в один их каменных ящиков. Эштр спокойненько ждал нас у входа.

Колдун на полной скорости сгреб это существо и чуть не волоком куда-то потащил. Как бы мне не было интересно, но меня не приглашали, а подслушать на открытом пространстве не получалось. До меня правда долетали особо эмоциональные фразочки, но они были мало информативны. Что думает Кощей об этом конкретном боге, я и так представляла по экспрессивной тираде в пещере.

Люди, что работали в этом месте, тоже остановили свою деятельность, при этом очень недобро поглядывали, что на меня, что на колдуна. Но обошлось без мордобоя. Я хоть и регулярно посещала занятия по самообороне, но скорее для того, чтобы не заплыть жиром на сидячей работе, чем для реального мордобоя. Наконец Кощей зло оттолкнул оппонента и позвал меня.

— Все, будем выходить.

— Что случилось?

— В двенадцати ларцах находилась проклятая медь. Ровно по количеству казненных. Сейчас они пусты. Твой кусок я вернул.

— И много там?

— Такие же кусочки, как и для того значка. Грамм сто максимум.

— И как их искать? Я, конечно, следователь, но кто же мне даст просто так проявить инициативу?

— Тут все дело в том, что найти — не проблема. Но взять это можешь в руки только ты, — меня передернуло от осознания той мерзости, что еще недавно побывала у меня в руках, — Теоретически я тоже могу, ну и еще парочку существ. Мне просто плохо будет, им не знаю. Яга на пушечный выстрел не приблизится. Если ты заметила, медь находилась в руках обычных людей, постепенно выкачивая их силы, но, если она попадет к навьим детям — они почти сразу лишаться сил. У всех будет по-разному, кто по сильнее — уснет, кто по слабее умрет.

— Так кто искать будет?

— Стражники, с наказом не трогать, а вызвать нас.

— Приемлемо. Надеюсь, хоть не по всей России гулять придется.

— Скорее всего по Москве и области, там самое большое количество энергии. В Мурманске хоть и не меньше, но она инертна — злая. Собирать ее можно много, возвращаться она не будет. Россия в основном состоит из природных мест, мало городов — много природы. А природа она не любит раскачиваться, не терпит пустоты, но не зла сама по себе. Города злее, концентрация больше.

— Уже радует. Поэтому именно здесь лежала проклятая медь?

— Да, горы и леса неплохо скрывают проклятья.

— А когда же она пропала?

— Он не знает. Не следит. Придется, наверное, сюда тоже загонять стражников. В том числе и оборотней побольше.

— Так они у подножья сидят.

— Наверх загонять. Здесь то они не особо любят появляться, здесь им холодно.

Выходя из ворот нас, как по команде, стали атаковать звонки, больше всего надрывался телефон Кощея, выдавая по три — четыре звука одного вызова и тут же переключаясь на второй, а то и третий. Выказав недоумение такой настойчивостью, колдун углубился в разговор.

Мне же с той же настойчивостью звонила Ксения, моя подруга по университету.

— Да Ксень, я, конечно, рада тебя слышать, но что случилось?

— С чего ты решила, что что-то случилось?

Ксю звонит не часто, примерно раз в месяц, чтобы вытащить меня со службы в забег по кабакам, а так как прошлый хоть и давно, кажется в прошлой жизни, но потом был ее отпуск, то я откровенно не верила в ее Чистосердечный порыв. Так что отвечать не стала, может у нее совесть проснется?

— Уговорила, ты сейчас где?

— В Чечне, — даже ради этого вопроса стоило отвечать на телефон.

— Стесняюсь спросить, ты что там забыла? — потом немного подумала и добавила, — Тебе нужна помощь?

— Ну не мужа точно. Командировка у меня, все хорошо, судя по всему, скоро возвращаемся.

— Как скажешь.

— Так по какому делу ты мне звонишь?

— Тут понимаешь, около твоего дома убили сотрудника. Приехали на вызов и дело интересное, горло перекусили, а нас подвинули. Налетели какие-то звезданутые и орут уже около часа. Даже своего криминалиста дернули, а он из Следственного комитета, хотела у тебя узнать.

— О трупе или криминалисте?

— Об обоих. Труп, конечно, интересный, явно сотрудник, особка так и вьется, но вот криминалист! Высокий, темненький, статный, а улыбка… я кажется влюбилась!

— Ты? Да влюбилась?

— Зойка, а что я не человек что ли? Ты бы его видела… — и тут в голове щелкнуло. Анубис. Кощей — мрачной тенью расхаживает вперед — назад, как взбесившийся маятник и спокойным голосом отдает какие-то распоряжения, способность головы, чуять попой — и она чуяла проблемы. В трубке все это время раздавалось полное описание Влада, — Перекусили…

— Кем?

— Ты меня слушаешь вообще? Трупу конечно!

— Так, Ксень, в столице планирую быть ночью, и у тебя два варианта, либо наберу из аэропорта по прилету, либо утром встретимся.

— Жду звонка.

Я так и думала, телефон замолчал и кажется решил еще, и разрядиться. Колдун планомерно вытаптывал круг в траве, ожесточенно размахивая свободной рукой. Интересно, Кощея инфаркт может хватить? Нет, я в принципе уже думала над этой дилеммой, но периодически такие мысли все равно посещают мою голову. Трубку не выкинул, хотя хотел, даже занес руку, но передумал.

— Я так понимаю, тебе полностью известно о том странном трупе, что обнаружен недалеко от моего дома? И на который был вызван Анубис.

— Что тебе известно?

Тут же вспыхнул колдун, вот кто его в легендах холодным то назвал?

— Ровно столько, сколько мне рассказала приятельница — криминалист. Но она в основном про Влада говорила, про труп всего пару слов. А именно про перекусанное горло.

— Нам нужно ехать в Москву.

— Очевидно. Но мы в горах, нам ехать минимум часа три. Не считая Спуска отсюда.

— Решаемо. Алло Рамзан? Здравствуй друг, нужна твоя маленькая помощь…

Какие еще есть варианты, если после этого имени, минут через тридцать за нами прибыл вертолет? Пассажирский, с двумя молчаливыми сопровождающими и очень аккуратно погрузили нас в кабину, второй раз они выгрузили нас уже на взлетной, без слов загрузив в частный самолет. Слово досмотр и контроль здесь даже не ночевало. В остальном перед взлетом Кощей позвонил явно на тот же номер, поблагодарил и обещал заехать в следующий раз.

— Удивительные знакомые, удивительного колдуна.

— Издержки долгой жизни. Ты по-другому общаешься с людьми, не лучше, не хуже. Главное не смотреть на людей сверху вниз. Я же прожил не одно тысячелетие, у меня и корона была, Яга тогда с помелом меня по кремлю, еще деревянному гоняла. Она ведьма, ей положено ведать. Так что, все было. И я научился. Это только так кажется, что смертные это миг. Но они умеют гореть, даже сиять. А многие из нас даже жить толком не умеют. Все опираются на свое бессмертие. Я практически старейший из ныне существующих.

— С тебя еще песок не сыпется?

— Было дело.

— А тебе не хотелось уйти?

— Практически нет. Было пару моментов, но я хранитель знаний. Жажда познать, как можно больше не может просто так иссякнуть.

— А что же заставляло задуматься?

— Почти десять тысяч лет я не думал об этом, а прошлое столетие. Оно сильно подточило мое существование. Мне, казалось, я видел любую форму жестокости. Я был и в Китае, в самом кровавом ее времени, я был в Америке. Да где я только не был. Сколько воин… Они были жестокими и кровавыми. Любая цивилизация развивается так, от меча к дипломатии. На место жестокости приходит мудрость. И вот он, двадцатый век. Век прогресса! Столько нового, я разрывался. Больше всего литературы, технической, открытия…. Война. Эта война была концентратом ненависти. Ненависти к России. Как будто собрали по всему миру.

И вот та ненависть. Удушающим кольцом вокруг Советов. Потомки изгнанников мстят? Те, кто не захотел жить по тем законам, что давала эта земля. Это было их желание, но простить свою трусость нам они не смогли. Ведь это трудно ползать с высоко поднятой головой! Проще стоять на коленях. Сильно проще, знаешь, только свободный человек может так легко пожертвовать собой, вызвав огонь на себя.

На пряжках немецких солдат писалось «С нами Бог». Но они были порождением ада и несли ад на нашу землю. Солдаты Красной Армии были комсомольцами и коммунистами, но советские люди оказались куда большими христианами, чем жители просвещенной религиозной Европы.

— Это прошло. Ты знаешь, мы не дадим этому повторится.

— Это война, наша рана. И заживет она не скоро. Не у бессмертных. Да и люди помнят. Ты была в Питере. Но не видела главу их ведьм. Рогнеду.

— Ты сам со мной был.

— Рогнеда в ту войну попала в рабство.

— В рабство? Она ж ведьма…

— Выложилась полностью и была захвачена. Многие так попались. А в Европе нам почти нет доступа к силе. Не то, чтобы слабее котят, но сильно ограниченны. Привезенных с Востока рабов выставляли на продажу. Крупные фирмы: Круппа, Сименса, Юнкерса, Геринга — закупали десятками тысяч — оптовыми партиями, кормить при этом никто не обязывал. Но также фюрер позаботился, чтобы и простой немец мог купить себе рабочего, а то и несколько….

Кощей криво ухмыльнулся, ему не давала покоя эта мысль уже больше восьмидесяти лет преследовавшая его, ее горечь заставляла ненавидеть Запад, и я его понимаю.

— Рогни очень красива сейчас, а тогда… Что такое первое тысячелетие для сильной ведьмы? Расцвет! Она волосы укоротила, грязная ходила.

— Не убереглась?

— Нет конечно. Но она ведьма и княжна, не сломалась. Изяслав гордился бы дочерью. Чуть не выгорела, так проклинала всю Германию. Я лично сжег тот завод. И еще два, что были рядом.

— А Рогнеда?

— Она выследила всех. Всех, кто мучил ее, насиловал. Тридцать лет по всему миру. А потом простила. Германию простила, не тех, кто виноват. Она не помиловала тех, кого помиловал Нюрнбергский процесс.

— Только за одно то, что они делали с детьми и женщинами Рогнеда имела право уничтожить Германию полностью с ее жителями.

— Только сильный может простить. Но я тоже думаю, зря не добили. Но Русь, она жила и живет по Правде, в большей степени. Отщепенцы сама понимаешь есть везде. А в Правде есть «прощение».

— Возможно, если бы, тогда, мы не простили, сейчас было бы по-другому?

— Нет. В заводских цехах, куда пригоняли рабов на работы, их встречали плакаты, напоминающие об их статусе: «Славяне — это рабы»[25]. Для всех них, мы навсегда ими останемся. Рабами, которым повезло жить на такой большой территории. Солдаты России показали чудо. Они простили Войну. Учитывая то, что немецкие солдаты сделали у нас, на оккупированных территориях, бойцы Красной Армии имели полное моральное право уничтожить весь немецкий народ. Оставить на месте Германии выжженное поле, руины и только параграфы учебников напоминали бы о том, что была когда-то такая страна. Жалею ли я об этом? И да, и нет. Я преклоняюсь перед стальной волей тех людей, которые нашли в себе какие-то невероятные силы, чтобы не стать такими же скотами, какими были солдаты Вермахта. Я так не могу.

В его глазах танцевало зеленое пламя, а потом усилием воли он его потушил.

— Но я кажется тебя заговорил, уже снижаемся.

— Нет, не заговорил. Все будет хорошо. Мы справимся сейчас и всегда.

— Я смотрю на то, что твориться и вспоминаю ту войну. Меня не покидает ощущение, что автор той войны, теперь руководит этой.

— Мы найдем его.

Я перелезла на кресло к Кощею и обняла. Колдун только вздохнул.

Действительно, нашу доброту приняли за слабость, великодушие за трусость. И теперь мы расплачиваемся, опять смертями наших воинов. Европа уже дважды объединялась против России — в 1812 году и в 1941. И вот третий раз! Неужели мы не можем хоть немного пожить в мире? И созидать Европу — вместо того, чтобы воевать?

Мы справимся, у нас просто нет выбора.

И больше не будем каяться.

«Я строю мир, я люблю мир, но воевать я умею лучше всех!»[26]

Глава 19

Еще немного и я банально привыкну к этим перелетам, особенно к их статусу.

Пилот и какое-то местное начальство, ни о каких заморочках с багажом и документами, никаких очередей. Думаю, ковровую дорожку тоже бы постелили, все, что угодно. Только уберитесь отсюда побыстрее!

Из аэропорта проводили до машин, начальник даже платочек достал, а нет, лоб вытирает. Думала помашет в след.

Обо мне забыли. Спрашивать про дальнейшие планы посчитала глупым, таскать за собой будут, и как сотрудника и как птичку. А уж потом доставят домой. Официально у меня еще два дня командировка, даже командировочный лист с печатью имеется. Я не возникала, во-первых, интересно, во-вторых, смотри «во-первых».

До места преступления гнали по встречке, с истерично работающей сиреной и мигалками. Но на площади Гагарина пришлось бросить машину и топать ножками. Не одни мы, умные, с иллюминацией.

Убийство произошло практически на выезде из академии РАН, по Косыгина вверх к смотровой. Как я поняла все уже убрали: и жаль и абсолютно правильно. Жаль потому, что сама предпочитаю посмотреть место происшествия. Задания для оперов получаются детальнее. А правильнее, потому что на такой жаре разложение быстрее, да и любопытных отгонять замучаешься.

Пока Кощей общался со своими, я осматривала, что осталось.

Крови натекло много, она должна была попасть на убийцу. Если перекусано горло, фонтан, и на асфальте отпечаток. А тут нет. Оборотни не настолько отличны от людей, значит либо существо было призрачное, либо то чем «кусал» очень длинное. Капли обнаружились на траве.

Место не глухое, но ставлю сто к одному я не найду ни одного свидетеля. Камер в обозримом пространстве нет, две дорожные, есть мизер, что кого-то поймают, но памятуя о Кощее — может не быть ничего.

— Девушка, что вы здесь делаете?

Я в начале оторопела, куда лезет этот патрульный? А потом сообразила, как мы прошлись через весь Ленинский, видели многие, но я шла чуть отстав, плюс без формы. Пришлось доставать ксиву, но и она не произвела на сотрудника впечатление. Скользнув по ней взглядом патрульный продолжил:

— Вам придется выйти за ограждение, здесь специальная комиссия, никто посторонний не допускается.

Орать на половину улицы не лучший выход, пришлось выйти за оцепление. Пополнить толпу коллег и любопытных А потом стало прохладно, не внешне, погода то не изменилась, в душе немного похолодело. Как ожгло холодом.

— А что здесь произошло?

— Кажется убийство, но не говорят.

Рядом со мной образовался мужик, говоривший с легким акцентом и с ручной кладью, явно с самолета. Понятно очередной любопытный.

— Интересно. Давно здесь не был, а тут такое.

Ни интереса, ни страха, ни азарта. Спокойствие. Не характерно, но случается. Я окончательно переключила внимание на мужчину.

— Откуда прибыли?

— Из Европы, по делам фирмы.

— А вы были здесь в момент происшествия? — мало ли?

— Что вы, я думал погулять по Нескучному саду, но заблудился в этих переходах.

— Тогда не задерживайтесь, здесь мало приятное зрелище. В Нескучный сад вы попадете прямо по этой дороге, вниз к набережной.

И все-таки странный молодой человек, не к месту, или как-то так. Слишком чужой…

От мысли меня отвлек легкий хаос в стане «комиссии». Кощей меня потерял. Выслушал доклады, посмотрев на протоколы и отчеты он вспомнил обо мне и не нашел. Досталась моим оборотням, те тоже меня упустили, кстати, тому ретивому сотруднику тоже влетело, он как раз на меня показывал, что-то объясняя. Так что меня вернули в кольцо, дали глянуть первоначальный отчет и усадили в первую подвернувшуюся машину.

— Что думаешь?

Кощей облокотился на окно, подперев голову.

— Жираф большой ему видней, это ведь стражник? Но форма аэропорта, возникает вопрос, что он здесь делает?

— Следил за странным пассажиром.

— Странным пассажиром?

Щелк, мысль, недодуманная минуту назад, встала на место:

— Высокий такой? Беленький, кажется? Бегом в Нескучный, я только что его за оцеплением видела.

Я открыла дверь, чтобы ее тут же захлопнули.

— Сиди. Сами найдем!

Уже практически на бегу сообщил колдун, за ним кинулся Таль. Алый остался у машины. Замерла. Эти спины, это место, время, такой странный злодей.

Это все неправильно, ну не бывают такие преступники. Сам! Остался, сам подошел ко мне, я конечно понимаю, что Мориарти всего один, а убийств по пьяни сотни тысяч, но так глупо? Прошло же больше восьми часов, с момента убийства. Капель крови я на нем не видела, но восемь часов, переоделся? Да его с головой должно было окатить. Вымылся? Где? Я не шевелилась, как окаменела. Боялась спугнуть мысли.

И тут я увидела, как череду картинок, коротенько видео, как колдун нагоняет этого мужчину, разворачивает его к себе, а там вместо головы — сотни глаз как у стрекозы и жвала, из этой пасти вылетает серый-зеленый-желтый комок. И я опять сижу в машине, в окно лезет Алый. Где Кощей? Нужно предупредить. Я отодвинула оборотня и выбралась на улицу.

— Алый, за мной. Нам нужно их догнать. Ищи!

Оборотень так на меня посмотрел, благо не прокомментировал. Хищно втянул воздух и помчался за собратом. Я за ним. Правда, как не тренировалась, отстала прилично, видела только спину. Мы под горку пробежали около километра, Алый целенаправленно двигался на набережную. Зазевалась на повороте и с разбегу влетела в оборотня. Он только придержал меня, иначе растянулась бы на асфальте.

Кощей уже лежал на дороге, распластав руки в стороны. Все лицо шипело и пенилось. Тот монстр, что мне померещился, исчез.

Таль сидел рядом и пытался оттереть своей майкой слизь с лица колдуна. Зелено-желтая пена, и не думала отставать от жертвы. Поднял голову, с облегчением увидев нас, пожаловался:

— Зой, не могу отлепить. Костя не дышит. Если глубоко заснет, ему понадобится несколько дней, чтобы оклематься. Нужно это скрыть.

— Везем ко мне, сможешь донести?

— Если не снять эту гадость, мне прожжет шкуру. Костя очень тяжелый. Как землю поднимать.

— Хорошо, тогда просто оттащить глубже в кусты, чудо, что еще никто не прошел здесь.

Не слабые оборотни, кряхтя отволокли колдуна на полянку, закрытую с дороги кустами. Та слизь, что опутала Кощею горло действительно шипела, пыталась укусить, но замирала под моими руками. К сожалению, очистить от нее дыхательные пути не получалось.

— Алый, набери Яге. Я не представляю с чем мы столкнулись.

Ведьма взяла не сразу. Со второго захода и так рявкнула в трубку, что оборотень отпрянул и на удаление начал что-то объяснять. Номер то новый, а как мы сейчас реагируем на новые номера? Правильно, мошенники. И нечего с ними говорить, Яга правда и проклясть может. Я перехватила трубку.

— Яга!

— Слушаю?

— Яга, здравствуй. Ты мне очень нужна, на Кощея напали, пока без сознания.

— Кто напал? Ты цела? Где вы? — не сказать, что в ее голосе была тревога, — Дай трубку, этому недоразумению ходячему!

— Ты не поверишь, он в отключке. А та желто — зеленая субстанция на лице и шее, не хочет отлипать. Мы в Нескучном саду, на спуске, в кустах.

— Интересно… скоро буду.

Ведьма не обманула. Через рекордные полчаса черно-красный байк остановился напротив поляны. Новый вид помела. Даже шлем был. Черный череп с хвостом и фосфоресцирующими глазами, кожанка тоже со скелетом, белые кости плавно двигались в такт движениям Яги.

Все это время колдун лежал на траве и не шевелился. Пока я держала руку на слизи — она не сползала ниже, стоило отпустить — продолжала движение, захватывая тело. Убить его не убило, но что-то неправильное происходило. Пена была горячая, упругая. Отскрести не смогла, подручные средства — палки, кредитки — растворялись за минуту, две.

Яга профессионально осмотрела его, пощупала шею, пробубнила пару ругательств. Резко отдернула руку от зеленой гадости, то ли обожглась, то ли укололо.

— Дрянь дело.

Увидев наши не слишком понимающие лица, ведьма вздохнула, потом почесала затылок. И начала внятно объяснять.

— Колдуна этим не убить. Тут ты права. Но всего не предусмотришь. Так что, в том случае, когда Кощей совсем плох, он погружается в сон. На подобии летаргического. И сколько он проведет в нем, неизвестно. Тут проклятый сон, видела похожее.

— Давно? Можно снять?

— Давненько, Влад веков семь спал. Пока не откопали.

— Кто такой Влад? Как с ним можно связаться?

— Влад Цепеш. Спит.

— Дракула?

Не смотря на нервозность или благодаря ей, улыбнулась. Лежит такой вампир в гробу, а его будет звонок мобильника. И гроб с зарядкой….

— Ну Дракулой он позднее стал. Спасибо Стокеру[27]. Устал он от нашего века. Но тут все-таки другое. Просто похоже.

Я проглотила ту часть вопросов, что зашевелилась в моей голове, не ко времени.

— Что делать нужно?

— Перейти Калинов мост, на той стороне тварь сама рассыплется, там в принципе проклятья не живут. Можно еще на остров Буян слетать, но это в разы дольше.

— Пошли тогда?

— Зайка, птичка моя, больно прыткая.

— Не все так просто, да?

— Умнеешь. На ту сторону ходил Кощей, если просили. Мне на той стороне жизни нет. Я только дорогу открываю, ты можешь сходить. Даже вернешься.

— В голосе слышится «но».

— Тут их два, — в такт словам кивнула ведьма, — первое, это то чем можно заплатить, идя туда и обратно. Второе, Кощей весит… — Сравнение она не нашла, или нашла, но не столь цензурное.

— Много в общем. А на мосту и того больше.

— Чем обычно платят?

— По-разному. Заплатить нужно, колдун обычно амулетами платил, он на них мастер. Тебе скорее песнь подойдет.

— Песня?

Ну цена так себе. В плане не заоблачная, я — то уж думала петуха там, ну много всего разные сайты описывают как жертву.

— Сила, что в нее вложена. Слова там не шибко в ходу, а потешить тамошних обитателей — нужно.

— Все равно, его в форму привести нужно.

— Тут ты права.

Яга, обернулась к Нескучному саду. Я уже видела ее трансформацию, где ее русая коса становится белой, глаза впали, нос заострился. Не скажу, что ведьма стала канонической Ягой из сказок, но доброй я ее не назову теперь. Да еще в мотоциклетной экипировке.

Она поднялась с колен. Яростно топнула костяной конечностью, хотя сквозь штаны была видна лишь сандаля со скелетом ступни. Кость больше угадывалась, по «похудевшей» ткани. Около этой ноги, завихрился серый туман.

Навий туман образовал в начале забор, классический, сильно просвечивающий. На шестах вдоль него красовались волчьи и человеческие черепа, с яркими огнями в глазах изумрудно — бутылочного цвета. Из тумана соткалась избушка. Куриных ног не было!

— Неуч!

Устало вздохнула ведьма.

— А?

— Не куриные, а «курные» ноги. Дымные. Я не поленюсь заставить тебя выучить все славянские знаки и слова! Избушка стоит на навьем тумане. Именно он обращает избу в сторону жизни, провожая души к Калинову мосту. Избушка — избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом!

Никакого скрипа не было. Сруб из темной от времени древесины, покрытый мхом на крыши и вьюном по углам не имел окон. Только дверь, такую же старую, как и все остальное. Ручка была отполирована руками до гладкости. На крыше был виден дымоход, из когда-то белого камня, а около него птицы свили гнездо, как для семейства аистов.

— Таможня.

— А у Вия?

— Вий общается с мертвыми, зачем им таможня? Через меня ходят живые и нежить. Через него только мертвые и нечисть.

Хмурый взгляд Яги заставил оборотней замереть на границе. Она даже чуть помотала головой, как бы отвечая на незаданный вопрос. От калитки мы проволокли Кощея по узкой тропке. Яга строго — настрого запретила наступать на траву, на резонный вопрос почему? Хмыкнула, что по кусочкам собирать себя будем, разрыв — трава не любит панибратского отношения к себе. И действительно над травой то и дело появлялись маленькие солнышки — взрывы, иногда раздавался хлопок, первый из которых заставил меня подскочить.

— Заходи Гамаюн, гостьей будешь.

Я не из робкого десятка, но заходить не хотелось, такой холод веял от распахнутой двери. Но затолкав безумно тяжелого Бессмертного в комнату еле разогнулась. Яга уже что-то искала.

— Не стой в дверях, дует!

Кому там дует, так это мне! Единственная комната, в которой я оказалась, была хоть и темной, но уютной. По стенам развешаны травы, их горьковатый запах пропитал все вокруг. Огромная печь, занимающая все стены, лавки, стол, все старое, потертое, даже отполированное, вязанные коврики на печи и полу.

Паук в углу на несколько каноничной паутине, черный кот спрыгнул с лавки при моем появлении. Желтоглазое чудо пару минут нюхал мои кроссовки, потом фыркнул.

— Чую, р — р — русским духом пахнет!

— Брысь, без тебя знаю, не приставай! Не видишь Кощею плохо!

Кот с еще большим интересом посмотрел на меня и с той же мурлыкающей интонацией закончил:

— Жер — р — ртва?

— Я из тебя сейчас жертву оформлю. Брысь я сказала! — и уже мне, — Ты не бойся, он в принципе безобидный.

— Догадалась.

Но больше надеюсь. Все то время пока происходил этот диалог, Яга рылась за печью, пока что-то не упало, выругалось и не извлеклось. Огромная, явно печная лопата, на которую ведьма, кряхтя, загрузила колдуна и открыла печь.

— Садись, это самый быстрый способ добраться до моста. Иначе тебе придется его неизвестно сколько на хребтине тащить. На него прям садись, в тебе весу меньше его доспехов. Не боись, не сломаешь.

На Кощея я взгромоздилась очень аккуратно, при этом представив себя со стороны стала улыбаться во все тридцать два.

— Бабушка, а бабушка, не ешь меня…

Яга остановилась на середине движения, подозрительно осмотрела меня, Кощея, потом еще раз на меня и тоже захихикала.

— Все, посмеялись и будет. Твоя задача просто перейти с этим через Мост. Но учти, помочь его тащить нельзя никому.

— А кто может предложить?

— Да хоть Горыныч, вряд ли, конечно, но предупредить должна. Жду.

Полет на лопате и Кощее, напомнил американскую горку, единожды посещённую, с последующем зароком — чтоб я, да никогда. Правильно говорят — не зарекайся.

Навье царство никак не поменялось, мы вылетели аккурат к первому камню Калинова моста. Я — верхом на Кощее, у которого слизь на горле сменила ядовито — зеленый цвет, на синий, вместо привычных штанов — опять платье из перьев. Да и сам колдун стал самим собой, с костяными наростами вместо бороды, кожа стала светло — серой, немного землистой. Проступили кости, при близком рассмотрении, оказалось, что они больше броня, чем просто тело человека. Жилы и связки, в разы больше, чем у любого видимого мной человека, череп проступил под кожей лица создавая этакий три «д» эффект, а само лицо стало острее. Волосы хоть и оказались белыми, но не змеи, просто шевелились, скорее всего были легкие и даже незначительное колебание заставляло их двигаться.

Я не первый раз на этой стороне, подозреваю не последний. А у Калинова моста первый раз. Красивейший из виденных мной, он был сплетен из толстенных веток, столбы, как деревья и между ними каменная тропа в ложе из листьев и веток. Смотрится крепко, хотя основной контингент — это все-таки души, а вес у них, если вспомнить научную теорию всего двадцать четыре грамма.

— Здравствуй, птичка.

Огромная морда, одна из трех, Горыныча опустилась почти на землю.

— Здравствуй, Змей.

— Что ты здесь забыла?

— Кощея прокляли, вот, — развела я руками, — спасаю.

— Достойно, достойно. А какую же ты мне плату приготовила за проход?

Его узкий черный зрачок сфокусировался на мне. Я могла поклясться, что он смеялся!

— А что ты желаешь, Горыныч? Со мной только песня. Но тебе решать, будет ли она грустная, аль веселая?

— Твоя воля! — мы стояли на берегу реки Смородины, у Калинова моста. Но ни шелеста травы, ни звука волн, все слишком тихо. Я не хочу так, Навь — это отражение Яви, неужели здесь не может быть ярких красок? Хотя бы для Змея?

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша

Туда, где мы тебя свободно пели

Где было так привольно нам с тобою

Я представила этого огромного змея в небесах, как он раскрывает огромные кожаные крылья, ударяя ими по воздуху и взмывает. Огромный, больше, чем я могла себе представить, крылатый, ему бы в небо… Я для полноты картины представила себе его рядом с самолетами… Как поднимают всю авиацию и улыбнулась. Не стоит так издеваться над военными, они не понимают шуток. Хохотать и петь не получится.

Там, под знойным небом

Негой воздух полон

Там под кровом моря

Дремлют горы в облаках

Там так ярко солнце светит

Родные горы светом заливая

Как фантом под серым небом поднималась заря, синее солнышко ласково прикасалось к земле. Красивое зарево, оказалось, что трава здесь серо-зеленая, что за туманом есть горы, али так просто видится. Здесь все цвета были, но с серыми оттенками. Или просто похожие на акварельный рисунок с черными разводами.

В долинах пышно розы расцветают

И соловьи поют в лесах зелёных

Там, под знойным небом

Негой воздух полон

Навь по-своему красива и самодостаточна, а когда глаза видят прекрасное, боятся уже не получается. Горыныч уже куплет как резвился в небе, совершая умопомрачительные пируэты в воздухе.

Там под кровом моря

Дремлют горы в облаках

Улетай! Улетай!

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша

Туда, где мы тебя свободно пели

Где было так привольно нам с тобою

Как маленький ребенок, размером с парочку небоскребов. Вместо синего солнца появились яркие звезды, теперь они освещали долину, мост, горы где-то далеко. Темнота стала по настоящему уютной и теплой, хотя серо — синий пейзаж не поменялся особо.

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша

Туда, где мы тебя свободно пели

Где было так привольно нам с тобою[28]…

Горыныч спикировал на свое законное место. И тут же две его крайние головы закрыли глаза и замерли. Только центральная головушка лучилась довольством. Хотя смотрела за меня. Я обернулась за взглядом.

Мелькнула мысль: «Может лучше я зайду попозже?»

Глава 20

— Ну здравствуй племянница. Уж пару столетий не слышал твой голос. Его здесь очень не хватало. Иди ко мне, дай обниму…

Передо мной стоял высокий старик, черная борода, темное очелье отсвечивает серебром. Он был закован в броню, от шеи до пят, в его руках был посох, на конце которого нанизан череп, как у Яги на заборе, с теми же зелеными искрами. Руки были широко распахнуты.

Я очень сильно не хотела догадываться. Кто передо мной? Шанс, что Велес пожаловал — даже не призрачный, ничтожный, да и не племянница я ему, по-моему. Вся родословная всех богов вылетела из головы.

Его портрета не найдешь ни к одном произведении. Нет даже строчки с описанием. Бог которого боятся, не поминают, не видят.

Чернобог. Владетель этих земель. Родной брат Рода, еще более мифичный чем Род. Даже у Кощея о нем всегда поминают вскользь. Как я теперь понимаю, брат — близнец.

Не дождавшись от меня реакции, он сам сделал пару шагов и обнял меня. От него пахло теплой от солнца осенней листвой и морозным утром. Броня, что его окружала, была податливой, она мягко пружинила от меня.

— В свою породу пошла. Даром, что разумнее остальных.

— Даже не знаю, что и спросить.

— А зачем спрашивать? Чай и сам все прекрасно вижу. Новенькая ты, да и не традициями воспитана, а то не стала бы на всю Навь свой голос показывать.

— Прости… те?

— Прости, на «вы» на Руси только враги да недруги назывались. Мне прощать тебя не за что, говорю же потешила старика. Кощея приволокла? Горе то какое, опять окаянный влез во что-то!

— Это на него напали!

— Не перебивай, Кощей не первый раз здесь, я его завсегда чую. Он же сын Вия, почитай мой внук.

— А он говорил… Что обменял свое имя на знания?

— И?

— Что правителем был, про Китеж…

— А ты не думала, что Китеж основал Вий?

— Нет.

— То есть глубже ты не копала?

Вот прям задел мою гордость, а и действительно. Про родителей Кощей не упоминал, кроме рассказа о своей бывшей жене и сказанного вскользь упоминания о матери Сырой Земле и Вии! Но ведь Вий — чей-то сын? Чернобога?

— Не копала. Я вот сколько веков там не появлялся! Забылось все. Да и не нужно мне в Явь ходить. Не к добру это будет. Потом колдуна расспросишь, но не принято это на Руси, сам захочет, расскажет.

— Ой, мне его через мост нужно пронести.

— Нужно, кто же спорит. Пошли.

Чернобог трижды стукнул посохом по земле и колдуна потащил туман, а мы степенно шли следом. Думала, считается это помощью? Или нет?

— Нет, я и есть Навь, а Навь это я. Так что помогает тебе не существо, а сама Навь.

Пока туман плыл под ногами мы вышли к середине моста. Среди корней и густой листвы показался просвет, внизу текла река.

— Река — Смородина, с нее все начинается, в ней и заканчивается. В разных странах она называется по-разному, да и все боги наречены иначе. Но от этого суть не меняется.

— А кто ее создал?

— Род, конечно. Пить захотелось, сушняк… — Чернобог обернулся на меня, дурацкий мой вид его позабавил, аж Навь от хохота вздрогнула, — Ни к чему такие знания, не про тебя. Уж не серчай птичка.

Серчать? На бога? На конкретно этого бога? Ну и чувство юмора у него.

— Как же он с похмелья не осушил то реку?

Один — один, бог хохотал еще пару минут.

— Хорошо, что тебя не мать воспитывала! Та прям рабой была.

— Рабой?

— Раболепной, покорной судьбе, воле, что характерно чужой. А ты в бабку свою… которую уж не обессудь считать не буду! Огонь птица была, ты ей слово, она тебе десять!

— Это потому, что я не знаю.

— Иногда это хорошо. Если не говорить людям, что летать нельзя — внушать, они бы никогда не полетели. Нельзя, невозможно, много слов, а вот получится. Говори иначе — я это сделаю.

— Но есть же в мире невозможно?

— Нет. Все ограничивается нами самими. Какими-то условностями, которые мы ставим сами себе, ну и общество заодно.

— Я недавно думала об этом. О большинстве.

— Именно, если сто голов смотрят в лево, а одна в право — обвинят в ошибке последнего. Вот смотри сюда.

Мост не заканчивался, из тумана проступали очертания огромного серого валуна. С вросшими надписями: На лево пойдешь — коня потеряешь, на право пойдешь — женатому быть, прямо — убитому быть.

— Перед тобой знаменитый камень, Кощей кстати направо ни разу не свернул, все через «прямо» бегает. Тут тоже выбор. И большинство идут на право или назад. Как же, убитому! Всего лишь через Навь пройти. За тридевять земель, тридевять дальних далей в тридесятое царство, не близок путь, но чуден. Это мои земли.

— Как в сказке? Тридевять Земель? А что такое тридевять дальних далей?

Чернобог смотрел на меня лукаво. Он вел эту беседу, направлял так, что не задать эти вопросы было невозможно. Как учитель. А потом деланно вздохнул:

— Ничего не помнят… а ведь дальняя даль, по ведическим мерам, это примерно 518 миллиардов верст. Ты, вообще, можешь вообразить себе эту цифру? Не интересно, в какие галактики герои русских сказок отправлялись разгадывать наши фантастические ребусы? Верно?

Я машинально кивнула, мост закончился. А камень стал осязаем. Сразу за мостом, аккуратно прикрытый крылом Горыныча.

— Здесь выбирают души. И вот уже битый час стоят на этой развилке, выбирают, подсчитывают. А потом возвращаются в Явь, разглядев только серую пелену Нави.

— А там что?

— Там, те самые кисельные берега. Там ворота в Правь. Только дураки пройдут, что им все равно по которой дороге идти. Да для них все дороги, как одна.

— Потому, что дурак?

— Нет, потому, что слово дурак, если разложить его по древним образам: Ду — два и более, Ра — сияние света, К — возвращение и привнесение. Означает способность мыслить, т. е. сиять в двух и более плоскостях одновременно, соединив все дорожки в одну, и возвращаясь, привносить в систему некогда утраченное.

Он закрыл глаза и с какой-то теплотой и грустью продолжил:

— «Аз, Боги, Веди, Глаголь, Добро» — это как ты понимаешь не, а, б, в, г, д. Первое — живая вода, второе — мертвая. Немцы — немые в русском — не понимают наших сказок, хоть кол им теши на голове! Не могут понять наших глубинных образов, ведь «Аз, Боги, Веди, Глаголь, Добро» просто невозможно перевести на их язык, не нарушив созданный веками лад нашей внутренней силы. Наших внутренних масштабов. Не стерев живую логику составления наших, столь не отрывных от самой природы смыслов, не исказив сакральную основу буквицы Ять, что даже будучи изгнанной за ненадобностью, продолжает хранить образ связи верха и низа, и терпеливо ждать возвращения домой в свою дикую и такую безответственную семью, ибо не ведают люди, что творят! Хоть изгнана, да все одно поминается.

— Где?

— А любимое слово? На «Боги» начинается, «Людьёй» продолжается и на Ять как раз заканчивается?

— Блядь…

— Оно самое! Боги защищают людей через Ять — сила объединение земного и небесного.

— То есть я не матом думаю, а защищаюсь.

— А то! Помню, как Русь крестили. Поганое было время, почти десять миллионов душ пересекли этот мост, не желающих принимать новую веру. Новая религия вырезала целый народ, их огрызок ушел за уральские горы. Кирилл и Мефодий, взяли древнеславянскую буквицу. Сорок девять символов опасных для Европы, пять из них выкинули. Видите ли, в греческом языке не было таких звуков, а для иных 4–х дали греческие названия. Ярослав, Петр, Коленька, что второй, все отметились, по три-пять символов… Луначарский, гад! Теперь у меня до конца времен они все будут буквицу писать. Ты не думай, я не ретроград. Все понимаю, все меняется. Но есть то, что забывать нельзя.

— Но как тогда изменить, но не забыть?

— Мы живем на Земле уже давно. За моей спиной миллионы лет жизни, преданий, былин, опыта и разного рода Заветов. Кому-то это покажется забавным преувеличением, кто-то говорит, что это сама память, что с помощью сказаний между слоями атмосфер записаны генетические коды одного удивительного по своей глубинной памяти народа. Твоего народа.

— Наши сказания — наша память. Помни об этом! Именно они во многом пробуждают нашу память. Именно они не дают подчинять и подчиняться. Кто-то пытаясь осмыслить нашу загадочную душу говорит, что мы играем по каким-то, совершенно не ведомым для всего остального мира законам.

— И по каким же?

Мы стояли около огромного камня, на нашу компанию подозрительно смотрел черный ворон, из-за угла следил глаз Горыныча. Найдя опору о камень, спиной привален Кощей. Уже без слизи, но еще не в сознании.

— Явь давно живет по Закону, ты и я по Покону. Я объясню, тебе это важно понимать. Раньше слово Закон звучало как Покон, следование Кону. Кон — незыблемое правило, ниспосланное свыше. Если мы говорим Закон, то получаем то, что находится вне этого кона, вне незыблемого правила, ниспосланного свыше. И как интересно получилось, что в основе нашей коммуникации лежат до противоположности искаженные смыслы базового языка?

— Это звучит страшно. Со всеми словами так?

— Все к этому идет. От душ я слышу о демократии. Знаешь такую?

— Мифы ходят, слагаются легенды, что это самая что ни на есть власть народа.

— Чьего народа?

— Вот тут спорят. Чаще американского.

— А что значит «демос»?

— Народ?

— Воооот! Демос в греческом языке означал «свободных граждан, имеющих рабов», по-простому рабовладельцев. А народ — это «охлас». Охламон — человек из народа. Он в демократической Греции прав голоса не имел.

— Тогда все сходиться. В той же Америке, демократия, то есть они свободны, но держат всех за рабов.

— Демократия — принцип большинства голосов. Но уже в древней Греции на одном из храмов было высечено — «худших всегда большинство». У Платона, демократия стоит на последнем месте перед тиранией. Как может голос образованного ученого и ответственного семьянина быть равен голосу безграмотного бомжа и наркомана?

— Какая крамола…

— И опять говоришь, не зная истины. И ты и я крамольники. К — Ра — Мола, на нашем на славянском языке означает «к Ра», т е к чистому сиянию солнца обращающий свою молвь.

— А как было тогда? На Руси?

Не удержалась, его слова перекликались с каким-то внутреннем пониманием, он прав, не потому что бог, а потому, что так и есть.

— Не принцип большинства голосов уж точно! Единогласие. Право голоса в этом случае имеет только родитель, тот, кто доказал своим образом жизни, что способен упорядочивать пространство вокруг себя. И если у человека крепкая семья и большое и здоровое потомство, это говорит о том, что у него есть квалификация упорядочивать и защищать Жизнь. Есть квалификация передавать опыт, культуру, жизнеутверждающие смыслы. Он обладает зрелой ответственностью за будущее своих детей. Если же человек не имеет этой квалификации, то самоубийство пользоваться его мнением. Простая и более чем практичная логика. Разве нет? Ведь основа любой культуры — способность сохранять и передавать из поколения в поколение базовый образ этой культуры.

