Артем Римский

Мой друг по несчастью

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована иллюстрация:

© chainatp / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

Глава первая

День 0. Вечер

Ох уж, эти мечтательные, витающие в облаках особи, свято уверовавшие в свой богатый внутренний мир и при каждом удобном случае утверждающие, что весь серый и никчемный внешний мир противится им и отказывается понимать. Как искренне мне их жаль. Несмотря на то, что они рождают во мне желание никогда и ни при каких обстоятельствах не то что понять их, но даже не сделать для этого ни малейшей попытки, наверное, навсегда в душе моей останется уголок, в котором я буду болеть по этим глупцам. Ведь каким пустым человеком нужно быть – при всех потугах доказать обратное, – чтобы оставить усилия понравиться людям и расположить их в свою сторону, чтобы оставить усилия заставить этот мир полюбить себя, чтобы обрекать себя на это унылое и меланхоличное существование. О нет, увольте! Жизнь прекрасна! Жизнь, мать ее, пестрит красками и ежедневно дарит новые и новые возможности. Жизнь полна неиссякаемыми источниками вдохновения – только присмотрись внимательнее, безвольное создание, привыкшее плыть по течению в надежде на чудесное превращение во всеобщий объект поклонения. Ну разве не так? Ведь, действительно, они спят и видят, как этот убогий – по их мнению, разумеется, – мир вдруг возьмет и наконец поймет их сложные и гениальные измышления, пропахшие нафталином и заволоченные толстым слоем паутины, и ненавистная жизнь вдруг распахнет объятия и расцелует с ног до головы.

Почему я позволяю себе высказывать такие не самые лестные суждения о других людях? Да потому, что я и сам такой же. Вернее, был таким же до недавнего времени, и сам тешил себя мыслями о своем душевном богатстве, пока не уразумел окончательно, что все более и более чувствую духовную нищету. А потому, презрев себя прежнего, думаю, имею некоторое право на критику личности, опыт которой знаком мне не понаслышке. Личности, от которой я открестился раз и навсегда.

Да, возможно, мои мысли совершенно не отличаются оригинальностью, но я на это и не претендую. Но ведь на что-то явно претендую? Разумеется. Вот я, как раз, и желаю познать мир и расположить его к себе. Познать мир прозаический, мир извне, окружающий меня реальностью со всех сторон, и отвоевать в этом мире свое место под солнцем. Познать людей. И не ломать больше голову в попытках познать самого себя. Возможно, кто-то снисходительно улыбнется в ответ на мое признание, не так ли? Чего захотел – мир познать! Великие умы, философы всех времен и народов не смогли этого сделать за все существование человеческой цивилизации, а этот выскочка решил перехитрить их в течение одной недели. Да и улыбайтесь на здоровье! А я вам так скажу: ничего у них не получилось именно из-за их великих умов. Их хлебом не корми, а дай только повод своими умами посиять, да обычного человека носом в его приземленность натыкать. У меня нет великого ума, у меня хватило сил признать это, и слава богу. Я, как раз, стремлюсь стать человеком приземленным и держаться подальше от великих идей, а потому имею явное преимущество: я не собираюсь ничего доказывать никому, кроме себя самого. Я дал себе такую установку: у меня есть ровно неделя, чтобы добиться доверия от этого мира, чтобы вся его картина в целом, и каждый его аспект в частности никогда больше не вызывали у меня непонимания или тревоги. И я горжусь своей мечтой: я хочу любить мир и хочу любить людей. Да, даже вас мои несчастные страдальцы. Ведь мне известны все ваши терзания в сумраке, и все ваши увиливания от возможности зажечь свет.

Так кто же я такой? Обычный парень. Мне тридцать пять лет. Я типичный представитель среднего класса, вырос в семье врача-терапевта и учительницы химии, получил высшее экономическое образование, арендую квартиру (свое жилье пока не приобрел, да и не сильно спешу с этим), холост, детей нет, в настоящее время безработный. Звезд с неба я никогда не хватал, особых способностей к науке или творчеству не проявлял, с противоположным полом все в пределах нормы, с деньгами тоже. Жизнь меня особо не баловала, но, слава богу, никогда и не посылала особо тяжких испытаний, за что я ей очень благодарен. Но если благодарен, то что тогда за идеи изменить эту жизнь и нырнуть в более глубокие сферы? Зачем испытывать судьбу и просить большего, если, по большому счету, все устраивает? Я попробую объяснить. После тридцати лет, когда я уже отвеселился и отгулялся, и когда все прежние привычки и увлечения стали приносить только тяжелое чувство неудовлетворенности, я понял, что нужно что-то менять. Да, жил я неплохо, но, как показало время, последние десять лет просто топтался на месте, законсервировал себя в зоне комфорта, и избегал ответственности. Последнее нужно подчеркнуть, потому что признать этот недостаток необходимо, чтобы полностью от него избавиться.

Как-то раз, около года назад я вдруг понял, в чем моя проблема. Хорошо, что понял еще не слишком поздно, пока одиночество еще не стало привычкой, пока еще не потерял относительной привлекательности и жизненной энергии. Понял, пока еще можно все изменить. Что я понял? То, что именно я не могу правильно понять этот мир, и даже никогда не пытался этого сделать. Меня безумно вдохновила эта идея, я просто духом воспрянул и обрел истинный смысл жизни. Первое время даже чувствовал стыд! Ну, а разве это не стыдно – избегать ответственности перед этим огромным механизмом, который дал тебе приют на каких-то семьдесят-восемьдесят лет (надеюсь, мне отмерено примерно столько), и позволять себе воспринимать это как должное? Стыдно, конечно. И я вдруг понял, что я настолько наглый и неблагодарный, что никогда даже не старался выразить этому миру и всем его обитателям своей любви, которую – я клянусь вам! – начал незамедлительно в себе ощущать. Разумеется, не впадая в крайности. И тогда я задумался: а как мне, собственно, приступить к реализации своего плана? И пришел к выводу: нет смысла в каких-то длительных перспективах, а надо просто брать быка за рога, проявить смелость и застать свою судьбу врасплох. Не дать ей опомниться и отбросить меня назад. Неделя! Самый оптимальный срок. Неделя после моего тридцать пятого дня рождения – это время моего наступления, моей стремительной атаки.

Потом я начал думать, каким именно образом я заставлю этот мир поверить в меня? Что я должен сделать, чтобы за одну неделю изменить свою жизнь, перевернуть ее с ног на голову? И тут я тоже обошел стороной какие-то громоздкие планы или авантюрные идеи, вроде ограбления банка или путешествия в Голливуд. Нет, попробуй я сделать нечто подобное, тут же был бы поставлен на место, по той простой причине, что вовсе мне и не нужны подобные лавры, и желания мои куда более прозаичны. Я ведь вообще считаю, что по-настоящему понимают эту жизнь именно прозаичные люди, счастье которых заключается в тех непритязательных формах, при мыслях о которых у моих душевно богатых друзей сводит судорогой их, и без того, вечно недовольные лица. Ну, а поскольку я и сам теперь хочу вступить в ряды прозаичных личностей, то и запросы мои будут схожими с их запросами.

Итак, первое – это работа. Последние семь лет я просидел в банке, выдавая кредитные карты. Изо дня в день одно и то же, лица вроде бы разные, но со временем пришло ощущение, что передо мной постоянно сидит один и тот же человек, которому я уже в тысячный раз выдаю пластиковую карту. Изо дня в день белая, наглаженная рубашка, гладковыбритое лицо и аккуратная прическа, белозубая улыбка и старательно ухоженные ногти на руках. Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что это плохая работа с невыносимыми условиями! Ради всего святого, если сравнивать мое прежнее положение с положением строителя, который ежедневно кладет кирпичи, или грузчика с мешком муки на спине, или горемычного разносчика пиццы, то у меня была замечательная работа с нормальной зарплатой – живи и радуйся! Жить-то я жил, а вот радоваться становилось со временем все сложнее. Месяц назад я уволился и даже переехал в другой город. Продал машину, а потому стеснения в финансовом плане пока не чувствую. Зато чувствую себя отдохнувшим и готовым к новым профессиональным подвигам. Да, поиск новой работы – пункт номер один. Но! Что это должна быть за работа? Вот тут уже сложней, потому что, признаюсь, я не знаю. Вернее, знаю: например, пожарным или детективом в убойном отделе, но, кто же меня туда возьмет? А вот из тех профессий, на которые я реально могу претендовать, ни одна меня не прельстила, поскольку все они сводятся к однообразной рутине. Я же хочу от работы немногого, но хочу настоятельно: интереса. Но в том-то и дело, что ничего интересного за последний месяц я для себя не придумал, а потому решил целиком и полностью положиться на предстоящую неделю. Завтра, в первый ее день и начнется практический поиск моей новой профессии, без зацикливания на мыслях о доходе, о социальном статусе или о том, что обо мне подумают мои друзья и знакомые. В конце концов, даже ночным сторожем в музей или в театр я пойду с большим удовольствием, чем в очередной офис банка или какой-то страховой компании. Итак, все, чем я располагаю на данный момент – это чистый энтузиазм, но его мне должно хватить с головой, чтобы уже совсем скоро я пять дней в неделю просыпался не по необходимости, а по собственному желанию.

Пункт номер два: спутница жизни. Да-да, именно так! Никаких отношений на одну ночь, на один месяц, на полгода. Всем этим я пресыщен, все это было и не принесло ничего, кроме обостренного чувства своей несостоятельности как личности. Опять может показаться, что я замахиваюсь слишком сильно, не так ли? И, опять же, в этом весь фокус! Да, в течение следующих семи дней я встречу девушку, которая составит мое семейное счастье на всю оставшуюся жизнь, которая станет матерью моих детей, с которой мне наконец захочется обзавестись собственным домом и превратить его в маленький райский уголок. Что же это должна быть за девушка? Даже не знаю. На самом деле у меня нет каких-то определенных вкусов в плане женщин. Хоть блондинка, хоть брюнетка, хоть худышка, хоть пышка, хоть двадцать лет, хоть тридцать – она просто должна быть сексуально привлекательной. Не глупой. Но и не слишком умной, потому что женский ум очень тяжело отличить от женского душевного богатства, а с последним, как вы уже поняли, я больше не хочу иметь ничего общего. Не хотелось бы, конечно, чтобы ее социальный статус был выше моего, но, в принципе, если так уж получится, я не буду слишком против. В конце концов, я хочу найти свою любовь, а не идеального партнера, а любовь, как правило, слепа и не всегда спрашивает разрешения на свое вмешательство. А ведь и любви настоящей в моей жизни еще и не было, а значит душа страдает и жаждет этого чувства, а значит и времени терять более нельзя на все эти кратковременные романтические приключения, в которых сам себя пытаешься убедить в своих чувствах, а при пристальном взгляде обнаруживаешь не более, чем истерические попытки бегства от одиночества. Но и в любовь с первого взгляда я тоже не верю, а потому, начать поиски своей второй половинки, я должен сразу же, параллельно с поисками новой работы, при этом не теряя холодного рассудка, не впадая в безумие страстей. Кстати, однажды я где-то услышал такую мысль – она показалась мне довольно странной, – что прежде чем искать свою любовь, стоит тщательно подумать: а есть ли за что любить тебя самого? Нет уж. Эту мысль (я просто уверен, что родил ее какой-нибудь душевно богатый субъект) я никогда не возьму в свою голову. Такая мысль – это механизм обратного действия, отдача от выстрела, встречная лавина на пути к вершине. Стоит только допустить свою никчемность в общении с противоположным полом, и буквально сразу эту собственную никчемность можно заметить в глазах, в которые сам смотришь с восхищением!