— Верно. Легко манипулировать тем, кто не знает.

— Учись, маленькая птичка. Ты должна это понять. Навь не спокойна, она не любит войну. И твоя очередь ее останавливать.

— А как? Да я половины не знаю! Как остановить то?

— Учись! Исстари русский добивался всего сам. С подсказками богов, ведьм и прочая. Но Сам. Ты уже многое приняла, не поняла, конечно, но это со временем. Помогу, чем смогу. Но богам запрещено своими силами вмешиваться в ход Яви. Можно просить Кощея, направлять, показывать, учить, но не влиять.

— Попробую.

— Делай. А теперь, выслушай просьбу помощника моего.

— Кто просить будет?

— Я Ниян, Гамаюн, рад видеть тебя в чертогах Нави.

Мне показалось я развернулась в прыжке. За нами стоял просто исполин. Железный великан, его голову венчала свинцовая корона, в руках сверкали огнем скипетр и меч. Видя мое смятение, Чернобог разъяснил:

— Он бог наказаний для всех злодеев, убийц, преступников против людей. Владетель Пекла. Сатаной не зови, обидится!

Ниян сверкнул глазами на своего патрона. Тот лишь улыбнулся.

— Меня еще называли повелителем мучений. Мы никогда не могли примириться с тем, что те, кто жили беззаконно, не по совести, обманывая друг друга, грабя своих ближних, могли остаться безнаказанными. Я тот, кто мстит после смерти. Помнишь, как говорят? Что отомстится, отольется злодеям не на этом свете, так на том.

— Забавно, не представляла, что встречусь с…

— Меня забыли, я не самый желанный бог, нашего пантеона. Я не в претензии. Каждый раз, когда люди произносят, что-то типа «покоя тебе на том свете не будет» они вспоминают меня.

— Запомню, будет моей любимой фразой… Так что ты хочешь от меня?

— Мой суд здесь, Гамаюн. Твой суд в Яви.

— Есть такое.

— Я прошу защиты достойных….

Что-то более древнее, чем я сама говорило во мне, не злое и не доброе, мудрое, наверное.

— Говори, бог.

— Судья, в Яви у меня были дети. От них остались слабые потомки. Человек. Последний из них был в плену. Война, это горечь и ненависть. Но даже в этом для воина есть честь.

Есть среди этой тьмы и крови, надежда и честь. Есть и те, кто мысль превратил в ад. Она не ушла с Большой войны. Затаилась, по подвалам и закоулкам. Этой мыслью отравили Сварожье солнце. Суд над ними после смерти будет моим. Над истинно осквернившие, верующие, те, у кого на руке татуировки со свастикой, кто извратил смысл, дарованный богами. А теперь они вновь на наших землях. Маршируют, убивают, стреляют. Я готов встретить их и отправить в Пекло.

— Твое право. Твое Слово?

— Мой потомок пришел в мои чертоги. Там у него осталось двое друзей. Они страдают. Я прошу утешения для живых и надежду. Я прошу защиты для них, Судья.

— Цена?

— Милость.

«Милость» что это? Из глубины души, пришло знание. Я могу помиловать любого его пленника. Дать возможность переродиться.

Кого захочу. И платить мне за это не понадобиться. А зачем мне это? Я и так помогу.

«Нет, у всего есть цена, это не твое решение. Не оскорбляй».

— Я дам им утешение и надежду. Я дам сил бороться.

— Да. Аз Воздам!

Ниян склонил голову. Он был доволен.

— Гамаюн? — на меня смотрели глаза уже мертвого летчика, — Это мои друзья, моя маленькая семья, разреши попрощаться?

Я только кивнула.

— Спасибо, Гамаюн!

— Чего же ты хочешь? Чернобог?

— Справедливости, птица. Русь противоядие зла. Так пожелал Род. Так велит Правда.

— Во Славу Роду!

Меня отпустило, не на долго. Внутренний метроном отсчитывал минуты, до ночи. Взгляд упал на бесчувственного колдуна:

— Что с Кощеем?

— Спит пока, дорогу я открою в твой дом, хоть тащить не далеко, только через порог. Уж прости колдун тебя прикрыл со всех сторон, старался! Через порог сама перетащишь!

У двери меня поджидали оборотни. Яги и след простыл. Нужно будет набрать ей. Через порог перетащила, потом с кряхтением положила на диван. Тяжелый, зараза. Позвонила Яге, та уверилась, что колдун спит, заверила, что это нормально и минимум сутки будет дрыхнуть. Максимум она не знала.

Отправила оборотней по домам, велев отдохнуть и до утра не появляться. При этом клятвенно заверив, что наберу, коль понадобятся.

Потом переоделась. Натянула памятный костюм, черную водолазку и нацепила все накопители. Спасибо тебе Кощей, не знаю сколь нужны будут, но не лишние. Закрыла часть лица балаклавой.

К полуночи шагнула в открытый Нияном проход. Это было камера, или клеть? Я со своим малым ростом упиралась в потолок. На полу лежали двое, оба в крови, без единого живого места на теле.

— Здравствуй, воин.

Я присела рядом с почти человеком, с тем, что от него осталось, только его глаза горели как в лихорадке, в полумраке камеры.

— И тебе не хворать.

— Не засиделись вы здесь?

— Засиделись, красавица, ох как засиделись!

Он смотрел на меня и не верил, пусть так, главное их вернуть.

— Так может обратно? На Родину?

Глава 21

Интерлюдия

Летчиком Андрей Калинин стал только благодаря своему упорству. К небу-то его тянуло с малолетства. Мама рассказывала, что жили они рядом с аэродромом. И четырехлетний Андрей любил смотреть, как каждый день над ним взлетали самолеты и в воздухе раскрывались белые купола парашютов. Тогда-то он и заявил, что обязательно станет летчиком и будет дарить маме такие же белые цветы. Мама говорила, что смеялась над будущими «цветочными» подарочками. Но небо его покорило.

После 9 класса поступил в Тамбове в школу — интернат с первоначальной летной подготовкой. Там — все, как в армии: рота, взвод, казарменное положение, наряды… А по выпуску — пошел в летное училище. Только поступил аж с пятого раза. Не давалась одна дисциплина.

За это время даже срочную отслужил — танкистом. Но от мечты о небе не отказался: «Если уж за что-то берусь, то довожу до конца». Первый полет… Восторг и восхищение. Это не передать, потому что человеку в принципе не свойственно летать. И это — на всю жизнь. Для меня стал ориентиром Маресьев. Это же всем известная история человека, который полз, потому что ноги были перебиты, к своим. И у него тоже мечта была — летать. И он добился этого — летал без ног.

В летном нас было четверо, «великолепная четверка» правда без вратаря. Последний не задерживался у нас. Так и ходили везде, двумя звеньями. Серёга, Макс, Андрей, Саня. Саня был сбит и погиб экипажем в середине марта. Его мне не хватает.

Как начинался тот день? С подъема, как обычно. Часов в 6 утра я встал, умылся, позавтракал. И пошел получать задачу. Тоже ничего сверхъестественного — вылет на уничтожение вражеской техники. Это уже рутина: взлетели, отработали, вернулись, подготовились, взлетели, отработали, вернулись. За день могли налетать достаточно.

Тот вылет и не отличался от других, правда вечерний, или я придираюсь? Здесь и заняться больше нечем. Хоть так отвлекусь.

Подошли со штурманом к самолету, осмотрели, проверили вооружение, сели, начали пристегиваться, запускаться, взлетать…

Летчик устало вспоминал, как на огромной скорости летели на сверхмалых высотах — ниже двадцати пяти метров. Это, когда линии электропередач «перепрыгиваешь». Так меньше шансов, что собьют. Как заходили на цель — колонна вражеской техники. Как «отработали по противнику» и начали отход от цели в сторону своих войск. Развернулись градусов на семьдесят и тут… Мощнейший удар.

Затрясло нас, и сразу же вращение по оси началось, времени на принятие решения было очень мало — максимум 3–4 секунды, высота пятьдесят метров. Слава богу, мне этого хватило.

— По нам попали.

Буднично уведомил Серега. Я сразу же проверил управление, самолет неуправляем, рули стали на пикирование до упора. Дёргать пришлось с дикой отрицательной перегрузкой, только успел выдохнуть:

— Выходим.

И ввел в действие систему катапультирования.

Удар сильный, все это скоротечно, и я уже на парашюте. Секунд десять… пятнадцать, наверное, мы спускались на землю. Приземлившись, я понял, только что-то правая рука почему-то не поднимается. Но не болит. Не поднимается и все. Левой освободился от подвесной системы и начал искать штурмана. Он приземлился метрах в двадцати. Еле добежал, голова как неродная.

Серега — без движения. Начал снимать с него шлем, подвесную. Он уже начал приходить в себя. Макс сам обнаружился, присел рядом.

— Оставляйте меня здесь, спасайтесь сами.

— Придурок! Славич, мы без тебя не уйду. Выберемся вместе.

Я просто схватил его за разгрузку и потащил.

Сперва болотце небольшое преодолели, то есть искупались в некупальный сезон, некупальном месте. Фляга закончилась сразу, поэтому попили из болота. Рация молчала: и на заданной частоте, и на аварийной никто с нашим экипажем не желал разговаривать. Только поставили по обезболивающему, и уже увидел — на трех — четырех машинах прибыли ВСУ.

Мы решили — в плен сдаваться не будем. Я достал гранату, вдвоем вкрутили в нее запал, потом еще в одну. У штурмана же тоже одна рука, левая, а у меня правая повреждена. Он в левую взял вторую гранату. Я шепнул одними губами.

— Держимся, Славич.

Он кивнул и начали ждать, зажав кольцо зубами. ВСУ начали прочесывать местность. Их было до взвода, наверное. Буквально в 7 метрах мы одного наблюдали, враг прошел в одну сторону, в другую…

Хохлы бродили вокруг, в нескольких метрах от нас. Я кожей ощущал их ненависть и раздражение. Потом нашли аварийные «Комары» и парашюты, и часть поехала увозить их на свои позиции, выманивать вертолеты ПСС. Оставшиеся погнали выносить окна и двери в деревеньке неподалёку, думая, что наш экипаж там…

И начались артиллерийские удары. Я полагаю, работала наша артиллерия по ним. Это нам спасло жизнь в тот момент. Отпугнуло этих, они отошли. Решили ждать темноты, выбираться к своим.

Ближе к вечеру канонада утихает. Серега весь горел, стонал, временами приходя в сознание, требовал оставить его здесь, уходить.

— Мужики, оставьте. У меня, кажется, позвоночник сломан. Не чувствую ничего.

Сейчас, разбежались! То я, то Макс зло цедили:

— Славич, надо идти. Как хочешь, но дойдем…

Уходили полями, скрываясь в зарослях подсолнечника и кукурузы. Пять минут ходьбы, 2 минуты отдыха, потом еще пять и две. Травма Сереги постоянно дает о себе знать. Волокли на себе. Рука болела зверски, отбитая при падении нога иногда подламывалась.

Чтобы отвлечься от боли, бормотал про себя Полевого: «И он решил идти, идти на восток, идти через лес, не пытаясь искать удобных дорог и жилых мест, идти, чего бы это ни стоило… Казалось, чем слабее и немощнее становилось его тело, тем упрямее и сильнее был его дух…»

Не успели. Помню удар по спине, и темнота. Теперь мы здесь. Где здесь неизвестно. Сколько времени прошло, не представляю. Попали в ад. Все что мы слышали об отношении хохлов к пленным лётчикам, это все детская херня. Всё намного хуже.

Нас избивали, ломали, пытали и пытают каждый день. Каждый, сука, день. Током, водой, голодом, жарой, холодом. Да всем что придумало человечество на этом поприще за тысячи лет. Краёв и берегов нет. И ладно мы бы знали что-то, предлагали бы сотрудничество. Тогда это понятно, но нет, я же вижу, что им это просто нравится. Мы превратились в синие скелеты.

Все изуверства, которые можно себе представить, мы уже прошли и проходим. И кидание в камеру пистолета с одним патроном, чтоб застрелиться. Я хотел, малодушно приставил оружие к виску. А потом мелькнуло, не так… когда дверь нашего персонального ада открылась, нажал на спусковой, патрон был без пороха. Надеялся, что изобьют до смерти.

Потом игра в «убей друга — мы тебя отпустим.» Уже руками. Больше оружия не доверяли никакого.

При каждой работе нашей авиации, хохлы спускаются к нам и тупо избивают нас до полусмерти, вымещая свой животный страх и ненависть. А наша авиация работала и будет работать круглосуточно. Иногда я слышал стоны из соседней камеры, но уже дано тишина.

Нас бьют ровно на столько, чтобы не убить и кормят ровно на столько же. Макс потерял каждый килограмм по тридцать. Были бы силы, мог бы пересчитать кости. Но сил поднять уже не было.

Сереги не стало через неделю, кто-то из зверей ударил по спине, и он мгновенно затих. Его не уносили, смеялись, предлагали съесть.

В один из дней нам говорили, что первая партии возвращённых ушла домой. Я мог только порадоваться, свободны. А потом пришли «вернувшиеся» Азовцы. Я только смотрел. Даже плюнуть не мог. Воды нам давали не больше пары глотков в день или в два. Иногда стены камеры становились мокрыми…

«Если мне доведется вернуться, я больше жалеть не стану, фашисты не заслуживают шанса».

Боль накатывала и накатывала. Если она есть, значит я еще жив. Хорошо это или плохо, сейчас не могу ответить. Стало «равнодушно».

А потом пришла она. Вся в черном, без оружия и нашивок, только коса виднелась ярко-рыжей кисточкой. Лисичка.

Как она здесь оказалась? На пленную не походит, на наших садистов тоже. У нас не такая большая камера, чтобы скрыться.

— Здравствуй, воин.

— И тебе не хворать.

— Не засиделись вы здесь?

— Засиделись, красавица, ох как засиделись!

Я улыбнулся, должно быть от голода пошли глюки, я уже замечал, что иногда заговариваюсь.

— Так может обратно? На Родину?

— Я бы с удовольствием, да крыльев нет.

Почему бы с глюками и не поговорить? Не нападает, не бьет, худенькая, говорит спокойно.

— А друг твой?

— Одного уж нет, второй долго не проживет.

— А я к тебе по просьбе с того света, — ее глаза улыбались. Такая маленькая девушка, хороший глюк. Добрый. Как она сказала? С того света? Да хоть с какого! — Встать сможешь?

Я кивнул. Поднялся с третьего раза, ноги не держали, разогнуться не мог. Мешала боль, слабость, да и потолок низковат. Главное дышать. Ребра простреливали судорогами.

— Так мы далеко не уйдем. А я поддержать не смогу.

— Я дойду, сестренка, дойду.

Несмотря на слова, сказанные с надрывом, на большее не хватило сил, пришлось упереться плечом о стену камеры. Стоять было тяжело, поломанные ноги болели, подгибались, выть хотелось, в глазах темнеет, но я дойду!

Девушка странно на меня посмотрела. В ее глазах, кажется, блеснули слезы. Почти шепотом проговорила:

— Дойдешь солдат.

Она подошла и приложила руку к моему сердцу, мне померещилось золотое зарево. Стало легче, боль осталась на задворках сознания. Так легко! Как крылья дали. А потом громче, приказывала:

— Это временно, смотри на меня! Вот так. Сейчас откроется проход. Ты берешь друга и идешь за мной, след в след! С тропы не сходишь, ни на кого не реагируешь! Если сойдешь, обратно не выйдешь! Ты меня понял?

— Да.

— Молодец. Как бы тяжело ни было — иди, ползи, что хочешь делай. Оборачиваться и смотреть можешь, можешь даже говорить, но не сходи с тропы. Живым там не место, но по-другому вам и не пройти. Найди в себе силы пройти этот путь.

Она отвернулась от меня, жестом велела поднять товарища. Я старался очень аккуратно поднимать Макса. И чуть не уронил обратно, так сильно он застонал.

Девушка дернулась, но не повернулась. «Ничего милая, мы справимся, дойдем. Только веди!»

Как в кино стена стала полупрозрачной, за ней шла дорога, вся серая, из бетона или цемента…. Девушка запела и с этой ноты шагнула в эту марь, потянув нас с товарищем.

Пролетели года; Отгремели бои,

Отболели, отмаялись Раны твои,

Но, великому мужеству Верность храня,

Ты стоишь и молчишь У святого огня.

Трудно было идти, я видел только спину провожатой, слышал ее голос, но каждый шаг давался огромным трудом. Макс стал весить просто тонну. Она велела найти в себе силы?

Ты же выжил, солдат; Хоть сто раз умирал,

Хоть друзей хоронил; И хоть насмерть стоял.

Отчего же ты замер — На сердце ладонь?

И в глазах, как в ручьях; Отразился огонь.

Ненависть? Чем не стимул? Помнил из сети призыв научиться ненавидеть их так, как они ненавидят нас. Да, ненависть — это хороший временный стимулятор. Но если во мне недостаточно убеждённости в собственной правоте, веры в себя, настоящих мотиваций — ненависть ненадолго поддержит «горение».

Приходится всё время делать инъекции ненависти, за ними нет ни Божеских, ни исторической правды. А ненависть — она как чистый адреналин: когда крови хватает — учащённое сердцебиение помогает, а когда крови нет — то адреналин только зря заставляет сокращаться сердце. Еще пара шагов, нужно пару шагов сделать.

Говорят, что не плачет Солдат — он солдат,

И что старые раны К ненастью болят.

Но вчера было солнце И солнце с утра…

Что ж ты плачешь, солдат, У святого костра?

Я убежден, что, если мы научимся ненавидеть ТАК, как они — мы проиграем, даже победив на поле боя. Они уже проиграли — их ненависть к русскому, явленная задолго до русского пришествия, привела подконтрольную им территорию к пропасти. Им только и остаётся, что инъекции — то ненависти, то западных подачек.

Научите общество их ненавидеть — и вы погубите всё, за что отдано столько жизней. Я понимаю, что это за война, это война пытается поставить русский мир на колени, в прямом или переносном смысле, как кому угодно. Пока я живу, пока могу сражаться, на колени я не встану. Иду, впечатывая каждый шаг в эту дорогу. Как когда-то Маресьев, я дойду. За странной девушкой, по какой-то дороге. Мне хватит сил, я дойду.

Ты же выжил, солдат, Хоть сто раз умирал,

Хоть друзей хоронил, И хоть насмерть стоял.

Отчего же ты замер — На сердце ладонь?

И в глазах, как в ручьях, Отразился огонь.

Шаг, второй. Макс бессознательно сползает, подтягиваю к себе. Почему не брошу, ведь он такой тяжелый…. Своих не бросаем! От пота я почти перестал видеть проводницу, она все так же пела и шла, не оборачиваясь и не останавливалась.

А я вспоминал, почему я на этой войне… Вспоминал разорванных в клочья детей Донбасса, красные речки крови на асфальте. Вспоминал шутки украинцев про Крым, оставленный без воды и электричества, вспоминал улюлюканье толпы вокруг примотанных скотчем к столбам «диверсантов» и «мародёров».

Посмотри же, солдат, — Это юность твоя,

У солдатской могилы Стоят сыновья.

Так о чем же ты думаешь, Старый солдат?

Или сердце болит, Или раны горят…

Вспоминал надпись на шлеме моего мучителя «Jedem das seine»[29], такую же, как на воротах Бухенвальда. Вспоминал измождённые пытками и издевательства лица русских военнопленных, в соседних камерах.

Вспоминал все эти свастики и вольфсангели, а главное то, что значительная часть народа Украины в общем-то приветливо относится к тем, кто их носит. Нет никакого «братского украинского народа» и быть не должно.

Ты же выжил, солдат, Хоть сто раз умирал,

Хоть друзей хоронил, И хоть насмерть стоял.

Отчего же ты замер — На сердце ладонь?

И в глазах, как в ручьях, Отразился огонь.

Где-то недалеко забрезжил свет. Девушка хоть и медленно, но шла. А около выхода стояли люди — призраки. Одиннадцать человек, шесть с одной, пять с другой. Все молодые в старой, советской форме, они улыбались, с гордостью смотря на меня и товарища на плечах.

Макс опять начал сползать. Тот шестой подхватил моего друга со второй стороны. Идти стало легче. У самого выхода из этой темноты мой помощник, слитным движением оказался с другого бока от меня сунул мне что-то в, чудом уцелевший, карман и вернулся к своим.

И в глазах, как в ручьях; Отразился огонь.

Ты же выжил, солдат, Хоть сто раз умирал,

Хоть друзей хоронил, И хоть насмерть стоял.

Отчего же ты замер — На сердце ладонь?

И в глазах, как в ручьях, Отразился огонь[30].

Последние аккорды песни, я встретил в лесу. На землю я рухнул сразу, усталость и Макс прижали к земле. А девушка так и стояла спиной, тяжело дыша.

— Ну что воин, тебе пора домой. А медаль храни. От себя оторвал.

Полуобернулась девчонка, сделала шаг уйти, но замерла:

— Ах, да, с тобой хочет попрощаться твой друг.

Перед ней стоял Серега, таким, каким я его помню перед вылетом. Улыбчивым, красивым, молодым. Он обошел чуть качнувшую головой девушку и подошел ко мне. Присел рядом с нами.

— Андрей, привет, дружище.

— Я сплю? Серый, скажи, что все было сном!

Его глаза чуть потухли. Он весь подобрался, опустил глаза и мотнул головой.

— Нет, друг. На этом свете ты меня видишь в последний раз. Но не расстраивайся, я знаю мы еще увидимся, потом. Ты только ко мне не спеши.

— Серый…

Что ему сказать? Что мне жаль? Это не передаст и тысячной доли того чувства одиночества, скорби, грусти.

— Я знаю, я все знаю. Я вас тоже люблю. Ты не думай, на той стороне не плохо. Помнишь, как говорили? Быть воином — жить вечно? Вот правильно говорили.

— Серый!

— Ничего, все пройдет! Запомни, я всегда буду с вами. С тобой и Максом. Ты уж прости, что так получилось, по-иному не смог вас вытащить оттуда. Я ж тогда прозевал этих, не успел предупредить. Не поминай лихом.

Он встал, такой привычной, легкой походкой подошел к девушке, поясно поклонился и исчез перед ней.

— Здесь около километра до расположения, спокойно отдыхайте и идите. Сам придумаешь, как рассказать. А мне пора.

— Спасибо!

— Своих не бросаем.

Итак, какая-то полянка (полянка ли? Просто пересечение тропинок?) в лесу, сковывающая тело усталость, страшное желание пить, гнетущее чувство кромешного непонимания, происходящего вокруг.

Земля разверзлась. В ней распахнулись невидимые двери и исторгли из себя кряхтящего старика. Выводы о возрасте во тьме можно было сделать сугубо по голосу, вопрошающему, кто мы такие. Хорошо хоть на… не послали, как в древнем меме. Это был Леший.

Позже, когда я бывал на этой точке по светлу, с обитателем земельных недр (точнее — блиндажа, который был выкопан на поляне), я познакомился получше. Леший — это, разумеется, позывной. Но он так точно описывал реальность, что в него легко можно было поверить. Особенно после прогулки по «неясно где».

Ветхий дед в пиксельном камуфляже обитал возле одной из точек эвакуации. Когда я смотрел на него, мне казалось, что он живёт на этом месте как минимум последние лет двести. Это бы объяснило, почему он воюет на стороне России. Ну или он своеобразный «дух фронта», который перемещается вместе с русскими солдатами, помогает и уберегает.

Он проводил нас к населенному пункту. «Давай, оставайся здесь, а я пойду, посмотрю, кто там, в деревне», — говорю штурману. И тут заметили технику с буквой Z.

— Все, Макс, сто процентов наши.

— Отец, русские войска здесь есть?

— Да, мужики, сейчас отведу.

— Можно попить?

Пить хотелось больше чем есть. Моих дарованных сил не осталось. От боли я упал.

Смотрел в такое родное, синее, бескрайнее. И вспоминал рыжую косу своей спасительницы. Как полоску зари. Как маленький лучик надежды.

А потом прилетел вертолет. Отвез нас в госпиталь. Макс так и не пришел в сознание. Но выжил. Даже сможет ходить, не смотря на травмы.

Может его там, на дороге подлечили? Кто знает.

Уже много позже, лежа в госпитале, когда сестрички принесли вещи. В том самом, уцелевшем кармане я нашел Орден отечественной войны второй степени. Почему его не заметили?

По номеру узнавал, что он принадлежал Ивану Сердюку, работавшему здесь на Донбассе. Сумевшему сбежать из концлагеря Маутхаузен[31] в ночь на второе февраля, в мороз под десять градусов. Босые, голодные, за ними пустили погоню…

Они все, стоявшие при выходе с той серой дороги были оттуда. Одиннадцать человек, выжившие и вернувшиеся из Ада. Они дошли. Вместе.

Значит все правда? Быть воином, жить вечно?

Глава 22

Дома я оказалась через Навь, можно сказать, что с доставкой. В дýше я простояла пару часов, нещадно сдирая с кожи запах той камеры, смерти и безысходности. Злые слезы душили, разъедали горло. Ярость топила сознание. Я никак не могла успокоиться.

Это война. Да местами локальная, местами народная. Война на фронте, война за умы. И противно было не от плена, нет, это неизбежная часть любого столкновения, от зверств… Украина, окраина, что же с тобой сделали? Или ты хотела этого?

Причём задолго до 24 февраля, а многие так и до 2014 года. Люди улюлюкали «москаляку на гiляку». Тогда это заслуженно: «Jedem das seine», как выбито на воротах концлагеря. Каждому свое.

Для той стороны, мы демоны, исчадия Ада. Я восхищаюсь тем, как они нас преподносят. Да восхищаюсь, в голове не укладывается, их куцым и шаблонным представлением о нас. Не всех. Есть там и образованные люди, чей кругозор не ограничивается своей хатой, но в массе.

Им чхать на нас. Русские люди могут быть какими угодно: талантливыми, добрыми, щедрыми, гуманными. Для всего «райского» мира, мы не люди. Орки. Интеллект это не про орков. Доброта, это не про орков. Только жажда убийств, крови, грязи и инстинкт размножения. А еще мы зеленые, клыкастые — Монстры. Орки далеки от балета и космоса, орки не способны понять литературу, орки ничего не понимают в науке, оркам чужды прорывы и открытия, орки не знают, чем Арктика отличается от Антарктики, а Африка им нужна только как рынок сбыта оружия и поддержки дружественных диктаторов.

Это воистину крутая пропаганда, раскрученная похлеще любого американского блокбастера. Бюджет у этого действия зашкаливает разумные пределы. Ну представьте, бюджет Европы, сюжет Америки.

Все для того, чтобы никто не усомнился в нечеловеческой жестокости русских. Не все люди знают, что супергероев не существует. Что Санта-Клаус вымысел и так далее. Дальше больше. Раз мы не «человеки», значит твари. Что проще, заставить людей убивать людей, или прихлопнуть тварь?

Мы все живем в социуме, и, если с головой все нормально, убить такого же как ты сложно. Сложно сделать первый выстрел. В человека — сложно. Так чтобы глаза в глаза. Это грань морали, которую сложно преодолеть. Не невозможно, а именно сложно. Так вот и дурят. Орки не люди. Они воруют фаянс и насилуют попугаев. Вот и пройден барьер.

Смыть с себя кожу я не смогла. Этот запах в голове. Запах ненависти и обреченности.

В запотевшем стекле отразилась моя осунувшаяся моська. Только глаза светились синим, глубоким, неярким, не человечьим. Может на самом деле мы не люди? Хотя о ком я спрашиваю? О себе? Так я не человек, мне это доподлинно рассказали, почитали и просветили.

Ганс Трапп, эльф, о ком слагают легенды. Страшное существо, его даже интернете найти можно, что-то на подобии антипода святого Николая у немцев. Цепи, розги и слово. Как он говорил, как он сладкоголосо пел. Как и его сын. Полу эльф, полу бессмертный. Захотел стать бессмертным. Вся Германия ему поверила. А его детищем пользуется вся пропаганда мира. Йозеф Геббельс.

Интересно кто сейчас управляет его артефактом? Кто получил проклятые страницы того самого Геббельса? Заставляя вновь и вновь верить в абсурд? Этому кукловоду можно поклонится. Он оказался более беспринципным и сумасшедшим. Поэтому все эти мантры про «свинособак с русскоязычной челюстью» и прочие легенды и мифы, рождённые украинской пропагандой и охотно подхваченные на Западе — это не дурь и не блажь, а сценарий того самого Кукловода. Только под лозунгом всеобщей борьбы за чистоту рядов и глобальную безопасность.

Выставить нас главным злом во вселенной, как в плохом голливудском фильме. Гениально! Браво! Оскар! Цветы…. Много цветов! Герань, гиацинт, тюльпаны…. И гвоздики, по две штуки, на каждую могилу причастных.

Я сижу на подоконнике, уже одетая по-домашнему, с чашкой чая, тяжелыми мыслями и «песком» в глазах. И все не понимаю. Почему до моих земель долетает этот отголосок мрака. Почему не могу все эти мантры про «свинособак с русскоязычной челюстью» и прочие легенды и мифы, рождённые украинской пропагандой, охотно подхваченные на Западе и растиражированные артефактом заглушить в России. Знаю, что свобода слова, мыслей и прочее. Ключевое слово «свобода», здесь — это насилие. При этом артефакт наглухо убирает критическое мышление, любознательность и мозг. Утешает, что только у тех, у кого его и не было. Вина государства укладывается в единственную фразу: Советское государство тянуло каждую тварь в люди, а капитализм тянет каждого человека к тварям. Что-то вроде того. А и тогда находились поддающиеся на манящий Западный дурман.

О чем думать, виноваты многие, последствия кушать будем долго и с аппетитом.

Рассвет встретила злая как шершень, я так и не смогла смыть с себя ту ярость, что туманила разум. Я все понимаю и вижу все за и против. Но какой был выход? Просто сидеть и ждать? Ждать, что в твой дом постучится беда? Я жалею только об одном, я не могу постоянно выводить так людей.

Баланс, страшное слово для тех, кто из Нави хочет помочь. Нельзя так откровенно вмешиваться в дела Яви, это неправильно, хоть я и мечтаю стереть всех фашистов с лица земли. Сейчас из людей знают от силы человек тридцать, да и те будут молчать, в психушку не захотят идти. Так что могу иногда локально помогать. И я буду это делать. Буду пока не найду этих кукловодов и не затолкаю им в глотку эти артефакты. С ними и замурую.

Дома был идеальный порядок, домовой следил за этим. Но я все равно сделала уборку. Перебрала вещи, протерла отсутствующую пыль. Ярость не проходила.

На работу не нужно, пятница, а я еще числюсь в командировке. Вон, мой непосредственный работодатель, лежит на моем диване и дрыхнет. Жаль, что, если кто войдет, его просто примут за труп и все. Зазудел мобильный.

— Слушаю!

— Ух ты, как грозно! Что с настроением?

— Ксень, не вовремя.

— Я тебе дам, не вовремя! Почему не сказала, что Владислав теперь с тобой в паре работает? Почему еще твоя подруга с ним не знакома?

Так, вспоминаем, вспоминаем и еще раз вспоминаем…, по-моему, она про Анубиса.

— Не представляю! Наверное потому, что я из командировки в командировку переползаю!

— Ну и будни у тебя, Зайка. Ладно, сегодня пьем! Давай у тебя?

Я невольно покосилась на Кощея в позе Ленина из мавзолея:

— У меня сегодня никак.

— Никак пить? Или у тебя никак?

— У меня никак.

Может правда куда сходить? А то разнесу пол квартиры своей неуемной энергией. Из угла даже глазки-бусинки домового сверкают неодобрительно. Так что там предлагает подруга?

— Давай в караоке?

Я громко поперхнулась.

— Что не так с караоке?

— Все нормально, просто последний раз не очень удачно сходила…

Весь зал спит. Много «тяжелых» Навьих Стражей. Вертикальный зрачок Горыныча в окне башни Федерации… Удачным тот раз точно не назову…

— Со мной будет удачнее! И не забудь взять друга, я даже не против коллег! Ты поняла кого я имею в виду!

Несмотря ни на что, идея вырваться из дома была не плохой. Зная Ксению вечер как минимум пройдет весело. Хотя какая-то странная полоса идет, я почти отстранилась от нормальной жизни. Хоть я и раньше не могла себя назвать «тусовщицей» или театралкой, в купе с киноманией, но социальная жизнь била ключом. С коллегами, приятелями, один раз даже кофе пела с бывшим подозреваемым. Он правда сам подсел за столик и угостил, как бы в благодарность, за снятие обвинения. Значит нужно чуточку догонять жизнь вне Нави.

Обратно в ту жизнь я, конечно, не вернусь, но самую малость поностальгирую. Да и подругу давно не видела, сейчас не про работу. Или мне только так кажется, что давно?

Я высунулась в общий коридор.

— Ребята?

Спросила я достаточно громко у закрытых дверей. Послышался щелчок замков.

— Да Зой?

— Я сегодня хочу с подругой пойти в клуб, подумайте кто может?

— Сейчас кошкам наберу, это обычно их тема. Как Кощей?

— Спит пока, я, кстати, тоже собираюсь. Как решите, напиши, что ли?

До клуба нужно немного поспать, иначе настроение упадет еще ниже. А то и голова разболеется. Решено! Иду валяться. В этот раз сон был просто сказочный. Его не было. Я в него провалилась и вынырнула ближе к вечеру. Может стоит спать днем?

Колдун оставался все в том же положении спящего принца, на телефоне горело уведомление с тремя именами, кошки не пошли, идут волки, ну не мне решать. Значит Таль, Бай и Вон, ну Таль понятно, он старший, а два других просто молодые, хотят оторваться. Отлично, составят нам компанию.

Немного посидела около Кощея, потрогала. Попинать не решилась, вдруг может это запомнить? И отправилась одеваться.

Так как знакомится я ни с кем не планирую, значит без экстрима. Косу заплела, топ, сильно дырявые джинсы надела и в путь. Главное петь сегодня, не вкладывая сил. Не хватает в клубе Ее Величество Екатерины, я про шальную императрицу, али Христа с Буддой[32].

Ребята любезно подбросили меня на своей машине, даже высадились на углу, ни к чему лишние вопросы от подруги. Выпрыгнула и повернула за угол.

Ксю ожидала меня — немного приплясывая у входа.

Открывающаяся дверь выпускала звуки музыки и пения. Курящие заинтересованно рассматривали белокурую, пухлощекую девушку с тонкой талией и красивыми верхними и нижними девяносто. Кто бы из заинтересованных подумал, что эта милая девочка запросто перепьет любого медика, спокойно ест Доширак над трупом и мечтает встретить принца? Ну о принце может и подумали.

Мы познакомились еще в университете. Ксю штурмовала криминалистику и химию, я законы и ту же криминалистику. На перекрёстных парах нам понравился один парень.

Виталик был мечтой всего учебного заведения, красив, богат, с шикарным чувством юмора и оперской харизмой. Один из многих, кто бросил нас в угоду частной адвокатской практики. С другой стороны, опер из него не получился бы, слишком уж любил себя. Виталик мне нравился, но больше, как античная статуя. Я никогда не рассматривала его как парня, но он был веселый и в его компании было интересно. Ему тоже, ведь для него я была просто хорошей приятельницей, не смотрящей ему в рот и не претендующей на родительские капиталы. Читай в жены не стремилась. Вот за это веселье мне Ксения и поправила прическу. За мою косу грех не потаскать!

С тех пор сгинул в небытие Виталик, ушла в воспоминания криминалистика, а вот Ксю прописалась.

— Ты сегодня выглядишь просто, как всегда! Не могла платье нацепить?

— Только служебное! Но от нас разбегутся все женихи. Ты хочешь замуж? Вот, а я пока в ту сторону не стремлюсь.

Подруга подозрительно оглядела меня, кстати сама была одета в глухое черное платье, красиво открывающее спину.

— Ладно, пошли, столик я заказала.

Караоке стал действительно моим спасением. Громкая музыка и быстрая очередь микрофона помогала мне избегать многих вопросов. Вот как объяснить, чем я занималась все это время? При этом не рассказать ни о Нави, ни о Кощее? Никак. Но сейчас опасный момент, этакая пятиминутная тихой музыки, пока ди-джей скрылся по своим делам.

— Зоя?

— Ярослав? Какими судьбами?

— Думаю, как и ты, отдыхаю! Что нового?

Ярослав стоял около нашего столика, рядом с ним красовалась его ведьма — сотрудница. Они только пришли. Как раз в зале оставался последний свободный столик, где уже стояло шампанское и пара бокалов.

Если волхв был рад меня видеть, то ведьма однозначно нет. Ее красивые зеленые, даже в темноте, глаза пробовали меня проклясть одним взглядом. А может и не только им?

Ярослав не стал заморачиваться с разрешением и просто плюхнулся рядом, утягивая за собой свою спутницу. У барной стойки Таль, дернулся в мою сторону, потом явно опознал волхва и вернулся к прерванному занятию. Где пропадали еще двое, не разглядела.

— Много нового, но все потом, я здесь отдыхать.

— А где…

— Константин взял больничный.

— В смысле больничный? Бессмертный?

Пока волхв не брякнул нечто отдающее сумасшедшим домом, перебила его:

— Ярослав, хочу тебе представить, это моя подруга, Ксения.

— Ксения, рад познакомится! Зоя не говорила, что у нее такая очаровательная подруга!

Оставленная без внимания ведьма, что-то пошептала и сжала свой амулет.

— Яр, зачем тебе эта смертная?

— Девушка, вы тоже не бессмертная, так что попрошу повежливее!

Ведьма от неожиданности икнула, Ярослав потемнел лицом, Ксю покраснела от ярости. Интересно, драка с ведьмой без ее магии, будет как-то отличаться от обычной?

— Прошу прощения мою коллегу. Я на пару минут отлучусь Варвару ждет такси.

— Такси?

— Да, мы как раз туда шли, пока я не встретил вас.

Некрасивая сцена получилась. Ведьму понять можно, она то думала, что предусмотрела все нюансы, а тут облом-с. Пока волхв решал свою проблему, подруга атаковала меня, кто где, женат или не очень. После фразы «не очень» прям расцвела, настраиваясь на охоту, но с легким подозрением осматривая меня.

— Я совсем тебя не понимаю, такие мужчины, а ты?

— А что я? Он хороший друг!

— Вот! У тебя все «хороший друг». Зой, ну так нельзя! Они же смотрят на тебя как на богиню, красивая, молодая, со своей квартирой!

Мечтательно протянула Ксения. Зная, что этот вопрос для подруги болезненный, хмыкать не стала.

У нее была достаточно большая семья, несколько квартир, отец, который прилично зарабатывал и обеспечивал ее и старшего сына. Но потом инфаркт и все.

Мать, не работавшая ни дня при отце, стала распродавать имущество, старший сын умница и разумница женился и сбежал жить к жене. Так как мама постоянно требовала от него денег, на привычную жизнь. Ксю повезло меньше, она то снимала, то возвращалась домой, когда маман закатывала очередной скандал с вызовом скорой. Сейчас как я понимаю подруга обретается у родителя. Да и снимать хорошую квартиру — не с нашей зарплатой.

— Ты в каких облаках витаешь?

— Пока не в каких. Ты уговорила маму на размен?

Четырехкомнатная квартира почти в центре. Ксю хотела себе и брату по однокомнатной, а матери двушку, но та пока не соглашалась. Попеременно выгрызая мозг чайной ложечкой своим отпрыскам.

— Без изменений, даже Егор поддержал. Ты же помнишь, отец приватизировал на нас доли. Но уговорить никак. Скоро станет дешевле снимать. Коммуналка стала просто неподъемной!

— Что неподъемным?

— Да не обращайте внимание!

Волхв и не обратил. Ярослав, развлекал нас обеих весь вечер, шутил. Галантно отбирал у меня микрофон, если предлагали спеть на русском. Пела в основном на английском хлопали и кричали бис. Я все-таки решила не рисковать с русским репертуаром.

А то мало ли? Еще Стражи нагрянут, вечер испортят. Волхв быстро разобрался в моем стремлении, и мы неплохо отдохнули. Много танцевала.

Пару раз с оборотнями. Но те как-то слишком аккуратно со мной держались. Как с ценной вазочкой из тончайшего фарфора. Остальных воздыхателей (алкогольного угара) отгоняли сами, во главе с волхвом.

Под утро Таль вернул меня домой. Было не плохо, даже несмотря на то, что я очень аккуратно обходила тему работы, договорились, встретится еще. Может даже и завтра. Ксю окончательно пропала под взглядом Ярослава, растекаясь мягкой лужицей. Да и Яр был великолепен. Прощаясь, клятвенно пообещал доставить подругу до дома и не хулиганить.

Колдун все еще без сознания, но ему явно лучше. Землистый оттенок лица вернулся к нормально — бледному, а дыхание стало более спокойным.

Позавтракала, судя по времени, потом поспала. Сновидения кажется боятся света. Не выспалась, повалялась. Пощелкала новостями в телефоне. Все ж таки правы были те, кто утверждал не читать газет за едой, да и перед сном не рекомендуется.

Очередное неодобрение очередных западных медиа. Воспринималось то самое неодобрение скорее, как знак наивысшей чести, а не признак упадка. Своеобразный знак качества политики президента и страны.

Многие мои друзья и сослуживцы выстраивали свою идентичность на постулате, что мы другие. Десятилетия, а может века ставя свой уклад в пику Штатам. Сравнивая и сравнивая, историю, культуру, науку, технику, демократию… И приходили к выводу, что мы чуть ли не противоядие тупости соседей по планете. Девяностые сделали прививку. Обережный барьер от лжи и ужасов. Сама я толком их не помню, но по тому, какие папки иногда попадаются в архивах — не плохо себе представляю ту жизнь.

И наконец настал тот момент, когда многие всеми фибрами души отторгают Американские идеалы. Чем дальше мы от той стороны, тем ближе русские к тому идеалу, который хотим для себя. То, что в глазах американцев кажется цивилизационным упадком, для русских становится подтверждением своего успеха.

Вот очередные дебаты о Запорожской станции, опять обстреляли, интересно, зачем? Второй Чернобыль устроить желают? Внимательно слежу за событиями вокруг ЗАЭС. Звучат и жесткие вопросы. Не будучи экспертом по теме, не берусь выносить суждения по практическим вопросам.

Но вот конкретная ситуация с ЗАЭС — наблюдаю, как нас подводят к обвинению в создании ядерной катастрофы на ЗАЭС, всё плотнее. Действия противников всё безапелляционнее и без башеннее. И на земле (обстрелы, уже и высадки диверсантов) и в информационном пространстве — открытые заявления о нашей вине в обстрелах. Ну а чего им стесняться, если уверены, что информационно будет продавлена любая ложь и бред, подтверждающий их версию. Не удивлюсь, если скоро заговорят и в этой связи о том, что, мол, Россия государство — террорист.

И вот давайте подумаем, какая из двух «версий происходящего» превалирует сейчас в мировых СМИ? Кто кроме нас слышит нашу правду, готов прислушаться к нашей очевидной логике? Разве продолжался бы этот бред, если б кто-то решился открыто встать на сторону правды и логики?

Нет, ну так-то, по жизни, все всё отлично понимают. Но это свое понимание и здравый смысл западные политики как-то все больше после отставки начинают демонстрировать.

Задаешься вопросом: «Ну а вот, если дожмут они в этот раз свой подлый бред, продавят жесткое решение на международном уровне. Мы тогда-то что?».

Отвечают разные паблики: «О, ну вот уж тогда-то мы всем покажем, что не надо будить медведя. Мало не покажется».

Ок. Верю. Но…

А вот нельзя как-то уже сейчас хотя бы чуток вот того самого «тогда» начать демонстрировать? Если у нас есть эффективные жесткие ответы на случай затягивания пенькового галстука международному сообществу, может быть, их стоит уже чуть активнее демонстрировать? Ну на крайний случай ударить разок по центру принятия решений. Вроде у нас есть в наличии ракеты на такие дистанции.

Уже голова забита этой политикой. Хоть ничего не включай, живи в вакууме и все равно — ты будешь знать самые основные политические веянья.

Как-то читала статистику, что люди ощущают себя счастливее в выходные, и самый счастливый день — это суббота. Сколько бы любимой не была работа, все равно суббота — это твой день, в который ты делаешь что хочешь. Сидя на полу с чашкой чая, я с ужасом поняла, что не хочу от выходного ничего — уже даже выспалась.

А потом, делать решительно нечего. Тратить выходной на сидение дома, али повторное пребывание в клубе, не по мне, слишком я деятельная натура. Часто, за пустой суетой этого не понимаешь. Наглядней всего это когда закрыл дело, злодей наказан, и ты чувствуешь, что твой день прошел не напрасно, а сейчас скучно и тоскливо. Как будто ты никому не нужен. Что-то хотелось сделать полезного.

— Дим, привет! Ты сегодня работаешь?

— Зайка, рад тебя слышать! Конечно, а то ты не знаешь?

— Если я заеду?

— Зачем?

Дима по-простому или Дмитрий Константинович Святой, военный врач-хирург и кажется действительно святой хранитель многих и многих.

— Может нужно с кем посидеть? Навестить? Просто как-то помочь? Поддержать? — врач молчал, — Я просто не знаю, как высказаться.

— Да я понял тебя. Ну приезжай, есть у меня пару палат. Ты выдержишь?

— Ну, Дим, я следователь как-никак!

— А никак! Подменишь мне нянечку на пару часов, отпрашивалась.

— Договорились!

По летнему времени, пробок в субботу не было. Долетела с ветерком. Даже места были близко ко входу.

По старой, еще кажется дореволюционной традиции, больница представляла из себя комплекс зданий, с огромным парком и тремя-пятью новенькими корпусами. Часть старых корпусов завесили строительными лесами, от которых в жарком воздухе повис запах краски напополам с хлоркой. Любое из этих зданий, новое, старое, строящееся имеет запах лекарств. В цемент их что ли добавляют?

Рядом раскинулся огромный парк, с вековыми дубами, старыми каменными дорожками, скамейками и маленькими фонтанами. Монументальная больница.

Знакомый встретил меня на проходной, приобнял. Поручкался с охраной, представившимся другом, и увел меня по дорожкам, подальше от краски и асфальта в дубраву. Жара стояла под тридцать, но тут было прохладно. По этой же причине здесь сидели больные. На скамейках, траве, бортике фонтана.

— Зайка, смотри. Посидишь с ними, как таковой присмотр им не требуется. Но чтоб глупостей не творили, за сигаретами не бегали. Потом у них процедуры, часа через два. Загонишь их в палату.

— Поняла. Сделаю. Загоню.

Дима поплутал и вышел к одной из таких групп. Забинтованные, в колясках, с костылями. Они грелись на солнышке, брызгались из фонтана, шутили. Солдаты. Они как могли подтянулись, при виде врача. Еще подходя Дима гаркнул:

— Здравствуйте, товарищи, бойцы!

— Зда — желаем, тов. доктор!

Пять молодых парней сидели около фонтанчика, шестой, самый молодой из них сидел в коляске, холодно и равнодушно кивнул.

— Это Зоя. Она пока за вами присмотрит, Зина поехала ребенка забрать.

— Здравствуй красавица!

Один из солдат, перебинтованный по хлеще египетской мумии, озорно подмигнул. Анубис бы точно оценил.

— И вам не хворать.

Ответом мне был дружный гогот.

— Зоя, они самостоятельные и на их подколки не реагируй.

— Есть, не реагируй.

Врач ретировался.

Ребята, несмотря на ранения, были веселые, спокойные, основательные. Много шутили и с удовольствием делились своими планами да мечтами. Многие хотели поправиться и вернуться на фронт.

— А ты что молчишь?

Разговоры все прекратились, старший из палаты взглядом извинился за бойца. Остальные чувствовали себя неловко, за поведение товарища.

— Не нужно, он только вернулся, ногу потерял.

— Это же не приговор.

— Он считает иначе. Считает, что калека. Молодой дурак. Что уж там. Но поверь, время лечит.

Мальчик потерял опору. В прямом и переносном смысле слова. Ему ампутировали ногу ниже колена. Он иногда прикасался к ней, не верящим движением, потом отдергивал руку и отворачивался.

Он иногда кивал в такт вопросу, если к нему обращались товарищи. Холодно, отстраненно, похоронив себя.

Во многом я бы согласилась с Сергеем, тем самым старшим в их палате. Но не сейчас, парень, которого представили Михом не выдержит, если не поддержать, сломается. Не все могут выдержать груз этого ужаса. Груз не смерти, ограничений. Не полноценности.

Это мнение молодых. Они не верят в смерть, только в жизнь, а еще хуже — инвалидность. Для любого это страшно, для молодости это порой просто смертельно.

— А у кого-то есть гитара?

— Умеешь петь, красавица?

— А сейчас и посмотрим!

Глава 23

Гитара нашлась практически сразу, кто-то из солдат перебирал струны недалеко от нашего фонтанчика, буквально через дорожку. Бойцы оказались не жадными, поделились, под шуточки, доковыляли к нам в компанию, посидеть, послушать. Замотанные в бинты в пижамах и спортивках озорно скалились, предвкушая маленькое представление.

Классическая гитара теплого желтого цвета, во многих местах наблюдался ремонт. В углу притаился автограф, его постарались покрыть лаком, но не слишком удачно. Этакая боевая подруга мирных минут.

— Красавица!

— А то! Она со мной всегда, на передовой была. Она еще моего деда помнит, вместе с ним Берлин видела.

— Ей место в музее.

— Э-э, нет. Гитара без музыки умирает, так дед говорит. Это его автограф, такой же как он оставил на Рейхстаге. Она меня уберегла.

Хозяин ласково провел рукой по грифу здоровой рукой. Действительно было входное разорванное отверстие с обеих сторон. Уже аккуратно заделанное, краска выдавала недавний ремонт.

— Как же ты ее сохранил?

— Это она меня. Видишь неровность?

— Да.

— Осколок, отклонился и задел руку. А метил в сердце. Ребята вытащили нас обоих. А потом волонтеры переправили ее ко мне.

Он говорил настолько легко. О ранении, о смерти, о гитаре… Как о привычном. Без надрыва и страдания. Это его работа.

— «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», — легонько перебрав струны пропела я, — Знаете, я пришла сегодня сюда по двум причинам. Нет, не так… Мужики, я, очень хочу, чтобы вы знали, мы ценим вас, за ваш труд. Все что «где-то там» квакают, это их эротическая фантазия.

— Хуйня!

— Она самая. Я очень прошу, не берите в голову слова ничтожеств, что скоро опять начнут….

— Лизать жопу!

— У России попа большая, слюней не хватит. И как бы это пафосно не звучало…. Мужики, спасибо вам. За ваш труд, за вашу честь.

Кто-то хмуро закурил, кто-то отвернулся. Суровые, не привыкшие к словам благодарности. Ну да, это же долг Мужчины. Защищать, оберегать. Закрыть собой опасность.

— Вы те, кто дает нам, мирным, безопасность. И все вы делаете правильно.

— Спой уж что-то. Не нужны нам эти дифирамбы.

Я упрямо мотнула головой. Надо.

— Не каждому пришлось стрелять и убить врага — но вам довелось. Не каждый погибнет или будет ранен, но такие будут. Не каждому придется увидеть, как друг испускает последний вздох, не каждый будет по локоть в крови тащить одного за одним до медицинского транспорта. Но такие будут. И все это вы.

Страшно такое даже подумать, но те, кто выживают телесно, не могут не начать по крупицам умирать духовно. Что они видят? Там летают снаряды и смерть за каждым клочком земли. Тут мирная жизнь, без забот. Без смертельных забот. И вот улыбки уже не широкие и не искрение, растерянные. Как так? Мы там, вы тут? Они забывают, как это — жить мирно.

Будут и другие, те что сидели по штабам, а потом орут на каждом углу, что я за вас. Из таких и родятся либералы. Из штабных. А все мы помним, что Россия либералам нравилась только в тысяча девятьсот семнадцатом и в девяносто первом. Не стоит этого забывать.

Вот эти раненные, такими не станут, если Родина о них не забудет, не предаст. Трудно это, «не забыть». Когда-нибудь потом они вернется и оживут, как наши прадеды. И мы будем поднимать тост за мир во всем мире, который они хранят.

Меня тронули за рукав, взглядом прося спеть. Что-то я слишком много думаю не о том. Сейчас все для них.

— Вы уж простите буду петь из интернета, петь песни предателей — язык не поворачивается.

Один из молодых бойцов грустно кивнул:

— Это лучше. Мне когда-то нравилась Земфира. А сейчас слышу ее голос, и кажется, что она опять говорит гадости.

— Песни ни причем. Пусть катятся в свой новый мир, а у нас будут новые песни, новая музыка. Даже если текст будет прежний, его будут петь по-другому. Может даже лучше. Я хочу напомнить вам, мои дорогие, что мои и ваши предки смотрят на нас. Они верят вам.

Я легко перебрала струны. Как бы они не стенали, им нужна поддержка. Она нужна абсолютно всем, но тем, кто заглянул за Грань, особенно. Своим звонким эхом гитара обратила на себя внимание, непроизвольно заставив людей затаить дыхание. Я управляла своей силой из рук вон плохо, обычно она крутила мной, как хотела, но с первыми словами откликнулась:

А знаешь, дед, у нас опять война

Беда пришла откуда и не ждали.

И снова поднялась моя страна

За русский мир бои, не за медали,

Холодный ветер Нави. В столь жаркий день, он освежал, пробегая мурашками вдоль спин слушателей. Я видела, как к нам присоединились те, о ком я пою. Деды и прадеды этих солдат. В старых шинелях, с пилотками на затылки. Молодые, лихие, сколько же в них энергии? Люди из Стали. Они медленно проявлялись в жарком медицинском воздухе. Распахивая руки в неслышной пантомиме радости. Они любили и любят людей. Они верят в своих потомков.

Я знаю, никто кроме меня не увидит их. Но они старались поддержать своих внуков, души касались их и живые невольно вздрагивали, расправляя плечи, получая крылья.

Спасибо деду, за Победу,

Спасибо Нашим сыновьям

Спасибо русскому солдату

Кто за Россию грудью своей встал.

Прости, родной, я не смогла найти.

Ты вечно в списках без вести пропавших,

Но ты сумел достойно путь пройти.

С другими жизнь за Родину отдавших,

Ох, если бы кто-то видел тех солдат. Горящие взоры, широкие улыбки. Они победили смерть, их дух жив в потомках!

Один молодой еще солдат-призрак подошел к коляске Михаила, покачал головой. Пожевал призрачную сигарету и уставился на меня, сидящую на лавочке. Я перебирала струны, голосом доводя мелодию до каждого. Сделай что-нибудь. Я разрешаю. Не должны молодые разочаровываться в жизни.

Призрак кивнул. Потом присел на корточки, пытаясь поймать своими еще живыми глазами, его, помертвевшие. Мертвый и живой, кто же есть, кто?

Спасибо деду, за Победу,

Спасибо Нашим сыновьям

Спасибо русскому солдату

Кто за Россию грудью своей встал.

Ты там своим на небе расскажи,

Полезли недобитые фашисты.

И снова в Белгороде рубежи,

И снова гибнут русские танкисты,

Бойцы, что мертвые, что живые, горько кривили губы. Мертвые гордо расправляли грудь. Раненым бойцам мерещился блеск медалей, чудилось рядом родное плечо, поддержка, вера в их силы.

Все слушали. Ушедшие солдаты, дымя и щурясь, осторожно клали руки на плечи своих потомков. Почему-то правое дело всегда страдает сомнением, а подлость — гордится собой.

Спасибо деду, за Победу,

Спасибо Нашим сыновьям

Спасибо русскому солдату

Кто за Россию грудью своей встал.

Ты даже не поверишь, знаешь, дед

Кто в спину нам ударил? Самый близкий.

Из Украины тот кровавый след.

Мемориалы сносят, обелиски,

Я видела поникших солдат в советской обтрепанной форме, растерянные, они находили своих друзей, молча вопрошая: Как так-то? Мы же вместе? Делили хлеб, кровь, смерть… Кто тот враг, что развел нас по разные стороны? Кого убить за это? Кто виноват? Они все — русские! Все до одного. Те, кто выжил в Сталинграде, Курске, Бресте, Ленинграде…. Они Русские, кто водружал флаг над Рейхстагом. Кто откуда? Не все ли равно? Советский союз….

Они любят свою Родину безответно, бескорыстно, безоглядно и даже абсурдно — в жизни и смерти, в болезни и здравии. Они ненавидят любые формы предательства и любые виды предателей, кем бы они ни были — вечность. Никто не в силах изменить в этом плане отношение и убеждения наших. А они не предатели.

Воистину большое у Иуды потомство, но здесь предателей не прощают. Всегда так было и есть. На том стоять будем. Они стоят до сих пор.

Спасибо деду, за Победу,

Спасибо Нашим сыновьям

Спасибо русскому солдату

Кто за Россию грудью своей встал.

Мы победим! Ты спи спокойно, дед.

Мы русские, Бог, правда с нами

И ваших не забудем мы побед.

Русь велика достойными сынами[33],

Дед Михаила обнял своего внука или правнука, отдавая тому последнее, что у него есть, силу своей души. Пусть у мальчика все будет хорошо, огонь одной души, зажег вторую. И исчез.

И вот Миша уже с интересом смотрит на меня, смотрит покачивая головой в такт песне. А душа война вновь горит ярким солнышком.

Я постараюсь помочь, всем, до кого дотянусь.

Спасибо деду, за Победу,

Спасибо Нашим сыновьям

Спасибо русскому солдату

Кто за Россию грудью своей встал.

Стало тихо. Души пропали, забрав с собой тяжелые мысли, грусть и тревогу.

Один хлопок и пошла цепная реакция. Оказалось, что мой маленький концерт слушали больше людей, чем десяток. Некоторые приходили и тихонько садились кто на траву, кто просто стоял, привалившись к теплой, душистой, коре дуба. Все чувствовали поддержку своих предков.

— Ты знаешь, тебе бы на эстраду.

— Не оскорбляй меня. Эстрада это не мое, я пою только от души.

— Жаль, такой голос пропадает.

Я пела и пела, грустные, веселые, душевные песни. Души ушли, но тихонько подглядывали из-за грани. Я не мешала.

Мое голос не пропадет. Моя сила не для полных стадионов. Она для их душ. Как сотни прекрасных песен, что распевают под гитару. Что пели вовремя и после войны. Ребята смеялись, прогоняя прочь страх и ужас войны. Вот для чего нужны песни, вот почему старые, как их принято называть «олдскульные» песни все еще ценны.

Они могут прогнать тоску, вернуть силы, залечить раны, на миг или два, дать время собраться с силами, для нового дня, нового боя. А современные, да во многом радостные и веселые, создающие настроение. Временное, мимолетное. Но не «царапающие душу». Время пролетело незаметно, вот уже сестрички начали суетится, непрозрачно посматривая на часы, их останавливали такие же молчаливые просьбы бойцов. Как в детстве «еще немного погуляю и домой».

— Все! На сегодня всё! Обещаю, еще заеду!

— Меня может здесь уже и не быть, как выпишут, обратно поеду.

— Все поедем!

Молодой и звонкий голос, Миха стал тем камешком, что ломает хребет слону. Народ радостно загомонил, обещая мне (себе?) не отступать. Хлопали друг друга по плечам, помогая друг другу, они начали расходится по палатам.

— Не плачь о нас, Святая Русь,

Не надо слез, не надо,

Молись о павших и живых,

Молитва нам награда!

Вперед же братья, на врага,

Вперед полки лихие!

Господь за нас, мы победим!

Да здравствует Россия!

За моей спиной, подкрался Дима. Громко привлекая внимание своим пассажем.

— Это ваши, товарищ майор?

— Стыдно не знать, товарищи бойцы!

Мы притихли, я к своему стыду тоже не могла вспомнить, чье это? А Димка рассмеялся, довольный нашим смятением.

— Не тушуйтесь, это написал Новгород — Северский, в пятнадцатом. В тысяча девятьсот пятнадцатом. Уж больно четверостишие хорошие. А вам, бойцы давно пора на процедуры!

Под громкий, не слишком довольный гул голосов, начали торопиться. Отовсюду слышались пожелания заезжать по чаще.

— Прости, задержала я их.

— Наоборот, спасибо тебе, не думал, что поможет, особенно Михаилу. Мог не выдержать…

— Он все выдержит. Уж поверь мне, теперь все.

— Ты еще заедешь?

— Я же обещала!

— Не возмущайся. Им в радость, когда незнакомые люди приезжают просто поболтать с ними, разделить их бремя. Родные, друзья, конечно, поддерживают. Но вот так, незнакомые люди. Это ценнее.

— И много приезжают?

— Достаточно, но мало. Им всегда мало. Они же по сути мальчишки. А покрасоваться? Медальками позвенеть?

— Ты утрируешь! Медальки я как раз и не видела!

— В следующий раз они будут готовы. Лично предупрежу! А так, звезды приезжают, но это же звезды, там обязательно камера! Не все правда. Тут Иван Охлобыстин приезжал, по-простому, вот как ты сегодня. Развлекал их пару часов, да и нас тоже. Приятно.

— Ну и я буду заскакивать, как работа позволит. Если погода будет благоволить, то на улице посидим.

— Если нет, жду с концертом для народа.

— Концерт не обещаю, но что-то спою. Не переживай. Могу на разогреве у звезд.

Врач остановился у одного из корпусов. Замялся, посерьезнел.

— Ты сегодня очень много сделала, Зой. Не знаю, как…

— Глупости, я так…

Смутилась я. Стало неловко от такой похвалы.

— Что такое капля времени для тех, кто здесь находится? Иногда, малая капля сердечности, одно теплое слово, один внимательный жест может преобразить человека, который в другое время должен был бы справляться со своей жизнью в одиночку. Не стесняйся этого.

— Это они молодцы…

— Помнишь, я как-то по молодости думал в психологи податься. Ну там, надоело все, зарплата, то дело?..

Еще бы мне не помнить. Благодаря этому моменту, я с ним и познакомилась. Считай первое мое самостоятельное дело.

Молодому врачу уже было за тридцать. Он пребывал в состоянии развода и раздела имущества. И вот в тот нелегкий период у него на столе умирает пациент. Переломы, пробитое легкое. Обвиняют, что смерть наступила в результате реанимационных действий.

Не просто пациент, а молодой сотрудник. Папа генерал, мама депутат. Кто виноват? Врач! А то, что сынок по горам на квадрике в расщелину упал, это не причем! Патологоанатомы в крови «ребенка» кроме спирта и не обнаружили ничего!

Оры, крики, истерики, обещание «сгноить» виновника на нарах…

Начальство тоже хорошее — отрядило самого молодого следака. Сожрут высокопоставленные родственнички — «Приятного аппетита!».

Не сожрали, подавились. Собственно, на этой почве, Дима ударился в психологию. Дошло до того, что я по коридорам от него пряталась. На допрос к нему шла, как на свой собственный расстрел. И вместо благодарности просила больше не экспериментировать на мне эти приемчики!

— Я тут на выходных занялся проблемами психиатрии.

— Дим, опять?

— Бойцам помочь, самому вспомнить.

— Дима, нет! Ты и психиатрия — несовместимы!

— Да ты послушай!

ААААА…. Он же дотошный, как, как….

— Так вот, есть у не очень здоровых людей такое свойство — наделять других своими фобиями и проблемами. Этакая психологическая проекция, когда собственный страх воспринимается как созданный извне, присущий кому-то другому.

— И-и-и?

— Вот, скажем, очевидное: нелепая опереточная фигурка в зелёной засаленной футболке зависит на 1000 % от чужого оружия и западных денег. Без них ни Украина, ни он со своей камарильей не просуществуют и дня. Это существо даже не клоун уже, а просто цирковая собачка, пудель у ног дрессировщика, который тявкает по его хлопку в ладоши.

— Это понятно. И?

— Однако же существо важным хрипловатым тоном изрекает: мне не о чем и не с кем говорить и вообще непонятно, кто принимает в России решения. А тут типа всем видно, кто, любуйтесь: только я — мощный закалённый в сражениях полководец, крупный государственный деятель, глава палаты 404, почти гетман, фигура мирового, можно сказать, вселенского масштаба.

— Наркоман же.

— На экспертизу его никто не таскал. Но это очевидная психологическая проблема, которая практически сейчас стала психиатрической. Но внешне бессмысленные заявления пациента в зелёном преследуют и конкретную цель. Они служат обоснованием для новых подачек. «Давайте, скорее уже принимайте решения. Я жив пока и всех контролирую вокруг. Дайте оружия и бабла ещё, и побольше, ведь наш враг непонятен, коварен и опасен. Но я не сдамся врагу, я очень — очень сильный, никаких переговоров, никаких контактов. И вообще. Враг меня уже почти боится». И такая мантра каждый белый день. И каждую больничную ночь. Вполне вероятно, что галлюцинирующее существо уже верит в свой параноидальный бред.

— В Кащенко такие же лежат. Хочешь Гитлер, хочешь таракан.

— Этот бред в нем взращивают западные эскулапы, которые регулярно навещают больного по месту жительства. Ещё и делают пациенту из палаты 404 денежные, оружейные и словесные инъекции, стимулирующие его бредовое состояние.

— Я все без психиатрии могу посмотреть по интернету.

— Можешь. Но этого пациента все подбадривают. А нашу сторону, позорят. С той же страстью и убеждённостью. Внушают нам стыд и раскаянье.

Тут я задумалась. А действительно. После посещения больницы, разговора с ребятами, мне было стыдно. Я здесь в «неге» они там в аду. Чувство иррационально, однако не хотело покидать мое сознание. Стыдно не за себя, а за окружающих. При этом все равно удовлетворение было. Откуда тот стыд? Если я все делала правильно.

— Как зеленому вождю, внушают величие, так нам внушают стыд. На нем просто нагляднее.

— Ты это к чему?

— Ты с этим согласна?

— Согласна, но к чему этот ликбез по палате номер шесть? Тем более от тебя?

Я с подозрением рассматривала, уже откровенно ржущего врача. Прикалывается! Ах он! Я тут, а он ржет! А еще врач!

— К тому, что не создавай себе комплексы, если они не ракетные. И заезжай, в следующий раз чайком угощу!

Я только махнула рукой и направилась к воротам.

Уже покидая периметр больницы нос к ребрам столкнулась с волхвом. Тот, как мне показалось был недоволен, раздражен, но при этом по-пижонски деловит. Этакая снизошедшая звезда. Чудно. А еще холод пустоты. Отчего так?

— Это какой-то заговор!

— До заговора, конечно, далеко, но я тоже рада тебя видеть.

— Какими судьбами?

— Навещала одного врача, он сегодня дежурит.

Почему-то о реальной цели своего визита, я решила умолчать. Ну не внушало желание делиться, что-то в его облике отталкивало. Хотя сам Ярослав сменил свое раздражение, на улыбку. Меня то он был рад увидеть. Наверное….

— Не хочешь кофе? А то я тебя так и не поблагодарил.

— Нет, давай в другой раз. Тем более основную работу в прошлый раз сделал Кощ… Константин. А мы так на подхвате.

— Костя — это Костя. Но и ты внесла немалый вклад в общее дело. Так что раз вселенная намекает нам, то будет минутка, набирай, сходим.

— Договорились.

Быстро согласилась и ретировалась. Коля деланно приподнял бровь.

— Да странно все. Не могу понять. Вот уж который раз с волхвом пересекаюсь, а как с чужим человеком.

— Положим он и на человека не сильно похож. Но может просто не твой?

— Так он и не мой.

— Ты не поняла. Это как в стае.

— Он же не оборотень?

Коля тяжко вздохнул. Чего? Волхвы стаями теперь живут?

— Вот есть твоя стая, она понятная, родная, за нее все что хочешь — отдашь. Ты чувствуешь ее, как продолжение себя. Я, например, на Алтае был, столкнулся с другой стаей, вроде похожи, не враги, а и не друзья.

— Ну может ты и прав, не моя стая.

Для немногословного медведя, это было слишком много «букав» и он до дома молчал. Единственно кивнул, когда я заикнулась о небольшой пробежке вечером.

Кощей был без изменения, очень глубокий сон как кома. Еще немного и я буду воспринимать колдуна за мебель.

Подведем итог. У меня в работе два активных дела. Это артефакты, местонахождение одиннадцати из них не известно. А тот кому сообщат в бессознанке. Самой искать, ресурса не хватит. Стража мне не подчиниться. Есть конечно вариант заявиться вместе с оборотнями. Но дело пока терпит, раскрывать себя пока не планирую.

Может это быть связанно с нападением на Кощея неизвестного монстра. Практически в момент возвращения первого артефакта?

Ну по времени вполне. И тот, кто организовал убийство оборотня-стража предусмотрел «бессмертность» колдуна. Отправив его в кому.

Слишком резонансное дело с убийством оборотней, кланы и прочие власть, имеющие не оставят это просто так. Значит в любом случае Кощей бы присутствовал на этом месте. Может это быть, и старый «приятель» колдуна и дела случайно пересеклись.

Данных мало. Другой вопрос, что проклятая медь спокойно «гуляла» аж с две тысячи пятого. Не привлекая внимание внезапными смертями. А тут такое совпадение…

Но кто тот мужик? Какого вида?

Начнем, пожалуй, с обычных расспросов. Первый звонок моему «задолжавшему» оперу. Трубку подхватили со второго гудка:

— Привет, красавец, мужчина. Сколько лет, сколько зим?

— И тебе, Зайка. Прям знал, что наберешь!

— Даже догадываешься зачем?

— Ну если ты не живешь в вакууме и читаешь что-то кроме пабликов по стране 404, несложно догадаться! Ты в этом деле? Поздравить? Соболезновать?

— Всего понемногу. Горчаков, я по делу. Что слышно по конторе?

— С нашей стороны всех припахали. Сама понимаешь, сотрудник таможни, хоть и не наша служба, но не чужой.

— Естественно. Пробили? Камеры?

— Камеры — записей нет. Таможенник был на службе. Отправлен проверить прибывшего.

— Откуда прибыл?

— С туманного Альбиона, транзит через поляков. Багаж отсутствовал, как и обратный билет.

— И его просто впустили?

— Обижаешь нашего брата! Некто Динни Шу, или Ши… Родом с Ирландии, все-таки Ши… Есть рапорт вчерашней датой, с протоколом досмотра. Ноутбук, книга… записная что ли? Даже носок не взял. Более ничего не зафиксировали…. В общем все. Вообще все!

— И с этим, таможенники, отвлекли своего сотрудника. Отправили его прогуляться с этим ирландцем….

— Слишком много действий. Не свойственных нашим.

— А чей рапорт?

— Все, что у меня есть, включая видеозапись с паспортного, я тебе скину. Фото «его разыскивает полиция» тоже. Лови на почте.

— Спасибо!

Три чахленьких файлика.

Все как всегда — в начале было слово, то есть рапорт. В котором канцелярским языком, черным по белому написано «НИЧЕГО». Точнее ничего странного, ну нервничал человек, вот и направили на допрос. Видео кстати не подтвердило «нервозность». В руках дипломат, сумка для ноутбука. Одет в костюм, руки свободные, улыбается вежливо, холодно. Все-таки я не профайлер.

Я его узнала, это тот самый парень, что ошивался на месте преступления. Стрекозёл недобитый!

Неожиданным стало то, что в углу рапорта был оттиск печати Велеса. Стилизованная лапа, отливала фиолетовым даже на скане документа.

Значит сотрудник, которого заинтересовал этот пассажир был Стражем. А Кощей лежит плашмя. Набрать что ли волхву? Нет, не тянет, Анубису? Мимо, он же сейчас в СК, может кого и знает в Страже, но долго. Яге?

— Яга?

— Привет! Как Ленин? Еще не поднялся?

— Пока без изменений. Я по другому вопросу. Я тут читаю рапорт некой А. Деворовой, судя по всему сотрудник Стражи. Мне бы с ней переговорить, а Кощей…

— Поняла. Такую не знаю, конечно. Но Яну попрошу. Сегодня приедет.

— Спасибо!

— Только в дом не зови!

— Поняла, буду ждать.

Глава 24

Деворова приехала через час. Договорились в небольшом кафе. Пренебрегать предосторожностью Яги, да в отношении навьего племени. Я все-таки условно смертная и в своем уме, а фантазия у них богатая, на себе проверять не планирую.

Девица, оглядела меня взглядом рентгеном, пренебрежительно фыркнула, и грациозно скользнула за стол. Судя по погонам, младший лейтенант-таможенник, ведьма. Золотой кулон-артефакт висел на шее, прям под расстёгнутой пуговицей.

Голубые, наивно распахнутые, глаза фонили недовольством. Уж не знаю какими словами ее ко мне посылала кикимора, но решив, что я человек, ведьма соизволила прогневаться. Но отвечала довольно спокойно. С протокольной вежливостью.

Я целых пятнадцать минут выслушивала содержание рапорта, с нереальным количеством ничего не значащих подробностей. Ну например, какое отношение имеет температура на пропускном пункте? Или зеркальность перегородки? А уж тем более кто и как ее натёр!

Потом к нам присоединился оборотень. Он первый догадался. Я же не представилась ведьмой, ТОЛЬКО следователем! Сидим мы в обычной кофейне, не в отделении Стражи. Тогда с чего ведьме Деворовой озвучивать что-то сверх человеческого рапорта?

Коля снял этот налет официальщины и ретировался.

— Что сразу не сказала?

— Новенькая…

— А! Родовая или краденная?

— Краденная?

— Ну сила.

— Родовая.

— Тогда соболезную.

— В смысле?

— Если родовая, то кто-то умер?

— Меня в детском доме воспитывали.

— Ладно. Это потом. Смена была утренней, прилет из Польши. А по традиции, всех поляков принимают Стражники. Тут так же, причем Ваня, я его сменщик, посчитал себя уставшим, шепнул, что буквы расплываются. И правда, у меня тоже расплылись, потом потеплел амулет, паспорт вернулся к оригиналу. Но защитный артефакт еще раз нагрелся. Значит колдун.

— Он нагревается всегда?

— Нет, в тех случаях, когда пытаются воздействовать. Дальше по уставу, колдует на таможне? Добро пожаловать на досмотр. Но тот ничего не показал. Обычный чернокнижник, книга с ним. Да, туманник…

— Туманник?

— Из Англии, Ирландии, Шотландии, у нас их называют туманники.

— Ничего не обнаружили, не нервничал…. Почему слежка?

— Ну, так получилось.

Замялась собеседница. С опаской покосившись на оборотня, который отпивал по глоточку кофе, читал книгу, но заинтересованно дергал ухом. Мнилось, что это самое ухо по-звериному дергалось и поворачивалось, в сторону заинтересовавшего объекта.

— А поподробнее?

— Ну, не женат. Видно силен…

— Понравился?

— Ну погулять с ним я бы не отказалась.

Все ясно. Под прикрытием рапорта, ведьма решила наладить свою личную жизнь. В целом ничего плохого, видела я и более крупные превышения полномочий. Хотя нет, в своей практике не припомню превышения, приведшие к смерти сотрудника. Однако теперь имеем труп Стража и псевдо-Ленина в моей квартире.

Предположу, что решение удалить Кощея на неопределенное время было не спонтанным, а вот исполнение — вполне. Умело воспользоваться ситуацией — талант, но тогда зачем он подходил ко мне? Что-то знает? О Кощее? Обо мне?

Тепло распрощавшись с Анной, обменялись телефонами. Я заверила, что стучать на нее не планирую. Сошлись на заподозрила — отправила. Стражнику уже ничем не поможет наказание этой ведьмой.

Не придумав занятие дома, предположила, что спорт хоть немного отвлечет или много кислорода, помогут мозгу вычленить зацепку.

«Нападение на Кощея — это случайность? Кто мог знать о цели нашего путешествия в горы? Почему он подошел ко мне? Вычислил?» Я бежала по нескучному саду. Отвлекаясь на мысли, бежала к месту нападения на колдуна. К третьему возвращению — что в мыслях, что на ту злополучную полянку. Решила хватит. Новых вводных у меня нет, придумывать без фактов. Бесперспективняк. Преступника знаю, на него раскиданы ориентировки в каждый отдел, в каждый опорный пункт.

Нужно, конечно, дождаться, когда Кощей придет в себя, но совсем бездействовать? Если бы не кома у колдуна, можно было бы организовать прочесывание гостиниц. Так-то и обычные патрульные смогут, но этот стрекозёл Кощея не побоялся. Да и без специальных амулетов, не увидят мои коллеги ничего. Смысл теряется… случайно ли нападение?

Тьфу! Даже побегать нормально не получается. Голова тяжелая, нужно как-то отпустить мысли. Заставить работать мою силу? А как? Спеть? «Не думай о секундах с высока»? «Все могут опера»? При прочих впихиваемых в меня знаний, не было того, как ее вызвать. Придется по старинке, лапками!

От размышлений меня оторвал вид двадцати черных внедорожников, с синими ведрами на крышах, в моем дворе, который пять на пять… Оригинальные пятнашки. Машины заполнили двор, наглухо перекрывая не то, что проезд, проход! Только если по-пластунски под колесами. Номера министерские, от два нуля один, до ноля двадцать. Около каждой стоял человек, черный костюм, брюки со стрелками, о которые можно порезаться, кипельно-белые рубашки, галстуки, как двое из ларца! Им бы тоже номера не помешали! Можно на лоб.

Стая спец-ворон, они сильно смахивали на охрану, осталось только понять, где их охраняемая ворона? Почему ворона? Так таким составом можно только накаркать или нагадить. Так где главный? Сто к одному, они ко мне, точнее к колдуну.

По двору, как по минному полю проползала, полируя машины своей одеждой. Как же водители сами то выходили?

До двери квартиры меня провожали подозрительными взглядами, в ответ получали насмешливые. Даже один этот оборотень спокойно положит этих «бодигардов». А стараниями колдуна их здесь штук тридцать. Хотя и не все, кто-то же должен работать?

У двери обнаружился самый дорогой галстук из приехавших сегодня. Он давил на звонок, фактически всем телом. Из-за двери, раздавался оглушительный лай собаки, судя по всему размером с лошадь. А пару соседних дверей подозрительно качались, как если бы кто-то следил из-за них.

— Что вам угодно?

— Добрый день, вы кто?

Дрязг звонка прекратился. Обернувшийся мужчина напоминал устаревшую копию своей своры. Коротко стриженный седой ежик, покерфейс, глаза — равнодушные льдинки. Намного более ухоженную и дорогую, но все равно не тянущий на главного, только если на посыльного.

— Хозяйка этой квартиры.

— Можно ваши документы?

Его командирский тон, пренебрежение — не удивил, только позабавил. В первую очередь, настолько глупым вопросом. Не тот человек, приезжать к кому-то, не имея всей информации. Всю мою подноготную этот человек знает лучше меня. Во вторую: он не мог не видеть, моей спортивной экипировки, и отсутствию хоть маленького карманчика на нем. Значит его наезд, всего на всего проверка меня, дабы подавить и получить нужное.

Даже крякнуть не успела, Коля, идущий на полкорпуса позади меня, выдвинулся вперед, закрывая, и раскрыл свое удостоверение. Двери соседей качнулись сильнее.

— По какому вопросу?

Неизвестный мужик, вскинул голову с немым вопросом, но противостояние взглядов проиграл. И перешел на спокойный, деловитый тон:

— Нам необходимо переговорить с Константином Владимировичем.

— К сожалению, это невозможно в настоящее время.

— Причина?

— Не уполномочен говорить.

— А когда?

— В ближайшее время. Сейчас не получится.

Мужик не давил, просто не понимал. Он как-то беспомощно оглядывал своих ребят, но те молчали.

— Поймите, с ним хочет увидится Сам!

Кто сам, я догадалась. Объяснять при такой толпе — увольте! Дотронулась до Николая, махнула головой на дверь.

Ни к чему обсуждать такое близко к лестнице. На этаже — пол беды. Мои соседи, читай охрана, не болтливы. Но за весь дом не поручусь. Сверху-снизу соседи — это сотрудники лавочкиной КГБ, квинтэссенция любопытства и болтливости. А более молодые привязаны к смартфону, как пуповиной! И к социальным сетям, где их стараниями можно найти практически все. Так что разговаривать в подъезде плохая идея.

Так и не представившийся сотрудник, предположительно Службы Охраны отодвинулся, пропуская меня и Колю. Дверь легко открылась, но домовой чётко отсек ненужное сопровождение.

— Могу предложить чаю?

— Было бы не плохо, но, к сожалению, спешу.

Так как комнат было немного, он, не разуваясь протопал к дивану, с непроницаемой миной посмотрел на Кощея. Мне показалось даже хмыкнул, ибо вышеозначенный персонаж поразительно напоминал Ленина, от позы до лысины. Не удовлетворившись осмотром — пощупал пульс, немного встряхнул и уставился на меня:

— Долго? — разыгрывать непонимание не стала.

— Сутки — двое. Проклятье сняли, но требуется время, чтобы восстановится.

— Я оставлю вам номер телефона, как только придет в себя, прошу немедленно со мной связаться.

— Конечно, либо я, либо вот Николай. Мне послезавтра на работу.

— Лучше вы, на работу вам в понедельник. Если не очнется, опять — таки наберите мне, решим.

— Так точно.

— Может что-то нужно?

— Пока все есть. Сейчас только ждать.

Незваный гость, кивнул, передал простой прямоугольник с семью цифрами. Простыми, без кода, в них не значилось ни одного повторения. Грамотно. Как обычно мы делаем: память цепляется за знакомые числам — даты рождения, код домофона, или кучность одинаковых цифр. А этот легко не запомнишь.

Еще раз посмотрев на Кощея, он покинул квартиру. Даже не поленилась, выглянула на улицу. Не без труда разворачиваясь, машины гуськом покидали негостеприимный дом.

— Что скажешь?

— Во-первых, они тебе чуть дверь не выломали, заметил пару царапин.

— У них бы это не получилось. Спасибо Всеслав!

— Не за что, птаха.

— А, во — вторых?

— Во-вторых они вернуться в понедельник. Войти не войдут, но могут на работе тебе нервы потрепать.

— А от меня что-то зависит?

— А какая разница, им свою работу показать нужно! Так что ждем сутки, не придет в себя, придется ненадолго переехать и взять больничный.

— Больничный не понадобится, я же официально в командировке у Стражей. Озвучивать не стала, но думаю он и так в курсе.

— Значит, минус одна проблема. Чем займешься?

— Пока подумаю, посмотрю телевизор.