Пункт номер три: пара новых знакомств. Я понимаю, что искать близких друзей в тридцать пять лет уже поздновато, но вот два или три новых приятеля – почему бы и нет? В принципе, круг общения у меня всегда был довольно широк, но признаюсь честно: не всегда это общение доставляло мне удовольствие. Всегда стыдясь своего душевного богатства, я старался окружать себя людьми лишенными этого качества, но помогало это не особо. Откровенно говоря меня всегда окружали довольно скучные и заурядные личности, общение с которыми никак не способствовало моему личностному росту, развитию моего кругозора, короче говоря, не делало меня лучше. Конечно, я догадываюсь, почему так происходило: действительно интересные и развитые личности подсознательно чувствуют таких, как я – людей, непонимающих эту жизнь, людей, застрявших на месте. Казалось бы, почему они просто не могут протянуть руку помощи? Могут, но за эту руку еще нужно ухватиться, и теперь я прекрасно понимаю, что жизнь уже не раз посылала мне подобных потенциальных наставников, которых я игнорировал с одинаковым успехом, предпочитая их обществу пьяные посиделки в барах и пабах в компании таких же заблудших овец, какой был и я сам. И год за годом мне удавалось убеждать себя в дружбе с этими овцами, хоть и сменяли они друг друга с завидной регулярностью – прямо как в стаде, где на место забиваемой головы, откуда ни возьмись появляется новая. Итак, я должен разнообразить свое общество. Кем должны быть мои новые знакомые? Определенных мыслей у меня нет, но наверняка это должны быть личности развитые и добившиеся успеха в своих профессиональных сферах. Финансовое положение здесь ни при чем, хотя общество успешного бизнесмена или человека, связанного с крупными финансовыми операциями, наверное, будет мне приятней, нежели общество профессора истории или биологии. Но, повторю: это не принципиально, и общество профессоров мне тоже будет приятным, если поможет почувствовать себя лучше и умнее. Единственное, чего бы мне точно не хотелось, так это обнаружить в подобном человеке признаков душевного богатства, которые очень часто могут скрываться и под толстым слоем практических знаний, когда знания эти направлены исключительно в ненавистную работу, за пределами которой человек представляет из себя того самого нереализованного мечтателя и охотника за жалостью. Однако же, я практически уверен в том, что именно с третьим пунктом у меня будет наименьшее количество проблем, и совсем скоро каждые выходные я буду пропускать по паре кружек пива в обществе людей, рядом с которыми мне не придется натужно улыбаться или придумывать предлоги, чтобы поскорее это общество покинуть.

Из предыдущего пункта сам собой вытекает и пункт четвертый. Ведь для того, чтобы интересовать людей интересных, я тоже должен уметь чем-то заинтересовать. Тут проблема. У меня не было и нет хобби. Вернее, оно было, но хобби это я оставил в прошлом и больше к нему не вернусь. Хобби это – философия. Да, и штука эта здорово отравила мне мозги, и долго мне приходилось этот яд из себя вытравливать, по-новому воспитывая в себе прозаическое восприятие жизни. Странно, но даже в те годы, когда я зачитывался этими «великими» умами, мне уже казалось, что я занимаюсь чем-то постыдным, о чем следует молчать. И знаете что? Сейчас я в этом убежден еще сильнее, а потому упоминать о своих былых пристрастиях в дальнейшем нигде не собираюсь. Но вот беда: больше я никогда ничем не увлекался всерьез. И мне за это стыдно. Пришло время все исправлять. Чем может занять себя мужчина тридцати пяти лет? Мне всегда хотелось научиться играть на гитаре. Часто представлял, как в компании развлекаю друзей отличным подражанием Rolling Stones или Led Zeppelin, как мне подпевают, а потом я с чувством выполненного долга передаю гитару другому парню (который и играть стесняется после меня), и, потянувшись за банкой пива, ловлю на себе восхищенный взгляд какой-нибудь красотки с эрегированными сосками. О да, это было бы круто. Но поздно. Какая уже гитара, мать ее? Книги? С этим мы уже разобрались. Кто же виноват, что я не нашел в своей жизни времени для нормальных книг? А ведь люди образованные и интересные, и при этом не отягощенные душевным богатством определенно любят читать, я в этом уверен. Может быть, не всех этих Толстых и Диккенсов, Шекспиров и Гете, но читают они много. Например, книги по саморазвитию, истории успехов великих людей… то есть то, что может сделать их лучше. Ну, чем меня может сделать лучше вот этот датский принц, не понимающий, чему должно быть, а чему нет? Другое дело, человек, добившийся успеха в реальной жизни и пытающийся донести это до других людей. Ладно… литература отпадает. Спорт я тоже не люблю. Выгляжу относительно нормально, но три километра не пробегу. И не смотрю особо. В общем, я не знаю. Но в течение следующих семи дней, я обязательно должен найти для себя определенную точку опоры, которая сможет увлечь меня с головой. Есть конечно самый простой вариант – это кино или видеоигры. То, что увлекает миллионы людей по всему миру. Но, скажу честно, кино я понимаю только на уровне сюжета: либо он мне нравится, либо нет. То есть все эти тонкости с декорациями и спецэффектами, музыкальными акцентами, костюмами и соответствиями эпохе проходят мимо меня. А в видеоиграх я просто слабак – признаюсь! Ни одну не смог пройти до конца. Ну, ничего, духом я не падаю. Что-нибудь придумаем, впереди семь дней, и в чем-нибудь я себя обязательно найду.

Как же я буду это все воплощать в реальность? Очень просто. Отринув страх, стеснение и боязнь показаться глупым. Да, Лоранна, которую я выбрал для реализации своих целей, город небольшой – всего сто тысяч жителей, многие друг друга знают, но терять мне нечего. Опозорюсь – соберу вещи и вновь перееду, не велика беда. Завоевать кусочек своего мира и стать его полновластным правителем – задача не из легких и тем, кто ступил на этот путь, надлежит действовать решительно и бесстрашно. Буду просто уходить рано утром из дома и смотреть на этот мир большими мальчишескими глазами, буду смело переступать пороги, буду знакомиться с девушками, буду улыбаться людям, буду им помогать, если возникнет такая необходимость, буду заговаривать, если подвернется удобный повод. Забуду на неделю о своей неприязни к душевно богатым, буду относиться к ним, как и к другим окружающим, а через неделю они уже никак не смогут повлиять на мою жизнь или как-то меня расстроить. Буду есть мороженое и пить лимонад в парках и скверах днем, а вечером совсем немного выпивать в пабах. Буду жить, короче! Жить и жить!

Кстати, вот в начале я говорил о том, что хочу познать весь мир, а вот уже и мельчаю, говоря лишь о кусочке мира, предназначенном для меня. Нет, это не попытка ретироваться. Таково мое убеждение: если я сумею завоевать свой кусочек мира, я просто войду в общий мир так, как входит в картину мозаики каждая ее деталь – ровно на свое место и заменить ее ничем нельзя. Разумеется, после такого изыска понять весь остальной мир не составит никакого труда – он сам будет интегрировать меня в свою суть. Дураком я себя не считаю, но и слишком умным, конечно, назвать не могу – где-то я слышал, что такое убеждение уже говорит о том, что я умнее половины населения земного шара. Ну, школу я действительно окончил с хорошими баллами, да и диплом получил без особого труда. Может, и не нашел себе точку опоры, которая могла бы делать меня счастливым в одиночестве, может, и расслабился, вступив в самостоятельную жизнь, ну так что же теперь? Руки опустить окончательно? Нет, не пойдет. Мысли выражать я умею, разговор поддержать тоже, воспитан я хорошо, с нормами вежливости и приличия ознакомлен вполне. С этим можно двигаться дальше, так что мы еще поборемся.

Наверное, еще никогда я не ложился спать в таком волнительном предвкушении завтрашнего дня. Завтра ведь новая жизнь.

Глава вторая

День 1. Утро

– Я спрашиваю, где они?! Где мои счастливые носки?!

Я подскочил на кровати от этого крика, который раздавался за стеной в смежной квартире. Кричал мужчина. Странное дело, ранее я никогда не слышал из той квартиры разговоров на столь повышенных тонах, хотя грубоватый мужской голос доносился до меня и раньше, но уж точно не в подобных интонациях. Более того, я визуально знал своих соседей – но только визуально, поскольку жили мы в разных подъездах. Это была супружеская пара лет сорока, с виду довольно приятные и симпатичные люди, но, срывы случаются и у самых с виду приятных людей, и, судя по всему, для моих соседей такой момент настал. Может быть, впервые, может быть, в очередной раз за долгое время.

– Что значит, какие?! Мои счастливые носки с зелеными ромбиками!

Ответ его супруги я не слышал. Видимо, столь свирепые претензии заставили ее совсем оробеть, и отвечала она очень тихо.

– А кто знает, мать твою?! Это мои счастливые носки, которые я храню с выпуска из университета! Я их надевал на все пять собеседований в своей жизни, и меня всегда брали на работу! Что ты смотришь на меня?! Я спрашиваю, где носки?!

Голос моего соседа вроде бы начал немного успокаиваться, и я было облегченно вздохнул, поскольку совсем не хотел начинать день, в который я запланировал свой новый старт, с негативных эмоций. В то же время, я был даже немного благодарен за этот своеобразный будильник, поскольку посмотрев на часы, я увидел, что уже половина девятого, а я дал себе слово просыпаться до девяти утра.

За стеной на минуту все стихло. Я с наслаждением потянулся, расправляя затекшие плечи, и с улыбкой посмотрел в окно. Очередной прекрасный летний день – погода во всей Сантории[1] стояла нынче жаркая, но как можно жаловаться на жару? Этого я никогда не понимал. Я встал с постели, хотя в последний момент даже подпрыгнул.

– Повтори! – прозвучало в это самый момент. – Повтори, что ты сказала!

Я затаил дыхание. Мне почему-то очень хотелось, чтобы мой сосед просто неправильно расслышал то, что ему сказала жена.

– Ты выбросила мои счастливые носки?! Ты охренела, дура ты конченая?!. Что ты не знала!? Что ты, мать твою, не знала?! Какого черта ты вообще туда полезла?! Какого черта ты постоянно лезешь?!. Что?! Я, сука, убираю в твоих вещах?! Я трогаю твои носки?! Или твои трусы?! Я трогаю, сука?! Ты понимаешь, что тебя мало убить?!

Голос моего взбесившегося соседа звенел настолько угрожающе и был столь богат эмоциями, что мне стало действительно страшно за его бедолагу-жену, которая так неудачно поступила с некими носками в зеленый ромбик, и которая по-прежнему не смела повысить свой голос в ответ. Когда он кричал слово «сука», то последнее «а» сначала выводил на максимальную громкость, словно выкручивал ручку на проигрывателе, а затем резко эту ручку возвращал в нулевое положение, и «а» быстро затухало – слышалось это очень пугающе.

– За носки?! Да, за носки! Ты знаешь, что это за носки, сукАААа?! Твое дело, что на них дыры были?! Тебя каким хером это задевает, что они в дырах?! А, сукАААа?!. Я спрашиваю, каким хером тебя это задевает?!. Что?! Как лучше?! Как лучше – это не лезть в мои вещи, дубина! Я в этих носках выиграл городской турнир в теннис! Я в этих носках свою первую машину купил! Я в этих носках тебя, дубину, замуж взял! И самое главное, сукАААа! В этих носках меня всегда брали на новую работу! Что ты мне теперь прикажешь делать, сукАААа?!. Что?! Другие надеть?! Я тебе сейчас в пасть твою гнилую затолкаю эти другие, сукАААа! Кто тебя просил?! Кто тебя просил, я спрашиваю?! Какого хера ты лезешь в мои вещи?!.

Тут последовала короткая пауза, в течение которой бедная женщина, судя по всему, пыталась оправдаться. Вышло у нее это не очень хорошо, потому что муж, восстановивший силы, вновь сорвался на крик:

– Что ты больше не будешь?! Сколько раз я это уже говорил, сукАААа?! Сколько раз я это говорил?! Я спрашиваю, сукАААа: сколько раз я говорил, чтоб ты не совала свои лапы к моим вещам?!. Что?! Много раз?! Так какого черта ты опять лезешь, сукАААа?! Я говорю тебе: не трогай мои вещи! Не трогай мои вещи! Не трогай, сукАААа! Ты слышишь, что я говорю?!. Что «ага»?! Что «ага», мать твою! Сколько можно, сукАААа?! Кто теперь пойдет на собеседование?! Кто?! Я спрашиваю: кто пойдет в «Язык без костей»?!. Я пойду?! В чем я пойду?! Все! Плакала работа мечты! Спасибо твоим кочергам!

Первое время я думал постучать в стену и указать разошедшемуся мужу на то, что он нарушает покой других людей. Была мысль даже позвонить в полицию. Но когда я услышал про работу мечты в некоем «Языке без костей», то решил не прерывать своим вмешательством эту семейную сцену. Да и кто я такой, чтобы лезть в чужую семью? Как правило, от подобных попыток становится только хуже.

– Не трогай мои вещи, сукАААа! Не трогай мои вещи!

Под аккомпанемент этих ругательств я прошел на кухню, где включил чайник, а заодно и ноутбук, который оставил вчера здесь же – на столе. За свою соседку я больше не волновался, поскольку было очевидно, что если бы ее супруг был готов на физическую расправу, то вряд ли бы устраивал столь долгую прелюдию. Правда, «сука» в его исполнении звучала как звонкая пощечина. Итак, я сделал себе кофе, сел за ноутбук и в поисковой строке браузера ввел: Лоранна, «Язык без костей».

– Или мне замки по всей квартире развесить, чтобы ты своими отростками не лезла в мои вещи?! – доносилось до меня и на кухне, но значительно тише. – Так я это сделаю, сукАААа! Все на замки – каждый ящик, каждую дверь! Что тебе нужно в моих вещах?! Что, я тебя спрашиваю?!

По первой же ссылке мне открылся сайт бюро переводов, которое предоставляло услуги по многим иностранным языкам и в любой форме. Я сразу расстроился. Кроме санторийского[2], я немного владел английским, но далеко не настолько, чтобы с помощью этих скромных навыков пытаться найти новую работу. Хотел уже закрыть сайт и приняться за приготовление завтрака, но тут взгляд мой упал на активную кнопку для соискателей. К моему удивлению, первая же вакансия гласила: «Требуется сотрудник без опыта работы и знания иностранных языков. Обязанности: сопровождение клиентов нашей компании на деловых встречах. Заработная плата высокая. Ждем ваши резюме по электронной почте или по нашему адресу: улица Мартина Идена, дом 3. Все подробности вы узнаете на собеседовании в случае нашей заинтересованности в вашей кандидатуре».

– Какое собеседование, сукАААа?! Какое собеседование?! Я хоть пальцем трогаю твои вещи?! Я спрашиваю: я трогаю твои вещи?! Что ты там хрюкаешь себе под нос, сукАААа?! Отвечай на вопрос: я трогаю твои вещи?!

А вот это уже было очень интересно. Да настолько, что я даже вспотел от предвкушения столь быстрого триумфа. Наверняка, в этой компании идет набор стажеров, которых будут обучать иностранным языкам по какой-то сверхэффективной методике! Вот он шанс! Таким образом, я смогу убить сразу двух зайцев – найти интересную работу и возможность улучшить свои личные качества. Испанский! Да, если можно будет выбирать, я выберу именно испанский.

– А знаешь, почему?! Потому что они мне нахер не нужны – твои вещи! Сколько можно повторять одно и то же: не трогай мои вещи! Не трогай, сукАААа!

Я уже начинал ожидать, когда голос моего соседа предательски сорвется, но, судя по всему, он был способен исполнять подобные арии сколь угодно долго. Впрочем, его крики меня уже не особо волновали, ведь мыслями я уже был на деловой встрече клиента «Языка без костей». Деловая встреча! Господи! Да разве не об этом я мечтал?! Сколько же поистине интересных личностей я смогу встретить благодаря этой работе? Наверняка, к ним обращаются политики и бизнесмены, звезды шоу-бизнеса, спортсмены! Еще бы! Если зарплата высокая, значит, что-то в этом роде. Да я буду самым усердным учеником, только бы заслужить это место! С головой окунусь в обучение и стажировку! И это только первый день! Господи, даже не день, а первый час моей новой жизни, и мне сразу выпадает такой шанс! Ну, что я говорил? Главное – это вера в себя и смелость. А дальше удача сама тебя найдет.

– Что «не буду больше»?! Что «не буду»?!. Куда?! На собеседование?! На собеседование?! Вали сама на свое собеседование! Нет носков – нет работы, сукАААа! А я в бар!

Я хотел было приготовить себе омлет перед тем, как отправиться на поиски офиса компании «Язык без костей», чтобы посмотреть сразу, что там и как, но последняя фраза моего соседа заставила меня повременить с этой затеей и вернуться в спальню.

– Да! С утра! Не дай бог, приду и увижу, что что-то лежит не на своем месте, я тебе руки переломаю, сукАААа! Видеть тебя не могу! Все испоганила своими кочергами!.. Что?! СукАААа, я сказал, еще раз скажешь хоть слово об этом собеседовании, так и вылетишь в окно! Я что тебе говорил?!. Что я тебе говорил, я спрашиваю?! Я говорил: не трогай мои вещи, сукАААа! Я говорил тебе?!. Что ты мямлишь?! Отвечай на вопрос: я говорил не трогать мои вещи?!. Да?! И что ты сделала?! Что ты сделала, сукАААа?!. Вот и удачи на собеседовании!

Через несколько секунд я услышал, как в их квартире хлопнула входная дверь. И тут я не на шутку испугался. А что если этот взбесившийся тип просто припугнул свою жену, а на самом деле пошел прямиком в «Язык без костей»? А что если он пройдет собеседование? А что если набор сотрудников ограничен? Что если сегодня последний день и осталась последняя вакансия? Нет, такого шанса может уже и не быть. Забыв про завтрак, я быстро натянул джинсы и футболку, выскочил из своей квартиры, бегом сбежал по лестнице с третьего этажа и выскочил на улицу. Посмотрев направо, я увидел своего соседа на расстоянии метров тридцати и пошел вслед за ним.

Меня сразу удивила некоторая перемена погоды. На улице было солнечно, как и во всю предыдущую неделю, ветра тоже не было, но я ощутил какой-то неприятный холодок на своем теле. Это была не утренняя свежесть, а что-то похожее на то ощущение, которое испытываешь пробираясь пешком через облако густого тумана. Тем это было удивительнее, ведь никакого тумана не наблюдалось и в помине, а небо было ясное, без единого облачка. Ну да ладно, видимо от волнения такая реакция. Так, а что делать, если он и в самом деле не собирался менять своих планов? Как мне остановить его? Можно, конечно, отправиться на улицу Мартина Идена бегом и добраться до офиса быстрее, но что дальше? Я даже не знаю, как зовут этого бешеного. Прикинуться им не получиться – он ведь в любом случае нагрянет в скором времени, правда тут же откроется и меня просто выгонят в шею. Кстати, только тут я сообразил, что не знаю, где находится улица Мартина Идена. Но, это не проблема – телефон я взял с собой, и с помощью интернета нужный адрес найдется, если только мой сосед не приведет меня к нему сам, миновав бар. Я очень волновался. Не то, чтобы я желал ему зла и хотел отобрать у него эту работу, нет. Ведь одной из моих установок на следующие семь дней была готовность помогать людям, быть отзывчивее и сдержанней. Если он заберет себе это место, мне придется смириться. Но, черт возьми, как же мне все-таки хотелось, чтобы он не солгал своей жене, завалился в бар, и напился там до беспамятства. Да, лучше до беспамятства, ведь в таком состоянии он не сможет навредить своей нерадивой жене, а если придет в возбужденном подпитии, мало ли чего от него можно будет ожидать. А если напьется до беспамятства, честное слово, доведу его до дома. Если, конечно, он будет здесь, когда я буду возвращаться домой, после того, как заполню резюме в «Языке без костей».

В двух кварталах от нашего дома находился популярный в здешних местах паб «Деревянный флибустьер», в котором я и сам успел побывать пару раз, и я надеялся, что мой сосед завернет именно в него. Хотя жили мы с ним в самом центре города, на Главной улице, и питейных заведений вблизи было достаточно, но «Деревянный флибустьер» был первым на пути, и мне хотелось поскорее избавить себя от роли преследователя. О, чудо! Он действительно не бросал слов на ветер! Остановившись у входа в паб, он докурил сигарету, с гневным выражением на лице что-то процедил себе под нос – я даже не сомневался, что процедил он свое любимое «сука», – и вошел в дверь, над которой был изображен пират с четырьмя деревянными палками вместо рук и ног.

Я же достал из кармана свой телефон для того, чтобы с его помощью найти улицу Мартина Идена, но, к своему разочарованию, обнаружил телефон разряженным. Ладно, не беда. Спрошу у первого встречного. И хоть в понедельник утром на улице было довольно оживленно, этим первым встречным оказался еще один посетитель «Деревянного флибустьера», вышедший буквально сразу после того, как туда вошел мой сосед. Это был старый сгорбленный старик, с седыми космами и бородой. Несмотря на летний день, он был одет в черный матерчатый плащ, правой рукой опирался на кривую трость, а левой придерживал перекинутый через плечо узел. Я бы предпочел найти себе другого человека-компаса, но этот крайне неприятный тип сам обратился ко мне.

– Чего так смотришь? Дай лучше старику на стакан рома, а? – прокряхтел он и в язвительной улыбке обнажил три уцелевших коричневых зуба. – Или зажмешь?

Я непроизвольно поморщился, и хотел было откланяться, но тут же вспомнил, что с сегодняшнего дня для меня все люди равны. И принцы, и бродяги. И даже душевно богатые. Поэтому я сунул руку в карман, в поисках налички, и нашел пятнадцать франков[3] двумя купюрами.

– Пять франков хватит на стакан рома? – спросил я.

– Давай уж десять, – ответил старик, продолжая при этом ехидно улыбаться. – Чего уж там? Не обеднеешь. Вон какой.

– Какой еще?

– Удачливый, – хихикнул старик и вперил мне в лицо взгляд своих маленьких и влажных глазенок бледно-голубого цвета.

– С чего бы это? – спросил я, не поняв, издевается он или нет.

– А вот вижу, что удачливый.

Он дважды стукнул своей тростью – вернее, это была просто вытесанная палка – по тротуару и повернулся обратно к двери в паб.

– Постойте, – сказал я и сделал шаг навстречу. – Услуга за услугу. Я в городе недавно и еще не совсем освоился. Мне нужна улица Мартина Идена. Знаете, где это?

Когда я оказался ближе к нему, старик вдруг вздрогнул и отпрянул. Возможно, он подумал, что я могу причинить ему вред, хоть я даже пальцем его не коснулся. Затем задрожал всем своим сгорбленным телом и медленно повернулся ко мне.

– Почему вы смеетесь? – спросил я, к своему удивлению увидев его смеющимся, а вовсе не напуганным.

– Мартина Идена? – переспросил он сквозь свое хихиканье. – Ага. Знаю уж.