Коля многозначительно оглядел комнату, не обнаружил искомый предмет. И выжидательно уставился на меня.

— Хорошо, скажу по-другому, потуплю в какие-то видео в интернете. Не придирайся к словам.

Оборотень только фыркнул и пошел к себе. А я устроилась на подоконнике с планшетом. Особо желания смотреть всякую чушь нет, мне отродясь не были интересны «модные» блоггеры, вроде Шихман, рекламу которого настойчиво предлагает ютуб. Таких, наверное, так любили приглашать в свои студии разные передачи, во-вторых, не слушаю «хайповых» Моргенштерна, Милохина и Охсимерона, к своему счастью я их даже не узнаю. Не слушала их песни и не отличаю одного от другого. Хорошо еще, что в телевизоре их уже не хотят видеть не только злые чиновники или коварные завистники, а люди. Люди нашей страны перестали хотеть видеть Урганта и Галкина в эфире главного канала страны. Они стали чуждыми элементами, которые отторг коллективный иммунитет, но смотреть все равно нечего.

«Ура — патриотизм» по-украински тоже не вдохновляет. Вот почему-то ни у кого из моих знакомых нет дома, в машине или на балконе российского флага. Гимн России почему-то мои знакомые не поют на площадях, некоторые, гражданские, до сих пор помнят только гимн Советского Союза! Не обматывают свое тело российским триколором. И не выкладывают такое фото в соц. сетях с флагом, поправочка, не выкладывали. Сейчас в пику хохлам мелькает триколор на аватарках, но не у всех.

Я задумалась что не так? Почему патриотизм в России так отличается от укро — патриотизма. Но дело в том, что патриотизм в других странах он точно такой, как и в России. Только на Украине патриотизм особый. И до меня дошло в чем тут дело.

На Украине это вовсе никакой не патриотизм. Это технология футбольных фанатов, как-то курсантом присутствовала на подобном мероприятии. Там люди гимны поют, с флагами ходят и носят футболки своей футбольной команды. Украинские солдаты — это игроки футбольной команды. Проигравшим игрокам ставят на могилку Украинский флаг.

Остальные это «околофутбол», в своем жутком проявлении. Этот укро — гражданин является рядовым биороботом, которого запрограммировали. Не важно, что этот человек кормится с русской руки. Этот человек болеет за свою футбольную команду Украина. Он болельщик, не игрок, поэтому воевать он не пойдёт, подраться может, особенно если на диване. Исходя из своих размышлений, я делаю вывод. Что Украинский патриотизм ничего общего с патриотизмом не имеет. Это всего лишь показуха и фанатизм. В основе этого лже патриотизма стоят только низменные животные инстинкты и ничего больше. И главное тут принцип гладиаторских боев «Хлеба и зрелищ!».

В общем посмотрела какой-то короткий сериал, никак не затронувший сознание. Листать новости не стала, мне только кошмаров не хватает. И так, что не ночь брожу по свету, ни к чему мне страсти на ночь.

Засыпать боялась. Не то, что куда-то попаду, а что помочь не сумею. Или того хуже, что-то не так сделаю. Смущала постоянная плесень в моих перемещениях, что во сне, что на яву. Тот же Голландец, цепями приволок за собой что-то страшное. А главное, кто или что за этим стоит. У меня более нескольких сотен подозреваемых! Но не смотря на мои вечерние метания, ночь прошла спокойно, я просто выспалась.

Утро встретило меня солнышком в окно, злобным, забыла покормить, Болидом и яркими прозрачно — желтыми открытыми глазами моего домашнего Ленина. Колдун пока еще с трудом фокусировал взгляд, но что открыл — уже полдела. Бегать и орать об этом не стала, пару минут поиграла в да — нет, убедилась, что разум на месте, ему пока ничего не нужно и отправилась приводить себя в порядок.

Спустя час, уже адекватная, я пила кофе сидя на полу. Кощей еще слабо и тихо, но уже разговаривал.

— Тебя тут искали, приходили проверять.

— И?

— Твоя мумия их конечно на опыты заинтересовала, но мы с Колей тебя отстояли.

— Хоть на этом спасибо.

— Сказали, что вечером нужно набрать, сообщить о твоем состоянии.

— Наберу. Что было после того, как?

— Прогулялась по Нави, отцепила ту дрянь, что захватывала тебя, вернулась. Очень помогла Яга, знала куда выходить.

— Сочтемся.

— Конечно, не могла же я потерять из-за такой ерунды друга и ходячую энциклопедию?

— Я бы не умер.

— А расчёт и не строился на это, Яга сказала, что планировали усыпить, как Дракулу.

— Грамотно. Очень грамотно. Убить бы не получилось, тут ты права…. А вот так, вывести из игры? Вполне, лет пятьдесят не меньше, я провел бы в коме. Если без помощи. К сожалению ведьма тут мне не помощник… Если только ковен. Но собрать его быстро тоже…

— Я тут подумала, что это спонтанное решение. Тот, кто это сделал, подходил ко мне. Я его видела, на месте преступления. Он как стрекоза…

— Неблагой двор. Интересно, не сказать, что ново. Но интересно.

— А поподробнее?

Лекцию, или полит информацию по наводящим вопросам, мне начали только после удовлетворения своей жажды. Для этого даже бежать никуда не понадобилось, бутылка стояла на комоде.

— В Шотландской и Ирландской мифологии фейри — маленькие проказливые духи правда только на территории своих владений. Фейри подразделяются на Благой и Неблагой двор. В общепринятом понимании они противопоставлены друг другу. Добрый, плохой.

— Добро и зло и вечная борьба.

— Именно. Но это не так. Да они боролись друг с другом из века в век. Только вот, что зло, что добро — этого не было. Боролись за древние устои, за власть, за место под солнцем.

— Почему тогда благой и Неблагой?

— Благой двор или правильнее «Сееле ши» обитатели лесов и полей, коих в современной Англии днем с огнем не сыщешь. Консервативные хранители вековых традиций, предполагая, что устоявшиеся каноны лучше нововведений. Именно эти фейри познакомили людей с рыцарским кодексом, с порядком.

— Неблагие с чем нас познакомили?

— «Ансееле ши». С силой они познакомили, с вседозволенностью сильного. Неблагой двор — ярые сторонники перемен и изменений, по их мнению, времена меняются и уклад жизни фейри и людей непременно должен меняться вместе с ними. Делай что хочешь, последствия не важны: живи днем сегодняшним так, будто завтрашний день не наступит.

— Анархия — мать порядка?

— О нет, порядок там военный. Иерархия сильнейшего. Для жизни выбирали холмы, которые в той же Англии сейчас больше напоминают Швейцарский сыр, метро, поезда. Оба лагеря поделили год между собой, Благой двор — солнечный от Бельтайна до Самайна, Неблагой, соответственно наоборот.

— А с людьми?

— Изначально оба вида фейри представляющие собой целый отдельный мир были по своей природе скорее нейтральны к человеку. Оба они могли наградить кого захотят за услугу. Оба карали за неуважение к себе или к своему месту обитания. Оба рода достаточно активно контактировали с человеком, но с некоторыми оговорками, присущим их роду. Но в общем и целом, и тем, и другим глубоко по, на всех людей. Пока те не лезут к ним, за эфемерными благами.

— А наш стрекозёл?

— Неблагой.

— Сейчас лето. По твоим словам, он не в силе.

— Это все условности. Да сильнее всего они именно зимой, но Благой двор сейчас занят экономикой, делят запасы. А фейри Неблагого… Именно они идут завоевателями.

— Подозреваю им нужны наши леса?

— Всем, что-то нужно. Но сам по себе фейри в Москве, это как панда, свободно гуляющая по Сахаре.

— Ее могли выкинуть….

— Суть ты поняла. Во — вторых, он был в облике человека, что невозможно без сторонней помощи мага или колдуна. Они могут занять тело человека на пару дней и только.

— Разведчик?

— В лучшем случае, в худшем — диверсант. Проверка, смогут ли обитатели Нави противостоять Дворам, не размякли ли.

— Размякли?

— Ну подловили же они меня? Значит отвлекся, размяк. А если бы убрали меня на время — вообще замечательно. О тебе пока не сильно слухи ползут. Сидела бы смирно — вообще никто не узнал.

— Не могу. Сидеть на попе ровно это не по мне.

— Знаю, такова уж суть. Хотя я не совсем об этом. Неблагой двор в современном мире лучшие разведчики, диверсанты, убийцы. Не хотелось бы, чтобы такой как он узнал кто ты. Еще хуже, если узнает начальник.

— Ты же говорил, что я пока бессмертна.

— И подтвержу. Но ты хочешь до конца жизни оглядываться, кого из твоих друзей, знакомых, коллег уберут?

— Нет.

— Значит, не высовывайся. Как минимум пока в полную силу не войдешь.

— Постараюсь. Так что, товарищ Ленин?

— Вот не надо, не сошлись мы с ними характерами.

— Хорошо, я про то, сколько ты здесь еще планируешь валяться?

Кощей фыркнул, залез под плед и отвернулся к стене. Гордо сведенные лопатки мелко дрожали, портя впечатление, потешается надо мной! Гад он! Потом вспомнила о вчерашнем галстуке, самой звонить не хотелось. Как ни крути, я человек государственной машины, вот и положите меня, подальше от начальства!

— Хоть сам наберешь?

— Через часик вернусь в строй. Домовой! Сготовишь?

— Будет сполнено.

Время пролетело незаметно, Кощей уже более «здоровый» появился на кухне. Немного помятый, постоянно «отсвечивающий» своими скелета подобными доспехами, но бодренький. Аккуратно придерживая плечом телефон, подхватил чашку со стола и продолжил слушать.

— Да, скоро буду, — отхлебнул, оглядел меня, — Ты тоже собираешься, буду эксплуатировать твою командировку.

— Например?

— Готовы дела сотрудников, что в один день умерли. Нужно найти медь.

— Мне нужно надеть форму?

— Не до такой степени. Можешь завтра приступить.

— Нет, раньше начну…

В Тайницкую башню доехали спустя час. На этот раз на машине, байк кто-то заботливо подогнал к моему подъезду, но он им не воспользовался. Скорее всего чувствовал себя еще не очень.

Как и в обычной конторе по выходным, здесь сидел бедолага, то есть дежурный. А суета здесь не прекращалась, даже нарастала. Навий люд тоже где-то работал в будни. Одно отличие жалобщики несколько выделялись внешностью.

К примеру, нынешний заявитель был с мордой коня, рогами, чешуей и водой вместо ног. И ржал он, как потерпевший! Как интересно его понимают?

— Это кельпи, водяные кони, скорее всего жалуются на загрязнение воды. Они здесь часто появляются.

— А как его понимают?

— Амулет. Здесь же множество существ, плюс мигранты.

— Значит и здесь проблема с мигрантами?

— Нам проще. Нарушил Покон и подвеска, что носят приезжие тебя удушит.

— Жаль нам так нельзя… а если нет подвески?

— Нелегалы? Так они чаще всего вампиры, паразитируют на живых, пьют кровь, ну и так далее. Как раз их-то мы и ловим.

— Только вампиры?

— Когда же ты все выучишь? Неуч! Вампиры — это класс, любые паразиты, а там кто это будет — разбирается тот, кто поймал.

Неуча я проигнорировала. Он «а» прав, «б» живу я в сотни раз меньше этой энциклопедии. Пока рассказывает, пусть хоть горшком считает.

— А колдуны, маги без регистрации.

— Этих тоже ловим. Но они сами по себе мелочь. Без доступа к силе, мало что могут. Исключения если прибудут с артефактом. Опять-таки, заряд артефакта не вечен. Боремся.

За разговором дошли до двери кабинета. Кощей вытащил свою подвеску, у него это была книга, маленькая золотая. Сделанная с таким искусством, что даже с полутора метров были видны странички. Именно ее он приложил к замку и толкнул дверь. Но остановился в проходе.

— Смотри. Этот кабинет я отдаю в твое пользование. Открыть ты его можешь своим перышком. Папки в углу, выходить только с охраной. Мало ли, ты можешь нарваться на кого. Лев умотал по делам, так что здесь за тобой присмотрит Гор. С тебя разобрать папки, посмотреть кто мог получить проклятую медь и сообщить. Компьютер подключен к базам, общим и нашим. К сожалению, эта техника у нас не пользуется популярностью, так что владей.

Что сказать, кабинет сказочный. Стол, явно дубовый, с резными ножками и кучей ящичков, стул кожаный. Смотрела похожий в магазине, но пришлось бы расстаться с зарплатой, минимум полугодовой. Комп, канцелярские мелочи и штук тридцать папок, кем-то заботливо подписанные. В углу кофе — машина, холодильник и столик с парой мягких кресел. Идеал кабинета я теперь видела, в родной конторе правда не получится такое же организовать, но мне будет куда стремится. А этот теперь тоже мой.

— Точно, если что на телефоне первый номер мой, второй Марфы Гавриловны, если что обращайся.

Пока я лазила по всем ящичкам, совала нос в коробки и блаженствовала… здесь было несколько коробок бумаги, одна с пергаментом, пароль для учётки мирно покоился в конвертике прям на столе, ручки, блокнотики. Все, чтобы самой не бегать по коридорам и искать местного тыловика. Могут же работать, когда захотят? Интересно, кто местный тыловик? Домовой? Или еще какую нежить приспособили?

Заварила кофе и углубилась в принесенные досье. Спустя три часа, тридцать папок были перелопачены. Кандидатов на роль носителей проклятья я нашла. Как оказалось, для этого все читать не требовалось. Все проклятые жетоны шли по порядку. Когда я это сообразила, мне захотелось побиться головой о стол! Три часа! А могло занять минут двадцать!

Ожидаемо, не так уж и часто сотрудники носят свои жетоны, исключением были патрульные службы. Я только на парадную форму цепляю, а без нужды даже не подойду к ней. Праздники, смотры, чиновнику этот знак попал как памятный. А после его смерти вернулся одному из сотрудников. Останется изъять одиннадцать жетонов и все будет отлично. Как, вопрос к Кощею. Я так просто снимать их буду.

Нашла дело Егорова. После больничного, уже приступил к службе. Особка приглядывает. Ладно, пора ловить колдуна. Первый вызов в пустую, длинные гудки. Что ж звоним кикиморе:

— Марфа Гавриловна, подскажите Константин Владимирович занят?

— Он полчаса как орет на сотрудников.

— Чего?

Не я понимаю, что помощники всякие бывают, знаю не понаслышке. Однако так откровенно о начальнике? У нас секретарь шефа вежливо сообщает о совещании, а уж как оно проходит — не уточняется. Выясняем по названию: Оперативка — больно, но терпимо, летучка — очень больно, но переживем, совещание с проверяющими — будет очень вежливо, а потом понадобится вазелин.

— Да совещание у него, а он не в духе.

— Мне бы к нему попасть?

— Так заходи, авось гнев на милость сменит.

— С чего бы это? Куда идти?

— Сейчас ведьму за тобой пришлю.

«Все чудесатее и чудесатее», как говорила Алиса. Может она здесь работала? Хотя, наверное, в Скотлэнд Ярде есть что-то похожее. Пока думала об авторе Алисы, его связях с миром за гранью в кабинет вошла молоденькая ведьмочка, за спиной которой возвышался Гор. Она мило покраснела, косясь на оборотня, извинилась и попросила следовать за ней.

Подхватив найденные дела погрузилась в лабиринт Тайницкой башни. Тут явно какая-то магия, снаружи она в разы меньше, или здесь еще часть стены используют?

Голос я услышала еще с лестницы, интонация узнаваема, начальство в гневе. У нас в этом случае все уматывают кто куда, от морга, до СИЗО, лишь бы не светиться. В принципе ведьма сделала то же самое, доставила до двери, постучалась и растворилась. И постучалась она раньше, чем нужно. Я бы вообще у стеночки постояла, пока колдун гневаться изволит. Сделала пакость… ведьма!

— Да!!!

Я думала от такого рыка дубовые двери разлетятся в стороны. Плохо о них думала, даже не шелохнулись. Пришлось открывать и совать нос в это осиное гнездо.

— Что Зоя?

Вопрос «что?» прозвучал с угрозой, мое имя Кощей произнес более спокойно и вежливо. Но нависать над сотрудниками не прекратил, да и глазами сверкал как ночной маяк. Интересно, о чем подумали сотрудники?

— Нашла всех возможных жертв. Вот и послали к тебе.

— Да, это верно…

Немного сбитый с мысли начальник листал мои записи, посверкивая грозным взглядов на притихших сотрудников по верх документам. Начальники, самых разных мастей, вжавшись в стулья, с затаенной надеждой взирали на меня.

Странно, здесь слишком много сотрудников. Для выходного конечно. Вызвал он их что ли? Мое внимание привлек фавн. Он был бледнее остальных, дерганный и потеющий. Больше всего этот чиновник походил на черта, или козла…. И явно больше всех проштрафился. Взгляд Кощея сулил ему все блага гнева.

— Так совещание пока закончим. Мою мысль все поняли? Еще раз, повторю! Завтра жду главу таможни и миграционщиков. Не приедут, лично отправятся к Северному, русалок считать!

Нашкодившие в отсутствие начальства сотрудники по стеночки покинули зал. Периодически от особого взгляда босса они стремились слиться с растительным орнаментом на обоях.

Знакомо, вроде и рогатые — а такие понятные, как родное подразделение или опера после задания. Подальше бы от начальства, ближе к кухне. Когда за последним плавно закрылась дверь уточнила:

— А почему к Северному?

— Водяной Северной Двины. Начальник таможни Архангельска.

— Ну? Местная «земля»?

— Земля?

— У нас так пугают министерских, мол на «землю» отправят. То есть в территориальное подразделение.

— Тут примерно так же. Начальник таможни Архангельска, самый сварливый из всех. Чаще всего к нему мигрируют русалки. Как птицы, летом к нему, после русальей неделе. А зимой куда потеплее. Вот и раз в сезон их требуется пересчитать. По пояс в холоде, под постоянное хихиканье русалок. Особо не стойкие приобретают страх воды и стойкое желание само-убиться. Так что кадры там меняются раз в два года.

— Сурово.

— Белое море — не только сурово, но и холодно! Ладно, к проклятью. Что скажешь?

— Можно сегодня проехаться по парочке адресов. Если занят, выдай кого, с ним смотаюсь.

— Отпускать тебя одну, нет уж. Москва мне еще дорога как память!

— Почему одна? Выдай какого бедолагу.

— И я еще жестокий? Я же его прибью потом. Тут в пунктах дислокации даже мэрия значиться. Пожалей их.

— Почему бы и нет? Тогда первым номером мэрия.

Глава 25

Мои дорогие читатели, в главе присутствует сцена (длинная!) с очень неаппетитными подробностями (несколько жутковатыми)! Учтите это при прочтении! Спасибо за понимание.

Огромное помпезно-алое здание мэрии встретило нас не приветливо. Первым, чисто от радости, под колеса чуть не кинулся сотрудник ДПС. Охрана здания предположила, что нам не место в стенах порок… оплота Москвы. К сожалению, для них, Кощею было все равно, он тараном сдвигал людей, оставляя за собой оборотней разбираться с ними.

По дороге к требующемуся нам кабинету, мы, а я прицепом летела за колдуном, рисковали сами стать проклятыми. Желали нам переломать ноги, свалиться с лестницы, да и всем известный маршрут строили, с различными приставками и предлогами.

Кощей как черт из табакерки не боялся ни святой воды, ни анафемы, ни охраны. Сбил с ног какую-то секретаршу (секретарь так выглядеть просто не мог, в одном то поясе, прикрытом пиджаком в стратегическом месте), которая тащила поднос с кофе. Естественно, визг и матерная анафема прозвучала на три коридора вверх. Но и это препятствие его ни на минуту не затормозило. Несмотря на отсутствие формы, многие шарахались от нас как от спецназа, прижимались к стеночке и нестерпимо потели. Мои ручки тянулись за корочкой, как за оберег, но, к сожалению, я была не в своем праве.

Единственный, кто действительно, попытался нас остановить, был помощник какого-то начальника, видно кристально — честный человек, или сверх самоуверенный. Тоже без результата, Кощей плечом подвинул несчастного, явно с применением какого-то приема. Скорее всего магического, помощник перестал издавать звуки, вообще! Да так и застыл памятником, то ли хватая ртом воздух, то ли силясь сказать слово.

В кабинете искомого сотрудника, мы обнаружили полочки с разными сувенирами, в том числе нашелся и жетон.

— Этому сильно повезло, что не носил. Влияние меньше оказывал.

— Может быть, а может и нет?

Я постоянно оглядывалась на дверь, пока Кощей не пропустил меня вперед. По уже опробованной схеме, я запихнула это склизкое нечто в термо — стакан. Второй проклятый жетон исчез в воде. Наверное, нужно было ту освятить? Посолить? Вон как шипит…. Интересно со святой иль соленой водой будет лучше?

— Что вы здесь делаете? Что происходит?

Возмущение хозяина кабинета настигло меня за завинчиванием крышки, от ожидаемой неожиданности — замерла. В отличии от меня, колдун ни капли не растерялся и не засмущался. Нагло подхватил меня под локоть и пошел к двери, игнорируя разгневанного хозяина, при этом очень спокойно разъясняя:

— К вам, случайно попала вещь из отходов ядерного производства. Мы вынуждены изъять его и провести обработку.

Краб! Глаза из орбит, в разные стороны, ручки хвать-хвать, ртом хватает воздух и даже смещается боком. А колдуну? А что колдуну, подхватил меня и ретировался из кабинета, пока хозяин в ступоре.

Ну я бы тоже не поверила сомнительной парочке, в джинсе и кроссах, ворующих что-то из кабинета с наглостью носорогов. Правда предполагаю, что я бы схватилась за табельное. Оказалось, на сегодня это не последнее место нашего грабежа.

Бросив машину у неприветливого здания мэрии, дальнейший путь пролегал на своих двоих по запутанным улочкам. Колдун петлял как заяц, ныряя между домов, даже в парочку сквозных подъездов. Сомневаюсь, что Кощей испугался тех кар, что летели из окон мэрии. Я себе напоминала боцмана, в состоянии не стояния, куда-то шатались кружили мелькали эти проулки, улочки, переулочки. Архитекторы были в том же состоянии, когда проектировали. В здравом уме такое не создать!

Все мое внимание было сосредоточенно на спине Кощея, не потерять и не потеряться. Я не сильно была уверенна в своих топографических навыках, и в том, что идем по одному миру, а не ныряем периодически в Навь. Один раз пролезли в какую-то дыру в заборе. Чуть половину косы там не оставила.

Жаль не настояла на альтернативном варианте — час в пробке, он же и самый простой. Но Кощей предложил быстрее, да по свежему воздуху…. Вот и бежала за ним, костеря его и себя на чем свет. Когда в Москве воздух стал чистым?

На страшно — неприметное серое здание вышли неожиданно, я тут про себя, Кощей знал куда мчит. Лубянка. Громадное здание, сотрудников которого ласково именуют «из детского мира». Самое высокое место нашей страны (из подвалов очень хорошо видна Колыма).

Второй жетон, по архивным сведениям, лежал у сотрудника, как памятная вещь. В резные створчатые двери, открывающиеся с огромным трудом, как предупреждение — подумай, прежде чем зайти, прошли без проблем. Мэрия — это оплот закона, а это исполнители!

Вездеход колдуна навел легкого шороху, заставил подскочить охрану, следом прилететь какого-то колобка — начальника. Мраморная лестница выдержала низкий полет, но повелительный взмах рукой колдуна, вернул колобка куда-то в глубь коридоров неназванным.

То, как ориентировался в этих переходах Кощей, навевало на мысли о постоянных визитах. Это же, косвенно, подтверждали редкие местные сотрудники, приветливо кивавшие. При этом отводили глаза и стремились слиться со стеной. Ну правильно, если некто столь уверенно мчится — не тронь! Авось пронесет? Его или тебя, тут от совести зависит… и от не сданных вовремя материалов!

— Не смотри так подозрительно.

— Ты же не видишь?

— Зато отлично ощущаю твой взгляд.

— Тогда и ответь на незаданный вопрос?

— Так он не заданный. Ладно, я проектировал часть этого здания. Шутка про Колыму, не совсем шутка.

— Я как раз ее вспоминала. Неоднократно…

Покаялась в крамольных мыслях я.

— Так вот, в подвалах этого здания расположен пересылочный проход через Навь, как раз в тюрьму в районе Колымы. Там содержится самая опасная нечисть, либо сошедшие с ума колдуны и ведьмы, убийцы, диверсанты.

— Вы их лечите?

— Почти.

Я не стала вдаваться в подробности. Уж больно многозначительное было «почти». По УК у нас мораторий на смертную казнь, на Русскую правду и Покон никто не додумался наложить ничего подобного.

— А кто их сторожит?

— Туда с Кольского полуострова переехала Похъёла. Это не имя, это страна, владеет ей Лоухи, колдунья, подстать Яге. Раньше Кольский полуостров, до разработки там апатитов, населяли шаманы, Лоухи главная шаманка.

— Страна в стране?

— Практически. Это маленькая страна в границах между Явью и Навью. Как Китеж град, Белоозеро. Раньше оттуда приходили в мир холод и болезни. Шаманы там действительно сильны, им под силу удержать практически любую магию. Там и сейчас волшебство — это обыденное явление, как для нас машины, небоскребы. Похъёла может быть увидена и обычным человеком, в гранях вечного льда пещер. Туда перебрались из подземелий чахли — низкорослые волшебники и кузнецы. Сейчас, благодаря Толкину их называют гномы, но это ненецкие сихиртя, очень умелые мастера на кандалы. Только ими пользуемся.

— Мило! Наручники от магии…

— Вообще-то, эти кандалы отбирают магию и превращают в обычных людей, не всех, на некоторых это не действует. Слишком сильны, но пользоваться все равно приходится.

— А ты?

— Я надевал пару раз. Ничего. Умереть все равно не получается. Я часть этой земли, хранитель ее знаний, все что на этой земле находится не может мне причинить вред. Как и тебе, ты голос этой земли.

— А импорт?

— Тут сложнее, убить не убьёт, но заточить, усыпить, скрыть может. Или как со мной недавно, стану колодой валяться. Тут только Навь поможет. Правда для таких как мы, только раз. Потом вырабатывается некий иммунитет…

— А если другая страна?

— Если такое случается в иной стране, то нужно найти любое посольство. Или место битвы, кладбище. Воины Руси, где только не были. В Альпах, в Париже, Берлине. Есть очень старая присказка, она про Николаевск — на — Амуре. Николай I правильно сказал: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не может». Тебе на заметку. Хотя тебе ездить далеко не советую.

— Я уже пробовала, не понравилось.

— Не переживай, поездишь. Есть маленькие хитрости.

— Не думаю, что понадобится, хотя бы в ближайшую сотню лет. Россия имеет все, все климатические зоны, моря, горы, поля. Если ты про архитектуру — так я не фанат грязных улиц.

— С божьими жемчужинами, — не поняла? Но Кощей пояснил: — Вшивых.

— Тем более.

— Мы пришли.

Он постучал в дверь кабинета, явно начальствующего, она единственная на этаже дубовая. На стук выглянула девица, ойкнула и нырнула обратно:

— Будет труднее.

Труднее не оказалось, спустя десять минут нас водрузили, сопроводили в кабинете, а потом и выдали второй медальон, без лишних словесных кружев и танцев с бубнами. Медь противно булькнула, присоединившись к своей копии. По комнате пополз запах крови, фу!

Без вопросов и споров, всегда бы так! Хозяин кабинета только поздоровался — поручкался с колдуном, выяснил зачем мы тут и махнул, забирайте и исчезните. Интересно, где я видела этого человека? Однозначно в сети. Помню сидел за круглым столом, а вот фамилию — уж точно не вспомню.

Не смотря на, казалось бы, малое время, проведенное в этих гранитных стенах, на парковке поджидала машина. Решили убить сегодня еще двух зайцев.

Проклятые жетоны достались напарникам. Помню, пока смотрела на фотографии в личных делах, подумала — близнецы. Но анкетные данные утверждали, что даже не дво-троюродные. Сотрудники ГИБДД, в одном экипаже — двое из ларца. Истощены до крайности, форма обвисла, сероватый цвет лица, на руках, лежащих на руле видны кости и вены, им было жарко, один постоянно тыкал кнопку кондиционера. Чисто Кощей в своем канонически-сказочном образе. Цепи и золото, можно рисовать.

Колдун выругался. Напарники стояли на перекресте, не выбираясь из машины. Пришлось выбираться колдуну, стучать по стеклу.

Рассказ легенды об изготовленных из метала долгое время соприкасавшегося с ядерными отходами, не возымел никакого действия. Кстати управление ГИБДД, где служили сотрудники, с удовольствием согласилось поменять эти жетоны на иные. Даже не смутила тонна документов, что требовалось для этого. А вот носители.

Но истощенные полицейские, не смотря в наши документы, стали озираться, полезли за табельным.

Одурманенные проклятым металлом, почти высушенные, как ходячие мертвецы — гайцы выпустили в сторону нашей машины по паре пуль (как представлю, что придется им отписываться за эти патроны, самой хочется повеситься!). Тронули машину, чтобы мы отцепились, включили люстру и по газам.

На втором светофоре авто неудачно входит в поворот, опрокидывается, заваливается на крышу, с треском ломая спец сигнал. В жизни бы не поверила, если бы сама не увидела, из лежащей кверху брюхом машины, на рысях выскакивают двое, ставят транспорт на колеса, вдвоём (!), садятся обратно и опять рвут по газам.

— Проклятые сильней обычных людей.

— Уже лично убедилась!

Выжили они чудом, или просто доброй волей колдуна. Оборотни аккуратно подрезали, опять перевернули, на этот раз сорвав люстру наглухо, и вырубили молодцев, метнувшись из еще даже не полностью остановившейся машины. Как они за транспорт будут отписываться и за патроны отчитаются или откуда «доложат» — их проблема. Я уже не сочувствовала этим неадекватам, хотя и не справедливо по отношению к ним. Сомневаюсь, что такое можно учудить в здравом уме и трезвой памяти!

Жетоны были просто адски холодными, и казалось воняли сероводородом. Но морщилась только я, даже волки не фыркнули, значит именно так для меня пахнет проклятье. Запомню.

— Так для тебя пахнет работающее проклятье.

— Я в слух сказала?

— Бормотала.

— Нужно избавится от этой привычки.

— Она забавная. Но на сегодня все. Есть, пить и спать. Остальное завтра, надеюсь закончить за два дня.

Ворона, какая же он ворона. За два дня, конечно, не закончили, по большей части из-за географии нахождения жетонов. Так что следующие три дня, мы как савраски мотались по Москве и области, в том числе Тульской. Мне, казалось, я вся пропахла этими жетонами. Они мне мерещились постоянно, в каждом сотруднике, в каждом моменте. Кощей успокаивал, говорил, что немного осталось.

— Мне? Или жетонов?

Да, юмор становился темнее и темнее, рискуя вылиться раздражением на всех. Хотя оборотни расстарались, они выплавили из чистого свинца кружки и обычную термо — кружку заливали свинцом. Тоже вредно, но не так как медь из Цой — Педе.

К вечеру четверга я перестала читать новости, просто слушала музыку. Мне больше не снились мои сны. Мне не хотелось петь самой. Из зеркала на меня смотрели потухшие глаза и похудевшая физиономия. Есть тоже не хотелось. Один Болид мог ненадолго привести меня в чувство. Он садился на плечо и до крови впивался в кожу. Этого хватало на часовой осмысленный диалог.

Колдун, видя мое настроение и состояние, старался максимально не трогать мою светлость, оборотни вообще притворялись половичками. А мне было все равно. Сознание заполняла тоска. Всё равно на всё.

Хуже всего было на пятом жетоне. Время было пол первого ночи, я просто адски устала, приехав на место, выяснили, что опоздали и искомый бывший сотрудник убит. Жетон был подарен при выходе на пенсию, дом был недалеко, так что планировалось забрать и ехать отдохнуть. Но все пошло наперекосяк, в тот момент, как мы подъехали к нужному дому.

Рядом с подъездом крутились сотрудники, что уже было плохим знаком. В составе СОГ были опер, непосредственный начальник, в настоящий момент несколько бледный и с расслабленным галстуком. Бывалый опер — майор имел самый здоровый цвет лица, в некоторых местах с румянцем (лихорадит?). Следак — салага, цвет его кожи можно было сравнить с листвой, а от его мокрой формы слегка «попахивало». Криминалист просто бледный, что странно, эти то видели любую стадию мертвого. Водитель, курящий как паровоз и с ужасом поглядывающий на окна дома. И наконец участковый, который прибыл на месте на своей личной машине, около которой он расставался с ужином. Или уже с завтраком? Веселая картинка. Как на первом походе в морг нашей, еще тогда учащейся, группы.

Цирк разбавляли бригада скорой, да наряд патрульных. Все бледные синеватые-зеленоватые, не только от иллюминации. Пэпсы были в ужасе, сказали нам, что это дело для ведьмаков или батюшек, но они больше не поднимутся даже на площадку. Так что при подлете нашей машины делали ноги, под предлогом оцепления. Сообщив только, что им на пульт поступил сигнал от гражданки, которая слышала выстрел из соседней квартиры. В квартире она были, больше не пойдут… можете сами прогуляться товарищи начальники!

Бригаду скорой увещевал начальник этого представления, параллельно докладывая кому-то наверх. Сотрудники СМП в квартиру подниматься тоже отказались — сообщив, что при таком запахе, живых не бывает. Так что они собирались приводить в себя того же участкового, пока не прибудет труповозка.

Ну что ж. Делать нечего, Кощей выглядел озадаченным, немного хмурым. Мы вместе с уговоренным врачом скорой, начальством района и экспертом зашли на площадку, откуда почувствовали непередаваемый аромат чего — то неправильного. Нет, это не был запах трупа (да и концентрация была слишком сильная — глаза резало), это был запах какой-то мерзкой субстанции, которая вытекала из-под двери квартиры, в которую нам предстояло наведаться.

Ярко — бурая жижа сочилась из щели между дверью и стеной, из замочной скважины и даже сверху, стекая по двери. Входная дверь не была закрыта, и эксперт, надев перчатки, две пары, провернул ручку почти на 360 градусов, после чего тяжелая стальная дверь открылась. Портал в чистилище.

Нас обдал еще более едкий запах этого… этого…, как описать то не представляю. Канализация, с серой и на дрожжах, даже это не передавало то амбре, что проникало в легкие. Жижа была повсюду. На потолке, обоях и без того противного цвета, на полу, мебели и всего прочего, на что падал взгляд. Так же на полу ярко виднелся след волочения или ползанья. Конкретику пусть криминалисты выдают.

Эксперт принялся за работу около ручки, дальше не пошел, у нас и начальства выбора не было. Хотя я бы присоединилась к умному криминалисту и с интересом по изучала бы дверную ручку.

Весь путь от входа до комнаты, где нашли труп скоро — помощники, врач предупреждал нас о том, что нам нужно быть готовыми к кое-чему худшему. Районный начальник ему вторил, что эскулап слишком молодой, а уж он на своем веку (ему явно было далеко за 40) повидал покруче постоянных посетителей их морга и шагнул в комнату. Кощей хмыкнул, я, возможно, побледнела.

Однако, когда мы еще стояли на пороге комнаты, мысленно прощаясь с обувью, он выбежал и опорожнил свой желудок прямо на криминалиста, который в это время копался в замочной скважине. Я же застыла как изумленная восьмым чудом света. Не одно животное из мной представляемых не могло совершить такое с человеческим организмом.

Желудок несчастного болтался на люстре вместе с содержимым.

Голова, будто отрезанная бритвой, валялась в противоположной стороне от тела. К слову, тело на таковое уже не походило, больше было похоже на винегрет или еще что-то, в моменте я даже не придумала более точной аналогии, а сейчас уже и вспоминать желания нет.

В общем это было мясо. Полнейшая жесть. На, так называемом, «теле» лежала обыкновенная такая «сайга» с пустым магазином, гильзы валялись везде. Следы от выстрелов были вдоль следов «волочения» от двери до самого трупа. Бьюсь об заклад, единственное, что осталось от тела нетронутым — голова. Внутренности были вывернуты наизнанку, сердца и одного легкого не было. Остальное валялось в произвольном порядке по всей комнате. Кстати, некоторые кости и мышцы тоже отсутствовали, либо валялись так же рандомно.

Кощей выставил меня на свежий воздух, громадное ему спасибо! А когда спустился сам, был мрачнее тучи. Жетон пропал.

Самое страшное случилось через день, когда нас вызвали на домашний адрес майора — того самого начальника района, с кем мы заходили в квартиру из ада. Вызвали нас сотрудники, приехавшие на вызов сигнализации, и дошедшие до площадки. СОГ наотрез отказывались заходить в квартиру, по-моему, они всем составом планируют сменить работу!

Кто-то из них набрал Кощею, и мы сорвались по адресу. Кто набрал, определить я не смогла.

В квартире было все тоже самое. Только хуже, много хуже. Отсутствовали почти все органы, запах был гораздо нестерпимее, следы волочения ярче. А на груди у бывшего начальника лежал табельный ПМ, из которого он успел сделать только один выстрел — в потолок. Жетон нашелся в этой желейной субстанции. Кощей объяснил, что двое погибших — имели в крови примесь Нави. Иначе реакция не была бы такой яркой. Кошмары людям еще долго будут сниться. Мне тоже. Не спасла даже тройка перчаток (одну пару разъело).

Причиной колдун назвал прерывающуюся связь между жетонами. Если круг из двенадцати частей не подпитывает друг друга они начинают тянуть больше, а больше можно вытянуть только из навьих обитателей, там изначально больше ресурсов — вот и имеем, то что имеем.

Наследникам прежде чем продать квартиры придется отмывать и отмывать, а потом еще раз тридцать освящать. Если удастся загнать сюда хоть одного попа.

Кощей много рассказывал о том, что моя сила сдерживает металл, так как забрать силу проклятье не могло, она для нее инертна. Но, чем больше медь накапливается у меня, тем тяжелее. Л — логично!

Последнего владельца жетона поймали прямо по дороге в аэропорт. Он не сопротивлялся, оборотни пошутили, что я пошла на него как Т-34. Даже сама улыбнулась.

— Эх, почему такое неравенство? Вам сейчас хорошо, а у меня настроение как у голодного оборотня, — оборотни охраны улыбнулись, немного плотоядно, — Очень жду, когда освобожусь от этой ноши.

— Свобода — есть право на неравенство. Равенство, если оно понимается шире, чем сугубо формально — юридическое равноправие, и свобода — вещи несовместимые. По природе своей люди и нелюди не равны, достичь равенства можно лишь насилием, причём это всегда будет выравнивание «по нижнему уровню». Уровнять бедного с богатым можно, лишь отняв у богатого его богатство. Уровнять слабого с сильным можно, лишь отняв у сильного его силу. Уровнять глупого с умным можно, лишь превратив ум из достоинства в недостаток. Общество всеобщего равенства — это общество бедных, слабых и глупых основанное на насилии.[34]

— Мысль интересная, обдумаю ее, когда скину все.

— В аэропорту нас будет ждать вертолет. Он доставит в начале в Цой — Педе, потом придется залететь в гости.

— К Багдасару?

— Не совсем. Да и тебе нужно отдохнуть. Время пять утра, а ты вторые сутки глаз не сомкнула.

— Ты, кажется, тоже не спал.

— Мне это привычно, плюс ты держишь на себе проклятье. И не кого-нибудь, а создателя. Так что работа тяжелая.

По прилету меня и свинцовый ящик с «кружками» осторожно перегрузили в вертолет. С одинаковой осторожностью, и на руках, самостоятельно идти я банально была не в силах.

Цой — Педе сиял, солнце застило все вокруг, окутывая теплым маревом, даже воздух пах водой и горными цветами. Я опять здесь, в сердце гор и сердце его спокойно, я ощущаю, как оно тихо стучит.

Туман от рек Меши — хи в Чанты — Аргун поднялся практически до уровня башни. Острогорбый мыс, упирающимся северной стороной в скалы хребта Коре — Лам, сейчас омывался туманом как волнами прибоя. Звенящая тишина, слишком высоко для мелких птиц, только парящие орлы, как застывшие черные точки на небе. Я полчаса смотрела на их кажущееся бездействие, ну и обдирала кусты розовощекой и желтой алычи.

Мои минутки, оборотни все так же резвились, перекинувшись в волков и медведей, по щенячьи повизгивая. Кроме Славы, он сидел в своем облике медведя и отбирал у меня ягоды.

— Нам пора, если хочешь попасть в Москву до захода солнца.

А мне становилось все лучше — физически и хуже — морально. Я вспомнила ту лестницу, что вела к каменному гроту. Вниз я еще сползу, скачусь кубарем если что, а наверх потащит колдун.

Аккуратно, почти съехала на попе до усыпальницы я держала ящик, из которого Кощей выдирал стаканы по одному и прятал их в короба у стен. Все чашки были залиты водой, потом оплавлены свинцом. Причем перестраховываясь свинец был еще расцарапан разными знаками.

— Осину не стал брать?

— Не поможет. Осина только от людей, но тем куда кол не загоняй — все равно не встанут.

— Наверное это хорошо.

— Так повелось по Покону, травы защищают лучше дерева от духов и мертвецов. От живых как раз наоборот. Берешь биту, и дальше уже не твои проблемы из сосны она или из осины.

— Есть еще алюминий.