Тут он резко перестал смеяться и стал крайне серьезным. Лицо его при этом стало менее отталкивающим, но и словно пугающим. Каким-то нехорошим. Внешне я, конечно, не проявил никаких признаков замешательства, но внутренне поежился. Создалось такое впечатление, что на меня смотрит человек, который знает что-то, чего не знаю я. Что мне только предстоит узнать, или чего узнать не суждено.

– Так где? – спросил я, стойко выдерживая его острый взгляд в течение секунд четырех.

– А надо ли тебе туда? – прошептал он.

– Очень надо. И как можно скорее.

Старик продолжал сверлить меня взглядом.

– Попался, – тем же шепотом проговорил он.

– Что? – я не был уверен, что правильно его расслышал.

– А я уж поверил, что и правда удачливый, а он попался.

Как мне начало казаться, у старика пошел пьяный бред, но почему-то выглядело так, что говорит он этот бред не просто так.

– Ладно, – я махнул рукой. – Некогда мне, сам найду.

– Улица Джека Лондона знаешь где?

– Знаю, – я остановился, хоть сделал уже шаг в сторону. – Буквально через три квартала.

– Ага, – подтвердил он, продолжая внимательно смотреть в мое лицо. – Там и найдешь. Свернешь налево, пройдешь сто восемнадцать шагов и выйдешь на свою улицу Мартина Идена.

– Ровно сто восемнадцать шагов? – засмеялся я, но так как старик не поддержал мой настрой, смех мой оказался некстати.

– Ровно сто восемнадцать.

– Ну что же, спасибо, – ответил я и двинулся в нужном направлении.

– Ты попался! – хрипло прокричал старик мне вслед.

Я вновь остановился и обернулся на него. И обомлел. По его морщинистой щеке катилась слеза.

– Ты чего это, отец? – удивленно спросил я.

– Холод, – уже тише, но отчетливо сказал он. – Мне очень жаль.

– О чем ты, пьяный ты маразматик? – засмеялся я, но заметил, что смеяться мне особо не хотелось.

– Выпал ты из гнезда, птенец. Беспомощный теперь. И мне очень жаль, – повторил он, вновь дважды стукнул палкой по тротуарной плитке и направился в паб.

Я еще секунд десять смотрел на закрывшуюся за ним дверь, затем покачал головой и продолжил свой путь. Минуты две я еще думал о том, почему этот одиозный старец заплакал после разговора со мной, и о том, что он имел в виду, говоря, что я попался, но очень скоро эти мрачные мысли вытеснили более позитивные о работе в «Языке без костей». Да, сегодня не время для мрачных мыслей. Прочь их! Не дай бог, люди вокруг заподозрят во мне мрачного неудачника. Уцепившись за эту мысль, я постарался выглядеть, как можно приветливее, и вскоре заметил на себе несколько таких же приветливых взглядов случайных прохожих. Как же это классно – просто улыбаться людям, и видеть их улыбки в ответ! Почему раньше я не обращал на это должного внимания.

Пройдя еще три квартала по Главной улице Лоранны, без особого интереса заглядывая в витрины магазинов и вдыхая ароматы кофе и кондитерских изделий с летних площадок кафетериев, я дошел до улицы Джека Лондона и свернул налево. Улица Джека Лондона тоже находилась в центре города и представляла собой два ряда двух– и трехэтажных зданий по обе стороны мощеной дороги. В зданиях этих располагались преимущественно офисы различных компаний, а кроме того упомянутые уже магазинчики и разного рода заведения общественного питания. Просто ради интереса я принялся отсчитывать шаги, не сомневаясь, что мой шаг не вполне совпадет с шагом старика, и я дойду до улицы Мартина Идена чуть ранее. Хотя вообще я предполагал, что пьяный дед таким образом решил надо мной подшутить и ляпнул про количество шагов «на глаз». И кто такой этот Мартин Иден? Где-то слышал я о нем. Писатель, наверное, какой-то.

Я шел по левой стороне улицы, и каково же было мое удивление, когда на сотом шагу я увидел поворот направо. Не переходя дорогу раньше времени, чтобы не сломать траекторию, я сделал еще ровно восемнадцать шагов и свернул на нужную мне улицу. Вернее это была даже не улица, а узкий короткий переулок, в котором нашли приют всего лишь три неказистых одноэтажных здания. На доме под номером «3» среди прочих красовалась вывеска и нужного мне «Языка без костей». Ну, как красовалась? На самом деле ничего необычного в ней не было – просто красные буквы на белом фоне. В целом столь непримечательное географическое положение и внешний вид здания немного охладили мой пыл, но только немного. Я поднялся по трем ступеням, вошел в небольшой, но уютный холл и спросил у старого охранника, как мне попасть в офис компании «Язык без костей». Тот указал мне в левую часть коридора и сказал, что в моем распоряжении две двери справа: если в приемную – то в первую дверь, если к руководству – то во вторую. Я поблагодарил, прошел в указанном направлении и толкнул первую дверь.

– Добрый день, чем могу помочь? – обратилась ко мне девушка, сидевшая за письменным столом.

– Добрый день, – я улыбнулся. – Я по поводу вакансии переводчика без знания иностранных языков. Актуально еще?

– Еще актуально, – ответила девушка. Она была симпатичной, но глядела как-то недоверчиво и оставила мою улыбку без ответа, что меня немного задело. Достав из ящика стола анкету, она протянула ее мне. – Пойдемте.

Я прошел вслед за ней в соседнее помещение – что-то вроде комнаты для гостей, с мягким диваном, столом и кулером. Сквозь большое открытое окно внутрь лился солнечный свет – здесь было уютно.

– Хотите кофе? – спросила она, скорее для приличия, или же мне так только показалось.

– Нет, спасибо.

– Хорошо. Как заполните, отдадите мне.

– Договорились.

Через открытую дверь в еще одно помещение средних размеров, я разглядел двух сотрудников «Языка без костей»: молодых парня и девушку. Они сидели за сдвинутыми вплотную столами и были сосредоточены на мониторах своих компьютеров. Я взял ручку и через пять минут закончил со своим резюме. Оно было самым формальным и не предполагало никаких оригинальностей. Выпив стакан холодной воды из кулера, я подошел к неприветливой секретарше и протянул ей листок.

– Я так понимаю, со мной свяжутся только в случае заинтересованности?

– Да, именно так. Но если до вечера не перезвонят, значит, просим прощения.

– Понял. Надеюсь, до встречи.

– Всего доброго, – даже прощаясь, она не улыбнулась.

Не то, чтобы выйдя на улицу, я чувствовал себя разочарованным, но признаюсь, что ожидал большего. Чего? Наверное, я хотел увидеть многоэтажное здание с панорамными окнами, в котором бы копошился штат из двух сотен человек, и где из каждого угла доносилась бы иностранная тарабарщина. А тут… несколько комнат в одноэтажном здании в переулке, в офисе прямо-таки домашний уют и покой, ни одного клиента в приемной, в котором бы явно читалась принадлежность к иной культуре. С другой стороны, когда я вновь уже шел по улице Джека Лондона в обратном направлении, я почувствовал и некоторое облегчение. Я так перенервничал по поводу этой работы, что найди я действительно «Язык без костей» в здании похожем на международный банк, и получи потом отказ – то наверняка очень сильно переживал бы. А так… ну, позвонят – хорошо, попробуем. А не позвонят – ну и ладно, найдем что-нибудь другое.

Кстати, вновь подумав про сто восемнадцать шагов, я вспомнил и еще одно слово, брошенное стариком. Он ведь сказал что-то про холод. Или мне так только послышалось? Чертов старик, колдун какой-то, что ли? И что это он, весь город в шагах знает? И почему я действительно испытываю эту странную прохладу? Не заболел ли хоть в столь ответственное время? Я пытался прогнать эти мысли прочь, но чего там – мне было не по себе. Я ускорил шаг, чтобы успеть застать этого гада в «Деревянном флибустьере», угостить еще парой рюмок рома и выведать под пьяную лавку, что он имел в виду, когда говорил загадками. Гада? Черт возьми, я же обещал себе всех любить и уважать эти семь дней. Ладно, каюсь.

Однако старика в пабе я не обнаружил. Не было его и поблизости – я внимательно огляделся перед тем как войти внутрь. В столь ранний час в пабе был всего один посетитель, как раз мой бешеный сосед, сидевший у стойки с бокалом пива.

– Я говорю этой суке: не трогай мои вещи… – объяснял он бармену, который слушал с той снисходительной вовлеченностью, которую бармены умеют изображать.

– Доброе утро, – поздоровался я. – Старик в черном плаще давно ушел?

– Мученик, что ли? – спросил бармен.

– Не знаю, как его называют, – я пожал плечами.

– Мучеником его зовут. Минут пять назад вышел.

– Понял, спасибо.

– А она мне «ага». Ну, я этой суке устрою «ага»… – он даже не обернулся.

Я взял путь к Центральному парку, решив позавтракать там мороженым или хот-догом. Может, и Мученика там встречу? Действительно, Мученик – лучше и не придумаешь. Еще меня птенцом беспомощным назвал. Вообще, узнав его прозвище, мне стало легче воспринимать и его самого, потому что, как мне казалось, я был в шаге от ненависти. За что? За назойливое чувство, что этот старик знал что-то, что мог бы знать и я. Такое у меня поначалу родилось впечатление. Теперь же мне становилось его искренне жаль, ведь Мучеником так просто не назовут. Наверное, жизнь была к этому человеку жестокой, оставила много обид, и все это он проецирует на других людей. Назвал ведь он меня вначале удачливым? И позавидовал. И давай брюзжать. Самому-то удача только во сне и снилась. Бедолага. Встречу, дам еще на выпивку.

В парке прежде мороженого мне попалась лавка с хот-догами. Так и быть, значит, хот-дог. За прилавком стоял здоровенный, грузный парень лет двадцати пяти, при этом, как мне показалось, с по-детски испуганным лицом. Пока я делал заказ он как-то беспокойно бегал взглядом за моей спиной и жевал пухлыми губами, а когда подавал хот-дог и кока-колу, у меня мелькнуло ощущение, что он ждет от меня не оплаты, а какого-то обидного слова. На что еще я обратил внимание, но не стал придавать этому значения – это его фартук. Он был уж очень грязным, весь в пятнах от кетчупа, майонеза, горчицы – как старых, так и свежих.

– Спасибо, дружище. Хорошего дня, – я улыбнулся.

– Не за что, честное слово, – ответил он и отвел взгляд.

«Ну и ладно» – подумал я и подошел к ближайшей скамейке, где и расположился со своим завтраком.

Итак, первое утро. Что тут сказать? Ну, отлично же? Есть шанс на новую работу, причем подвернулся он каким-то чудесным образом, просто с неба послан был. Неприятно, конечно, что бедной женщине пришлось выслушать столько оскорблений из-за шизофренических предрассудков своего мужа, и неприятно, что мне пришлось стать тому свидетелем. Ну, а как? Это жизнь. Без негатива в ней не обойтись, главное – не заострять на нем внимания, продолжать улыбаться, и завоевывать свой кусок мира, понимать и знать его до каждой молекулы, до каждого атома.

– Где горчица, ублюдок, мать твою?!

Я успел увидеть, как какой-то мужчина на ходу с силой запустил недоеденным хот-догом в грудь продавцу, оставив на его фартуке очередное пятно. Тут до меня и дошла природа этих пятен, как дошло и то, что благодарить его действительно не за что, и хот-дог я ем отвратительный. Тем не менее, мне стало жаль этого безобидного парня, который в ответ на оскорбление только растерянно оглядывался по сторонам, а затем взял метлу и принялся убирать у себя под ногами остатки брошенного в него хот-дога. Я даже подумал заступиться за него, и объяснить хаму, что нельзя так обращаться с человеком за то, что он забыл положить ему горчицу.

– Козел ты блядский, я же сказала: без майонеза!

Еще один снаряд его собственного приготовления прилетел продавцу в грудь. На этот раз из рук симпатичной девушки, которая покупала хот-дог как раз передо мной, и в чьем лице я никогда не смог бы прочитать скрытую агрессию. Как и первый недовольный клиент, она учинила свою расправу на ходу. Ну и сколько тогда мне придется за него заступаться? Пока он не научится готовить хот-доги? Кстати, я ведь тоже не просил корейскую морковь. И, честное слово, если бы не жалость к этому человеку, я ни за что не стал бы доедать этот хот-дог. Но, так и быть, доел.

– Спасибо, очень вкусно, – сказал я, проходя мимо.

– Ага, – ответил он, испуганно посмотрев на меня.

– Я тебе устрою «ага», – в шутку прошептал я слова своего соседа, уже отойдя на пару шагов.

Глава третья

День 1. Вечер

Собственно, я так и планировал проводить каждый день, пока не устроюсь на работу: прогулка утром и прогулка вечером. То есть, действовать именно по утрам и вечерам, а днем предаваться приятному отдыху: вкусно и полезно питаться, спать, смотреть сериалы. Слишком много сил тратить нельзя – можно выгореть внутри, так ничего и не успев зажечь снаружи. Нельзя бросаться в омут с головой, ко всему нужно подходить с холодным рассудком. Утро было плодотворным, хоть и потребовалось на это всего-навсего два часа. Двадцать процентов усилий дают восемьдесят процентов результата – где-то я слышал такую теорию, или читал о ней, но толком ничего не помню. Так или иначе, я ожидал, что и вечер принесет мне очередную победу.

Однако чем дальше вечерело, тем меньше я обнадеживался. Похоже, утром никакой победы и не случилось. Телефон мой молчал, и на душе у меня начинали скрести кошки. Прождав почти до восьми часов, я окончательно разуверился и вышел на улицу. Несмотря на вечернее время, духота стояла ужасная, в воздухе не было шевеления и дышалось тяжело. Но при этом ощущение странного мороза по коже, преследовавшее меня с утра, так и не исчезло. Кстати, дома я измерил температуру, и она оказалась совершенно нормальной, и свои странные ощущения я теперь списывал на нервное напряжение, которое провоцировал, скорее, подсознательно.

Я точно знал, что дальше «Деревянного флибустьера» я не уйду – так мне хотелось выпить бокал холодного пива. За стеной в течение всего дня было тихо, а это значит, что мой сосед с бокалом в руке продолжал где-то жаловаться на свою жену. Может, там же, где и утром, кто знает? Может, и Мученик там же объявится.

Конечно, я был разочарован, что мне не перезвонили. Конечно, это не мировой торговый центр, но все-таки там приятно и уютно. И зарплату вроде бы высокую предлагают. И работа интересная и перспективная. И от дома в получасе ходьбы. Эх! Ну, что теперь? Самое главное – это не унывать. Завтра будет новый день, а с новым днем и новые возможности. Ни в коем случае нельзя зацикливаться на неудачах – это путь в никуда. А я иду только вперед! Моя задача – победить!

Только я произнес про себя эту фразу, как мой телефон начал звонить. Достав его из кармана джинсов, я с радостью обнаружил незнакомый номер на дисплее и в волнительном предвкушении ответил на звонок.

– Вас беспокоят из компании «Язык без костей», – услышал я столь желанные слова; похоже, говорила та самая девушка, которая встречала меня утром. Во всяком случае, тон был сухим и не самым приветливым, что ей соответствовало. – Вы оставляли у нас сегодня свое резюме.

– Да-да, конечно. Я уже и не ждал, если честно.

– Да, прошу прощения, что заставила вас ждать. Мы целый день рассматривали кандидатуры на данную вакансию, и пока не нашли подходящего человека. Вы сможете подойти завтра к десяти часам утра на собеседование с генеральным директором нашей компании?

– Сразу с директором?

– Да. Нам нужно как можно скорее закрыть эту должность – она для нас очень важна. Потому отбор претендентов директор взял на себя лично. Что скажете, актуально еще для вас?

– Да, конечно, – ответил я в восторге. – Завтра в десять я буду у вас.

– Замечательно. Хорошего вам вечера.

– Спасибо, и вам.

Конечно, это будет просто чудесный вечер! Иным он и быть не может! Да, собеседование – это еще не прием на работу, но слова секретарши о том, что нет подходящих кандидатур, а вакансию нужно закрыть как можно скорее очень меня обнадеживали. Еще больше меня обнадежил вид моего соседа, когда я вновь увидел его в пабе. Он сидел за одним из столов в компании нескольких товарищей или просто собутыльников и выглядел уже крайне пьяным. Не было никаких шансов, что завтра он сможет прийти на собеседование в приличном виде. Кстати, о приличном виде стоило помнить и мне. Три бокала пива – не больше. Не сегодня.

В пабе было не слишком людно, но человек двадцать все-таки не смогли пройти мимо в первый рабочий день недели. Я сел у стойки и заказал себе светлого пива. С удовольствием сделал пять больших глотков, бросил взгляд вправо от себя и увидел ее. Нет-нет, не то, чтобы я сразу понял, что она – это она на всю жизнь. Я так выразился только потому, что девушка эта была довольно красива и очень эффектна. На вид ей было лет тридцать, может чуть больше. Она сидела ко мне вполоборота, у дальнего стола в углу зала. В одиночестве, если не считать бокала вина. В черной юбке и темно-синем жакете. Мне сразу очень понравилась ее прическа: черные волосы были туго стянуты хвостом, завернутым на затылке в пучок, а спереди их украшала заколка в виде большой черной бабочки. Чем дольше я смотрел на нее, тем больше у меня возникало ассоциаций с актрисами из семидесятых годов – в самом хорошем смысле этого слова. Когда я смотрел фильмы с прославленными актрисами того поколения, всегда ловил себя на мысли, что есть в них какая-то непокорная гордыня. То же самое чувство я испытывал глядя на эту незнакомку. Какого черта вообще молодая одинокая женщина забыла в таком месте, как «Деревянный флибустьер»? Отлично. Вот и предлог, чтобы познакомиться. А осмелишься? Ох, не знаю. Еще вчера точно не осмелился бы. Но сегодня… нельзя пасовать, нельзя делать ни шагу назад. Да, красивая, да, с виду высокомерная. Но что может произойти страшного, даже если она окинет меня презрительным взглядом и грубо попросит не нарушать ее одиночество? Да ничего страшного. Вернусь на это же место, выпью еще два бокала и пойду домой. А завтра попытаюсь снова – с другой и в другом месте. Не повезет завтра, значит, будем пытаться послезавтра.

В пабе было нешумно. Играл блюз, но он нисколько не мог помешать беседе. Мой бешеный сосед уснул за столом, а его товарищи играли в карты. Бармен обсуждал футбол с двумя парнями, которые расположились у стойки левее меня. Сейчас, допью до половины и подойду. Без всяких «но». Да, наверное, никогда в жизни я не пил пиво столь долго, но все же половина бокала осталась позади. Я сходил в туалет, посмотрел в зеркало и убедился, что выгляжу нормально. Спустя полминуты я уже стоял у ее стола.

– Добрый вечер, – поздоровался я.

Я был уверен, что она видит, как я подхожу к ее столу, и лишь делает безучастный вид, но то, как резко она вскинула на меня удивленный взгляд, сразу убедило меня в обратном.

– Добрый вечер, – последовал осторожный ответ.

И ее взгляд, и ее тихий голос сразу заставили меня испытать огромное облегчение. Нет, похоже, я ошибся, и передо мной вовсе не какая-нибудь очередная гордячка с завышенной самооценкой. Я улыбнулся и окончательно успокоился, когда девушка улыбнулась в ответ.

– Мне просто стало интересно… – начал я и сделал паузу, ожидая ее реакции.

– Что именно? – спросил она почти шепотом, после двухсекундного молчания.

– Стало интересно, что делает молодая девушка одна в пабе – традиционном месте для сборища пьяных мужчин.

– Вам ответить честно?

– Хотелось бы.

– Тогда садитесь. Вы ведь подошли ко мне с явным расчетом на приглашение, – ее улыбка стала чуть открытее и оттого красивее.

– Ну, это глупо отрицать, – усмехнулся я, и сел напротив со своим полупустым бокалом пива. – Меня зовут…

– Стоп, – она предупредительно подняла руку. – Не спешите представляться. Возможно, уже через минуту вы захотите встать и уйти? Тогда нам просто ни к чему знать имена друг друга.

– Вот как. Ну, как скажете, – ответил я, предчувствуя какой-то подвох.

Она приподняла свой бокал вина, я слегка коснулся его своим бокалом пива и мы выпили.

– Итак, вы спросили, что я делаю одна в месте, где обычно собираются пьяные мужчины? – она окинула взглядом зал паба.

– Да, я это спросил, хоть и не имел в виду, что женщинам сюда вход заказан. Просто…

– Да я понимаю, – перебила она. – Сама понимаю, что могу выглядеть странно.

– Не странно. Непривычно.

– Пусть так. Так вот: этот паб очень любил мой бывший муж.

Она грустно улыбнулась и опустила взгляд себе под ноги. Продолжая сидеть вполоборота к столу, она то поворачивалась ко мне, то демонстрировала мне свой профиль с красивым высоким лбом и острым подбородком.

– Что с ним случилось? – спросил я, после короткого молчания.

– С ним? Совсем ничего особенного. Просто вытер об меня ноги.

– Мне очень жаль, – прокомментировал я, не придумав ничего другого.

– И когда моя ненависть к нему переполняет края, я иду сюда. Беру себе вина, представляю его сидящим напротив, и часами проклинаю в лицо. Говорю ему все, что не успела сказать.

– То есть, пока я не подсел, вы вели не очень приятный разговор со своим бывшим супругом? – спросил я, не зная, уместно ли улыбнуться.

– Именно так, – она кивнула головой, и вновь повернулась ко мне профилем.

– Сколько прошло времени с момента вашего расставания?

– Пять месяцев.

– Почему вы не можете просто выбросить его из головы? Почему продолжаете позволять ему ломать вашу жизнь? Ведь ненависть не лучший спутник.

– Да, тут вы правы. Ненависть здорово отравляет жизнь. Но, бывает и так, что только в ненависти и можно найти силы, чтобы не сгнить в депрессии, чтобы не сломаться, не сойти с ума. Чтобы продолжать жить и бороться. Вы… – она быстро взглянула на меня своими темно-карими глазами и буквально обожгла огнем ненависти, который на секунду в них вспыхнул, – вы просто не представляете, как этот подонок поступил со мной, что он сделал. Сделал после того, как околдовал меня своей ложью, после того, как заставил меня поверить в его любовь, заставил поверить в счастье. Не представляете, что он сделал после того, как я вверила ему свою жизнь.

Я не знал, что мне делать. С одной стороны, я понимал, что ситуация практически безнадежная. Если ее бывший муж все еще вызывает в ней такие сильные чувства – пусть и отрицательные – значит, впустить в свою жизнь другого мужчину она была еще не готова. Я был даже уверен, что появись сейчас здесь этот самый бывший муж, и попроси у нее прощения – она, вполне возможно, прыгнула бы в его объятия, забыв про свою ненависть. С другой стороны, она была так красива. У нее был такой приятный тихий голос. От нее так приятно пахло. Она так улыбалась, что в душе моментально зарождалась какая-то честная нежность. И она так могла стрельнуть взглядом, что в ее темпераменте тоже сомневаться не приходилось. Я почувствовал, что она хочет рассказать мне то, чего я даже не представлял о ее муже. Не зря ведь она так сразу пустилась в откровенности. И я понимал, что у меня есть примерно десять-двадцать секунд на раздумья, пока молчание не станет неловким. Слушать от женщин про их бывших возлюбленных – это почти залог проигрыша, наверное, это даже унизительно. Но, черт возьми… она ведь была так красива.