— Есть, но из дерева лучше. Я закончил. Тебя поднимать?

— Поднимать. И даже тащить, я как мочалка.

— Для мочалки слишком бодра. Просто согласись, на руках тебе понравилось кататься.

— Даже отрицать не буду. Хорошо, тепло и напрягаться не нужно.

Я сидела, прислонившись в Сердцу гор, постепенно приходя в себя и отстраненно отмечая, что мое сердце бьется в такт вспыхивающим огонькам. Кощей подхватил мою уставшую тушку и потащил на верх.

Иногда бывает такое молчание, которое стоит тысячи разговоров. Оно очень хрупкое и тяжелое, как намек на будущее. Как обещание. Оно только для двоих. Или мне показалось? Наверное, я слишком устала.

Москва встретила меня пятницей и мокрым асфальтом, судя по всем, пока нас не было в городе, это место попытались смыть. Тепло продолжало подниматься с влажной земли, примешивая к озону запахи бензина и машинных масел.

Всю поездку я провела в полудреме. Это я про самолет. В вертолете не получилось спать, да и как можно? Огромное солнце у вершин гор. Красота, непередаваемая ни одной камерой, только воспоминаниями. А потом встреча с нынешним хозяином республики, огромный стол и я, как удивление и восторги поумерились, клевала носом в тарелку. Гостеприимный хозяин, заметив это всего через три часа отпустил нас в обратный путь. А до этого, все что я помню это мужские разговоры о политике.

— Жаль, что Россия продолжает с европейскими политиками какой-то диалог…

Степенно сетовал хозяин:

— Уж если хотят говорить — понижение уровня. Для начала нужно перевести на диалог с кем-нибудь из замов. Не подошли? Понизить до общения с референтами МИДа. Наш министр давно предлагал. Зарубежных партнеров нужно воспитывать.

Я прям воочию представила Рамзана с ремнем, даже взбодрилась немного:

— Чтобы они десять раз подумали о том, что и как сказать о России. А их желание пообщаться напрямую с президентом нашей страны должно вызывать в российском внешнеполитическом ведомстве смех и вопрос: «Серьезно? Вы? Напрямую с Путиным? Ну вы даете!». Необходимо это для того, чтобы западные политики знали цену своим словам и поступкам. И ощущали последствия на себе незамедлительно. В противном случае они наглеют и начинают хамить. У них появляется много лишней смелости и бравады…

Эти слова мне особенно запомнились.

Глава 26

Еще в аэропорту распустили сопровождение. Кощей оставил мне только двоих, остальные согласно графику, могли убираться по своим делам. Но я спала уже в машине, и не сильно помнила этот момент.

Интерлюдия 1

Два дня назад в день, когда Кишинев освободили в 1944 году от фашистов, в Молдавии потушили Вечный огонь на «Шерпенском плацдарме» — месте битвы за освобождение Кишинева. Сегодня в Риге доломали памятник Освободителям Риги. Сносы и уничтожение памяти о России, о ее подвиге, о тех людях, что пожертвовали собой, ради мира… Всё! Всё уничтожают.

Но здесь! Здесь, в Краснодоне[35]открыли мемориального комплекса «Непокоренные». Священное место по значению такое же, как и Саур — Могила, где так же сегодня зажгли Вечный огонь.

Мой товарищ, фотокор сегодня плакал во время салюта на Саур — Могиле в окружении сотен соотечественников.

Мы не раз попадал под обстрел, работал на передовой, снимал мясо и кровь, но сегодня плакали как дети и не стеснялись своих слез.

Ситуация изменилась кардинально. И так не было даже во времена возвращения Крыма–2014, когда в воздухе впервые столкнулись два потока — антагониста — майданное зловоние наследников Мазепы и Бандеры и ветер перемен Русской весны. Тогда была пристрелка, подготовка к решающей схватке, которая надвигалась неумолимо.

Кто-то называет это фактически Третьей Мировой войной и недалек от истины. Но не мы развязали ее. Мы всегда будем помнить о том, как провоцировали и провоцируют Россию и русских, как разжигают пожары внутри России и на ее границах. Они расскажут об этом внукам…

Мало понимать, за что ты рискуешь жизнью — важно, чтобы это находило отклик внутри тебя, было созвучно твоим внутренним установкам, стучало в унисон с твоим сердцем. В начале событий в далёком теперь уже четырнадцатом их было меньше, они были не в пример хуже вооружены, у них был постоянный дефицит патронов и снарядов и высокие потери — за месяц с небольшим тогда только формирующаяся бригада Восток потеряла больше двухсот человек… Сейчас эти цифры сочли бы катастрофическими и деморализующими, но тогда никто не наблюдал оттока людей — наоборот: каждый день приходили сотни добровольцев, формировались новые батальоны, люди шли в бой часто без подготовки, просто так надо! В самой яростной атаке на защитников Саур-Могилы приняло участие почти три десятка единиц только техники против тридцати двух бойцов Донбасса.

Возможно, России вновь придется пройти через Куликово поле, чтобы, очистившись в кровавой сече, снова стать единым кулаком, без чего не выстоять в длительном противостоянии. А как иначе?

Стоя в окружении этого праздника жизни, малой победы, выбора народа, прозреваешь! Мы прошли! Не весь путь, малый отрезок, первые шаги. Где человечности не место, она ёжится, стонет, кричит. Когда прячущихся в подвале мирных людей закидывают гранатами. Когда фото искалеченных тел скидывают матерям, женам, сестрам. Когда призывают истребить всю Россию…. Бешенные звери с флагом цвета неба и солнца, опорочив его убийством своих, чтобы легче было сбежать….

И наш солдат… Да НАШ, мой, моего края! Он не добрее или злее, он другой, человечнее, сострадательней…. Он пришел сюда защищать, оберегать… Мы вернулись!

Это бывает раз в жизни, как единственная верная любовь — возвращение России. Гордиться этим чувством быть русским — дорого стоит!

Уже после салютов, я обернулся. На миг мне даже показалось что я увидел призраков тех солдат, что покоятся в этой земле. Они стояли строем около огня, к которому протягивала руки девушка в простом белом сарафане.

Я верю они защитят свою землю. Я моргнул и видение пропало.

— Защитят, — донеслось до меня.

Интерлюдия 2

Он пришел сюда под вечер, зачем? Как вор какой-то. Как крыса, таясь. На развалины. Осколки прежней жизни. Сегодня днем снесли обелиск, скульптуру Мать — Родина снесли уже пару дней назад.

Таких, как он называют дети войны. Все было за это время, взлеты и падения. Да что там, Мир изменился! Он приходил сюда с мамой, тогда больше шестидесяти лет назад. Мать говорила, что пока стоит этот памятник, все будет хорошо. Она покупала ему мороженое и сидела на ступеньках, лицом к мемориалу. А он поедал самое вкусное мороженное и смотрел на огромную статую, с угловатым полотном из бетона. Ее страшное и в то же время притягательное лицо, а мне казалось, что она одной рукой держит небо.

И вот теперь его нет. Ничего нет. Бетон, гранит и мрамор свалены за оградительной лентой. Кое-где лежат цветы. Он приложил руку к еще теплым обломкам камня. Сколько бумаги, сколько дней он и еще сотни неравнодушных боролись за него, все напрасно. Цветы на девятое мая подавили бульдозерами, они умирали под колесами машины, отдавая аромат цветов и бензина. А теперь…

Огрызок лета догорал последними денечками. Что он здесь забыл? Латыш, с русскими корнями? Наверное, он пришел проститься. С мемориалом, с собой? Тем молодым парнем, маленьким мальчиком или молодым мужчиной, полным стремлений и надежд? А может в душе надеялся, что это просто страшный сон и он увидит Родину-мать? Суровую в своей красоте.

Как гиены очень многие его соотечественники, с томлением ожидали этого момента. Уничтожение памяти… по большей части памяти о предательстве, памяти о зверствах и помощи врагу. Последнее особенно глубоко засело в сознание местных. Гранит этого обелиска лежал на их душонках, мешая жить. Так им видится.

Советский Союз, кость в горле для многих. Даже после своей «смерти», тридцать лет призраком страха стоял на страже России. Но если с Россией сделать ничего не получается, то мстят вот так исподтишка. Мелочно. По-другому не умеют, по-другому им страшно!

Победа в Великой войне, умыла кровью всю Европу. На восемьдесят лет похоронила под красным гранитом, даже мысли косится на восток. Предложила другой путь, иные ценности заокеанским кукловодам. Надежду, что Россия поможет. И не допустит торжествовать «райскому саду» из безработицы, разгулу насилия — темной и людоедской стихией в себе.

О! Это далеко не первая победа русских. Их тысячи! Сотни тысяч, малых и больших. Но эта победа самая близкая, еще не вымаранная из умов. Хотя бы старшего поколения. Как же, такой мощный удар под дых всему Западу. Всему миру. Равнозначный конкурент, обладающий несгибаемым моральным правом и ценностью победы. Правом диктовать свою волю. И никому не было дела, что русским не нужно это. Судили то по себе!

Был такой писатель, Эдуард Лимонов, в перестройку, кажется… Ему принадлежат строки: «ревизионисты всего мира» стараются «вытолкнуть русский народ из войны». Вытолкнуть, да. Выпнуть, похоронить…. Вот Европа и трудится в этом направлении, вот уже многие десятилетия впахивает, доказывая, что победа не имеет никакой исторической ценности, их послушать, так это маленький «конфликтик» на задворках Европы.

Не для кого из хоть немного думающих не секрет те титанические старания по переписыванию истории. А им ненасытным все мало! Мало! Ставки все повышаются, теперь не просто «забыть», но вымарать в ноль, зачистить и отменить. Причём подобное происходит по команде. Ещё в самом начале российской спецоперации немецкий канцлер Шольц заявил, что Германия освобождена от «исторической вины». Получается, теперь немецкое оружие вновь может убивать русских? Опять?

Шавки недоЕвропы! Триада мнящих себя великими, прибалты. Нищие паны, только и могут воевать с памятниками. Даже гибнут в беспощадных сражениях с советскими воинскими захоронениями и памятниками! Гадить могут. Рисовать балончиками уродства. Массово красуются в сети, о том какие они смелые. Денег то у населения нет. На жизнь нет, крохи на выживание, а туда же, укусить русских. Как рой ос вокруг медведя.

А что дальше? История ничему не учит их. А может прав был министр? Как он сказал? Что-то память стала подводить.

Строчка всплыла сама, стоила «отпустить»: Иван родства не помнящий.

Слишком точное выражение. Не помнящий. Как забудут историю, опять будет война. Не эта, благородная, если так можно говорить о войне. Где что бы не говорили, армия России бережет мирных жителей, а кровавая, бесчеловечная!

Кости болят. Старый я стал. Сентиментально погладил изуродованный мрамор.

Весь Запад с восторгом и визгом надеется, что сейчас их никто не осудит за подобную дикость, наоборот будут трубить о полном свержении Советов. Торопятся, стараются, думая, что сейчас самое время расправиться не только с памятью, но и напрочь вытравить само понятие «советской победы». Десятилетиями оберегавшая мир от грандиозных кровавых катаклизмов, являлась важной составляющей мирового баланса.

Вот откуда этот шум. Вот почему так громко «обсасывается» каждый удар машиной по граниту. Вымещение злобы, выставление своих жалких душонок в свете софитов! Все это дрова в пламя идеологии, русофобии. Ведь после того, как будет уничтожена память о победе, можно будет окончательно предаться страсти по демонизации россиян, и тогда — новый натиск на Восток…

Снова. Снова на восток, как саранча, сжирая все на своем пути. Серо-коричневая она будет или радужна пид…, тут не важно. Противостояние идей, терминов и ценностей. Всё это вовсе не какие-то абстрактные вещи, а напрямую касающиеся нас — людей — живых и мёртвых.

Здесь лежат воины. Герои, погибшие в битве с фашизмом. Наши Отцы, деды, прадеды, жены, матеря и сестры. Оскверняют могилы мертвых, чтобы дотянуться до живых. Моя родная Рига уже вовсю говорит о необходимости изоляции нелояльной части русского общества. Не под бульдозер их, конечно, как цветы 9 Мая. Пока не под бульдозер, но вдруг практику концлагерей удастся возродить, о которой давно тоскуют…

Тот же пример Украины показал, что вполне возможно всё вывернуть наизнанку: и память, и историю до отчётливого проявления свастики.

Мир сошел с ума. Уродливый гротеск, вот каким стал мир.

Я жил и живу в Риге всю свою жизнь. Здесь похоронен мой отец, рядом с ним легла моя мать. Мои дети… моя боль и стыд. Свободные граждане мира, читай никому не нужные, не приспособленные, но горластые. Их воспитывала жена, пока я работал. Пытаясь не утонуть в Европейском г… не после присоединения. Жены уж нет, ее добила хваленая медицина, дети смотрят на меня как на сумасшедшего. Остались только друзья.

Такие же как я, думающие и помнящие. Так вышло, что думающие люди видят разницу, между жизнью в советах и сейчас. И творящееся нам не по душе. Но думающих сейчас очень мало или они боятся собственной тени.

Будучи маленьким, я представлял, что под этой могилой страшное зло. Фашизм. Его охраняют павшие солдаты. Я верил, что на осквернителей могил падёт проклятие.

Так и есть. Проклятье лезет изнутри. Пожирая разум, отнимая волю… тот самый фашист, который станет бичом для своих же собственных народов. Та же Германия, с которой канцлер торопится снять историческую вину, не даст соврать.

За размышлением, даже не заметил, что у меня появилась компания. На еще сохранившихся ступеньках, появилась девушка в легком белом платье, оно вытирало пыль на оставшихся плитах. Смелая. В Риге сейчас не каждый осмелится даже подойти к этому месту. Тем не менее. Девушка дошла до груды камней, положила руки на них. Даже по ее позе было видно, что она скорбит о тех солдатах, что когда-то не пожалели сил на защиту этого города. Мне захотелось подняться и утешить ее, может здесь был ее дед или прадед? О ком горюет эта девушка?

Пока я думал, пока поднимался в след за ней, девушка оказалась не одна стоит у осколков гранита.

— Ну здравствуй Гамаюн!

Совсем старый стал ничего не замечаю, как — я — такое-то пропустил? На ступеньках стоял всадник, он как влитой сидел на рыжем, почти огненном, коне.

— И тебе не хворать, Всадник!

Огромный мужик расхохотался. Его смех раскатами пушечных орудий ударил по руинам мемориала.

— Насмешила, хворь это к брату моему!

— Да уж ведаю. Чего тебе здесь?

— Да вот, интересно, какими дорожками прилетела птичка в чужую землю? Али с пути сбилась?

— Здесь лежат мои воины!

Девушка в ярости топнула ногой, невольно сделав шаг к всаднику. Но тот только лязгнул доспехом, пожимая плачами.

— Именно что! Лежат! Чего тебе здесь?

— Русские своих не бросают! Поди прочь! Падаль!

— Не твоя земля, не указывай!

— Они освободили Ригу. Они русские, именно они прогнали тебя в тот раз!

Всадник замолчал, посмотрел на камни, в его молчании чудилась угроза, вызов. Его конь захрипел, зло метеля гранит под копытами. От каждого такого удара высекались искры. Мне стало страшно. За себя, за девушку у разворованной могилы.

— Не тронь ее!

Это было наваждение, я сам не понял, как выпрыгнул перед ней. Заслоняя собой хрупкую фигурку. Конь, скорее уж от неожиданности отпрянул, тряхнул головой, как будто сам себе не веря.

— Смертный! Как ты смеешь?

— Я…

Я растерялся, это жуткое в близи существо, имело блестящую кольчугу золотого цвета, сверху черный плащ, покрывающий тело и череп вместо головы, глаз не было. Пустые черепные глазницы выворачивали душу. И пришла ярость, на себя, на своих молчащих друзей, на свой страх. Я почти кричал:

— Я потомок русского солдата!

Меня трясло, но я сказал свое слово. Я готов умереть за свои слова! А потом почувствовал теплую ладошку на своем плече. Полуобернулся. Девушка, что стояла за моей спиной улыбалась. Ее лицо — птичья маска, под которой я заметил улыбку. Она предала мне сил, страшно, но уже не так, я не один.

— Видишь, Всадник. Не пройдешь ты здесь.

— Странные, вы русские, не понимаю я вас. Солдат?

— Не ответит он тебе, Всадник. Но попробует защитить. Сам знаешь. У нас другие интересы. Мы строим мир, мы любим мир, но воевать мы умеем лучше всех, кому как не Войне знать об этом.

— Так что ты здесь делаешь?

Уже не грозно, а с интересом спросил. Ему легко ответили:

— Забираю души. Они более не будут защищать этот город. Они упокоятся в своей земле, пока не призову их на сражение, Всадник.

— Ты отдашь этот город мне?

— Он уже практически твой. Но своих, я не бросаю.

Огромный всадник только склонил голову. Развернул коня, что, пританцовывая, направился прочь от гранита. Полностью исчезнув на последней оставшейся ступеньке. Но еще долго в ушах раздавался цокот, подобный взрывам. Казалось, что я вечность не мог оторвать взгляд от места его исчезновения.

— Ты молодец, воин. Спасибо.

— Не… за что.

Я с трудом вспоминал русские слова, там, на острие момента, они шли от сердца, они были естественны. Сейчас, я сказал три слова с акцентом:

— Что есть дальше?

— Дальше, они вернуться домой. Им не место здесь, их жертву не оценили.

— А мы?

— Если кто-то захочет, он останется защищать, таких как ты.

И грянул голос забытого гимна, того, что наводил ужас на всех фашистов…

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!

И грянул хор. Из разлома выходили солдаты, лихо подхватывая припев:

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы, народов надежный оплот!

Знамя советское, знамя народное

Пусть от победы, к победе ведет!

И сотни, и сотни призраков в форме выходили и строились, глаза у всех были грустные, серьезные. Они держали строй и тогда, и сейчас. Они защищали нас, до конца. И от нас самих. Мы сами разрушили. Не я, конечно, но я в чем-то такой же, я молчал.

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил.

Нас вырастил Сталин — на верность народу

На труд и на подвиги нас вдохновил.

И опять хором, от которого веяло бурей огня. Той бурей, в которой сгорели их жизни, их будущее. Они не роптали, они защищали свою землю.

Славься, Отечество наше свободное,

Счастья народов надежный оплот!

Знамя советское, знамя народное

Пусть от победы к победе ведет!

Ко мне подошел один солдат. Постоял, посмотрел, подумал и заговорил, торопливо.

— Раньше я никогда не понимал почему меня оставили здесь. Родился я по Волоколамском, погиб, да, при взятии Риги. Но я все же не понимал почему тело не вернули домой к бабушке и дедушке. А потом уже и к дочери… а душу так и не пустили куда солдату положено. Долго не понимал. Обижался. Смотрел. Сначала все вроде бы нормально было. Потом стали ходить эти… ну, вроде как дурные — со свастиками.

Мы армию нашу растили в сраженьях,

Захватчиков подлых с дороги сметем!

Мы в битвах решаем судьбу поколений,

Мы к славе Отчизну свою поведем!

А солдат продолжал:

— Потом понял: не дурные это. Это всерьез. А потом в какой-то момент, когда дрогнул и рухнул поставленный надо мной монумент, когда бульдозер вывернул из земли мои кости, я понял! Я понял! Я понял зачем меня тут оставили!

Я останусь за линией фронта. С тобой, с такими как ты. Мы будем взрывать мосты. Мы будем взрывать дороги. Я сделаю все что смогу. Я приснюсь кошмарами. Я заставлю задрожать руки. Я заклиню клапаны моторов и ослеплю радары.

А потом придут они — мои потомки. Они будут чумазыми и испачканными кровью. Такими же, каким был я…. И кто-то из них займет мое место. Так будет правильно. Так надо. Так всегда было надо. Надо было просто подождать.

Славься, Отечество наше свободное,

Славы народов надежный оплот!

Знамя советское, знамя народное

Пусть от победы к победе ведет!

— Я хочу тебе кое-что показать. Пойдем, ты вернешься сюда. А теперь смотри.

Мы вышли в поле, около памятника воинам. Этой ночью я уже мало чему удивлялся, казалось после того, как я посмотрел в глаза Всаднику, страх стал маленьким, ничтожным и слабым. Мне было стыдно, за то, что я молчал, нас попирали, а я молчал.

Здесь в отличие от Риги было людно, толпы людей кричали «Ура!» на каждый взрыв салюта. А салют не смолкал! Это был праздник. И огонь, у ног солдата.

— Это, «Саур — Могила». Сегодня здесь зажгли Вечный огонь.

Она поднялась по ступенькам, перед ней поднимались солдаты, они проходили сквозь вечный огонь и исчезали. Перед этим хлопали по плечам, таким же как они призракам, что ждали их в том огне. Нас никто не видел, люди расступались, не замечая нас, идущих в конце строя солдат. Я видел, как люди, те что праздновали здесь, обнимались и плакали. От счастья, от душащего восторга.

И вот мы встали у этого символа победы. Девушка протянула руку к огню и зашептала. Я не все мог разобрать. Только последние слова.

— Во имя Рода. Защитят, — обернулась на меня, улыбнулась. — Теперь ты знаешь, что такое память предков. Попробуй быть достойным.

Славься, Отечество наше свободное,

Славы народов надежный оплот!

Знамя советское, знамя народное

Пусть от победы к победе ведет!

Я стоял у подножья уже холодного мемориала. Он был окончательно мертв. Как же горько становилось от той безысходности, что поселилась в душе.

Я согнул одно колено, потом второе. Просить прощения. Перед мемориалом? Перед собой? Что мы наделали? Господи?

Мне опять на плечи опустились чьи-то руки, холодные, они обжигали даже сквозь ткань пиджака. Тот единственный призрачный солдат, что остался со мной.

— Не бойся я остался с тобой.

Он улыбнулся, вечно молодой, в еще необмятой форме, вечный защитник. Он улыбался, ободряюще и понимающе.

— Встань, воин. Не пристало русскому стоять на коленях. Мы попробуем все вернуть. Она пообещала, если вы будете достойны, она вернется. Уж я-то знаю. Своих мы не бросаем.

Глава 27

Глаза открывать не хотелось. Ощущала бодрость, проклятье древнего бога ушло в его землю, и больше не довлело надо мной. Я проснулась, но еще некоторое мгновение, помнила ощущение вечного огня, ласковое пламя, лизавшее руку. Оно как потерявший хозяина щенок, тихонько пробиралось в душу и свило клубочек. Вечная память, вечная боль и скорбь, всегда вместе, рука об руку, чтобы очистить души от зла. И всадник…

Всадник. Какой он… Частый гость на нашей земле. Обычный. Не страшный, просто давящий на всех, по-своему несчастный, он не знает ничего кроме как нести войну. Смерти и разрушения, вот его стезя. И сам остановится не может. А может ему все равно? Не думаю. Он мог с легкостью выкинуть меня оттуда. Ведь он прав, это не моя земля. Но при этом он был благодарен за мою память воинах, это чувствовалось. Они не забыты. Не позволю.

Мои мысли прервало одеяло, неожиданно решившее уехать.

— Что ты здесь делаешь?

Кощей обнаружился на моей кровати, под одеялом, которое сейчас тащил на себя. Загнал меня в угол. Случайно здесь не окажешься, «второй» этаж. С абсолютно вертикальной лестницей.

— Сплю.

— Ты же должен на диване спать?

— Там холодно.

И повернулся телом, лицо убрав в подушку, в добавок закинул на мое бренное тело руку. За ним еще осталось не меньше двух метров свободной кровати! Хорошо, что дальше стены не загонит, да еще и руки раскинул, морской «звёзд».

— Э — э — э, руки!

— Не дергайся, давай еще пол часика поспим? А потом если хочешь поругаемся…

А бубнил он откуда-то из подушек. Я замерла. Начать ругаться? А зачем?

— Ладно, потом разберусь.

Здравомыслие во мне победило, скидывать Кощея у меня вряд ли получится, слишком тяжелый, да и, наверное, будет упираться. Потом лень, и еще надеюсь, что я рациональное существо.

Вытряхнуть колдуна удалось только к десяти. И то, брюзжал он на свой истинный возраст, цедя кофе на моем подоконнике. Втихаря подкармливая Болида, кусочками курицы.

— Вообще-то это я должна сидеть на своем любимом месте, букой. Так что приходи в себя, нам еще искать того гада, кто тебе отпуск решил организовать.

Его явно фирменный взгляд из-подо лба, прошел мимо меня. Опыт, конечно великое дело, но начальство у меня иногда смотрит еще более злобно.

— Его ищут.

— Информативно.

— Его ищут как обычные оперативники, так и Стражи. Он скорее всего залег на дно или использует артефакт.

— С такими артефактами легко и теракт организовать.

— Мы не ставим их на поток. ФСБ работает, Стражи. И другие спецслужбы. Ночами не спят. Но люди не боги, даже если они и боги, в Яви у них ограниченные возможности. Просто представь, как им сейчас тяжело. Не легче, чем ребятам на фронте.

— Мне и представлять не нужно, я как раз прекрасно это понимаю. Страшно только то, что этот фейри Неблагого двора очень похож на славянина.

— Ты хоть и маленькая была, но тогда начале в нулевых, во время второй войны в Чечне, сколько было терактов. Что магических, что таких.

— Обычные помню. Магические? А кто тогда это?..

— В основном джины, пустынные. На самом деле жуткие твари. Это даже близко не тот милый синий мужик из фильма. Мать твоя к тому времени… ладно.

— Что натворила эта родственница?

— Исчезла она к этому времени. Все думали, что она последняя Гамаюн. Я перерыл все рода, в которые вошли твои предки, лично объездил. Но никто и близко не получил силу Голоса. Скрыла она тебя ото всех. Было страшно. Страшно без надежды.

— Она никому не сказала?

— Абсолютно. Даже Змей впал в прострацию, не чувствуя тебя. Страна полыхала, ее рвали на части. Но радовало то, что защита стояла, протекала почти как дуршлаг, но стояла. Многие молили Рода и Навь. И тут эти джины. Стражи их наловчились чувствовать с помощью амулетов аур.

— А сейчас изменилось.

— Они стали умнее. Скрывают ауру, как хамелеоны. Их агентура выглядит так же, как и обычные русские люди, говорят на чистейшем русском языке. И сколько ещё «спящих» — кто его знает. И надо ещё помнить, что за СБУ стоят все западные разведки, и маги Европы, облизывающиеся на «дармовую» энергию. В Чечне такого и близко не было. Да, помогали потихоньку, гадили, но уж очень ограниченно. Думали сами загнемся без «гласа Рода».

— Мрачновато.

— Это еще не самый страшный расклад. Сейчас работают открыто. От передачи разведданных — до разработки операций. Мало того, на границах как я понял ты отгоняешь гостей.

— Почти каждую ночь. Они как одурманены. Ходячие мертвецы, Абнауаю… Их ведут. Постоянно.

— Не в первый раз. Нити успевают перерезать до того, как выйдем на автора. Это как с определением компа с плавающим IP. Вот и у этого, все плавает. Кукловод. Так что ждем, пока найдут, физически, сообщат.

— Мне тогда нужно вернутся в контору.

— Рано пока. Пока этот бегает, будешь со мной ходить.

— Может на живца?

— В смысле? Я «живцом» не подойду. Тем более второй раз этот яд не сработает.

— Я про себя. Никто же не знает, что я не поддаюсь на все это. Так давай запустим слух, что я слабое звено и ты очень во мне заинтересован. Ты меня везде с собой таскаешь. Мало ли кто, что думает? Ведьма и ведьма.

— Нет.

Ответ был резкий, безапелляционный, но не устраивающий меня.

— Что тебя не устраивает?

— Мало ли что. Я в ответе за тебя.

— Ну приставишь ко мне еще охрану.

— В слове «нет» три буквы. Которая из них тебе не понятна?

— Все понятны. Но предложение то хорошее? Можно еще какой амулет защитный надеть?

— А если похитят?

— Это всегда возможно. Рядом я или нет.

Я удостоилась злобного взгляда и демонстративных сборов. Остановился только когда понял, что он полностью готов, а я так и стояла с пол-литровой чашкой кофе. С арктическим спокойствием во взоре и пониманием, у него нет иного выхода. Если свою землю он знает, то ту — слабовато. И как я поняла, там те еще экспериментаторы сидят, периодически вспоминая самое страшно слово в ядерной физике[36].

Кощей обреченно вздохнул и сдался (по вздоху поняла). Велев упаковываться в уличную одежду. Нацепила светлый сарафан и босоножки.

К Меланье, прибыли в гробовом молчании и показном недовольстве. На что ювелир не обратила ни малейшего внимания. Сильно обрадовалась мне, в прямом смысле слова, поставив колдуна в угол. По ее словам, чтобы не мешал выбирать.

Моля примеряла на меня весь свой ассортимент, Огромные серьги с замысловатым узором, височные украшения, коса на пару кило потяжелела от золотых и серебряных цепочек. Я даже слабо шевелясь звенела, что та корова.

— За что мне это?

Из угла мне даже зловеще ответили:

— В наказанье за глупые мысли!

Кольца, дополнительные браслеты, шпильки — заколки, застежки. Все с узорами, в основном растительными, но они все равно весят центнер, а ходить то мне как? От такого обилия меня не один оборотень не защитит….

— Я елка… осталось звезду в лоб вставить… – У Молоньи опасно загорелись глаза. Пришлось сделать пару шагов от нее, и помотать головой, думала оторвётся:

— Нет! Не нужно!

— Но у меня есть…

— Берем, не за раз же надевать? Моля, оформи все на меня.

— Аттракцион неслыханной щедрости…. Не к добру.

— Не каркай!

— Тьфу, тьфу, тьфу!

Молонья с нескрываемым сарказмом сплюнула через плечо. Продолжая навешивать на меня лишние килограммы.

Моя шкатулка драг металлов обрела второе дыхание. Раньше только пара сережек — гвоздиков, другие уставом не предусмотрены. Кулон — камешек, который я постоянно носила. Плюс еще перышко, но его не видно, болтается где-то в районе живота. Больше я и не носила, не снимая даже на ночь. Ах да, невидимые браслеты, что еще в первый раз купил Кощей, но я их даже не замечала, тонкие золотые плетения не мешали абсолютно. А сейчас помимо функциональности, добавилась и эстетическая красота, и стоимость.

— Зачем мне все это?

У колдуна вильнул взгляд. На долю секунды, но вильнул. Когда-то училась, следить за направлением взгляда, даже мимолетных, дрессировали нас хорошо. А Кощей явно стремился это скрыть.

— Я подумал, что твое предложение по ловле возможно пройдет. Но я должен быть абсолютно уверен в твоей безопасности. Договорились?

Я подпрыгнула от счастья. Чем скорее мы избавимся от этого агента, тем скорее вернусь к своим отчетам и допросам. К простой работе, своей реботе! А не следованию за колдуном, куда кривая выведет.

Может я рано предложила? Да! Именно такая мысль мелькнула в голове, заставив устыдится, но не передумать. Здоровый эгоизм я в себе растила сознательно, альтруизм конечно ценится, но себя тоже нужно любить. Уговаривая себя такими вещами, наконец с удовольствием стала разглядывать приобретения.

— Так договорились? — вырвал меня этот сатрап из мыслей.

— Конечно!

— Молонья, подбери что-то убойное, вечером пойдем на прием.

— К ведьмам что ли?

— К ним.

— Решил с места в карьер?

Колдун кивнул, разжигая мое любопытство на максимум.

По итогу их короткого диалога, я стала обладательницей ошейника, чешуйчатого, небольшого венца и длинных браслетов. Чешуя была выполнена из желтого золота, в венце и браслетах вставили зеленый малахит, ошейник был свободным от камней. Решил представить дочерью Змея Горыныча? Или змеёй обыкновенной, подколодной? Но спросила совершенно другое, в конце концов какая разница?

— Я так подозреваю, что под джинсы это не подойдет?

— Еще и ткань будет защитная. Так что просто купить вещь не получится.

Следующей точкой преображения послужил магазин на Третьяковской. В старинной части. Маленький домик, окошки с изразцами, кажется деревянный, но отштукатуренный и без вывески.

Портной оказалась женщина, милая, полноватая, слегка за сорок, темные волосы в пучке, огромные глаза непередаваемого черного цвета. Другой вопрос, что, если я скашивала на нее глаза, я зарабатывала арахнофобию. Черные глаза разделялись на восемь, по четыре с каждой стороны, а под губами то и дело выпирали клыки или скорее жвала. Не заорала я только по причине пофигизма. Именно так! Во-первых, мне может мерещится, во-вторых ну куда кричать? Кощей бы не поволок к опасному для меня созданию. Скорее сам бы прибил. В-третьих, каждому свое, вон в приятелях шакал бегает. Да и оборотни тоже не зайчики. В-четвертых,… я пока не придумала чем себя успокоить. Особенно в те моменты, когда она прикасалась ко мне для обмера.

— Красивая ведьма, красивая. Замеры я сделала, вечером доставят. Рада была познакомится! Заходите еще…

— Взаимно. Все непременно!

Кощей до вечера превратился в самого настоящего бизнесмена, он только что разговаривал по телефону, украдкой бросая взгляд на меня. Я читала в машине, новости вообще вдохновляли.

Новости прям вдохновляли… Вдохновляли взять вилы и почистить политический Олимп!

Война, на которой я была, то ли во сне, то ли наяву. Штаты и их союзники, начиная с Великобритании и Польши. У них с нами война. Откровенная, жестокая, на уничтожение, о чём они совершенно не стесняясь говорят и соответственно этим заявлениям действуют. А что её разные наши шибко образованные умники — разумники вечно то гибридной называют, то ментальной, то ещё какими-то избыточно умными и совершенно не относящимися к делу словами, никакого отношения к сути происходящего не имеет.

Война — она и есть война, хоть бы она и велась в основном чужими руками и за чужой счёт — в данном случае, во-первых, Украины, а во-вторых всей прочей Европы, да и не только её! Что тоже имеет своё название: «война по доверенности».

Но это у них с нами. А у нас с ними что за отношения? Заявления в пользу бедных не в счет, я такое пролистываю без сожаления. Плевать они на всю эту беспонтовую и беспомощную говорильню хотели. Формальные протесты в ООН, от которых пестрит телеграмм, брифинги для прессы, разоблачения намерений и действий, а также укоры, насчёт того, какие они дяденьки нехорошие, что нацистам бандеровским помогают? Плевать им на это ещё раз, с высокого дерева, триста тридцать три раза подряд. Они на нас тренируются, как на тех кошках, если не на лабораторных белых мышах, постепенно расширяя границы дозволенного. Шажок — ничего в ответ, ещё шажок — опять ничего…, наверное, ждём, когда Москву разбомбят или Питер.

Спрашивается: какая разница между Викторией Нуланд и Рейнхардом Гейдрихом? Да, в общем, никакой. А между Уильямом Бернсом и адмиралом Канарисом? Тоже. Так какого хрена мы с ними и такими как они разговоры разговариваем в разгар войны, которую Америка против нас ведёт, набирая обороты? Что за мазохизм, маразм и нежелание взглянуть правде в глаза? Тихая ярость в душе требовала вести с ними такую же войну, на уничтожение. Может даже ещё более жёсткими методами, чтобы за каждого нашего человека они заплатили двумя или тремя, а за каждый наш город или деревню минимум одним своим населённым пунктом? Только охото ударить по центру принятия решения. Тот самый, что своим матрасом стремится усеять все вокруг.

— Ты сейчас на чайник похожа, пернатый чайник! Что прочла?

— Кощей, вот где наши хваленые маркетологи?

— Ругают нас из-за границы.

— А нынешние политики, чиновники и дипломаты, привыкшие за десятилетия говорить с ними только о контроле над вооружениями, который та сторона видела в гробу и белых тапочках. Ну какие мирные соглашения? Их никто, никогда выполнять не будет! Работают на процесс и игнорируя полное отсутствие результатов? Менять дураков. Гнать в три шеи, вне зависимости от чинов, статуса и связей в высоком начальстве. Никто не берёт на работу повара, у которого клиенты травятся. Строителя, у которого рушатся дома. Слепоглухонемого идиота, в качестве учителя. Безногого инвалида — скороходом. Так какого чёрта у нас всеми отношениями с Америкой и её сворой занимаются все эти «гении западно-вольного трёпа», в ходе столь любимых ими переговоров прогадившие СССР и уже почти проср-вшие Россию? Интересный вопрос, не правда ли?

— Нет. Ответ я знаю, и ты знаешь.

— Надоумь?

— Время. Если партийная верхушка гнила не одно десятилетие… Представь, у тебя есть квартира и участок. Большой участок.

— Представила.

— Гадили на нем примерно с пятьдесят третьего.

— Со смерти Сталина?

— Со смерти хозяина. Да. Какое-то время хозяйство приносило доход, который начали разворовывать тараканы, мыши, бомжи, соседи. И вот все окончательно захирело. Часть украли соседи, тараканов прикормили какие-нибудь коммерсанты ну и так далее. Ты поняла? А теперь пришел тот, кто пытается разгрести все, что копилось. Сколько это займет времени?

Завороженно кивала в такт его словам. Представляя архи загаженный участок, размером с Союз… убирать такое? Как бы не надорваться! Кощей всматривался в мое лицо.

— Вижу, что поняла. Второе, какого ху… дожника, все люди вокруг вечно стонут о том, что вот, если бы была на то политическая воля, так они бы уж… Это что имеется в виду?

— Что?

От меня ждали этого очевидного вопроса.

— Что если им лично, персонально, позвонит Путин, а ещё лучше — сам заедет поговорить, конкретизирует до мелочей все их задачи, предоставит в письменном виде по каждой из них полномочия, сверх тех, которые и без того имеются, или не имеются — здесь неважно, а ещё выпишет на всякий пожарный индульгенцию за собственной подписью на подобии той, которую в «Трёх мушкетёрах» Миледи вышибла с кардинала Ришелье, насчёт того, что «Всё, что сделал податель сего, было им сделано в интересах России, её президента, приказу и под его персональную ответственность», так они бы[37]… Ну, и ещё денег даст или ещё каких ценных бонусов. И вот тогда всё будет.

— Звучит как бред!

— Ну, и много ещё сверх того, чего пока нет, будет, а многое, что сейчас пока есть, исчезнет, как страшный сон поутру и больше не вернётся. Если все окружающие перестанут оглядываться с опаской наверх и на всякий случай предпочитать ничего не делать, а делать будут всё необходимое не только в рамках своих полномочий, но и по максимуму, что только сделать смогут? Очень бы хотелось до этого дожить.

— Тебе? Дожить? Кощей! — я еле смех сдержала, Кощей тоже улыбнулся.

— Я живу очень долго. Но пока не дожил, — вдруг стало не смешно, даже поежилась. Колдун обнял меня, притянул, — По мимо обычного, человеческого, фактора, есть еще и внешний. Наша страна не дает покоя никому, а мешать они нам умеют знатно.

— Ты знаешь кто?

— Знал бы… Но примерно за восемь веков, плюс — минус, эти кукловоды не вышли на свет. Это однозначно кто-то с острова. Об Америке тогда не говорили, даже не знали. Но возможно они уже перебрались туда. Разное уже думал. То они затихают, то возвращаются.

— Мы же их найдем? — тихо-тихо пропищала.

— Куда мы денемся, птичка. И найдем, и почистим. Всем свое время. Уж поверь мне.

Колдун взлохматил мне прическу, сбив венец к правому уху. Пока я коряво ловила сей образец ювелирного искусства, посерьезнел и продолжил:

— На приеме от меня далеко не отходи, хорошо?

— Сделаю. Что-то еще знать должна? — задумался, потерся подбородком о макушку. Опять сбив головное украшение.

— Вроде нет, психика у тебя сильная, если что увидишь кричать не будешь.

— Там будет мое начальство?

— Не должны…

В голосе слышалась озадаченность.

— Тогда все нормально.

Колдун отстранил меня, заглянул в глаза…

— То есть начальство ты боишься больше, чем чудовищ?

— Конечно, чудовище максимум, что съест меня, а начальство только по надкусывает!

Колдун ржал до вечера, с перерывами, но смотря на меня — срывался то на гогот, то просто подхихикивал.

Доставленное платье было красивое, маленькое и черное, материал то ли бархат, то ли похожий на него. Руки и плечи были открыты.

— Что особенного в платье? По мне очень красивое, но обычное.

— Почти обычное, почти классика. Материал только от пауков шелкопрядов.

— То есть мне не показалось, что портной — паук?

— Паучиха. Агафья давно шьет одежду. Но по мимо удобства и красоты, паучий шелк прочнее и магия на него не ложится, — усмехнулся колдун, сидя за моей спиной, зеркало, кстати он наколдовал из воды кажется, — Можно сказать, броник от магии.

— У меня даже туфли есть, осталось только пыль с них стряхнуть. Да косу переплести, и я готова.

— А макияж?

— Знающий. Попробую что-то изобразить.

— Необходимо сотворить образ. Все-таки в свет выходим.

Пришлось расчехлять кисточки и краски. Спустя три умывания, из магического зеркала смотрела та же я, с этим не поспоришь. Но накрашенная версия стала хищнее, злее, каштаново — рыжие волосы уложены в какую-то замысловатую косу, внутри пару цепочек, то ли для защиты, то ли для атаки. Я для своего спокойствия не уточняла. Венец, ошейник, браслеты — прям львица светская…. Тапочки только лишние — пушистые такие, в форме зайчиков, все хищное настроение испортили!