– Расскажите, – сказал я.

Она внимательно посмотрела на меня и сделала глоток вина, оставив на стенке бокала едва заметный красный след от губной помады. А вдруг? Вдруг она просто ищет повод для продолжения беседы? Может, история о ее муже – это просто входной билет? Что я теряю, кроме получаса времени? Ничего. А, кроме того, я вовремя вспомнил о своей готовности помогать людям, а выслушать эту женщину было наименьшим, что я мог для нее сделать.

– Вы серьезно?

– Почему нет? Я вижу, что вам тяжело, что вас гложет чувство. Я уверен, что вам станет легче, если вы выскажетесь незнакомому человеку.

– На самом деле, я тоже так думаю, – она вновь улыбнулась своей легкой улыбкой и повернулась ко мне всем телом.

– Теперь можем познакомиться? – улыбнулся и я.

– Только после того, как я закончу свой рассказ. Если после этого вы еще сохраните свое намерение.

Это уже что-то. Уже какая-то интрига.

– Вы будете вино? – спросил я, вставая.

– А вы? Пиво?

– Нет, я возьму себе виски с содовой.

– Тогда возьмите и мне.

– Отлично.

Через несколько минут я вернулся к столу с двумя порциями напитка.

– Я готов слушать, – сказал я.

– СукАААа! Чего ты постоянно лезешь?! Не трогай мои вещи, сукАААа!

Моя новая знакомая (или еще все же незнакомка) даже вздрогнула от этого вопля. А мой бешеный сосед, разрядившись своей молитвой, вновь уронил голову на стол. По залу прокатилась волна смеха.

– Не поверите, но это мой сосед, и сегодня утром я проснулся от такого же крика.

– Вы серьезно? – она выглядела немного испуганной.

– Абсолютно.

– На кого он кричал?

– На свою жену.

Она горько усмехнулась, и в этой усмешке я прочел укор всем мужчинам, которые позволяют себе обижать женщин, доверивших им свою жизнь.

– Вы когда-нибудь бывали на улице Оливера Твиста? – спросила она меня.

– Нет.

– Это небольшая улица, рядом с улицей Чарльза Диккенса. Короткая и узкая. Несколько трехэтажных многоквартирных домов по обе стороны, окна которых глядят друг на друга. Там я живу. И жила два года назад, когда в квартиру дома, что напротив моего, заехал молодой мужчина, которому было суждено причинить мне столько страдания. И он, и я жили на третьих этажах, и если окна были не занавешены – а на моей памяти они были занавешены лишь пару раз, мы были вольны наблюдать друг за другом хоть целый день, хоть целую ночь. Высокий, отлично сложенный блондин – вылитый викинг, тут просто не устоять.

Я не проявил себя внешне, но внутренне немного смутился – мне до викинга было, конечно, далеко. Не знаю, намеренно она так расписала своего бывшего мужа, или же просто не посчитала нужным выкидывать слова из песни.

– Он жил с кошкой, – продолжала она. – Был одинок, я это первым делом отметила. И удивлялась, помню: ну, как такой красавец может быть предоставлен сам себе? Как он может каждый вечер проводить один, как может ложиться вечерами один в кровать, и ждать, пока кошка не устроится у него в ногах? Но скоро поняла, что он просто был очень увлечен своей работой. А работал он врачом: помню, заметила однажды, как вернувшись домой он достал из сумки белый халат и бросил его в стиральную машину. Молодой врач! Господи, я была влюблена в него уже тогда, спустя пару недель этого визуального знакомства. Не знаю, как быстро он понял, что за ним исподволь наблюдает девушка из квартиры напротив, но сам он первый месяц никоим образом не проявлял интереса к моим окнам. По крайней мере, мне так казалось. А я даже купила маленький бинокль, чтобы исследовать его жилище в то время, пока он еще не вернулся с работы или когда был на дежурстве. Рассматривала книги на полках – все практически по медицине, в основном, связанные с нейрохирургией. Ревновала его к этой черной кошке, что целыми днями спала на его кровати, свернувшись клубочком. Пряталась за шторой, чтобы он не заметил меня, когда вечером отжимался и качал руки огромными гантелями, которые, как мне казалось, я бы даже от пола не оторвала. Специально готовила ужин в одно время с ним, с восхищением отмечая, что он не обходится полуфабрикатами или заказной пищей, а уделяет время приготовлению пасты, запеченной утки, жареной рыбы, разных салатов и даже десертов. Иногда я смотрела вместе с ним футбол. Его телевизор висел на стене перед кроватью под таким углом, что если я садилась близко к своему окну, то видела, что происходит на экране. Брала книгу, делала вид, что читаю, а сама смотрела футбол, хоть ничего в нем не соображала. С помощью бинокля разглядела у него коллекцию его пластинок – оказалось, он был поклонником американской эстрады сороковых и пятидесятых. Так это романтично мне казалось тогда. Вечерами он ставил пластинку в проигрыватель, приглушал свет и лежал на кровати с закрытыми глазами. Сначала я думала, что он любит засыпать под эту музыку, но скоро поняла, что он просто погружается в нее, возможно, медитирует даже. Как я уже говорила, окна мы не занавешивали практически никогда – наши спальни и кухни были в полном зрительном распоряжении друг у друга. И как уже говорила, в первый месяц он никоим образом не реагировал на меня, словно не замечал, что уже начинало меня задевать. Что еще меня удивляло, так это то, что за месяц, живя на одной улице, мы ни разу не встретились – ни в магазине, ни просто на тротуаре. Сколько раз я следила за тем, когда он выходит из квартиры, и бежала на улицу вслед за ним, но успевала только увидеть отъезжавшую машину. Сколько раз пыталась угадать время его возвращения, чтобы «случайно» оказаться рядом с его подъездом, но, черт возьми, как назло, всякий такой раз он задерживался на работе допоздна. Лед тронулся только тогда, когда я пошла на более решительные шаги – если раньше я переодевалась ко сну в ванной, то теперь стала делать это в спальне, просто повернувшись спиной к окну. И очень скоро начала замечать, как этот мужчина моей мечты стоит по утрам у окна с чашкой кофе, внимательно глядя в мою сторону, а стоило мне взглянуть на него, он улыбался и приподнимал чашку в знак приветствия. Господи, какой же счастливой я была! Даже не знаю, была я еще когда-нибудь настолько счастливой, как в ту пору, пока я была его, а он был моим только через окна наших квартир, разделенных узкой улочкой? Была ли я еще когда-нибудь настолько счастливой, как тогда, когда эта любовь жила только в моем сердце, и я только предвкушала, как она рано или поздно прорвется наружу и поглотит его с головой? Была ли я еще когда-нибудь настолько счастливой, как тогда, когда еще только грезила о его любви, о его крепких объятиях, о его горячих поцелуях?

Она начинала возбуждаться по мере своего рассказа. Неосознанно постукивала пальцами по столу, переставляла бокал с места на место. Видимо, муж действительно сумел ранить ее сердце достаточно сильно, если на фоне такой сентиментальной истории, вид ее становился не столько романтическим, сколько презрительным. А иногда, когда она бросала взгляд на меня – хотя в продолжение своей речи старалась смотреть в сторону стены, или рассматривала свои руки, – во взгляде этих темно-карих глаз мне почему-то мерещилось что-то угрожающее. Тогда я еще думал, что только мерещилось.

– Я вас утомила? – спросила она без улыбки.

– Вовсе нет, – ответил я, уловив в ее вопросе надежду. – Продолжайте, пожалуйста. Мне интересно узнать, чем все кончилось.

Она коротко улыбнулась, пригубила виски и вновь отвела взгляд в сторону.

– Недели через две мы уже общались через окна с помощью листов и написанных на них фраз. Это была его идея. Как-то утром, я вышла на кухню, включила чайник и взглянула по привычке в окно. А там, напротив, он с листом бумаги, на котором крупно написано «доброе утро». Наверное, в тот момент я улыбнулась своей самой широкой в жизни улыбкой. Побежала в спальню, нашла остатки печатной бумаги, и написала ему аналогичный ответ. «Как дела», «приятного аппетита», «вы отлично выглядите», «у вас очаровательная улыбка», «вы очень сексуальны перед сном» – в таком ключе он разжигал мою страсть, заставляя надеяться на скорый переворот в моей жизни. Мы часто ужинали вместе. Накрывали на стол, каждый в своей квартире, сидя лицом к окну, ели и пили вино, не забывая приподнимать бокалы в знак немого тоста. Он после этих ужинов усаживался за свои книги, а я отправлялась в спальню и мастурбировала до оргазма, представляя себя в его объятиях. Извините за такие подробности, – она коротко взглянула на меня, и я ответил лишь усмешкой, хотя, признаюсь, услышать подобное от женщины мне было неприятно. – Так продолжалось еще недели две, и я уже начала побаиваться, что для него все это просто глупая игра, утренние и вечерние развлечения, дальше которых он идти не собирался. Я же уже не могла представить себе, что этот человек пройдет тенью в моей жизни. Я была им пленена, и даже не сомневалась, что его голос – это тот голос, который я хотела услышать всю свою жизнь, что его характер – это характер настоящего мужчины, о котором мечтает каждая женщина, что его привычки – это привычки истинного джентльмена. И вот… двадцать третьего сентября – навсегда запомнила этот день – он готовил ужин, и, как мне казалось, совсем не обращал на меня внимания. Запек утку, сделал два салата, поставил на стол бутылку вина, в холодильник положил контейнер с мороженым и… начал сервировать стол на двоих человек. Я готова была умереть на месте, предчувствуя, что сейчас в его квартиру придет та, которая оказалась расторопнее меня. Я хотела разрыдаться и рыдать всю ночь, свернувшись калачиком на полу. Но все, что могла – это методично заниматься всякой домашней ерундой, в ожидании увидеть ту, которая победила меня. А потом… ад обратился раем. Потому что он подошел к окну с огромным букетом роз и двумя листами. На первом было написано «это вам», а на втором «зайдете забрать?». Вот так все и началось.

– Еще виски? – спросил я.

– Только если вы тоже будете.

– Да, я намерен продолжить знакомство.

– Отлично. Тогда, и я буду.

Я подошел к стойке и попросил бармена повторить заказ.

– Странная перемена в погоде, правда? – услышал я слева от себя мужской голос. – Словно прохлада под кожу пробирается, несмотря на жару.

Я обернулся и увидел молодого человека лет тридцати, с неопрятной прической и трехдневной щетиной на лице. Он улыбнулся мне очень приветливой улыбкой, и я тут же с радостью улыбнулся в ответ.

– Слава богу, – усмехнулся я. – Думал, может быть, у меня начались какие-то проблемы со здоровьем.

– Нет, это какие-то бури на солнце, – парень махнул рукой и сделал несколько глотков пива из бутылки. – Слышал вчера по телевизору синоптиков каких-то умных. Они говорили, что только крайне малый процент людей может воспринимать их чувствительно, примерно так, как мы с вами.

Я тут же вспомнил про Мученика.

– Я встречал сегодня человека, который тоже что-то говорил о холоде.

– Многих не встретишь, – практически прошептал парень и взглянул на меня с ехидной подозрительностью.

Похожим был взгляд и у Мученика, когда мне показалось, что он знает что-то, чего не знаю я. Но взгляд этого парня был куда сильней и осмысленней. Да и во всем его облике мне почудилась некая сила, о которой я не имел ни малейшего понятия – сила не физическая, и не моральная.

– Почему не встречу? – спросил я, и взял в руки два бокала, поданных барменом.

– Говорю же: не много нас таких чувствительных.

– Понятно. А я чем себя выдал?

– Да я просто спросил, – ответил он и вновь улыбнулся, но теперь в его улыбке было легко прочесть насмешку.

– Интересное совпадение, – усмехнулся и я.

– Говорят, что в подобные дни сулят удачу все новые начинания, – тут улыбка резко сошла с его лица, глаза прищурились, и он словно попытался заглянуть мне прямиком в мозг.

– Посмотрим, – сказал я в некотором замешательстве. – Ладно, мне пора.

– Конечно, не держу. Меня Ричи зовут, – крикнул он мне уже вслед, но я не обернулся. – Обращайся, если что.

Вернувшись за стол, я поспешил вернуть себе уверенность, хоть фраза этого Ричи о новых начинаниях оказалась для меня сюрпризом. Что он мог иметь в виду? Было такое ощущение, словно ему известно о том, что я начал новую жизнь.

– Знаете, я все-таки очень хочу с вами познакомиться, – сказала моя незнакомка и улыбнулась мне улыбкой одновременно милой и немного обольстительной. Мне было приятно услышать такие слова, но я не сомневался, что в них немалая доля простого желания выговориться.

– Я тоже, – ответил я. – И потому, с нетерпением жду продолжения рассказа.

– За будущее, – она приподняла бокал.

– За будущее, свободное от ненависти, – добавил я.

Она две секунды рассматривала меня прищуренным взглядом.

– Пусть так, – сказала она и мы выпили. – Итак. Разумеется, он оказался прекрасным любовником, разумеется, он оправдал и все прочие мои ожидания, и, разумеется, он превратил меня в самую счастливую девушку в мире, как бы банально это не звучало. Умный, сильный, успешный – ну о чем еще я могла мечтать? А каким он был слушателем! Господи, он умел найти самый нужный ответ или совет – такой, какого я и ждала, – на все мои душевные волнения и неуверенности. Он окружил меня заботой и любовью с первого дня нашего физического контакта, и, казалось мне, что этот человек читает меня как открытую книгу, знает каждый уголок моей души, знает каждое мое желание, каждый страх. А я этому была только рада. Была счастлива, что именно этот человек бродит по моей душе и изучает каждый ее узор. Бродили мы и вместе – по театрам и кинотеатрам, кафе и ресторанам, но чаще всего просто ночными улицами, наслаждаясь этим романтическим уединением и целуясь под каждым фонарем, прямо как влюбленные подростки. Через два месяца мы уже жили вместе в его квартире, а еще через месяц цель моей жизни была достигнута! Я вышла замуж за мужчину своей мечты.

Она сделала небольшую паузу, но я в это время больше был занят размышлениями о «новых начинаниях», и не стал комментировать последние слова своей собеседницы. Солнечные бури какие-то… И этот наглый пронизывающий взгляд, которым он словно хотел показать, что видит меня насквозь, что моя тайна ясна для него как божий день. Конечно, я понимал, что надумываю, и на самом деле этот Ричи не имел в виду ничего такого, но знакомство с ним оказало на меня не самое приятное впечатление.

Господи! Да успокойся же! Если ты позволишь эмоциям овладеть тобой, то уже завтра каждый встречный будет казаться тебе таким же Ричи! Расслабься. И получай от своих новых шагов удовольствие, а не паранойю.

У меня тут же отлегло от души после такого выговора в свой адрес. Моя незнакомка, тем временем, молчала около двадцати секунд, продолжая глядеть на стену. Я сделал глоток виски, и хотел было ее подбодрить, но она заговорила сама.

– Первым делом, после свадьбы, я убила эту гребаную кошку.

Я закашлялся от удивления, а когда смог вновь говорить, только и выдавил:

– Зачем?

– Как зачем? – она удивленно посмотрела на меня. – Бесила она меня. Лезла к нему ночью, сюсюкал он с ней, внимание ей уделял. Я ее ненавидела. Давно хотела убить, но понимала, что это могло бы вызвать подозрения. А потом просто задушила ее, после чего всунула в рот кусок курицы, которая стояла на столе, и затолкнула карандашом поглубже в горло. Ну, и в слезах позвонила ему на работу. А ветеринар сказал, что кошка подавилась непрожеванным куском.

Я не мог даже слова вымолвить. Первым желанием было сразу встать и уйти, но, черт возьми, если эта сумасшедшая убила из ревности кошку, значит и дальше могло быть что-то интересное. Разумеется, ни о каком продолжении этого знакомства не могло быть и речи, и стоило признать, что первая попытка с женщиной в новой жизни оказалась неудачной.

– Тебя это удивляет? – спросила она, перейдя на «ты». – Я просто хотела быть единственной в его жизни, понимаешь? Единственной, которая делает его счастливым. Ты меня за это упрекаешь?

– Нет, – солгал я, заметив гнев в ее взгляде. – А как он отреагировал?

– Горевал дня три. Удивлялся, ведь кошка никогда ранее не воровала еду со стола – меня это здорово напрягало и мне приходилось придумывать что-то типа «сработал инстинкт, животное оно и есть животное». Меня он, конечно, не мог подозревать. Это было невозможно. Тогда еще я была всем для этого ублюдка, тогда он меня еще на руках носил. Боготворил. На медовый месяц отвез в Милан, потом в Париж – все, как и должно быть. Тогда я еще доверяла этому подонку и подлецу. Наивная дура, даже подумать не могла, что он сможет втоптать меня в грязь, сломать мою жизнь. Сначала все было хорошо, и первый год наших отношений можно назвать образцовым браком. Я тогда не работала, зато часто навещала его на работе, в первую очередь, чтобы посмотреть на молодых медсестер, которые, несомненно, только и мечтали отсосать ему в пустой операционной. Знакомилась с ними, находила в социальных сетях, и плевала в их фотографии, презрительно смеялась в их мерзкие лица и обзывала шлюхами. Даже какие-то ритуалы магические делала, чтобы они работу потеряли. Ну и ему, конечно, не давала вздохнуть спокойно. По крайней мере, раз в неделю, специально находила на его одежде какой-то волосок или врала про запах чужих духов. А потом кайфовала, когда он оправдывался, рассказывая про своих пациенток. Этих пациенток его я тоже ненавидела, но как-то мягче, даже жалко мне их немного было. Но! Потом он вдруг начал меняться. И меняться в худшую сторону. Стал захаживать вот сюда, где мы сейчас сидим, стал говорить со мной на какие-то глупые темы о взаимопонимании, о том, что люди должны слышать друг друга. Намекал, что якобы он меня выслушивает, а мне наплевать на его внутренний мир, понял? Что я никогда не интересуюсь его профессиональными достижениями и падениями, а только полощу ему мозг его сотрудницами, что я ничем не увлечена и большое количество свободного времени вредит мне, что я становлюсь невыносимой и полностью зацикленной на себе! На себе! Сука, – она громко хлопнула бокалом по столу, – этот ублюдок заявил мне, что я зациклена на себе! Я только и жила им одним, только о нем и думала целыми днями – и вот он, результат! Я зациклена на себе. Ну, ладно. Я это проглотила. И даже попыталась исправить ситуацию. Начала вести с ним эти тупые беседы про его тупых пациентов, тупые разговоры для слабаков про детство, учебу, страхи и проблемы. И даже преуспела – вроде бы все вернулось на свои места, он перестал выпивать, вновь стал чутким и нежным. Но… это было затишье перед бурей. И вскоре начался мой ад.

Мое разочарование от того, что знакомство это оказалось ошибочным даже начало меняться в противоположную сторону. Ведь встретить столь занимательного субъекта – это тоже своего рода везение. Да, я не сомневался, что передо мной сумасшедшая, но эта сумасшедшая должна была появиться в моей жизни именно сегодня, чтобы показать мне тот самый тихий омут, который необходимо обходить седьмой дорогой.

– Будешь слушать дальше? – спросила она почти с вызовом, приукрасив его трагичным взглядом.

– Обязательно, – ответил я.

– Была там у него одна медсестра, которую я ненавидела пуще всех других. Монитор ноутбука порою был заплеван напрочь. Даже распечатывала фотографии ее смазливого невинного личика и топталась по ним ногами. Так вот, у этой суки, в конце концов, диагностировали рак мозга, ха! Представляешь? И требовалась операция. И операцию доверили этому черту, моему муженьку. И вот он две недели ходил сам не свой, настраивался, переживал, был со мной замкнут и груб. Ну, и тогда я все поняла. Поняла, что у них роман. Я ведь знала, что их учат: каждый пациент – это просто очередной пациент и любые личные привязанности должны идти стороной. А если привязанность все-таки есть, то стороной идет сам хирург. Но этот хер умудрился не пройти. Я молилась днями и ночами, чтобы эта сука сдохла на столе. И сдохла ведь! – и она заливисто засмеялась под моим оторопелым взглядом, который ее, однако, ничуть не смутил. – Я позволила себе лишнего? – отсмеявшись, спросила она.

– Не стану комментировать, – ответил я и сделал глоток из своего бокала.

– Ну не будь занудой, – кокетливо протянула она, и склонила голову набок.

– Я попробую.

– Ты ведь первый.

– В каком смысле?

– Первый, кто зашел в этой истории так далеко.

– Правда? – усмехнулся я, совсем не удивившись.

– И знаешь, – она перешла на шепот и приблизила ко мне свое – это глупо отрицать – дьявольски красивое лицо, – я умею быть очень благодарной.

– Я учту, – ответил я пересохшим ртом и, черт возьми, все-таки ощутил, как член в один момент стал каменным.

– Ладно, я пошутила, – она вернула себе обычный тон и откинулась на спинку кресла. – Не в том, что эта медсестра умерла под ножом моего мужа, а в том, что я этому радовалась. Но и плакать я тоже не плакала. А этот зато… мне, он, конечно, не показывал своих слез, но глаза порой были красные, как помидоры. Пить начал, к психотерапевту ходил, на меня срывался – но это все еще мелочи. Я ведь знала и то, что их еще в университете готовят психологи к тому, что на столах будут умирать люди, а к первому готовят особенно тщательно. И не могла поверить, что мой муж такой слабак, что не может принять эту первую смерть – хоть это и смерть молодой и красивой коллеги. Хотя, честно признаюсь, после того, как он мне высказался о моем равнодушии и зацикленности на себе, и я была вынуждена вести с ним все эти душещипательные беседы, я уже подозревала в нем слабака. Но, тем не менее, в данном случае, я была уверена, что в операционной у него умер не просто пациент, а умерла его любовница.

– Он впал в депрессию?

– Да! В самую настоящую.

– И как вела себя ты?

– Я? Да я убить его была готова. Временами, когда он приносил свое тело из этого «Деревянного флибустьера», и падал прямо на пороге, мне хотелось заплевать его так же, как я заплевывала его шлюху. Когда он был трезвый, я, конечно, пыталась его поддерживать, запрятав свою обиду от его измены, в самые глубины сердца. Я ведь, все-таки, любила его больше жизни.

– А он сам признался тебе в факте измены, в романе с этой девушкой?

– Да прямо… нет, молчал просто. Даже, когда у меня сдавали нервы, и я уже не могла видеть, как он сидит и смотрит пустым взглядом в одну точку, и начинала переходить на оскорбления, он никак не реагировал. Ни на обвинения в слабости и ничтожности в свой адрес, ни на обвинения в адрес этой суки-обольстительницы.