На каблуки я вставала с опаской. Никто не спорит, в каждой женщине есть талант на них ходить, бегать, прыгать, много ли мало, но могли все. А вот любовь к этому пыточному устройству, не испытывали большинство. Так что как подвернулась возможность надевать кроссовки под платья, ей воспользовались мгновенно. Это очень красиво дефилировать на тоненькой шпилечке, но не по брусчатке. Может это тайный план мэра? Спустить с каблуков на землю?

— Так что за мероприятие?

— Собрание тайного общества.

— Уже интригует.

— Не скажу, что сильно.

— Во многих состоял?

— Почти во всех. Только смысл? Мы не общество, мы осколки Грани.

— Тогда причем здесь тайные общества?

— Для своих сборищ они утраивали маскарад с незапамятных времен. С масками и балахонами. Люди увлекались поиском ответов на вопросы, связанные с существованием человечества и всемогущей высшей силы. Но благодаря инквизиции старались это скрыть.

— Гореть действительно не хочется.

— Именно. Вопрос в обществах. Так удобнее. Маскарад помогает скрыть сущность, перестать на время быть опасным, развеяться. А с приходом интернета, еще и не попасть в светскую хронику. Маски у нас сбрасывают в полночь, до этого момента всех журналистов выставят.

— Яга придет?

— На ее усмотрение. Она не любительница тратить свое время на пустые разговоры со старыми перечницами…

— Со старыми?

— Конечно, она некоторых ведьм знает уже не первое тысячелетие.

Кто бы сомневался, что дальше центра мероприятие не поедет? Злобно стукнув каблуками о месть всем женщинам от мэрии, клещом вцепилась в руку колдуна, практически повиснув. Пропахать носом плитку в перечень дел не входило на сегодня.

Винное хранилище «Винзавода» на одну ночь превратились в храм венецианского сюрреализма, вобрав в себя образы из кино, музыки, живописи и литературы. Как бал Воланда. Но наигранности, напускного «таинства» не чувствовалось. Здесь все «были», а не казались.

Попасть на это событие можно было только по личному приглашению. Которое Кощей предъявил на себя, плюс один.

Кто бы видел глаза встречающих. Размера на три увеличились. Потом еще на два, когда колдун наклонился и прошептал мне на ушко.

— Скриви губы, сделай вид скучающей стервы и хихикай…

— Лучше ледяной девы, для конченой дуры, я цветом не вышла!

Чтобы это сообщить пришлось подняться на цыпочки (на каблуках!), а ему наклонится. Он кивнул, изобразив ласковую улыбку, и мы прошли внутрь. Сразу войдя в зал Кощей избавился от своей маски, положив на столик с напитками, я наоборот нацепила. Черно — золотую на одну сторону лица.

Мы чинно, под ручку некоторое время бродили в этом хаосе абстракции, или лабиринте дверей. Корпорация монстров, ей-ей! Тысячи дверей, с зеркалами, причудливо разукрашенных, кое-какие даже открывались. Когда мне надоело, Кощей сориентировался, в отличии от меня, сделал пару шагов в сторону и за свисающей бархатной портьерой мне открылся основной зал. Под манящие и завораживающие звуки хоровой музыки, у хозяина или хозяйки вечера очень странное чувство прекрасного….

Голос из динамика приглашал гостей в зал, утопающий в синем цвете. Перед взором всех предстали гимнасты, свисающие со сводчатых потолков, каждый из которых рисовал акробатический узор.

Откуда-то сверху стали доноситься звуки струнного квартета. Артисты комедии и пантомимы, балерины, для меня слились в один сплошной сюрреалистичный фильм. И такие фильмы я не любила. И не понимала, хуже того, я не хотела понимать никакие арт-хаусы и гениальные фильмы. Стыдно сказать, но прогремевший «Левиафан», я запомнила только природу. Остальное мимо, вот кому в тему, пусть наслаждается. Для меня, все здесь было чуждо.

— А это «нетайное» общество любит такие… представления?

— Ты удивишься, но не все. На маскараде можно быть собой.

— Значит для меня ты выбрал такое, мероприятие?

— Почти. Сейчас шоу закончится и начнется обыкновенный банкет.

— Кто хозяин вечера?

— Думаю, что Рогнеда. Уж больно цвета похожи.

— А если бы твоя была?

— Черный, зеленый их предпочитаю.

— А мне?

— А какой тебе больше нравится?

— Не знаю, я много цветов люблю…

Мы стояли около столиков, колдун обнимал меня, говорил на ухо. Со стороны создавалось впечатление, что влюбленная парочка воркует. Слишком близко стояли, демонстративно. Кощей даже проигнорировал нескольких гостей, с их желанием поздороваться.

— Тебя уже раз пять проверить пытались.

— А ты еще ближе подойди, и даже те, кому ты не интересен — заинтересуется.

— Птичка, здесь я интересен всем. Из-за тебя и сам по себе. Я крайне редко выхожу в свет, и с девушкой меня последний раз видели веке в девятнадцатом.

Пианист, играющий на парящем в воздухе белом рояле, сад дверей, отсылающий нас к Стране чудес, левитирующие существа, чьи движения не подвластны законам физики, и патетическая полифония органа.

— Безумный шляпник будет? Или Салли из «Корпорации монстров»?

— Не знаю на счет шляпника, но монстры уже здесь… Морена, рад тебя видеть!

Не рад, однозначно, не рад.

Глава 28

— Совсем одичал, Кощеюшка? Уже не пойми с кем заявляешься в приличное общество?

— С каких пор либералы стали приличными?

Громко прокомментировала я, интересно с чего к ней прицепилась? Как толкнул кто… задела мое эго? Или так выглядит ревность?

— Ты так глупа?

На красивом лице, бледном, голубоглазом, обрамленным короткими черными волосами в стиле Одри Хепберн, читалось брезгливость и злоба. Я до этого более пространную фразу не пропустила. Спускать такое, нет уж.

— А ты ищешь сестер по разуму?

Морена, кажется это богиня зимы, нет, та самая бывшая жена, что приворожила Кощея. Дочка богини смерти. Интересно, с самой Мареной проблем не будет? Совсем с этими вечно молодыми запуталась… Она Морена или через «а»?

— Шлюха!

Ой, какие оскорбления пошли, как у Марены получилась такая злобная дочь? Сама она — девушка спокойствие! А с другой стороны, что ей? Все там будем. Но отвечать нужно:

— Я твою профессию не спрашивала.

А где были у Кощея глаза? Хотя под зельями, можно и крокодила полюбить. Красивая, тут говорить не о чем, стройная, статная… а вот выражение лица, как будто на тараканов смотрит.

— Ты с моим мужем стоишь!

— Бывшим. Привороженным.

Припечатала я скандалистку, развернулась на девяносто градусов, приобняла колдуна и уже нежно-приторным голосом уточнила:

— Кто не ошибался, да милый? Пойдем отсюда?

Кощей кивнул, продолжая ехидно скалится, в сторону бывшей. И уже отходя от замершей от наглости богини заметил:

— Сильно. Мора та еще… пакость. Главное злопамятная.

«Как и все небожители». Тем приятнее потоптаться на их мозолях.

Мы кружили по залу, с бокалами и милыми улыбочками. Ну как милыми — моя напоминала улыбку пираньи, шпильки уже натирали.

Хотелось попробовать угощения, на декоративных горках, пышно украшенных живыми цветами, а-ля Маркиза Помпадур. Интересно насколько мишлено-звезданутые эти шеф-повара? И вот с чего я такая злобная сегодня? И завистливая, по ходу. Хотя нет, не зависть, какое-то первобытное раздражение, и шпилька тут не при чем.

Окружение, оно по большей части меня раздражает. Они манерно прикасаются к фужерам, только иногда отпивая по глотку вино или шампанское, надменно протягивают ручки к щедрому жрецу какого-нибудь Бахуса или Диониса, простите сомелье с мировым именем… а кушать хотелось. Даже не подумала о еде выходя из дому. Митрич, наверное, пирожки сделал….

Пришлось так же подхватить бокал с шампанским, ласково улыбаться и стоять около Кощея. Слушая запахи дорогого парфюма и еды.

— Какие дальше планы?

— Помелькать здесь еще немного и можно ехать в сторону дома. Маски обычно скидываются после полуночи, когда внизу, на так называемом Романтическом этаже, начинается дискотека. Дожидаться ее не будем, здесь даже ведьмы скинут маски, а тебе это не желательно. Правда в начале ко мне, на случай если за нами станут следить.

Я только пожала плечами. Еда мне не светит.

— Кощей! Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами? Тем более у Рогнеды?

Подошедший со спины парень был хорош. Стройный статный, небрежно расстёгнутый пиджак, белая, рубашка, соломенные волосы и просто безумно очаровательная улыбка — она просто валила с ног. Из образа выбивались птичьи глаза и перья в волосах.

— Финист! Какие люди, какими судьбами?

— Здесь?

— В России!

— А у меня отпуск!

— И как тебя Сергей отпустил?

— А он на три дня взял отгул, правда предварительно заявил «В гробу я видел этот саммит!». Но отпустили порыбачить. А кто эта милая леди?

Взгляд опытнейшего ловеласа, немного чарующая улыбка, небрежно поправленный ворот рубашки. Подозреваю, что в честь улыбки, его прозвали Ясный Сокол. Других мифических персонажей с именем Финист я не вспомнила.

— Моя девушка, позволь представить, Зоя. А этот молодой дипломат Финист Ясный Сокол.

Лениво потянул Кощей, аккуратно касаясь губами моей шеи и договаривая откуда-то из-под волос. Щекотно. Но я продолжала наблюдать за Соколом, загадочно прикрыв глаза. Наблюдая за гаммой мыслей и эмоций на морде опытного дипломата.

Хмыкнула про себя, думала у хостес глаза были большие, мне показалось. Сейчас я видела просто огромные, даже чуть выкатившиеся глаза. А колдун издевательски продолжил:

— Выдохни, Сокол, выдохни!

— Да, я, извини… Очень приятно…

Сокол был дипломатом с огромным стажем. Удивление было подавлено силой воли, пока выдавали лишь глаза, не захотевшие вернуться на природное место. Отчего создалось ощущение, что меня разглядывали аж на атомном уровне. Сокол воспользовался заминкой, начал говорить нечто отстраненное:

— Представляешь общины Кении подали в Европейский суд по правам человека иск к Великобритании «за колониальные преступления и грабежи». Сумма иска — 20 ярдов в мертвых президентах.

— Думаешь заплатят? — поддержал диалог колдун. С каждой привычной фразой Финист становился увереннее, взгляд брошенный на меня становился менее любопытный, но более цепкий:

— Не смешно, конечно нет! Но! Это пример и для многих других стран. И мало того — я считаю, что так должны поступить и все другие бывшие колонии, а иски должны быть поданы не только к Великобритании. Бельгия до сих пор не ответила за свои страшные преступления в Конго, в Индонезии свежа память о нидерландском владычестве и таких примеров десятки. Особым делом могут стать Индия и Пакистан, перед которыми Великобритания не сможет расплатиться никогда. Банкротство страны — это отличный прецедент. Так что за поддержку с нашей стороны Кения нам благодарна.

— Удивление прошло?

Усмехнулся колдун, выглядело чуточку устрашающе, все-таки он был в своем первозданном виде.

— Немного, — потом, встряхнулся, чарующе улыбнулся и продолжил, — Красивейшая! Скажи, когда ты успела околдовать этого затворника?

— О, всего два месяца назад, я и не знала его. Но он изменил мою жизнь! Этот колдун, только с ним я стала собой. Он как на этом маскараде позволил снять с себя маску обыденности… Сказка! Не правда ли?

Я возвела глаза к потолку, на котором крутились артисты:

— Так что я ни дня без него не могу прожить.

Финист был профессиональным дипломатом, и первый шок заболтал рутинной — о работе, второй шок он просто проглотил. Как же легко удивляются те, кто привык играть словами, если кто-то играет ими ничуть не хуже. А у Кощея подергивалась рука, та что лежала на моей талии, в глазах сверкали черти, иногда вспыхивая зеленым, болотным огоньком. Но больше ничем он себя не выдал, опыт, как-никак.

— Как имя чаровницы?

— Зоя, приятно познакомится.

— Когда вам надоест, этот старый хрыч, я в вашем распоряжении!

Кощей напрягся, чуть задвинул меня за спину.

— Финист!

Этот баламут поднял руки и сделал шаг назад, при этом подмигнул мне, по очереди, как птица, в начале одним глазом, потом вторым.

— Я ушел играть в покер.

Я вежливо улыбнулась и кивнула, прощаясь, азартные игры не для меня, слишком все зависит не от нас. Меня переместили дальше по залу.

Играет камерный оркестр современных ритмов и музыки XVII–XVIII веков, безупречно вышколенные официанты скользят мимо нас с серебряными подносами на вытянутых руках, предлагая шампанское или вино — конечно, самое лучшее. Бал — это в первую очередь нега и роскошь…

— Ждем минут двадцать и уходим.

— Почему так?

— Через пятнадцать минут Финист расскажет ВСЕМ в этом зале новости.

— И как такой сплетник работает в МИД?

— Вот по работе он как раз молчит. А тут, скажем так это компенсация за рабочее молчание. Ну как тебе бал в Отеле Дьявола? У тебя книга дома стоит на полке.

— К своему стыду не знаю, о чем ты? Книгу скорее всего забыла подруга.

— Монпетен Ксавье он описывал мою попойку, в честь выхода на пенсию. Я тогда сильно кутил в Париже.

— На какую?

— А я решил уйти на покой…. В очередной раз. Тысячный или около того. Иногда надоедает знаешь, ли. Вот и пригласил Ксавье парочку обычных людей.

— А он кто?

— Ксавье, маркизом был. Огр. Померши где-то в начале двадцатого века.

— С чего это вдруг?

— Он, как и любой огр имеет ограничения. Ни в коем случае не есть человеческое мясо. Стоит попробовать, они слетают с катушек. Совсем…

— Как узнаю о Европе, сильно радуюсь, что не живу там.

— Средневековье в Европе сильно романтизированно романами. А так…. Свинарник с хорошим маркетологом. Надеюсь сейчас многие избавятся от детского обожания всего западного и рекламного восприятия жизни.

— Сильно на то надеюсь. Не часто простых людей приглашают?

— Ну в основном оборотни, если их пара становится истиной. Иногда ведьмы или колдуны приходят, но значительно реже.

— Все ведьмы в масках?

— Да, какая женщина себя изуродует? Вот и носят маски.

— Ты же себя не уродуешь. Ты вот такой…

— Ты же видишь меня.

— Конечно, по мне так нормально, симпатичный мужчина. Вон как народ смотрит.

Ну а что? Почему бы не констатировать правду? Высокий, молодой, внешне, мудрый, сильный, спортивный — мечта девушки, плюс еще богатый, вообще огонь! А что кости просвечивают, так рентгенолог видит это постоянно.

К выходу шла, кожей ощущая взгляды. Финист выполнил возложенную на него тайную миссию, оповестить всех в зале. Оперативно.

На выходе из зала в который раз за несколько дней столкнулась с Ярославом. На его лице красовалась полумаска похожая на кору, волхв завороженно при этом ловил каждое слово своей спутницы. Редкой красоты девушка, что глаз невозможно отвести, при этом половину лица скрывала тканевая маска, в тон одежде. Ее белая, словно мраморная кожа, голубое коктейльное платье, тяжёлые тёмные волосы, закрывали спину, она томно смотрела на Ярослава, отвечая в ответ на пылкие взгляды волхва. Красивая пара.

Но не правильная. Запах противный. Может духи?

Вот только Кощей насторожился, хищно втянул носом воздух.

— Какими судьбами?

Вопрос Ярослава был задан, не отрывая взгляда от спутницы.

Врать волхву не хотелось, но нужно, да и спутница. Не смотря на красоту, подойдя чуть ближе, стала отталкивающе мерзкой. Как что-то гадостное проползло по коже. Кикимора она что ли? Но маска ведьмы… а обязательное ли это условие?

— Кощей показывает мне жизнь.

Колдун прижался ко мне со спины, рукой то ли прикрывая, то ли защищая меня. Оказалось, очень приятным чувством, когда тебя защищают. А слова волхва, пропитанные сарказмом, прям фу… фу-фу-фу!

— Надо же, неожиданно. Завела тебе сердце?

Кощей не ответил, кажется только кивнул, или мотнул, или дернул, нужно заканчивать фантазировать. После чего аккуратно начал показывать на дверь, ту что на выход. Я не стала сопротивляться, вечер перестал быть даже интересным, настроение разглядывать этот маскарад пропало. Хотя его и не было.

— Счастливо!

Мне казалось, что прошло не больше двадцати минут, а на улице уже стемнело. Центр города осветила иллюминация, две черные машины завелись, с утробным рыком, но я махнула, останавливая порыв оборотней.

— Пошли, выпьем?

Я с удовольствием сняла шпильки и достала из машины балетки, после чего стала на порядок счастливее и на полголовы ниже. Кощей молча наблюдал за трансформацией высокой стройной девушки, в гнома. Хотя мне хотелось бы думать, что в дюймовочку.

— Куда хочешь?

— Все равно, но без этого пафоса. Делать вид, что мне нравится сюрреализм, или иная модная хрень, я больше не намеренна.

— Вот теперь ты меня понимаешь, мои редкие выходы на это мероприятие. Пошли, буду кормить. А то голос твоего желудка уже обещает меня съесть.

— И поить!

— И поить.

Покладисто согласился Кощей. Три бара я помню, потому, что меня покормили. Но это только первый, последующие два, ибо еще несколько трезвой была. Дальше тоже помню, в сизом тумане. И яркие вспышки осознания.

Мир шатался и крутился, Кощей периодически становился неплохим столбиком, на который я могла опереться. Было хорошо, просто гулять по улицам, пафос это не мое. Да я теперь могу влиться в эту тусовку, но, а зачем?

Везде по нашему маршруту ходили патрули. Молоденькие патрульные, новички. По серьезным лицам видно. Они взглядом рыскали по праздношатающимся. Старательно, но рассеяно.

Сильно развеселило воспоминание статьи, что в будущем будут идеальные граждане. Которым и даром не «нать» служивых людей. Мир во всем мире! Военные вымрут как вид, класс и все! Военные не будут больше совершать подвигов, а станут бывшими военными и будут «заключать торговые договоры и заседать на однообразных научных съездах». Дураки!

Самый высший род гражданства — это гражданство боевое, отдающее жизнь за отчизну, самый лучший гражданин — это честный в своём призвании, смелый и даровитый воин… В трудные и опасные моменты жизни общество всегда простирает руки не к ораторам или журналистам, не к педагогам или законникам, а к людям силы, к людям, повелевать умеющим, принуждать держащим!

Военный, не все, как и везде, понятное дело, умеет повелевать и подчиняться и потому способен проявить себя на разных поприщах. Многие военные становятся дипломатами, администраторами, губернаторами, учёными, художниками. Военный «может быть всем этим, не переставая быть военным. Генерала можно прямо сделать главой области или поручить ему дипломатический пост, правда не паркетного генерала. Но можно ли дать полк чиновнику, даже не служившему в армии, и послать его в огонь? Можно ли председателю судебной палаты поручить дивизию и велеть, чтобы он с нею перешёл Балканы? Многие граждане храбры лично, но тут дело не в одной личной смелости, а прежде всего — в уменье управлять движениями и духом вооружённых многолюдных масс.

Вот здесь спокойно, люди мирно празднуют пятницу. А я хожу, пьяненькая, смотрю на это все, как со стороны. Мы сами, мы, русские, обязаны считать военных наших самыми лучшими из граждан, если мы хотим быть справедливы умом и честны сердцем…

Наши воины творят сегодня историю своей Отчизны, и Отчизна должна ответить им признанием и уважением.

Я все ж таки офицер до мозга костей. Даже в пьяном дурмане думаю о постоянных укорах мамочек: «Я ребёнка рожала сама, в школу водила сама, откуда долг перед Родиной?» — глупы и примитивны. Потому что пока ты «рожала — водила — растила», другие сыновья защищали покой твоего сына, чтобы он мог расти и ходить в школу, а не прятался в бомбоубежище. И у тебя с сыном — долг перед другими матерями и их сыновьями.

— О чем задумалась?

— О постулате: Если не хотим кормить свою армию, будем кормить чужую.

Я махнула в сторону запада.

— Но так много людей этого не понимают. Все говорят, говорят, говорят. Жаль и горько это признать, но армия становится боевой, только через боль и потери.

— И не поймут. Люди рождаются через боль. И чтобы слетела нега мирного времени, требуется боль. А наша росла тридцать лет, ее поливали сладкой патокой речей и пустых обещаний.

— Неужели мы не сможем хоть немного пожить в мире? И созидать Мир — вместо того, чтобы воевать?

— Антирусская ненависть — это ненависть давняя и глупая, а особенно во Франции. Мы многое делали, чтобы успокоить ее. Начиная с Анечки. Дочери Ярослава.

— Когда замуж за короля отдавали? Анна Ярославна, королева Франции. Я помню из истории.

— Королева… Она в тереме всю посуду перебила. На коленях перед отцом валялась, только, чтобы не ехать. Умнейшая дева того времени. Семь языков, придворный этикет. Для вшивого королька.

— Не умолила.

— Нет, конечно. Ярослав уперся и решил выдать дочек получше. Простые воеводы его дочкам не ровня, королей, да графов подавай! С другой стороны, его понять можно, он для дочерей старался, да для народа. Чтобы не обращались в рабов золотоволосые славянские головы. Девочка была слишком доброй. А в том клубке единомышленников при дворе. Я хорошо Аню натаскал на яды, могла и приготовить, и распознать. Ей не раз это пригодилось. Она много писала, мечтала отмыть весь французский двор, или повесить всех, но больше всего вернуться домой, в Москву. После смерти Ани, никто и не вспомнил о родине королевы.

— Ну почему же, вспомнили. Когда завоевать приходили.

— Россия хочет мира, а Запад непрестанно желает войны.

— Ты ходячая энциклопедия! Столько знаешь, столько видел…. И сейчас, сейчас — нужно выпить! И ты со мной!

— Может хватит уже на сегодня?

— Может хватит, может нет! Скучный ты!

— Зато ты у нас слишком веселая! Ну пойдем спаивать тебя дальше!

— Бука! Я хочу посмотреть на тебя пьяным!

Кощей подхватил меня и понес пить дальше. Хороший он человек!

Дальше все превратилось в сплошную вспышку. Цветомузыка, я танцую, пью, много света и никаких связных мыслях. Я кружусь, зал кружится. Я так устала от мыслей….

Я люблю весь мир, в эту пятницу, в этом месте, в этой стране. Последнее, что я помню более ли менее связно, это как приставала к колдуну. От него веяло надежностью, защитой, пониманием. И от него вкусно пахло — мятной прохладой и хвоей.

Интерлюдия

Птичка планомерно напивалась, она очень устала. Почему она не любит носить платья? Ей они очень шли. Давно похороненное чувство симпатии захватывало. Мне нравилась ее улыбка, походка, наивность. Предполагаю, что я слишком давно ни с кем не встречался.

Весь вечер, Зоя беспечно разглядывала приглашенных, косилась на горы еды, прятала голодные глаза. А вот я только и успевал фиксировать всех любопытных, откладывая знания на будущее. В зале не нашлось никого, кому была не интересна моя спутница. Навьи дети сильно усомнились в себе, когда отправляли заговоры на узнавание, сканирование и прочие, но без толку. Гамаюн их не замечала от слова совсем.

Были безобидные — запрашивали уровень силы, но тут есть нюанс, если сила запрашивающего ниже запрашиваемого — ответ не придет, не по Сеньке шапка. От Мораны пару раз прилетало проклятье, на вроде чесотки и зевоты, она неоригинальна.

Вспышка ярости, на слова Финиста о смене спутника ожгла меня как крапива. Сам же Сокол, после ответа птицы и не сработавшего заклинания начал нести ахинею с работы. Птичка справлялась на отлично. Хорошо у нас учат следователей, сказать чистую правду и соврать, превосходно. Финист после разговора понес разносить весть на все здешнее сборище. В этом он весь, если не сказать, что это тайна — все, узнают все, до кого он дотянется, при этом дотягивается он до всех!

Из расслабленно-ехидного состояния меня выдернул запах, легкий, не навязчивый, едва уловимый. Ведьма и приворот, знакомо.

Запах повис в воздухе, и чем ближе мы продвигались к выходу, тем плотнее он ложился на ауру. Пока я стоял в ауре Гамаюн, ничего не могло произойти, она, не замечая того, нейтрализовала все магические действия. Опять-таки, оставалось фиксировать.

Потом появились они. Волхв и его спутница. Он элегантный мужчина, в дорогом костюме, с защитным орнаментом на вороте рубахи и древесной маской. Она, девушка, неестественной красоты, судя по маске, ведьма, слишком невинное платье, слишком пристальный взгляд фиалковых глаз, мраморная кожа, но смущает, запах. Запах приворотных зелий, влажной земли — ворожея? Или кто-то еще? Девушка томно смотрела на волхва, а тот на нее. Тревожность, что поселилась внутри, как предупреждение, о чем?

— Какими судьбами?

Я чувствовал, что спутница Ярослава не вызывает приязни у птицы. Зоя даже фыркнула.

— Кощей показывает мне жизнь.

Я подошел и прижался к ее спине, обнимая рукой, едва касаясь. Не тот повод, чтобы игнорировать интуицию.

— Надо же, неожиданно. Завела тебе сердце?

Против воли кивнул, завела — не завела, но екнуло точно, особенно после слов Финиста. Оставаться тут не было смысла, я начал подталкивать Зою на выход, та на удивление легко поддалась и пошла за мной.

— Счастливо!

— Пошли, выпьем?

Зоя спустилась с каблуков и улыбнулась во все тридцать два.

— Куда хочешь?

— Все равно, но без этого пафоса, — пафос я как-то уже перерос, лет… шестьсот назад.

Какое-то время гуляли по брусчатке. Зоя то висла на мне, то звонко хохотала, то размышляла. Я вспоминал, тысячелетия хранит моя память. Почти все обо всех. С кем-то я переписывался, с кем-то дружил. С кем-то ходил как с птицей гулял, даже женат был. Какой бес принес Марену в столицу?

Прогулка по барам в компании сильно пьяной птицы: это браконьерство для особо охраняемой особой. Ограждать ее от пьяных парней и смотреть, чтобы не исчезла из поля зрения. Не то чтобы она бегала, наоборот, танцевала, пила и опять танцевала в центре зала. Постоянно вытаскивая меня на танц-пол, от меня и от охраны зависел только разгон перепивших посетителей.

Я упустил момент, когда разум вышел из взгляда Зои. Она стала просто счастливой, потом полезла обниматься и целоваться. Пару раз перехватывал эти порывы — но я же не железный! Слишком красива. Я должен ее защищать, тысячелетия, мне сотни тысяч лет, я с силой ударил бетонную стену. Птица даже головы не повернула, встав на цыпочки, тянулась. А ее губы манили, они были острыми на вкус, заставляли цепенеть от жара их дыхания, я переставал дышать. Хотелось смять ее в объятиях.

Меня спас пьяный посетитель. Потом я полчаса держал голосу под краном. Руки тряслись, я сжимал их в кулак, кроша мраморную раковину. И видел отражение силы в зеркалах, люди боялись подойти.

Оборотни нашли меня бездумно таращившегося на отражение. Зоя спала уже в машине. Мне было страшно от себя, стыдно, перед оборотнями, чьи взгляды казались осуждали каждый шаг. Я сунул руки в ледяную воду. Хуже подростка!

— Да, едем.

По дороге думал обо всем, о асфальте, погоде, завтрашних делах, только не о той, что тихо сопела на сидении. Руки сводило судорогой. На краю сознания пробила мысль, что она пьяная. Пользоваться этим нельзя. Везти ее домой, нет смысла. Значит останется у меня. Может стоит отвезти ее домой? От одной мысли оставить ее одну, я чуть не сорвал на ходу дверь авто. Где-то в душе взвыл и чуть не поглотил сознание мое внутреннее я. Моя сила и мое сознание. Инстинкт, данный мне Родом, моя, моё — не отпущу.

Чуя мое взвинченное состояние, оборотни высадили у дома и растворились в ближайшем лесу. Я сам ощущал свою силу, осязал ее.

Спасибо домовому, он ее переодел в шелковые штаны и рубашку — у него есть и такое? — распустил волосы, и сплел их в простую косу и сложил на тумбочку драгоценности. Золото, а не существо.

Я выходил из ее комнаты прикладывая всю силу воли, что века заставляла меня идти вперед. На косяке остался смятый отпечаток ладони. Лаборатория в подвале перестала существовать. К утру я допил третий бочонок крепчайшего эля, и даже не чувствовал этого. Решил. Терять то что?..

Она спала, свернув одеяло в форме подобия гнезда, из которого торчала темно-рыжая коса. Прилег на противоположный край, завернулся во второе одеяло, замер.

Я ощутил мгновение ее пробуждения и прикрыл глаза. Смешно сморщила нос, нашарила тапки и ушла разорять мой дом своим любопытством, надеюсь домовой прибрал вчерашний бардак? А так, пусть ходит, где хочет.

Ну я все-таки Кощей? Как там обо мне говорят? Над златом чахну?

ПЧХИ!

Глава 29

Алкоголь меня, наверное, спас. Как минимум придумал оправдание моему поведению. Я буду отрицать, что что-то помню. А что помню?

В голове заплясала цветомузыка, туман… зал качается… оборотни рядом… потом темно. Отлично, притворяться не потребуется, не помню. А! Я тянусь к колдуну, ближе…

Не помню, не помню, не помню. Уф… отпустило. Что подумал обо мне Кощей? У-у-у-у…. Лицо запылало от стыда, аж дыхание сбилось. Ты же взрослая девочка! Спокойная… спокойная я сказала! Сердце аж в ушах стучит. Не помню — значит не было. Хорошо, плохо помню — но тоже не было!

Внутренне придя к спокойствию, что оба взрослые люди, с учетом разницы в возрасте от сотворения мира, до меня одноклеточной, ничего не произошло. Нужно заниматься делами, ждать отчетов… а где я?

Чуть приоткрыла глаза. Довольно большая комната, сквозь шторы освещенная солнышком. Кругом дерево, потолок скошенный, с еще одним окном. Мансарда? Запах дерева, новизны, смесью недавно высохшей краской, лака и колюче-хвойного дерева.

Осторожно повернула голову. На другом краю кровати массивный кокон. Колдун. Спит. Завернулся в одеяло, как в гусеница, откуда с моего ракурса торчал исключительно нос. Мило.

Захотелось укусить за нос. Сделать кусь… и пускай как бы я не думала, что заживет, все-таки не стоит. Я даже на рефлексах качнулась в сторону колдуна, уже предвкушая вкусный укус на зубах. Нет. Не обрадуется, после вчерашнего точно! Да и мужчин, так будить не стоит, для своего спокойствия.

Будить вообще не стала, может он устал? Пару секунд по разглядывала нос и едва видимые за одеялом глаза, с сожалением стала тихонько вставать. Обнаружила тапки около кровати и через душевую пошла искать кухню.

Доски пола были подогнаны и отполированы, ничего нигде не скрипело. Только тапочки шуршали по полу. Домик не поражал фантазию колоннами и золотом, раскиданным антиквариатом и платиновым фаянсом, видела пару раз такое «дороХо-боХато», думала попрощаюсь с завтраком именно в платину. Здесь же, на вид очень скромно, а на деле… Даже полы из старого мореного дуба. В рамочке висит эскиз головы девушки, а подпись на каком-нибудь Сотбис стоит как весь Москва-сити. Леонардо Да Винчи. Скромно… В остальном везде дерево, темное, состаренное, уютно-мрачное.

Внутренний балкон, открывающий вид на панорамные окна, огромные диваны и книги, занимающие все стены. Шкафы где-то в шесть семь метров, с неприметной лестницей на полозьях.

Откуда-то из-под лестницы вкусно пахло молоком, плюшками и кофе. Вот я и помчалась, как служебная собака на запах. У каждого ведь свой собственный наркотик? Резкий запах кофе, смягченный сдобной выпечкой… у меня желудок, даже не протестовал, рыкнул и колобком спустил на первый этаж.

За лестницей, с видом на те самые панорамные окна отыскалась кухня. Плита с видом на противоположную часть участка. По-американски огромный сыто тарахтящий холодильник, рядом узенькая дверца, подозреваю кладовку, островок со столом по середине, куча полок. Кроме плиты, духовки и холодильника иной техники не видно. Памятую о любви моего домового к микроволновке, Кощей ее даже не покупал. Всеслав трижды мою пытался умыкнуть на помойку, пока не запретила, с тех пор пылиться в самом дальнем углу кухни.

На островке, за высокими стульями уже стояла кружка с кофе, размером с маленькое ведро и тарелка с пышками.

— Домовой!

— Здесь я, маленькая Хозяйка.

Около ножки стула объявился дедушка, он был на вид старее моего хозяина дома, но более обстоятельный, в аккуратной кипельно-белой рубашке, с красным обережным узором, холщовых коричневых штанах подпоясанный нитяным, красным поясом с камушками и лаптях. Его совино-огромные желтые глаза взирали на меня с любопытством присущим всем домовым и теплом, отражение отношения хозяина или хозяйки дома. Интересно, сколько ему лет? Поклонилась легонько:

— Угостишь гостью чашкой кофе? А когда Кощей проснется, позавтракаем.

В отличие от моего, никаких стенаний о моих предпочтениях в напитках не последовало. Кружка, одиноко стоящая на столе, тут же переместилась мне в руки. Моя утренняя живая вода! Интересная магия, чашка едва теплая, а напиток огненно-горячий, не то что в микроволновке — тарелка — не коснешься, еда, как из морозилки. Вот у кого нужно поучиться… Я припала к напитку, задаваясь вопросом, откуда домовые знают наши пристрастия? Не выдержала, спросила:

— Знаю и все, сила наша такая. Мы всегда ведаем, на что у гостя аллергия, что любит, что нет. Правда только если гость желанный. Иного и отравить не брезгуем.

— А побродить по дому можно?

— Тебе уж точно можно. Ты нынче первая в его доме.

— В смысле первая? А жена?

— Не было здесь никого, жена… то дело хозяина, не мне судить. Сказал, о чем знаю.

— Спасибо!

Знал домовой много больше, но вот делиться или нет, решал сам. Бродить по дому было интересно. Второй этаж я трогать не стала, во-первых, там Кощей спит, во-вторых, смотри, во-первых.

Первый этаж — по мимо озвученной залы и террасы-кухни, имел две комнаты, явно гостевые. Этакое шале в горах, но без гор. Огромный сад, в который нос я совать пока не стала. Везде в комнатах использовали темное дерево, зеленое сукно, в гостиной был и камин, и натуральная русская печь плюс огромные панорамные окна. И если со стороны кухни был сад, вполне ухоженный, со скамеечками и беседкой, то с другой стороны шумел лес, как бы назвали в сказках дремучий. Отпивая кофе смотрела как ветер перебирает густые верхушки, после спускаясь вниз укачивая лесное разнотравье. Из окна тянуло нагретой землёй, смолой и ощущением влажного мха.

Интересно в какой части столицы такое богатство?

Слегка побродив по дому, отправилась под лестницу. Там была еще одна дверь, и она притягивала к себе отблеском рун, как пещера Али-Бабы! Она манила меня, еще когда я ее заметила краем глаза, спускаясь с лестницы второго этажа.

Золота я не нашла. Здесь расположился кабинет, совмещенный с еще большей, чем на верху, библиотекой. Почему эти книги не на первом этаже? Места не хватило? Но комната оказалась самой жилой площадью дома. Здесь был огромный стол, заваленный раскрытыми книгами, маленький диванчик с пледом, около которого притаилась батарея чашек. По всюду натыканы светильники и старинные подсвечники, даже маленький барный холодильник с сиротливой упаковкой сливок.

Стена напротив стола была увешана записями, вырезками из газет и распечатками из интернета, некоторые были связанны разноцветными нитками, соединяясь в паутину, но пока без центра, небольшой квадрат в центре пустовал. Здесь были карты старые и новые, были даже копии древних. Списки врагов и союзников, по годам. Причем многие «друзья» часто кочевали из одного списка в другой. Я разглядывала подчеркнутые, зачеркнутые или жирно обведенные карточки. Некоторые были настолько исписаны, что с трудом можно было понять, что там. Я почти носом утыкалась в них, стараясь вчитаться в строки.

— «Любите своих врагов. Молитесь за них». Христиане дело говорили. Наши враги — лучший наш актив, источник нашей силы и нашего богатства. Не будь их, кого бы мы побеждали? Сами себя?

От неожиданности, я носом почти пропахала стену. Кощей перехватил, не дав сломать себе «инструмент Варвары»[38].

— Доброе утро, Кощей…

— Заинтересовало?

Колдун кивнул на свою стену, при этом отпускать меня пока не стал.

— Что это за стена?

— За всю не скажу, тут много всего. Но то что тебя заинтересовало, что ты даже не заметила моего появления… Есть старая еврейская поговорка: «Враг сделает имущим». Еврейский народ обладает способностью мыслить парадоксами. Теряя грань между шуткой и правдой. Боги, наверное, пошутили над ними, такими приспособленцами их сделали.

— Таки шо ви хотите?

— Именно так. Но это выражение очень точное. Ну, друг придёт и попросит, и ему дашь. — Колдун ткнул в парочку исписанных и перечеркнутых листочков, — И назад не попросишь. А он и не вернёт — он ведь друг. От союзников у России уже аллергия, переходящая в отек квинки. Тому дай, другого подкорми, третьему штаны поддержи, четвёртому оторви от себя и поделись даром, конечно, пятому сопли утри.

Он все продолжал водить рукой от одного листка, к другому. Пришлось подтолкнуть:

— Настоящий друг так не сделает.

— Друг… а это не друзья, но они себя так называли. Другое дело враг. Хороший враг дорогого стоит. Он и научит, и укрепит, и наставит, и ума добавит. Кабы не враг, мы так и были бы слабыми. Кто сделал бы нас сильными, не будь врага?

— Семья? Сами?

— Семья, сами… Братушки…

Кощей выговорил, как выплюнул эти слова, как выругался.

— Возьмем недалекое прошлое. Ты лучше знаешь этот период, чем-то же правление Петра или Катьки. Семьдесят лет у России были друзья в СССР и за границами. Им отдавали последнее, жили хуже нищих. Теперь они нам плюют в лицо и ненавидят сильнее, чем тех, кто их веками в фарш перемалывал. Зачем мы полякам Краков спасали? Я тогда Иосифу доказать ничего не смог. Для него семья, святое. А тут страна — побратим. Сколько наших там полегло.

— Наших? В том плане помню, что при разминировании Кракова…

— Там было много проклятий, по мимо мин. Часто их совмещали. Краков переводится как Колдун. В средние века здесь каждый третий был или колдуном-ведьмой, или нежитью.

— Дикий город.

— Проклятый. То вернее. Сами его и прокляли. Когда возводили, он подавал множество надежд, свободный дух колдовства. Переборщили…. Власти захотели. Но сейчас не об этом. Вот Украину подняли сильнее, чем Россию. Одесский транспортный узел развили раз в десять сильнее, чем Новороссийский, единственный порт на юге страны. Те, кто в СССР приезжал из дефицитной России на Украину, испытывали шок от их изобилия. Колбасы, рулеты, кондитерка, конфитюры, книги, ширпотреб, мебель, одежда, косметика. Белоруссия, Грузия, Армения, Азербайджан, Прибалтика, Средняя Азия — все жили лучше России за счёт России. А Россия жила беднее всех. Это же братья, как же. Друзья. После развала «Эстафету дружбы» подхватил запад. 30 лет был нашим «другом». Мы чуть не загнулись от такой дружбы. Сто миллиардов долларов ежегодно вкладывали в ценные бумаги по сути враждебной нам страны, поднимая ее промышленность. Ещё примерно только же утекало на какие-либо острова, в офшоры. По остаточному принципу жили в здесь около 30 лет. Заводы закрыли, перешли на импорт. Нашими деньгами руководили из ВБ и МВФ.

— А сейчас грянули санкции. США, дай Рог им здоровья в загробном мире! Перекрыли нам, наконец, долларовый ручеек — сами бы мы ни в жисть не решились. Я читала, что почти 7 триллионов рублей ежегодно экономить будем.

— Это только верхушка, а экономия на всех этих фондах? Тут ярдик, там три… Но будет не просто. Люди привыкли жить хорошо…

— Понимаю, что несколько лет потерпеть придётся, пока перезапустим все убитое за тридцать лет на печи. Развалить всегда как проще, чем строить. Вот уж правду говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— В точку. Помогло. Так, что и нужно беречь наших врагов. Им не продашь нефть со скидкой ниже себестоимости. Они не купят газ по низкой цене на сто лет вперед. Они заставили нас сделать свою платёжную систему и запустить заводы и пароходы. Если бы не они, мы бы давно сдались. Мы бы разучились ходить пешком, выращивать на Кубани помидоры и делать что-то своими руками. Мы бы забыли, как думать своей головой, как учить детей и верить в будущее. За нас бы думали американцы, англичане, а работали китайцы и может быть турки. Медленно варились в этом политическом котле, пока не сварились бы полностью. Выпрыгивать из него нам не пришло бы и в голову.

— Враги заставляют шевелиться и изобретать невероятное. «Враг сделает имущим». Я, пожалуй, запомню это выражение.

— Я напомню если что.

— Не сомневаюсь.

— И правильно, пошли, кормить тебя буду.

Ну пошли не про меня, Кощей подхватил за талию и отпарковал на кухню. Где дымился ароматами стол с завтраком. Я аж ядом подавилась, в смысле слюнями. Интересно домовые все так своих хозяев откармливают? Кощею то что? Он жилистый, сколько бы не съел, не в коня корм… А мне потом как корму сбрасывать? Сколько уж я на пробежку не выбиралась… От подсчета настроение слегка подпортилось, винить мне в своей лени и некого, но так хочется!

— Какие на сегодня планы?

— Мне нужно с документами разобраться в конторе, и ждать. Сколько получится, стаи недовольны. Еще немного и начнется резня.

— Они ищут?

— Землю роют. В прямом и переносном смысле слова, ты же со мной можно сказать в командировке, так что не видела статистику. Плохо все. Они просто перетряхивают криминал.

— У них что не бывает распрей?

— Что значит не бывает. Они грызутся через день, но тут принципиальный момент. Сами это сами. А здесь пришлый. Не по Покону, так что не найдем, случится резня на всю Москву. Я бы не был против, они пойдут по посольствам, так как знают, что виновен иностранец. Но люди не поймут, у полиции будут проблемы.

Я пару минут помечтала о реках крови и трупах вокруг посольств наших «друзей». Обложенное хворостом и запаленное с четырех концов. Гори, гори ясно…

Потом протяжно вздохнула, отодвинув радужную картинку в глубину сознания. За такое даже министры слетят. Отписаться не получиться.

— Твои планы на выходной?

— Хочу в больницу съездить. Я обещала ребятам.

— А с подругами?

— Как ты себе это представляешь? Я теперь птица Гамаюн, отличаюсь умом и гипнозом?

— Ты пригласи меня на эту встречу, я захвачу попкорн. Ты страдаешь от одиночества?

— Одна я практически не бываю. То с тобой, Ягой или Анубисом. Ну и охрана не дает скучать.

Кощей спросил об одном, я ответила о другом. Одиноко ли мне? Возможно, в такие минуты, когда приходится придумывать себе какие-то дела и заботы. Обычно мою жизнь заполняла работа, изредка мелькала личная жизнь, но работа подавляла. Мало кто мог справится с моим характером. Нет не взрывным, арктически спокойным. Меня не трогала ревность, не цепляли претензии. Профессия наложила лапу на мою душу безоговорочно и делиться не собиралась. Кем-то, помню, заявленное «я так сказал», обернулось — «дверь там».

— О чем задумалась?

— О жизни, как обычно.

— Тебя Роберт отвезет, там его сменят.

— Тогда до вечера?

Как в мыльную оперу попала, в том же платье меня увозят из дома. Вот почему не люблю ночевать не у себя. Даже домой заходишь как в незнакомую гавань, потом привычка берет верх и ощущение забывается.

Настроение поднялось после того как сходила в душ и переоделась. Домовой неодобрительно сопел, но ничего не сказал. Точно заботливый родитель, на нерадивую дочурку, пришедшую под утро с гулянок.

То, какая война на самом деле, я как тыловой обыватель понимаю, второй раз попадая в военный госпиталь. Не тогда, когда я там во снах, а здесь, на земле.

Огромный, как маленький город в городе, с острым запахом хлорки, неподвластным ни одному ветру. На той же полянке у фонтана меня уже ждали, приветственно поднимая руки и всячески привлекая мое внимание. У одного даже виднелась гитара. Теплый комок благодарности свил себе законное место в душе. Приятно и так не хочется их подвести.

По многим соображениям сюда пускают не всех. От греха. Поэтому большинство из простых людей продолжает свято верить в то, что достаточно одного взмаха руки Верховного, налаженной линейки выпуска БПЛА, бесперебойной поставки суперсовременных винтовок, массы других технических новинок и вуаля. Дело в шляпе.

Да, это гибридная война нового типа, но от перестановки новейшей техники люди не меняются. Только раны становятся глубже.

Эти мужчины, некоторые аккуратно обнимают меня, другие просто кивают. Разного возраста со всех уголков нашей необъятной Родины. Кому-то из них чуть за 20 и мальчик ещё толком не видел ничего. Кому-то хорошо за 40, у него шестеро детей и уже многое было. Но всех их объединяет одно — чувство долга, любовь к ближнему и России, и сумасшедшее желание победить.

И потому пребывание на больничной койке их дико бесит.

У каждого из них своя история попадания на фронт и больничную койку, разного рода ранения и увечья, но все они живут одним: поскорее выздороветь и вернуться. Туда, где сейчас воюют их братья. Как так? Обратно? В холод, ужас и кровь? Да, именно туда, к своим, которые ждут их.

В их глазах, карих, зеленых, серых, голубых — невероятная сила воли, мужественно противостоящие боли и стоически претерпевающие все медицинские манипуляции.

Да, многие из них не могут сейчас самостоятельно почистить зубы или поесть. Таких привезли медсестры. Но их глаза! В них столько решимости, здорового желания отомстить и уверенности в том, что наше дело — правое, что, находясь рядом с ними буквально физически ощущаешь всю ту энергию, которая от них исходит. Ту мощь, которая дает нам правда.

Я пела, пока без магии, просто выводила заказанные песенки, отвлекая от их невеселых мыслей. И колючий взгляд светлел.

Вот кто-кто, а они точно не питают никаких иллюзий. Они говорят, что все это будет тяжело и надолго. Но они уверены в том, что мы — Победим. Потому что на карту поставлено все.

Нет, они не сетуют, не жалуются, не разводят хулу и не ноют. Им больно, но они держатся. Они улыбаются, им нравится, когда их обнимают и гладят по голове, но глаза их остаются серьёзными.

И каждый раз, когда такие как я, «гости», прощаясь, выходим из палаты или с этого сквера, они нам вслед говорят о том, что все будет хорошо. Ибо иначе и быть не может.

Но они правда верят. В то, что начатое и то, за что они отдали своё здоровье, а некоторые их братья — жизнь, будет закончено. Так, как нужно.

Не на середине пути. Не постыдными переговорами, не милосердием и уступками «братскому народу». А четко, прагматично, в соответствии с интересами нас и нашей страны. И до конца. Победного. И безоговорочного.

Так должно. Скрипнув зубами решили мужчины. Оставаясь при этом настоящими детьми, здесь, на больничных койках. Они радуются домашним запахам пирогов, яблочкам, что прислали из дома, вниманию «взрослых», что сидят с ними. Смущаясь и краснея, они же не дети? Ребенок и взрослый в одном сознании. Радость простым удовольствиям и суровость в наказании.

Они никогда не простят нам, если остановимся на полпути и опять начнём жить в парадигме идеи про братский народ.

Потому что они этот самый «братский народ» во всей его чудовищной трансформации и деградации видели своими глазами. И каждой клеточкой ощутили на себе.

И только эти солдаты знают, с кем нам на самом деле приходится иметь дело. Поэтому и могут позволить себе быть столь жёсткими и категоричными в описании конечной цели той битвы, участниками которой они являлись и которую планируют продолжить до победного конца.

Я не видела у них поствоенного синдрома, как после афганской, чеченской…. Больше всего их лица, напоминали ветеранов Великой Отечественной. Там и синдрома то никакого не было. В массе своей, люди то разные бывают.

Чеченская в глазах даже самих солдат была не праведная война. Она стала следствием игры гордыни, самомнения, лжи — это, чувствовалось на всех уровнях, и та грязь, которая сопровождала эту войну, усиливала эти ощущения. Про афганцев говорили — мы вас туда не посылали. Это тоже не была война Отечественная, но была война по соображениям, чужая война.

Смотришь в глаза этих ребят и понимаешь, все синдромы возникают не только на почве личных переживаний после личного участия, но и — может, в первую очередь — на почве того, что потом подвергаются сомнению сами причины войны. Открещиваясь от своих солдат, бросая их на произвол.

— А можно что-то как в прошлый раз? Она была…

Михаил, смотрел на меня со смущенной улыбкой. Тот самый мальчик, которому подарил его дед огонь своей души. Нет он не выздоровел, в полной мере. Его так же окружали бинты и увечье, но то, как он сидел, улыбался. Он хотел жить, не физически, хоть и это тоже. Он хотел ЖИТЬ.

Собравшиеся дружно загалдели, подбадривая меня и соглашаясь с Михаилом. В прошлый раз… в тот раз я позвала души их предков, поддержать. Почему бы и не сейчас?

— Можно, но песня другая. Может вы ее слышали, там на передовой.

Всё, что было, стирается в памяти.

Отголоски забытого прошлого.

Одиноко на сердце покоятся

Тлен обмана и мысли тревожные.

Там, где судьбы, что ветви сплетаются,

Ищем свет, сквозь печаль и волнение.

Свежим ветром сомнения уносятся.

Мы встаём это наше сражение…

Кто придет поддержать этих солдат? Слова первого куплета колебали Навь. Она никак не могла определиться. Легкое марево горячего воздуха смешивалось с ледяным дыханием Нави, выпадая каплями, не замеченной никем, россы на траву.

А потом из марева вышли солдаты. Чеченцы и русские. Заклятые враги того обмана. Они с горечью смотрели друг на друга, поправляя автоматы на плечах. Мальчишки, что верили и надеялись. Они так же смущенно улыбались друг другу и мне, кивками здороваясь.

Пронесут сквозь века

Правду жизни сокрытую.

Да развеют оковы сна,

Исцеляя душу забытую.

Белыми стаями!

Непокоряемы!

Мысли кружат.

Вера вновь пробуждается

В наших сердцах…

Призраки подходили к своим живым братьям и обнимали или просто клали руки на их плечи. Как в прошлый раз. Делясь с раненными своим огнем и пониманием.

А живые улыбались. Искренне, по-детски, с облегчением. Как будто тяжесть на их плечах разделили мало что не в двое. Именно за этим я им пою. Ради этой улыбки. Улыбки уверенности в нашей Правде.

За тенью прошлого тень исцеления.

В наших руках только наша судьба.

К солнцу возвысились истину встретили.

Мы устроим! Мы дойдём до конца!

Вот знаете, за что я ненавижу этих вот вышиваночных нацистов? Не за их подлость, предательство, общую мерзопакостность и гнусность, хотя и за это я их ненавижу.

Ненавижу я их за то, что они во мне, мирной, терпеливой, неконфликтной девушке, привыкшем в людях видеть лучшее и не обращать внимание на их некрасивые (вспомним где я работаю!) поступки. Пробудили нетерпимое, нетерпеливое и немилосердное существо. Утратившее по отношению к бывшим сожителям по когда-то общему пространству все человеческие чувства. За то, что они убивают в этих солдатах и во мне веру в человечность и человечество.

При этом уж кто-кто, а я прекрасно навидалась оборотной стороны жизни, следственный комитет не для белых и пушистых. Именно такие как я, старались разглядеть в людях хорошее. Парадоксально, но факт.

Мыслями чистыми, смело, неистово

Ищем во мраке обмана лишь свет.

Птицами гордыми Мы перелетные

Стаей своей достигаем побед![39]

Глава 30

Разогнали нас спустя час. Сестрички и врачи вспомнили о своих обязанностях, перевязках и уколах и почти силой начали развозить по палатам наше маленькое собрание.

Мне махали в след и приглашали еще. А я обещала. Не столько им, сколько себе. Будет возможность, прибегу обязательно. Чтобы вновь увидеть светлеющие суровые лица. Кстати, волонтеров на лужайке я тоже видела. Ребята говорили, что иногда и артисты приезжают. Им мало, хоть не в жадности дело. Просто холод войны еще жжёт их души, мгновенно вымораживая все чувства, а вот отогреться, нужно время.

Чай так и не попила. Как сказал Дима, пробегая мимо меня по коридору, в следующий раз. Я не против. Значит в следующий.

Машина везла меня домой, когда мобильный не хило подкорректировал мои планы на вечер.

— Да?

— Бери вещи, переедешь ко мне домой, до конца августа, там посмотрим… А! Домовой в курсе, комнату тебе подготовит. Чувствуй себя как дома.

И отключился. Ни привет, ни пока. Видно настроения нет, может нервничает. Я задавала немые вопросы темному экрану. Бросила взгляд на охрану и водителя.

— У нас несколько изменились планы, Кощей просит собрать вещи и довезти меня до его дома.

Ребята лишь кивнули несинхронно, не подавая признаков отрицания.

Я девочка покладистая, до известного придела. Ругаться просто так о том, в чем не понимаю не стала. У колдуна практики интриг несколько десятков веков, хотя всего он так же не знает. Что уж говорить обо мне? Два месяца знакомства с миром Нави, даже не смешно. Так что сказано до августа, буду так и планировать. Тем более осталось всего пару дней. Обратно в следственный, Кощей меня не вернет, пока не разберемся с этим стрекозлом. Буду наслаждаться жизнью за городом.

Вещей возьму с запасом, уже мысленно планируя, что захвачу на недельку. Не на своем же горбу потащу? Машина довезет, не переломится.

Кстати, нужно еще машину свою забрать. Кататься с водителем не люблю, да и мало ли что потребуется. У колдуна там такая фазенда, что при желании, там можно потерять целый автопарк и ангар для Боинга.

Все думы и сборы прошли незаметно. Или из-за дум или из-за сборов. Домовой, конечно, сделает большую часть, оборотни подхватили вещи и убрали в багажник.

Краем сознания, я чувствовала напряжение, тревогу. Видимых причин не ощущала. Возможно, это будущее, ближайшее, но не здесь. Не в Москве.

Маета и тревога постоянно отвлекала меня, мешая сосредоточится. Так что даже машину перегонять доверила оборотням, надеюсь мой старенький гольф не обидится. И штрафы потом не придут. Так, что вместо одной тревоги, я получила еще и страх за машину.

В общей сложности, провозились мы три часа. Сборы, плюс доехать. И вот опять у колдуна в гостях. Домовой не поскупился, выделив мне пустующую спальню на втором этаже. Но сидеть я предпочла на террасе, с вытащенной из подвала книгой. К несчастью для столь старинного издания, оно не занимало меня ни на йоту. Мысли плавали далеко, от ее содержания. Почему-то думала о стражнике, которого убил фейри. Чего-то важного я не знаю. Покрутила телефон, у кого бы спросить?

— Анубис привет.

— Привет пропащая, ты где потерялась? Я уже ремонт закончил в нашем кабинете. Тебе понравится, полок понакрутил, от души!

— Шикарно, на следующей неделе посмотрю лично. Если там нет песка и золота, то мне уже нравится. Но я по поводу трупа стражника.

— Того таможенника?

— Его. Ты уже заключение сделал? Или не тебе передали?

— Кому же еще. Ты знаешь, мой перевод в следственный, просто отличная идея. Мне и со Стражей приходится работать и с обычными делами, правда бумаг прибавилось….

— Влад! Вскрытие?

— Если бы не сделал, меня бы стая порвала на тысячу маленьких шакалов. Оригинал отдал Кощею…

— Род с ним, с оригиналом. Сам что скажешь?

— Ну помимо очевидного…. Горло перекусили клещи стрекозы. Слухи ходят, что это фейри. Для них это характерно. Однако, самое интересное, у стражника изъяли сердце. Вырвали, через горло. И тут вопрос, зачем.

— Дичь какая-то. Но не думаю, что для тебя это оригинально. Твои идеи?

— Привыкай и ты. Для обряда и не такое бывает. Он подвернулся, его сердце будет частью чего-то незаконного. Стрекозел же не зарегистрирован как полагается. Навь и не даст ему нормально колдовать. А вот с помощью сердца местного — вполне. Могу предположить, что сердце еще бьется. В организме был найден магический яд, органы до сих пор выполняют свои функции.

К горлу подкатил ком. Я, конечно, много разного видела. Но подозреваю, что оно не идет ни в какое сравнение с преступлениями навьего племени.

— Ты это Кощею сообщил?

— Ну не лично, а в отчет для его службы.

— Хорошо, спасибо за помощь.

— Жду в понедельник на работе. Будь аккуратнее, мало ли что за обряд задумали.

При слове обряд интуиция «ёкнула» и немного успокоилась, отпустив клещи тревоги. Боюсь представить, как буду играть с ней в «угадай, о чем я» сидя со словарем и произнося каждое слово.

Значит обряд, сомневаюсь, что мирный. С такими-то компонентами!

Но до вечера все было спокойно, мне удалось побегать по участку, среди сосен и маленького ручейка. На весь участок замахиваться не стала. Уж больно лес был… необжитым, диким. Кто там будет кроме лешего, узнаю как-нибудь в другой раз. Да и лешего беспокоить не стала, мало ли какие у него дела?

Вторым пунктом моего пребывания в усадьбе колдуна стал его личный подвал. Куча книг, аккуратно стоящих на полках и разбросанных на полу. Немного почитала про обряды. Всего три книги пролистала. Больше не влезло, а кошмары мучать будут! Целых шесть полок про обряды, с описаниями компонентов, пентаграмм и последствий.

Из библиотеки-кабинета прошла в соседнюю алхимическую лабораторию. Чуть-чуть не уронила себе на голову огромный медный котел и не перевернула ядовито желтую реторту. В лабораторию без Кощея больше не пойду! В общем с пользой и отдыхом провела время.

Приехавший около полуночи колдун был неразговорчивым. Убежал сразу спать, на ходу жуя пирожок. Говорить отказался, невнятно пообещал все утром обсудить.

Ночь прошла неспокойно. Поминутно просыпалась, как выныривая из омута, ощущая липкость на коже, как после встречи с паутиной. Чудились когти в тенях, скрежет, беду.

В пять утра пришла в себя окончательно и перебралась в гостиную. Потом опять на улицу, в кресло и с пледом. Настроение превратилось в комок желчи и яда. Колдун присоединился ко мне часов в шесть, отвратительно бодрый и улыбчивый.

— Доброе утро!

— Утро.

Колдун подозрительно осмотрел меня.

— Ты сегодня совсем не спала. Плохо засыпаешь на новом месте?

— Не думаю. Как бередит кто.

Вся доброта и радость Кощея ушла, оставив деловитую собранность:

— Определить откуда это можешь?

— Нет, но как я понимаю грань не спокойна. Как будто кто-то струны перебирает, ища правильную мелодию.

— Плохо. Значит кто-то ищет брешь.

— Я думаю это будет на границе, там и так сейчас неспокойно. Значит в глаза не бросится.

— Это логично, но через Москву?

— А как еще? Напрямую?

— В сентябре числа первого на границу приедут много иностранцев, будут проверять станцию. Можно и напрямую.

— Нет, ему нужно было подготовиться. То же сердце, нейтрализовать тебя.

— И попасться всей стае?

— Ну положим не попасться, а обвести всех вокруг пальца…. И не смотри так, обвел. И это бывает. Думаю, это был экспромт и в столице нашего гостя уже нет.

— Я тоже так думаю, стаи перевернули уже все что смогли. А могут они много.

— Вот. Значит он уже выехал из Москвы. И искать его нужно на границе.

— А действовать он будет не раньше ночи с тридцать первого на первое. Почти в новый год. В день рождения Рода и Чернобога.

Я немного помнила, что новый год праздновали в сентябре, а не в декабре. Но и только-то. Плюс что ввел его Петр. Тем временем колдун угадал по лицу, что мне знакомо это понятие, но я явно не знала всей его глубины. Ну о дне рождения своих предков я точно не знала.

— Новолетие будет четырнадцатого сентября. Но боги родились раньше.

— Их нужно поздравить?

Лошадь бы позавидовала, ржал и мотал головой, что та кобыла! Неумеручая гадость! Аж икать от смеха стал. Говорить он начал минут через пятнадцать, до этого принимаясь сказать пару слов, вновь начинал гоготать, махая рукой, в просьбе чуть погодить… Кудя ж денусь? Гожу…

Наконец несколько придя в себя продолжил:

— Нет, ик… ой… насмешила, ха-ха! День рождение — это не совсем наш праздник. А вот имя-наречение. Именно его праздновали как новый год. Первого сентября по старому стилю или четырнадцатого по-новому. Именно в этот день два наших прародителя решили выбрать себе имя. Но для ритуала важна эта дата. Боги в этот день слабее обычного, как новорожденные. Тут главное не пропустить ту минуту.

— Всего минуту?

— Да. Они не совсем бессильны, немного слабее. И так у каждого. В минуту рождения любое существо слабее.

— Логично, но не думала, что это применимо к богам.

— Это ко всем применимо.

— И как нам найти ту брешь?

— На передовой. Ложись отдохни. Иначе свалишься в самую ответственную минуту. Завтра утром поедем искать, используя тебя как компас.

Компас в моем лице несколько покривился и уполз в выделенную комнату. Но спать не получилось, повалялось до полудня. Потом перекусила, схватив со стола плюшки и уползла в сад. Там весь день и просидела, слушая музыку, на всякий случай уча некоторые особенно понравившиеся песни. Вдруг? Там и задремала.

Разбудил меня вернувшийся колдун, услышала мотор приехавшей машины, потом возня у дверей. Через пару минут, Кощей тихонько присел на траву около качелей, что я оккупировала. В руках держал две дымящиеся кружки с чаем.

Огромный, декоративно-запущенный, сад, ночью стал поистине волшебен. Конец августа, звезды, тепло от земли поднимается осязаемым маревом, уютно. Куча светлячков, состязаясь красотой с небом, подсвечивали дорожку и цветы. Кощей оборудовал себе хорошую берлогу, сказочную.

— Чего дома не спишь, чудо?

— В перьях.

— Именно, что в них. О чем тоскуешь птица?

— Боюсь проснуться и при этом думаю, что сплю. Все настолько нереально. Я жила и ничего не видела, но казалось. И это ощущение. Вроде пока бежишь за тобой — все нормально. Но вот я остановилась, лежу здесь, на качелях, в огромном доме. Разговариваю, по сути, со сказочным персонажем и мне это не сниться.

Кощей довольно прищурился, беззлобно глянул и оглушительно свистнул.

— Сейчас придет к тебе маленькое чудо. Но ты права. Иногда и мне кажется сном все те века, что я живу. И это правильно, так мы видим грань реальности. Как некую пелену перед глазами. И на самом деле не важно, человек ты или житель Нави. Вот представь, бежит человек по жизни, торопиться, пресловутая работа — дом, и вдруг тормозит. Оглядывается и видит зелень деревьев, вкусный воздух в парке, разноцветие машин, игру стекол на солнце. Он ощутит то же самое, пусть намного меньше, чем мы. Нам не куда обычно спешить. Бессмертие дает такое право, немного лениться. Скорее нам нужно самим гнаться, ведь за эти века все приедается. А вот и твоя сказка. Знакомься, истинный Хозяин подмосковных лесов.

На краю поляны замер медведь. Толстенький, уже запасающий на зиму жирок. Он немного постоял, красуясь в мягком свете луны, потом медленно двинулся в нашу сторону.

Толстенький, смешно переваливающийся с передних на задние лапы он боком осторожно приближался к нашему «огоньку».

— Сожрет нас?

Страха не было, было деловое любопытство и умиление. Сколько себя не уговаривай, что это зверь и убить он тебя может одной лапой, но разглядывая его косолапую походочку… этого зверя хотелось затискать. Аж зубы свело и руки зачесались.

— Подавится, мной так точно. Но этого я сам его позвал. Медведь первый не нападет, если не боится или не голоден.

— В общем не тронет, с ключевым словом — наверное.

— Вот-вот, но этот тебя не обидит. Помощник Велеса.

— Ты все обещал с самим богом познакомить. В твоих книгах он упоминается как старик, который чудно играет на любом музыкальном инструменте.

— В отпуске он. Имеет право, все согласно законодательству.

— И кем же он работает?

— Советников Иван Васильевич, министр Рослесхоза. Да и на старика сейчас не похож.

Я чаем подавилась. Втянутая мной горячая жидкость обожгла даже нос, изнутри! Пришлось подняться, чтобы не залить всю себя и колдуна (из маленькой мести).

— Кха… а что так мелко? Для бога?

— То, что бог смерти работает патологоанатомом тебя не смутило, Яга — директрисой, а это место работы тебя от чего-то не устроило?

— Ну он же приезжий, а Яга, по зову сердца — взгляд на меня снизу-вверх на слове «сердце», заставил меня отставить кружку подальше. Не то, что ведьма работает в детском доме без сердца, но… а правда, почему? Аргумент в защиту вышел неуверенный: — … он же наш, один из главных…

— Вопрос конечно интересный, но тут скорее всего другое. Он захотел сам всего добиться, не прибегая к помощи своей силы. Скучно ему стало. Силой он конечно уговорит любого, даже птицу или зверя. Ему скучно, а тут…

— И как?

Любопытство было не праздным, я же сама частенько мечтала удавить своих коллег. Смежников, да и просто прибить, а если бы я знала, что могу…. В голове всплывали некоторые моменты, что бы я сделала если…

Из грез меня вывел холодный, мокрый, кожаный нос. Я машинально почесала и остановилась. Морда аккуратно подбросила руку, с толстым намеком чесать дальше. Отказать было выше моих возможностей, зубы то у мишки больше моей ладони.

— А как? Прибить хочет половину…

— А вторую?

— Закопать живьем. Но попривык, по первой порывался уволиться. Передумал. Сказал, что чиновье племя по изворотливости обходит всех, кого он знал от сотворенья мира. Так что сам, все сам.

Медведь оказался очень большим, теплым, пахнущим травами зверем. Жесткая шерсть в некоторых местах слежалась, я машинально разъединяла их, только маленькие ушки имели мягкую основу. Вот ты какой, защитник местных лесов.

Кощей еще какое-то время смотрел на это, прихлебывая чай, потом позвал спать, но передумал и у сам. Я уснула на тех же качелях. Они сильно прогнулись, когда огромный зверь забрался ко мне.

Мне снилась погоня, красивая девушка птица, неслась на огромной скорости, кто-то из моих предков. Они, видно, устали, что я постоянно не знаю, что делать. Я осознавала, это подсказка мне.

Стаи оборотней, девушка-птица и скорость, запредельная, когда сливается пространство в один световой блик. Так даже нечисть не может перемещаться. Природа замерла, ледяной ветер даже сквозь сон обжигает кожу. Свистящий ветер вплетается в вой стаи, замирая на миг под звук охотничьего горна. Земли я не вижу, только погоня, только Дикая Охота.

Я открыла глаза, поймав глазами первый луч солнца. Не смотря на столько красочный сон, чувствовала себя просто великолепно.

Огромный ночной гость, продолжал меня согревать иногда смешно, водя носом во сне. Ответ на незаданный в слух вопрос, «что делать?» я уже знала. Осталось убедить Кощея, ему мало нравилось выставление меня на показ. Бережет, еще не много запрет в окружении охраны, да даже в этом доме. Плюшкина писали с него. Куда бы сделать себе пометку спросить, были ли они знакомы? С Гоголем конечно, не с Плюшкиным.

Но отловить до обеда колдуна у меня не получилось. Возможно, он отбыл еще ночью, а может быть сразу как ушел из сада. О его возвращении я узнала от мишки, он проревел что-то негромкое, понятное только ему. Вошедший был расстроен и зол.

— Могу предположить, что не нашли.

— Догадливая. А у тебя есть идея?

— Почти, не знаю кто из родственников поспособствовал.

— Предположу, что мне это не понравится.

— Соглашусь. Дикая Охота?

Кощей недобро щурился. Череп проступил на лице, повеяло запахом дикой мятой.

— Прибил бы твоих родственников, если бы они не померли.

— В чем подвох?

— Участники Охоты поймут кто ты. Может и не сразу, может даже расскажут как-нибудь потом, но тебя свяжут с птицей-Гамаюн. Я бы сказал рано.

— Сам понимаешь, что рано или поздно это произошло бы.

— Я очень хочу отдалить эту перспективу. Но сомневаюсь в том, что, если Навь захотела тебя представить, да еще таким образом, кому-то удастся скрыть тебя.

— Значит решили.

— Когда?

— Сегодня. Точнее на завтрашний рассвет.

— Нужно пригласить глав кланов, все подготовить… плюс очистить кремль на утро.

— Кремль?

— А откуда полетит Охота?

— Как ты представляешь себе очистить Красную площадь?

— Какую красную?

Кощей смотрел на меня соображая. Потом ухмыльнулся, покачал головой:

— Неуч, ну как так можно? Уж если предлагаешь, то хоть почитай.

— Мне нужно было съездить в библиотеку?

— Хотя бы в подвал спуститься. Вот и иди туда читать, я пока буду собирать народ, времени мало.

Домовой в подвал мне даже кофе принес, золото, а не нечисть. Но проблема была огромная, библиотека в подвале по размеру, естественно, уступала кремлевской, однако не сильно. И каталогизация книг отсутствовала, скорее всего колдун банально знал, где-что лежит, мне в наказание приходилось доставать книгу, листать и убирать на место.

Искомую книгу мне уронили на голову, в дверном проеме мне показался колдун. Но может просто неудачно встала. Отомщу как-нибудь потом, когда выучусь, века через три-пять, самое то. Говорят, же, что месть — это холодное блюдо.

«Дикая охота, проносится над миром Яви не чаще, чем трижды в год. Самая страшная в зимний период, когда сопровождать охоту встают навьи.

Навьи — ходячие мертвецы, призрачные не упокоенные души. Они присоединяются к охоте для того, чтобы покарать своих убийц или обидчиков…»

Нужно чуть назад, кажется, нашла:

«Дикая осенняя охота, в последние дни лета. Ее цель выбирает ведущий, это может быть поиск, месть, прогулка, все что придет в голову. Особенность, сопровождается громом и похолоданием». — а летняя, тогда как? Вот: «Летней охоты не бывает». Печально, но итого мы имеем, осеннюю, весеннюю и зимнюю.

«Дикую охоту в зависимости от времени ведут разные существа, осеннюю Гамаюн, зимнюю Вий или Кощей, весеннюю Лада, Леля или изредка Макошь. В весеннюю всадники охоты преимущественно девушки или женщины, весенняя охота самая веселая. Чем больше смеха и веселья, тем плодороднее год» — попробую кого-то из богинь уговорить.

«Дикая Охота начинает свой бег исключительно из капища Перынь, от камня Шеглец. Первый удар копыт приходится на петроглиф с изображением медвежьих стоп и контуров человеческих ладоней».

Гугл определил, что вечером я еду в Новгород. С третьей попытки. Первые две я не верно вбила название, или авто-замена подставила, что ей больше приглянулось. Мило, это лето я запомню дорогой. Фигаро тут, Фигаро там.

Еще немного почитала, однако конкретики больше не было, описания и воспоминания разных существ в то или иное время учувствовавших в Охоте. Но ни Кощей, Леля, Вий или та же Макош не зафиксировали свои впечатления. Так, что кроме энциклопедических знаний и некоторых оговорок, информации не было. Откуда лошади брались, кто участники, кроме главы выезда — тайна за семью печатями.

«Перынь — знаковое место для богов. Именно здесь в 980 году, во время религиозной реформы, Добрыня» — тот самый, из сказок! — «По приказу князя Владимира установил идол Перуна и соорудил одно из двух крупнейших капищ Руси (второе, более сохранившееся, находится в Киеве). Здесь же через несколько лет произошло знаменитое событие, воины Владимира сбросили Перуна в реку Волхов».

— Ну как? Прочла?

— Да. Когда выдвигаемся?

— Сейчас поедим и мчим на встречу.

В Новгород отправились через два часа, тремя машинами. Черные внедорожники сыто урча бензином вылетели на шоссе и зашуршали дорогой резиной по асфальту. На скорости двести сорок, знак сорок не заметишь, как в старом анекдоте. Сквозь затемнённые явно не по ГОСТу стекла мир сливался в зелено-серую полоску, разбавляемую встреченными фонарями, редкими постройками и встречными автомобилями.

Мысли занимал Рассвет. Именно так, с большой буквы. Боролись в душе осторожность и авантюризм, что с детства заставлял лазить за самыми вкусными яблоками в саду директрисы. Яблочки оказались молодильными, директриса Ягой, а авантюризм вечным. Так как я на все это подписалась? Да какой согласилась, я это предложила! Нервировали только вопросы: что делать? Получится ли? Отчего настроение и без того «туманное» медленно скатывалось в «особо мрачное» пока мы мчались к Рассвету.

Кощей на минуту оторвался от разговора по телефону заметив мое пасмурное лицо.

— Не переживай, получится. Это у тебя в крови.

— Ты это разуму скажи.

Колдун только задумчиво повел плечами и прикрыл глаза.

Не смотря на ночь, трасса была уж слишком оживленной. В сторону Новгорода летели маленькие и большие, машин на десять, колонны внедорожников. Мелькали джипы с самыми замысловатыми номерами и голубыми всполохами спец сигналов, подрезая любое авто, мешающее движению. Мои оборотни заковыристо переругивались на пролетающие кортежи.

Великий Новгород ночью похож на любой другой провинциальный город, в свете уличного освещения. Сонно, тихо… размеренно. Мало машин, черные провалы окон, редкие громкие выхлопы машин. Ночная подсветка памятников архитектуры лучами света заставляла парить золотые купола монастырей, часовен, церквей. А у одного из них, не купола, а звезды светились золотым огнем, над белыми кирпичными стенами. Сказочная красота, окружалась темными лесами и лентами освещенных полос дороги.

Потом проехали вдоль реки и повернули на полуостров. Около трех утра, может чуть больше и мы уперлись машинами в пробку. Как раз те самые обгоняющие на трассе всесильные номера, мирно играли в пятнашки, стремясь занять выгодные места на парковке перед монастырской стеной. Ругани слышно не было, даже когда решили бросить машины и отправиться своим ходом.

— Прибыли. Дальше проще пешком. Ребята пока найдут где бросить машины.

Оборотни кивнули, разблокируя двери и выпуская нас на улицу. От утренней прохлады передернуло, Кощей скинул с себя куртку и натянул на меня. Я утонула.

— А почему монастырь?

Выглядывая из необъятного кожаного чехла, с запахом магии и самого Кощея полюбопытствовала я.

— Это тебе небольшое разочарование: на месте капища теперь православный храм. Теперь здесь монастырский огород, а следов капища не осталось.

— Какое варварство.

— Ты бы знала, как я в пятидесятых гонял отсюда археологов. Пришлось усеять это место аптекарскими травами, чтобы не было видно следов капища. Монахи согласились стеречь это место.

— У них был выбор?

— Конечно, как в Советах — хочешь добровольно, хочешь Перун снесет все это к Прави. Подойдя к кресту у обрыва, можно представить, как летела вниз и падала в воду статуя бога. А представь после этого лицо самого «свергнутого»?

— Думаю не очень…

— А теперь вспомни, что Перун воин, честный воин. Вот и гонял монахов за святотатство. В начале к старцам по их просьбе приехал Ярослав, потом вытянули меня. С тех пор они добровольно охраняют капище.

Я хмыкнула на слове добровольно.

На улице было свежо, сумрачно и людно. Или как можно назвать такое количество оборотней в пиджаках в огромном количестве в одном месте? «Оборотнево»? Они все перерыкивались друг на друга и на служку у ворот. Мальчонка стоял бледный и прибитый, но твердо держал оборону от нашествия нечисти.

— Позови настоятеля.

— Монастырь закрыт… ик!

Я бы тоже икнула, если бы на тебя смотрел череп с зелеными огнями вместо глаз. Ну а служка ушел в обморок.

Глава 31

— Кощей, рад тебя видеть! Ты смотри какие нынче слабые послушники пошли… В былые времена, тебя бы с ног до головы святой водой окатили.

— А потом бы храм восстанавливали.

Окружившие колдуна оборотни дружно заржали. Разрезая мнимый покой не только ночи, но и храма безудержным весельем и гомоном. Из стылой глубины монастырских ворот спешил какой-то поп, его тихое бормотание с угрожающими нотками эхом отражалось от старых кирпичей и доносилось отдельными словами. Что-то из разряда «бу-бу-бу мэру!» или «бу-бу-бу, полиция!». А я мысленно философствовала, что скажет местный мэр от обилия «краснокнижных» и «заповедных» должностей?

Кощей наконец отвлекся от сопровождения и резко оборвал бубнение служителя:

— Открывай, страж.

— На каком основании?

Голос был приторно строг и чересчур высокий, как если бы человек боялся, но старался это скрыть. В пику ему голос колдуна был сух и тих, что-то среднее между шелестом страниц и порывом ветра:

— По русской Правде и Слову Ярослава.

Меньше минуты тишины, заскрипела задвижка и одна створка поползла внутрь. Не знаю, что это были за слова, но дверь таки они открыли, на подобии магического «сим-сим, откройся». На выходе из арки ворот монастыря, а это метров пятнадцать, стоял заспанный монах. То, что его подорвали с кровати, говорила небрежно застегнутая ряса и виднеющиеся спортивные штаны, с пузырчатыми коленками. В прочем остальной его вид говорил о желании отлучить нас всех от церкви, оптом. Голубые глаза метали молнии, борода встала дыбом, или не расчесана. Гнев служителя пропал не разразившись, Кощей тараном отодвинул в начале служку, потом вторую створку ворот делая уверенный шаг в темный провал туннеля. Тяжелые шаги колдуна, потом его сопровождающих. Я на секунду подумала, что Кощей снесет попа. Однако притормозил перед ним, даже поклон обозначил.

— Ну здравствуй, настоятель.

Почтительности в голосе колдуна не наблюдалось, даже поклон вышел как дань традиции, а не знак приветствия или уважения. Кощей сделал еще пару шагов, заставив отступить священника. Остановился, нависнув над ним на полторы головы. И тот не выдержал взгляда и склонил голову.

— Рады приветствовать вас в обители Бога.

Кощей кивнул, опять больше обозначая понимание, и буром потащил всех по храмовой территории. За ним пристроилась я, а потом втянулись в туннель младшие оборотни. Те, кто видел эту процессию из жителей монастыря, черными кляксами на фоне стены замирали в недоумении. Я прекрасно понимала это чувство: толпа непонятных мужиков в третьем часу ночи отодвигает «начальника» и чешет по твоему дому. Тут есть от чего впасть в ступор.

Кощей притормозил у края обрыва, развернулся и сделал три шага в сторону. Вся следовавшая за ним толпа, синхронно сделала то же самое.

Мы стояли у огромного окаменевшего пня. Настолько огромного, что я даже не могла вообразить первоначальные размеры дерева. Толпа расселась около этого пня и оживленно болтала друг с другом. Пикник на обочине.

Меня и моих оборотней остальные как не замечали, аккуратно обтекали. Кощей планомерно обошел все плато, с кем-то здороваясь за руку, с кем-то просто кивая. Наконец вернулся к нам.

— Птичка, тебе нужно будет забираться на камень, ладони положить вон в те следы. Перед тобой появятся рог, нож и уздечка. В начале рог, трижды дуешь в него и вешаешь его через плечо. Потом берешь нож и ударом вписываешь его в медвежью лапу. Через него будут прыгать оборотни. Пока они это делают протруби в рог еще раз выставив уздечку перед собой.

— Поняла. Сколько у меня времени?

— Рассвет в пять пятьдесят две. Сейчас около трех. Но ты учти, что всем еще нужно собраться и оборотиться. Так что час.

— Рановато мы приехали.

— Не совсем, еще не все приехали. Ведьмы будут последними, если захотят присоединиться. Так-то они любят по весне выезжать, но не пригласить их — значит нанести оскорбление.

— Яга приедет?

Подпрыгнула я. Хоть кто-то объяснит нормально. А то колдун в упор не хочет рассказывать больше о Дикой охоте, почему здесь столько народа и прочие-прочие…

— Вот она не приедет точно, Дикая охота не ее. Потом сама спросишь почему.

Я уже захлопнула рот, проглатывая очередное «почему». Облом.

— После появления коня — тебе нужно ждать. За минуту до рассвета — трогаться. Конь сам поведет, с первым шагом протруби в рог еще раз.

Я послушно кивнула, принимая инструкции. Остаток времени до начала я провела, разглядывая стаи и вновь пребывающих, преследуя сразу две цели — убить скуку, определить, что за зверь. Меня даже покормили оборотни моей охраны, всучив пару бутербродов и кофе из термоса.

Попы нас не беспокоили. Даже не подходили, крестили из далека и все. Из стен храма слышался молебен или песнопения. Подчиняясь своему внутреннему хронометру, подошел Кощей.

— Пора.

Как по мановению волшебной палочки, полянка пришла в движение. Пока еще хаотичное, но напряженное, выжидательное.

Кощей подсадил меня на пень и замер. Как и вся поляна. Я кожей ощущала удивление стай. В чем-то правильно, впереди все время шел колдун, а на остальных его спутников не сильно обращали внимание. Тем более если вспомнить, что мой запах они не определяют, даже охрану больше осуществляют визуально.

Все отошло на задний план, в то мгновение, как мои руки опустились на камень. Он был теплым, не нагретым за день, а именно теплым изнутри, два отпечатка ладоней — больших и маленьких, имели шероховатую поверхность и переливались радужным отливом. Руки отдернуть, чтобы лучше разглядеть это явление, я уже не смогла.

Лес зашумел, как от сильнейшего порыва ветра. В лицо ударил комок ледяного ветра, с запахом прелой листвы, влажной древесины и сырой земли. Где-то затрещала древесина. В воздухе одуряюще запахло озоном. Гром.

Вспышка. Я видела каждое разветвление молнии, каждую черточку. От статического электричества волосы встали дыбом. Удар молнией пришелся в сантиметре от кончиков моих пальцев. Если бы меня не держало, я бы уже деру дала с этого электрического стула, простите — стола. Яркий свет в последний момент заставил зажмуриться. Но закрытые веки не помешали на мгновение ослепнуть. Смаргивая выступившие слезы, пыталась рассмотреть образовавшиеся передо мной предметы.

Рог, даже больше рожок под женскую руку, с орнаментом в виде виноградного плюща. Костяная часть серебряного цвета, расписана в общей тематике. Изящная серебряная цепочка крепилась с двух сторон.

Нож — как заостренное птичье перо, с тонкими прожилками. Без ножен, с короткой рукоятью, маленькой гардой в виде листа.

Уздечка, с кучей листиков-бляшек, белая кожа, в дырочку, словно иголками прошлись. Я молила только о том, чтобы не самой надевать ее на лошадь — я банально не умею.

Руки отпустило. Больше никакая сила их не удерживала на каменном пне. Вытащив руку, взяла рог. Маленький и такой же теплый, как сам постамент, на котором он появился. Кое-как встала, даже повело чуть, отсидела ноги. Встала, набрала полную грудь воздуха. И запела.

Первый рев рога по ощущения походил на сигнал тревоги. Притихло все, на поляне не было слышно ни шороха, замолк лес, птицы, не было слышно даже воды. Может оглохла. Второй я для себя перевела как «внимание».

Все поляна зашевелилась, стали мельтешить, кто-то даже не утерпел и стал подвизгивать. В ушах еще звенел третий рев, когда я всадила нож в каменный медвежий след. Поднималась я уже как птица Гамаюн. Роскошное платье из белых и рыжих перьев, на поясе обнаружила ножны. Из-под перьев виднелись кончики пальцев. Я попеременно дотрагивалась до оперенья, потом до носа. Клюв, теперь у меня клюв, острый, загнутый к губам, оставшиеся человеческими. Сознание не изменилось, только зрение, я по своему хотению то приближала объекты, то возвращалась к привычному.

Пока забавлялась с новыми ощущениями, на поляне навьи люди пришли в нетерпение. «Большие» люди с уже пожелтевшими, шальными, глазами, по праву старшинства стали кувыркаться спиной через этот нож. Приземляясь по ту сторону уже в звериной форме, отпрыгивали и застывали, глядя на меня жадными, а возможно голодными глазами.

Осталось только коня поймать. Я подняла сбрую и вытянула перед собой. А потом вздрогнула я, волки, Кощей и земля.

Колдун улыбался. Ядовито зеленый отсвет глаз ехидно и выжидательно смотрел на восход.

— Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет.

— Удиви?

— Явно Горыныч прислал. Вот только интересно, как он перед Иваном оправдается?

Риторический вопрос, не совсем понятный. Но Кощей больше не стал пояснять, с предвкушением скаля заострившиеся зубы.

В темноте не очень видно разницу между небом и землей, и я упустила тот момент, когда от земли показались очертания коня. Конь из коней. Цвета грозовой тучи, с отливом в серебро грива, пламя из ноздрей присутствовало. Рептильный взгляд рассматривал нашу компанию, признавая ее как минимум интересной. Коня окружал ветер, от скорости сделавшийся видимым, но быстро опал, от чего это чудо чихнуло. МЧС бы повесилось тушить за ним пожар, пламя из ноздрей вылетело на метр.

Пару мгновений и это трехметровое чудовище как вкопанное стояло перед моей рукой, с зажатыми кожаными поводьями. Седла не было.

— Как чудо зовется?

— Сивка-бурка.

— О-у-у…

Так вот ты какой, грозный! При взгляде на сказочного коня виделась буря, буран, вихри и метели. Стальной взгляд с щелкой зрачка проникал в самую душу. Выбирал всадника. Какое-то время смотрел на меня с любопытным ехидством, потом заржал (представил, как я на него взбираться буду?).

— Скажи, мне Кощей, как я ему это, — я потрясла перед двумя носами сбрую, — одевать буду?

Готова поклясться, что и колдун, и конь обреченно переглянулись и возвели очи к небу.

— Прикоснись к его морде. Поторопись, осталось пару минут.

А на чем поедет Кощей? Рядом побежит?

Но сейчас это не моя проблема. Кстати, после прикосновения к морде коня, он стал полностью «укомплектован», на нем появилось седло, со стременами, уздечка и колокольчики. Честно не знаю, как называется все остальное, еще попону отличила. Сам конь был ледяным у шеи и просто огненным у боков, видно оттуда и пышет пламенем, охлаждая после «фырканья» шею. Биологи передрались бы за изучение.

Вставив ногу в стремя, вторую я уже закидывала преобразившись окончательно. Платье из серебряных и рыжих перьев, доукомплектовали перчатками и белыми сапогами. Коса превратилась в волну свободных волос в перемешку с перьями, на макушке венок из листьев. Моя персональная сказка.

Мне нужно поймать этого убийцу. Конь нетерпеливо переставлял ноги, высекая ими искры, лязг подков и дробь как локальный гром. Волки, медведи, рыси, даже тигры, на поляне целый зверинец, у стен темные пятна людей. Отрывисто и тревожно стаи метались позади. Пора.

— У-у-у-у.

Утробно возвестил охотничий рожок и был подхвачен воем, ревом стаи и громом на абсолютно чистом небе. Шаг, второй и вот передо мной обрыв, сердце уходит в пятки и вдруг в высь… Я еще раз трублю в горн, созывая стаю в погоню…. Погоню?

Попробуем? Я тихо напела мелодию… И мерещилось, что я слышу барабаны, трубы, скрипки, музыку:

Усталость забыта, колышется чад,

И снова копыта, как сердце, стучат.

Я делаю круг, собирая за собой охотников. Кощей восседал на вороном коне прямо за мной. Ядовито зеленые глазами коня, иссиня-черные бока — пятно мрака на фоне Сивки. Сам колдун в своей боевой форме со стягом из тьмы — истинный царь.

Волки, как самые быстрые, бежали за ним. С правой стороны был Хозяин лесов, тот самый огромный медведь, которого видела в доме Кощея.

Оборотней было много, очень много. Серые, белые, бурые спины мчались за нашими лошадьми. Почти в самом конце процессии виднелись полосатые спины тигров, рядом с ними, то добегая до меня, то возвращаясь в конец олени. На рогах у многих были ветки и листья.

И нет нам покоя! Гори, но живи!

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!

Под ногами пролетали города и леса, я видела, как к нам присоединялись навьи дети по мере кружения по небу. Постепенно круг расширялся. Стая ревела, выла, гикала. Иногда кто-то из вожаков догонял моего коня и подпрыгивая, стремясь заглянуть мне в глаза. И повсюду золотой огонь листьев, они сгорали не долетая до земли.

В отдаление зажегся рассвет, тонкими лучами подсветил образовавшуюся паутинку силы. А рядом загорелась точка, туманно-черного цвета. Туда. Я пришпорила коня, хотя сама не понимала, как могу на нем сидеть на такой скорости. Ветер завыл в ушах, проникая в горн. Который протяжно взывал.

Есть пули в нагане, и надо успеть

Сразиться с врагами и песню допеть.

Кавалькада бросилась следом за мной. Вой почти прекратился, только гром и поскуливание. Стая вышла на охоту. Черная точка приближалась.

И нет нам покоя! Гори, но живи!

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!

Враг расположился на поле, что-то выкрикнул и ударил воздухом. Кощей за секунду оказался передо мной, и тьма поглотила удар. Волки закружили, настолько быстро, что стали напоминать серый смерч.

Из серого урагана то тут, то там вырывалась волчья морда и рвала мага, который отбивался от нападения все неистовей. Но укусов было много, его движения становились все медленнее. У него оказалась золотая кровь.

В удачу поверьте — и дело с концом!

Да здравствует ветер, который в лицо!

И нет нам покоя! Гори, но живи!

Наконец, человеческая форма чернокнижника спала. В центре водоворота на двух лапах стояла уродливая стрекоза. Вся покрытая золотым налетом из своей крови. В его фасеточных глазах отражалась ненависть.

Жвала щелкали, но клещи не могли зацепить туман. Сейчас стая — это часть Нави. Навь, часть стаи. Нераздельные, неразлучные. Попробуй схватить туман.

Серые тени, казалось, расползлись до горизонта до горизонта, наполняя воздух рявканьем, бормотанием, воем. Ветер разносил запах меди и меда, он пропитывал все вокруг и от приторной сладости кружилась голова.

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!

Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!

По какому-то незримому знаку упала тишина. Потом раздался одинокий вой, вещающий о мрачной и жуткой боли помирающей твари. Он отражался от хитиновой кожи и водоворота Дикой охоты, разрастаясь и потрясая облака. Ему вторил кровожадный рев одобрения стаи и мести Нави.

Трубит рог. Останавливается вихрь, разделяясь уже на отдельных особей.

— Охота окончена, стая идет домой.

Кавалькада плавно развернулась и удовлетворенно урча тронулась в обратный путь.

Это первая моя охота, она поразила меня своей неистовостью, единым порывом, скоростью расправы, какие-то считанные мгновения. Так будет с каждым. Я действительно следователь. Мое дело закон. Но как выяснилось, я еще и Судья. Голос Рода, Голос Нави.

Навь стоит за своих горой, если ты жил по Правде. Никому не позволено диктовать свое мнение творению богов и пристанищу мертвых. Никому не позволено диктовать свое мнение нашей земле.

Война — это грязь, кровь, пот и стремление выжить. Если мы хотим выжить как народ и сохранить свою государственность, победа нам нужна любой ценой. Но заплатить эту цену должен враг.

Это только начало, начало моего пути.

Интерлюдия

«Гамаюн, ах ты проклятая птица. Откуда только ее откопал костяной?!»

На поле боя стояла фигура. Огромный серый плащ скрыл все, только кончик седой бороды выглядывал. Вокруг лежали тела. Если внимательно присмотреться, они лежали строго в определенном порядке. Под ногами у существа билось сердце.

Война — главное занятие человечества. И ему она очень нравилась, ее кровь и ужас. Она появилась тогда, когда еще не было государств, городов, не было законов, армий, промышленности и даже сельского хозяйства. Война уже была. Сталкиваясь в борьбе за все что возможно. И за мифы в том числе. Уж ему ли не знать, сколько он их развязывал? Сколько стравливал с этой варварской страной другие страны. Ему нужна была сила. Та неистовая сила, что способна помочь ему стать единовластным правителем. И больше не слушать этих жалких смертных.

«Война — путь обмана», — не потому, что так написал Сунь Цзы и не только для Запада. Это объективная суть войны. Когда вместо дипломатов начинают говорить пушки, речь идёт уже не об убеждении оппонента, а об уничтожении врага. О гарантированном уничтожении, чтобы не пришлось через двадцать лет вновь воевать с тем же врагом. Тотальный характер войны возбуждает ненависть не к отдельным людям, но к целым народам. Он лично постарался вплавить ненависть к русским всей Европе, Америке. Жаль не все поддаются.

Но он это исправит. Нужно убрать эту птицу. Помощник не справился, значит нужно что-то более жесткое. Кто там сейчас? Визит МАГАТЭ на ЗАЭС? Отлично.

Ядерную войну лично он переживет.

Его голос, пустой и безжизненный, как механический, обращенный кому-то за Грань:

— Слуга, я приказываю напасть.

Где-то в дали истерично застрекотал счетчик Гейгера.

Глава 32

Интерлюдия

На душе было не спокойно. Все давило и дергало, да я здесь застрял мало ни на год, но, если вчера это вызывало обычную тоску по родным, которых я не видел давно, то сейчас что-то нехорошее двигалось сюда. И это при том, что здесь в черте станции бухало и стреляло, и летало всё что ни попадя. Сутки за трое считали, множа на «день сурка» — летает, стреляет, бежим, тушим, ждем — начинай сначала.

Потер грудь, не болело, но ныло, док говорит здоровье отменное, и все нервное. Валерьянку прописал, зараза бледнолицая. А в ушах гонг. Как от удара в набат. Без звука, но поджилки трясутся, в груди холодеет и мешает нормально мыслить. Паника. Так ее описывают. Но паника для спасателя — это из разряда абсурда.

Давило уже несколько дней, за это время чего только не передумал: списывал на давление, на общую не самую спокойную обстановку, даже на свою собственную мнительность. Даже курить стал, надеясь отвлечься. Раньше то как? Одну затяжку сделаешь после окончания работы, и все, легкие не казённые. Для меня та секунда, вдох — это мгновение тишины, когда можно выдохнуть и собраться с мыслями. Раньше, это простое действие успокаивало, отрезвляло от адреналина. Самообман, конечно, сейчас нет. Внутренний набат стучит все громче. При этом на самой станции в пику моему ощущению, словно наступило затишье. Хоть и прилетало, но не много, тушили, а не больше раза в день…

Опять потянулся к пачке. Так и в серьез курить стану. А ноги несли к транспорту. Огромный комплекс станции за спиной, обойти который на своих двоих было нереально. Курить даже у административного здания никто не рисковал. Солдаты, спасатели и сотрудники выезжали за пределы, ибо чревато. Управление расщедрилось и квадрики для спасателей выделили. Плюс машины со снарягой, планомерно разбросанные по комплексу. По-другому здесь никак, слишком рискованное предприятие.

Каждый шаг заставлял вынырнуть воспоминаниям. На Запорожскую станцию меня перекинули с месяц назад, как одного из немногих инженеров-ядерщиков в МЧС. Точнее всего четверых. Как только вспомнили о том образовании?

Лет десять назад я закончил Бауманку и вместо блестящей карьеры в лаборатории ушел в начале в армию, потом в МЧС. Оказалось, по душе. Так что за десять лет знания мирного атома перестали быть актуальными, многое не помню. Большую часть забыл. Вот медицину, устав и так далее и тому подобное — это ночью подними, без запинки выложу.

Почему я решил пойти в МЧС? А нечего было развлечение себе искать перед защитой диплома. Но то, что должно было быть забавным вечерним развлечением, неожиданно перевернуло ту мою жизнь.

Почти середина июня, парк. Мы с девочками и друзьями хотим попить пива, погулять, оттянуться на полную катушку. Но в парке стало неожиданно скучно, никаких развлечений толком не было, либо уже занято, как с площадкой для волейбола. А Наташка, как назло, трещала, что недавно посетила квест. И такой-то он страшный, клевый и вообще! Вы же не трусы?

Убедили. За пару минут нашли один поблизости и приняв еще пива, для храбрости отправились покорять новую забаву.

Аттракцион оказался не страшным, на выносливость, посвященный пожарным. В начале порывались отказаться, ведь это менее интересно, чем Пираты карибского моря или про Фреди Крюггера. Девушки начали подзуживать, и мы сдались перед энтузиазмом нашей женской половины компании.

Все было абсолютно безопасно, но максимально реально. Имитация настоящего пожара с искусственным дымом, без открытого огня на площадке типа склад, с небольшими бочками и коробками по центру. Задача команды вытащить троих пострадавших манекенов и затушить три очага возгорания, в тех самых бочках.

В настоящей форме пожарного, с маской и баллоном сжатого воздуха, я ощущал себя настолько крутым, что у самого захватывало дух. У меня до сих пор висит фото, где я и Сева позируем, играя несуществующими тогда мускулами, Влад бесконечно щелкал фотоаппаратом. Девочки визжали от восторга, делая сэлфи на фоне таких брутальных парней как мы.

Мы смеялись, практически не слушая инструктаж. Мы пришли развлекаться, а не слушать умные речи, трое, уже здоровых мужчин и две спортивные девушки вошли в основное здание. В маски подали воздух, смех стих, как же стало странно. Шумный вдох, препятствие на выдохе. Непривычно, тяжело, а в форме уже жарко, маска запотевает и баллон уже не кажется легким. Лямки натирают.

Еще улыбаясь и дразня друг друга, больше натянуто, чем на самом деле, делали первые шаги в затемнённой комнате. Спустя минуту в темном задымленном помещении, под имитированные крики о помощи, Сева и Влад покинули игру. Я ни тогда, ни сейчас не считал бы их трусами. Сейчас уже и подавно, не каждый может выдержать, как сам то сдержался и не выскочил вон. Не знаю. Две девушки, и я смогли совладать с собой и со своими страхами. Даже вытянуть двух манекенов и «затушить» всего один очаг получилось.

А потом закончился воздух в баллоне. Там не было по-настоящему жарко, там не было по-настоящему опасно. Но там была нулевая видимость, я своих пальцев не видел, была тяжелая форма, были пусть и ненастоящие, но крики людей.

Просто спустя сорок мин сидя на коленях, обнимая маску, прижимая ее к себе, привыкая снова нормально дышать, выжимая мокрую от пота одежду, я во все глаза смотрел на инструктора. Он смеялся, по-доброму, даже хвалил нашу неловкую команду, а до меня доходило, вот человек, самообладание которого я хочу себе.

Спустя неделю, я опять постучался на тот склад, даже стук показался робким. Стучался, стыдился и боялся, что не возьмут, не помогут вернуть то мимолетное чувство собственного достоинства, нужности и правильности.

Я, заикаясь, попросил научить большему.

Уже потом я узнал, что страх можно только перебороть в себе. Уже спустя годы понял, что спасатели не отказывают помочь. Борисыча, того самого инструктора со склада я видел перед этой командировкой. Он смеясь вспомнил тот случай, улыбался.

Сколько же он видел таких как я мальчишек? Сотни? А сколько похоронил?

Остановился около КПП. Лениво глянули на пропуск и приоткрыли ворота.

Родители смирились с моим выбором, к пятому году моей работы. Я горел этой идеей, занялся спортом, ушел в армию, сам. Военком был просто счастлив, смотрел на меня как на идиота, но счастлив. Было много хорошего, плохого, опасного. Все было.

И вот эта поездка. Мама правда причитала, помогая собраться. Говорила, сердце не на месте. Просила звонить. Сказал, что в Рязань на пожар послали, это лучше, чем на ЗАЭС. Рано или поздно сознаться придется, застрял я по ходу здесь на долго.

Сюда переведен из пожаров под Нижним. Жарковато там было, почти тысячу спасателей, волонтеров, море техники и всего десяток километров до населенных пунктов. Потом дали недельку отдыха и закинули на Запорожскую атомную. Моя бригада и еще две, тоже с бывшими атомщиками.

Не слезая с транспорта закурил. Как приехал, сразу поседел, я и все спецы, кто хоть на микрон понимал в каком состоянии ядерный реактор! Запорожская атомная станция была проблемной и до начала СВО и обстрелов украинской стороной. Здесь используются уже давно просроченные ядерные реакторы. Станция не разваливалась только потому, что многие детали «прикипели» друг к другу в силу ржавчины. К местным лестницам старались даже не приближаться, не то, что наступить и это минимальная проблема.

Первые дни, ходили пригибались, от звуков ракет, потом перестали замечать. Строители старались исправить по максимум, чинили лестницы, латали трещины в здании, что новые, что старые. Постепенно привыкли к звукам ракет, они даже не заставляли икнуть от неожиданности. Определяя опасность по военным, расквартированным тут же. Вот если эти бегут, то и нам пора. А потом тушить, расчищать и вытаскивать. И снова, и снова строить, латать, крепить. Радиоактивный день сурка.

В тот самый первый месяц мы лазили везде, стараясь исправить хотя бы пожарную составляющую станции. Все три бригады были в шоке от того, что ничего не работает. Были заварены даже гидранты! В первый мой здесь пожар, пришлось тянуть шланги к машинам, которые стояли далеко от станции. Длины шлангов постоянно не хватило, и мы стали делать из рукавов переходники теряя время. И молясь, молясь, чтобы огонь не перекинулся на контейнеры, с радиоактивными отходами. В тот раз обошлось. Только трое парней стали седыми.

По нашему настоянию, военные нагнали технику, начали ремонтные работы, замену техники, которая видела еще живой Союз. Всей техники. За несколько месяцев удалось хоть заменить почти все оборудование. Работали и днем, и ночью. В первую очередь позаботились о тех самых гидрантах, охладительной системе и предохранителях. Сейчас работают уже не в том аврале, но все равно быстро. А тут еще сверху свинцом поливает!

Та сторона как не понимает, что будет если попадет в реактор. И последствия её могут быть такими же, как после аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Скорее даже хуже. Ничего не будет, километров на сто пятьдесят СОВСЕМ ничего, то, что стоит подальше — будет зависеть от многих факторов.

Тишина. Тишина в мертвом городе.

Нам уже приходилось тушить здесь, не раз и не два. Одновременно родственники и друзья скидывают сообщения о том, что «русские сами обстреливают станцию», и о том, что «русские превратили её в свою военную базу». С точки зрения базы, может быть, все-таки ПВО здесь на каждом углу. Но сами себя? Не припомню здесь никого с синдромом камикадзе. Какой уж тут самообстрел? Все чихнуть боялись, кабы что не рассыпалось.

И вот опять проверка. Только нервы трепать приедет. Самолет поставь рядом с реактором и хохляцким флагом — не заметят, а ТТ с русской маркировкой — это угроза взрыва! Даром, что пока на станции будет работать комиссия прилетов будет по минимум.

При этом во время прошлого визита комиссия МАГАТЭ ничего опасного на станции не обнаружила. Есть большие сомнения в том, что она заметит что-то теперь. Только если это будет не гриб от взрыва. Так, зачем же всё это? Украинская сторона очень не хочет, чтобы делегация из Запорожья попала в Энергодар и оказалась на Запорожской АЭС, чтобы проверить, что же на этой самой станции происходит. Действительно что? Обстрел?

После того первого пожара от прилетов на ЗАЭС, трое подали рапорт на перевод… Все мы здесь добровольцы — Родина сказала надо, мы добровольно ответили «есть!». А ребята не смогли, да и в принципе были новичками. Текучка кадров… За ту зарплату, нужно быть фанатиком как я.

Россия правильно сделала, когда в марте заняла станцию и взяла её под свой контроль — Украина, в мирное время запустила станцию до аварийного режима. Страшно представить в условиях войны! ВСУ вот уже более месяца подряд интенсивно обстреливают ЗАЭС, чтобы таким образом обвинить нас в ядерном шантаже. В реальности ПВО работает круглосуточно, иногда входя в здание отряхиваешься от пыли, поднимаемой снарядами. Здесь я понял, что Украина готова на всё, в том числе, и на катастрофу на атомной станции, чтобы привлечь внимание к себе.

На земле простой службы не бывает…

Грустные и тревожные мысли — это все от безделья. А в штабе еще тонна бумаг и у меня есть время до утра, пойду, пачкать бумагу по средством принтера, в формате «война и мир» том десятый за сутки. Я уже кинул очередной окурок в условную мусорку и повернул ключ квадроцикла.

Ждем этих… Пришлось даже гарантировать экспертам безопасность при передвижении по подконтрольной ей территории у Запорожской АЭС, несмотря на обстрелы. Вот и бегают солдаты, проверяя.

Гул винтов транспортного вертолета, заставил меня передумать двигаться в штаб. Миссия на авто отбыла из Киева в Энергодар, всё было сделано для беспрепятственного проезда. Что-то случилось и их пересадили на вертушки?

Увидел, как забегали военные, тут же вспомнил, здесь закрытая для полетов зона. Приготовилось работать ПВО. Единственная дорога на станцию была пуста.

Шум винтов усилился. И вот мы уже разглядывали три вертолета летят клином в сторону станции. Снижаясь по дуге, хотя и так летели, чиркая пузом о кроны деревьев. Транспортник с сопровождением.

Суета у военных приняла деловой вид. В треске рации удалось разобрать, что это наши, специально на станцию. Скорее всего очередное усиление в преддвериях инспекции. Опять «усилить», «углубить» и покрасить все что можно за пятнадцать минут.

Вертолеты зависли над площадкой перед КПП, срывая ветром головные уборы. Транспортник плюхнулся, пока его сопровождение нарезало круги, рыская по периметр, как те самые акулы.

Из приземлившегося вертолета высыпали бойцы, плавно, тягуче, профессионально. Следом показался здоровый мужик, даже на таком расстоянии от него веяло властью. Но бойцы не тронулись с места, за ними вылез непонятный подросток. С этого расстояния было не разглядеть точно, но то, как тягуче сдвинулись бойцы в сторону подростка, посвященным говорило о многом. Негласно, они охраняют именно его.

КПП все подобралось, подтянулось всё: от спин до ремней.

Получилось разглядеть высокого, полковник. Спец войска. Мужик холодно осматривал пространство, как и его сопровождение, потом дождался представления, о чем-то заговорил с телепортировавшимся на КПП, непонятно откуда, старшим. Винты машин еще не перестали тарахтеть, потому не было понятно, о чем они. Но то, как начальник караула махнул на меня — они по мою душу.

— Добрый вечер, полковник Бессмертный, Константин.

— Очень приятно, майор МЧС, Митрофанов Михаил Степанович. Константин?

— Владимирович.

— Константин Владимирович, чем могу служить?

Этот полковник посмотрел на меня — как просканировал. Хотя спустя пару секунд его взгляд потеплел, и он продолжил.

— Сегодня-завтра планируется приезд комиссии МАГАТЭ. Мне поручено все проверить и проконтролировать.

У него потеплел, у меня заморозился. Очередной «проверятель». Полковник неожиданно заметил это и поспешил меня немного успокоить.

— Я не поборник лезть в каждую бочку, так что покажите, что можете, а там посмотрим.

Действительно, новый начальник не полез со своими комментариями. Я протащил всю группу по станции, нос они никуда не совали. По мне так это было им попросту неинтересно. Они отбывали повинность так же, как и я. Положено — вот и положите.

Группа двигалась чуть сзади, постоянно прикрывая от моего взгляда того подростка, как, собственно, и полковник. Его ненавязчиво опекали, скрывая. Очень сомневаюсь, что это не нарочно.

В рации с отвратительным шипением заорали «тревога». Одновременно с этим земля вздрогнула и зашлась истерично сирена. Коридор заволокло едким дымом, никак не похожим на дым от пожара. Ноги перестали слушаться, спина загудела, в голове бухало сердце, норовя выскочить через уши. Подскочили мужики, подхватили под руки и выволокли на улицу из коридора. Мне показалось, что их глаза засветились желтым.

— Что это, кха-ха-кха, за дым такой?

— Не важно. Нужно отправить вас в бункер.

На улице тоже все было в дыму, видно зарево, но не ядерное (тьфу, тьфу, тьфу), но и не огненное.

Заподозрив, что бегущие от пламени со всех ног военные — это точно не к добру, мы развернулись и тоже рванули за ближайшее здание. По пути крича на остолбеневших сотрудников и военных, чтобы они быстрее ретировались из этой зоны.

Прогремел очень мощный, оглушающий взрыв. Я увидел, что труба как вулкан начала извергать нечто синее. Я сам встал как вкопанный, и, если бы не бегущий за мной спецназовец, я бы продолжил так стоять. В голове было только: «Твою…..!».

Это было невероятно страшно!

Нас догнала взрывная волна. Это ощущение сложно описать словами… Такое чувство, что у меня горела спина, уши и затылок, было жутко горячо.

Стоит отметить, что, когда меня настигла волна, я провалился ногой в какую-то яму, коих здесь было не счесть. Упал, поднявшись, только когда все утихло.

Осмотрелся, в первые секунды мне казалось, что от взрывной волны меня оглушило. Я начал метаться от одного человека к другому. Все просто лежат, словно спят, но на пощечины не реагируют. Мотают головой из стороны в сторону. В голове бьётся: «Химическая атака».

Перебегая от одного к другому, я и не заметил, как долетел до КПП.

Здесь стояли те самые вновь прибывшие спецы, тот полковник, что битый час расспрашивал меня о станции. Как они успели? И тот подросток.

Точнее девушка, маленькая на фоне этих бугаев. Ее длинная, рыжая, до колен, коса при резких движениях била рядом стоящих. На минуту показалось, что она жалила людей. Вся их группа смотрела куда-то в сторону дороги.

Выглядело это всё действительно завораживающе: огромное пламя освещало оранжевым заревом трубы, делая пейзаж пост апокалиптическим. Меня заметили, в начале обернулся боец, коротко шикнул, и обернулся полковник.

— Михаил?

Он был сосредоточен, но и не мало удивлен тем, фактом, что видит меня перед собой.

— Неожиданно.

На его голос обернулась девушка. Она спокойно посмотрела на всех и вернулась к пламени, что ползло в сторону атомной станции.

У меня волосы зашевелились.

— Что это?

— Это, сегодняшнее нападение.

Понятнее не стало. Со стороны противника послышался нечеловеческий вой, я непроизвольно развернулся в сторону звука. Под дикое звуковое сопровождение полз туман, слегка фосфоресцируя в наступающих сумерках. Я смотрел на него, видел шевеление в тумане, вечность за секунды. Мне мерещится. Мне все это снится, я, наверное, лежу где-то на земле и это мой воспаленный мозг.

Ветер принес запах озона, химии и какого-то гниения. Кислота, туман выделяет кислоту. И уже в слух:

— Кислота, туман выделяет кислоту. Если она дойдет до станции….

— Она сейчас исправит. Наша задача не подпустить тварь, что там обитает.

— Что это?

Мне не ответили, затрещал Гейгера, притороченный к поясу, как у всех обитателей станции. Аналогичный звук послышался от лежащих людей. Сама станция механическим голосом продолжила:

— Внимание, утечка радиации. Внимание, утечка радиации…

Я дернулся и был мгновенно остановлен Константином, который и не заметил моего рывка, настолько стальными были его руки. Он придержал меня за руку, покачал головой. Как сквозь вату послышался бой каких-то ударных, отбывающий незнакомый ритм. Земля вздрогнула, как в кино прошла трещина между этим туманом и станцией.

На территории погас свет, отключился телефон, показывал «вне сети». Трещина заполнялась то ли паром, то ли туманом, пылью. Вспыхивают искры коротких замыканий. Повсюду течет горячая радиоактивная вода, я ощущал его уже по щиколотку, от который счетчик стрекотал не умолкая. Из ужаса меня выдернул абсолютно спокойный девичий голос:

— Эта радиация тебя не тронет. Держись за мной.

А потом обернулась на поле и уже из трещины взлетел огненный столб. Я почувствовал, как вздрогнули люди рядом со мной. Мне даже послышалось в этой какофонии собачий скулеж.

Враждебных объектов и аномалий не обнаружено…

Твой Гейгер спокоен и сердце ему вторит в такт…

Ты заслужил — я тебе доверяю выбор оружия,

Приятная тяжесть в подсумках — это первый твой артефакт.

Из огненной трещины вышли пожарные, в старых «боевках»[40] времен СССР. Первые ликвидаторы. Пожарные, которые тушили возгорание в первый час после взрыва и которые боролись с атомной стихией. Их было 28 бойцов, принявших на себя жар пламени и смертоносное дыхание реактора. Каждый нес рукав, который вместо воды извергал тьму. Не узнать я их не мог. Я помнил их. Всех двадцать восемь бойцов, чьи портреты встречают тебя при входе в главное учебное здание МЧС.

Константин подвинул меня рукой, стараясь загородить собой эту страшную картину. А девушка все пела:

Тени Чернобыля… Свинцовыми тучами, в бездну уносят это серое небо

Башни некрополя, четвертого блока, рвут души на части, убивая надежду…

Ничто не будет как прежде…

За первыми выехали машины, старая техника, легенды пожарных бригад. Почти семьдесят единиц техники. Они осветили собой землю. Радиоактивно-зеленое свечение было везде. От машин, формы, касок, ядовито зеленое, смертельное.

Пожарные по-деловому выскакивали, хватали оборудование и спешили помочь.

Будь начеку, — я чувствую их в темноте,

Хищные взгляды, Знамение в черной воде…

Дом на болоте, для тех, то собьется с пути…

Убежищем станет, но на карте его не найти…

Пожарные машины натружено качали тьму вместо воды, с зеленоватым, радиоактивным блеском. Стрелка дозиметра отклонялась вправо и замерла на самой высокой отметке. «Легла». Как учили, я автоматом перевел прибор на следующую градуировку шкалы, где более высокие уровни радиации. Стрелка по-прежнему склонялась в право и трещала, но уже не до конца. Меня это все равно радовало мало. Счетчик показывал около 300-500Р[41]. Глаза как будто высохли.

Тени Чернобыля…

Свинцовыми тучами, в бездну уносят это серое небо.

Башни некрополя,

четвертого блока, рвут души на части, убивая надежду…

Ничто не будет как прежде…

Горстка отважных людей боролась с кислотным туманом, не давая ему перекинуться на энергоблоки Запорожской атомной станции. Сбивали кислоту, а она ползла. Раздался вой той твари, копоть, откуда-то, она оседала на форму, руки, лицо. И нестерпимый жар, все светло как днем на этом пятачке, счетчик отмеряет дозу радиации.

А небо начало затягиваться свинцом. Нет, не тучи… Саркофаг, Огромный свинцовый саркофаг. С каждой секундой становился все более осязаемым.

Благими намереньями вымостим дорогу туда,

Откуда уже никогда не вернуться…

Навеки забудем все то, что любили и верили

Теперь делая выстрел, — не за бывай оглянуться…

Борьба продолжалась, хотя во многих местах ликвидаторы почти уничтожили облако и баграми забивали тварь, утрамбовывая ее под появившийся купол. Я увидел, как одна из щупалец ползла со стороны, к занятым пожарным.

Это было больше похоже на инстинкт. Я не стал задаваться вопросом, видит ли его кто-то, нужна ли им помощь. Когда оно поднялось как кобра, за их спинами, я ударил ногой. Поскользнулся и в полете максимально отбросил тварь к обернувшимся ликвидаторам. От моего движения зашевелились спецы и к общему гаму добавилось стрекотание автоматов.

На поле все было кончено. Пожарные стали собирать свое снаряжение. Один из них шустро подбежал к нашей группе. Дозиметр взвыл, оглушая меня и заглушая сирену и поющую девушку.

Молодой мужчина, кажется, лейтенант, стянул с головы свои защитные очки и протянул мне. Еще сидя на траве, я обернулся к группе.

Константин кивнул, а я протянул руку. Старые кожаные очки, которые я когда-то видел в нашем музее, на них даже от руки было выведено «Кибенок В.И.». Лейтенант отдал честь и вернулся к своим.

Тени Чернобыля… Свинцовыми тучами, в бездну уносят это серое небо

Башни некрополя, четвертого блока, рвут души на части, убивая надежду…

Ничто не будет как прежде[42]…

С последней буквой куплета свинцовый саркофаг упал на остатки твари, вдавив ее в землю, а потом и вовсе растворившись в земле. На поле остались только мы. Девушка устало села там, где стояла. Дышала она как после пробежки.

— Кощей, когда в следующий раз… кха-кха-кха… поеду без вас!

— Разбежалась, птаха. Тебя бы сюда даже не пустили без нас.

Девушка повернулась и не смотря на осунувшееся лицо улыбнулась.

— Ну здравствуй спасатель.

— Здравия…

— Что полез в гущу? Не страшно было?

— Помощь может понадобиться каждому.

Она хмыкнула, с помощью протянутой руки встала, сделала пару шагов ко мне, все так же держащему очки. Положила руку на них:

— Владей Михаил.

Видно, мой взгляд стал выразительным, у меня счетчик Гейгера от этой вещи становится бешенным. Я уж и не знаю сколько рентген получил за эти минуты, но ладно я! А остальные?

— Очки безопасны. А вот ты увидишь через них все живое. Для твоей работы они будут незаменимы. Да и тебе подскажут, где безопасно.

— Спасибо.

Тем временем мне все казалось странным, ЗАЭС прекратила орать об опасности. Мирно загорелся свет, в окнах, на улицах. Единственное тихо спящие, говорили о том, что не все так просто и гладко. Девушка, опираясь на своих провожатых побрела в сторону общежития.

— Мне то, что делать?

— Жить, помогать. Все, как всегда. Они, — взмах в сторону своих, — зимой еще встретятся с тобой.

Тот, кто представился Константином, смотрел на меня насмешливо, участливо.

— Не переживай, пошли лучше выпьем?

Он легко меня поднял, одернул форму, стряхнул невидимую пыль.

— Так что это было?

— Попытка высадить десант в районе Запорожской АЭС.

Пили всю ночь, я не представляю, где они взяли этот алкоголь, но очнулся я только утром. Станция продолжала жить своей жизнью. Условно спокойной. По осторожным расспросам, никто ничего не видел, не помнил, не знал.

Да, прилетала инспекция вчера под вечер, все осмотрела и отбыла в неизвестном отправлении. Даже, о чудо, никого не наказала и не обругала. Видать не до того было. Но ту комиссию проводили, ждем следующую.

Инспекция из Европы приехала после полудня. Девять белых внедорожников МАГАТЭ въехали на территорию Запорожской атомной электростанции. Специалисты, как тараканы, приступили к осмотру. Среди них один важный, только ходил и кивал, переводчику.

Их сопровождали сотрудники «Росатома». Эти были скучающей публикой, как статисты записывали, переглядывались многозначительно и молчали. Они, как и я, понимали, что, собственно, ждать от этой миссии чего-то значимого не стоит.

Исключительно с целью соблюдения дипломатического политеса и «жеста доброй воли». Кроме того, не исключено, что ядерная инспекция, по аналогии с пресловутой ОБСЕ займётся и сбором разведданных в интересах западных разведок.

В любом случае, пока они не приехали была призрачная надежда на то, что с приходом миссии на АЭС, регулярные обстрелы станции прекратятся. До темноты проводили осмотр, после развернули свои пыльно белые джипы и ушли в туман.

Практически в тот момент как скрылась проверка, заголосило ПВО. Нет, эти бумажные черви ничего не будут делать, только мешать. Отработали штатно. Обломки потушили, ушли спать.

Надежда осталось только на ту странную группу. Я вспоминал рыжую косу, спокойные слова, хрупкость и стойкость. И ребят, что тогда в восемьдесят шестом, закрыли своими телами мир. Первые ликвидаторы. Очки, что оставили мне держал рядом, дозиметр лежал с ними спокойно.

Перед сном, после ночной попойки (А была ли она? Я даже выспался в кои-то веки), я помню ее слова:

— Все приходит вовремя, для того, кто умеет ждать. Помни это в минуты сомнения. Врагам государства мы ничего не простим.

Примечания

1

ОСБ

2

муз. Д. Машков, сл. Ю. Бондарев, группа АрктидА — Моцарт военного дела

3

Радио Тапок, Атака Мертвецов.

4

Бог злого дождя, как правило с градом, его так же называли ведуном или чародеем.

5

Дмитрий Митрофанов из Луганска, событие из его воспоминаний

6

Черт! Фр.

7

Странно, фр.

8

Сленговое названия спец подразделений.

9

Ходячие мертвецы, Скандинавская мифология, часто обладали магией.

10

«Русский черт» — Иван Дмитриевич Серко(Сирко) — запорожский атаман, умер 11.08.1680, с. Ильинка напротив г. Энергодар

11

Сейчас город Пермь.

12

Прошу не судить строго, на военных воздушных судах не была, всё вымысел, если кто может помочь, буду благодарна.

13

Эпидемия сифилиса в Галиции и его «генетические» изменения не выдумка. Институт Мечникова проводил исследования.

14

Цитата из романа «Белая Гвардия» Булгаков М.А.

15

Федеральная Миграционная Служба.

16

А.С. Пушкин

17

Жрец. Самым точным среди предсказателей считались жрецы. У них был особый способ гадания, называемый качъ тохъ

18

Благодатная сила.

19

в переводе с чеченского языка «отец страны»

20

историк Эльза Баташева

21

высший представительный орган вайнахских племён, выступавший высшим судом. Название буквально переводится с чеченского языка на русский как «народный суд».

22

В переводе «путь предков»

23

Victoria Hetagkati & Idarchik — Вечные горы — текст песни

24

Кличка И.В. Сталина

25

Чтобы мы помнили. События в отрывке взяты из воспоминаний немцев.

26

Монолог «Здравствуйте! Я русский оккупант»

27

Брем Стокер

28

Князь Владимир, из м/ф опера.

29

Каждому свое.

30

Автор песни Агашина М, музыка Мигуля В., исполнитель Юлия Началова «Ты же выжил солдат».

31

Концлагерь, отнесенный к третьей категории строгости режима.

32

Ляпис Трубецкой «Я верю в Иисуса Христа»

33

Стихи Елены Ключишевой, г. Белгород. Автор нашел на просторах интернета вместе с музыкой «Письмо деду, пропавшему без вести»

34

Выдержка из доклада русского философа — Бердяева Николая Александровича

35

ЛНР

36

Ой!

37

Настолько понравился абзац из интернета… к сожалению авторства, не знаю.

38

«Любопытной Варваре, на базаре нос оторвали»

39

Песня «Белые стаи», музыка Владимир Ладушкин, текст Влада Овчаренко, поет Алёна Авдеева

40

БОП, боевая одежда пожарного.

41

Рентген. Доза свыше 0,7 — показания к эвакуации жителей. При 500Р/час до лучевой болезни примерно 50–60 минут. (Прим. автора).

42

С.У.М.Е.Р.К.И. Тени Чернобыля.

Content

Анастасия Евдокимова
Следствие по магии 2

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Интерлюдия

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Интерлюдия

Глава 12

Интерлюдия Яга

Интерлюдия Змей Горыныч

Глава 13

Интерлюдия

Глава 14

Интерлюдия Кощей

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Интерлюдия

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Интерлюдия 1

Интерлюдия 2

Глава 27

Глава 28

Интерлюдия

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Интерлюдия

Глава 32

Интерлюдия

Примечания