Она вновь замолчала, на этот раз, глядя мне прямо в глаза. Мне хотелось отвернуться, но такой слабости я, разумеется, себе не позволил. Черт возьми, я хотел эту психопатку. И меня это пугало.

– И чем все кончилось? – поторопил я, желая поскорее убраться, и краем глаза заметил, как мой сосед встал из-за своего стола и, едва держась на ногах, поплелся к стойке.

– Мы уже подходим к концу, – она улыбнулась уголками губ. – Или же к началу нашего знакомства, не так ли?

Я предпочел выпить вместо ответа.

– В общем, эти его пиздострадания продолжались около двух месяцев. К психотерапевту ходил, как я уже говорила. Отпуск брал на работе на месяц и весь этот отпуск пил или смотрел в одну точку. Со мной практически не разговаривал – меня это злило, и я тоже с ним могла не заговаривать сутками; иногда, старалась найти подходящие слова, но он только больше замыкался. Тогда я кричала на него и на его шлюху – это я тоже уже говорила. Секс из моей жизни ушел на то время, а он – я практически уверена, – по пять раз в день мастурбировал на свою мертвую невесту. Я же взяла себе целью перетерпеть. Знала, что вечно так продолжаться не будет, и он вернется ко мне. Вернется навсегда – как это и было нам суждено. А появится новая шлюха – значит, и она в могилу уйдет. Так тоже было суждено. К концу второго месяца я изменила свое поведение. Злоба во мне понемногу улеглась, нежность к мужу вновь проснулась, и я вспомнила, как однажды уже вернула все на свои места, поддавшись на его сентиментальные капризы. Начала проявлять заботу, говорила с ним о всякой чепухе, которой по определению было место в моей голове, как у женщины, но не должно было быть места в его, как у мужчины. Всякие там нервные срывы, эмоциональные всплески, травмы и переживания. Нет, оно все, конечно, может быть и у мужчины в голове, но говорить об этом… мне кажется, слишком. Перестала упрекать его в слабости и ни единым словом не упоминала мертвячку. Ну, в любом случае, через два месяца после смерти той шлюхи, спустя два месяца попоек в этом заведении, вновь засияло солнце, и мой муж вернулся. Меня уже тогда насторожило, как резко все произошло. Еще накануне вечером он разговаривал со мной сквозь зубы, а утром я просыпаюсь от благоухающих ароматов цветов, что лежали у меня на подушке и вижу такую любимую улыбку на его лице. А потом мы просто целый день пили вино и занимались любовью. И все вдруг стало как раньше. Вновь я была в своем райском уголке, и вновь была самой счастливой женщиной на планете. И он всю следующую неделю был не просто собой, а улучшенной своей версией. Отремонтировал в квартире все, что требовалось отремонтировать, оплатил все счета на несколько месяцев вперед, свозил меня в Арстад покататься на лыжах – февраль был как раз. Купил новую плиту, установил себе турник в гостиной, мне новый туалетный стол купил. Все рассказывал о планах на будущее: отпуск в США, финал Лиги чемпионов посетить, купить дом наконец и завести детей. Ага, детей.

Мне показалось, что ей хочется заплакать, но в следующий момент лицо ее исказила гримаса презрения, и она не то простонала, не то прорычала:

– А через неделю… первого марта попросил меня в обед сходить ему за пивом – выходной у него был как раз. Ну, я и сходила. Возвращаюсь, а этот ублюдок… эта мразь… – она сжала голову руками и уперлась локтями в стол, – этот ненавистный подонок… эта нечисть! Висит на своем турнике в гостиной. Висит в петле. Глаза из орбит лезут, губы синие, язык торчит наружу. Висит и словно хохочет надо мной. Каждый день вижу эту перекошенную физиономию, и не покидает ощущение, что эта тварь смеялась и хохотала надо мной, когда вставала на табуретку и одевалась в свой последний пеньковый наряд. «Вот тебе, сука, пожри грязи теперь» – вот так он думал в свой последний час, я уверена. Ну, ничего, надеюсь в аду грязь жрет именно он.

Последние слова она цедила сквозь зубы, продолжая сжимать голову руками и смотреть в стол. А у меня по спине холодный пот струился. Вот, значит, какой ад уготовил для нее супруг.

– Вот так, – прошептала она и медленно подняла на меня взгляд, пылающий черным пламенем. – Вот так мой муж сломал мне жизнь.

Я хотел было спросить, любит она его или ненавидит, но тут же передумал. В ее случае, это не имело значения, потому что любить другого человека такой человек, конечно же, не мог.

– Мне жаль, – сказал я и допил свою порцию виски.

Она последовала моему примеру. В следующую секунду я ощутил носок ее туфли на своем члене. Не знаю, прилагал я еще когда-нибудь столько сил, чтобы не позволить ни одной мышце тела пошевелиться – настолько мне не хотелось выдавать себя перед этой особой. Да, я хотел ее – глупо отрицать. Но моя неприязнь к ней была в разы сильней этого желания.

– Ты все еще хочешь познакомиться? – спросила она.

– Нет, – равнодушно ответил я, чувствуя, что член вновь встает. Моя незнакомка рассмеялась, запрокинув голову назад.

– А мне кажется, что хочешь, – сказала она чуть погодя, сохранив на лице улыбку. – Не будь занудой все же.

– Я пойду.

Я сделал движение, чтобы встать, но она почти до боли прижала меня своей туфлей.

– Секунду, – сказала она, достала из сумочки блокнот с ручкой, что-то отрывисто написала, и протянула оторванный листок мне. – Возьми. Оба знаем, что пригодится.

Она убрала ногу. Я взял листок и не глядя, положил его в карман.

– Спасибо за вечер, – сказал я и встал.

Она посмотрела на меня уже без улыбки, но все с тем же черным пламенем во взгляде. Ничего не ответила.

Я хотел было зацепить с собой и своего соседа – во-первых, чтобы помочь ему добраться, во-вторых, просто познакомиться поближе. Но увидев, что он пьет очередной бокал пива в компании Ричи, не стал предлагать свои услуги и прошел мимо. Ричи меня все же заметил и заговорщицки подмигнул на прощание. Нет, сегодня мне уже ни с кем не хотелось общаться, а с таким человеком и подавно. А каким таким? Просто странным.

На записку своей незнакомки я посмотрел уже дома. Там был написан номер телефона и ее имя – Червоточина.

Глава четвертая

День 2. Утро

– Где водка, сукАААа?!

Я вздрогнул и открыл глаза. В первую секунду подумал, что этот крик мне приснился.

– Где водка, я спрашиваю?!

Нет, не приснился. Я взглянул на часы и увидел, что мой новый будильник сработал на пятнадцать минут раньше моего привычного старого. Я слышал, как мой сосед пришел домой примерно в час ночи – после того, как хлопнула входная дверь, раздался глухой удар. Сначала я подумал, что он ударил жену, но потому как не последовало никаких ругательств, тут же сообразил, что это он сам рухнул в своей прихожей. Однако я думал, что он проспит как минимум до обеда. А оно вон как. Без пятнадцати восемь утра этот бешеный уже искал чем опохмелиться.

– Что ты корчишься, сукАААа?! Я спрашиваю: где моя водка?! В шкафу стояла бутылка!.. Что ты сделала?!. Повтори: что ты сделала, сукАААа?!. Вылила?! Я тебе сейчас кровь вылью, сукАААа! Кто тебя просил лезть в мои вещи, сукАААа?! Кто тебя просил выливать?!. Кто?!. Никто?!. Что?! Боялась, сукАААа?! Кого ты боялась?!. Меня?! А какого хера ты лезешь в мои вещи, сукАААа?! Не лезь в мои вещи! Не лезь, говорю тебе! Не трогай! Ни носки, ни бутылки, сукАААа!

Далее раздались три глухих удара в мою стену.

– Не трогай! Не трогай! Не трогай! СукАААа! Смотри! Руку в кровь разбил! Так твою башку разбить надо! Чего ты постоянно лезешь?! Если положил бутылку в шкаф, значит должна она там лежать, сукАААа! Или ты меня в дурдом свести хочешь?!

Что меня искренне удивляло, так это кротость жены моего бешеного соседа. Возможно, она хорошо знала характер своего мужа и понимала, что повышение голоса в таких ситуациях чревато тем, что руки его будут сбиты вовсе не об стену. Возможно, знала, что полушепот его обезоруживает и даже столь смелое предприятие, как кража бутылки водки не грозит ей ничем большим, нежели строгий выговор с бранью.

– Что прикажешь мне делать, пока магазины не откроются, сукАААа?! Что прикажешь?!. Что?! Поспать?! Я сейчас тебя навек поспать уложу, сукАААа! Пошла на хер от меня со своими пластырями! Не подходи ко мне, сукАААа, а то точно прибью тебя! Что мне делать без водки еще два часа?!. Кого?!. Какое шампанское?! Пей сама этот лимонад! У меня бутылка водки в шкафу была, сукАААа! Чего ты постоянно лезешь?! Я говорю: не трогай мои вещи! Не трогай, сукАААа! Кто тебя просил выливать?! Кто тебя просил?!

Под аккомпанемент этих ругательств я встал с постели и прошел на кухню, куда вопли обделенного водкой супруга доносились приглушенно. Включил чайник и подумал, чем лучше позавтракать: овсянкой или яичницей. Остановил выбор на яичнице из двух яиц и одной сосиске с горчицей. Сам я не чувствовал ни малейшего признака похмелья и похвалил себя за то, что вовремя остановился и даже дома не прикоснулся к тем двум банкам пива, что стояли в холодильнике.

После аппетитного завтрака и чашки крепкого ароматного кофе, я принял душ и побрился. Потом достал свой костюм, который не очень-то любил надевать, и делал это только по необходимости. Ну а собеседование в «Языке без костей» казалось мне все же такой необходимостью. Костюм был в хорошем состоянии, гладить пришлось только рубашку.

– Иди ищи водку, сукАААа!.. Где?! А я откуда знаю, где?! Там, куда ты вылила мою бутылку, сукАААа! Что ты сидишь?! Иди и ищи!.. Нет?! Нет, сукАААа?! Значит, я пойду! А я найду, сукАААа! Я найду!

Пока я гладил рубашку, то вновь подумал о том, что стоило бы вызвать полицию. Наверное, так же думали и другие соседи, чей утренний покой второй день подряд нарушался воплями этого бешеного чудака. И, скорее всего, все они, как и я, останавливались на мысли, что вызовет кто-то другой, да и вообще, лезть в чужую жизнь не лучшая затея.

– Куда?! Подальше от тебя, сукАААа! Я трогаю твои вещи?! Я выливаю твои блядские йогурты и кефиры, а, сукАААа?! Я хоть пальцем, хоть мизинцем, хоть ногтем трогаю твои вещи?! Что ты корежишься?! Я трогаю твои вещи?! Я выливаю твои духи и твои шампуни?!. Нет?! А почему ты мою водку вылила, сукАААа?! Уйди на хер со своими пластырями! Почему ты мою водку трогаешь?! Почему, сукАААа?!

Хлопнула дверь. Как я понял, сосед пошел искать себе компанию таких же утренних страдальцев. Мне почему-то сразу пришел на ум Мученик. Однако заострять мысли на нем я не стал. Не хотелось сейчас думать ни о Мученике, ни о Ричи, ни о Червоточине, ни о соседе. Хотелось думать о том, что сегодня у меня второй день моей войны и впереди очень жаркие бои. Один из них начнется очень скоро, второй ожидает вечером – неудача с Червоточиной ничуть не выбила меня из колеи. Хотелось думать о людях приветливых и открытых, которых, к сожалению, вчера я почти не встретил на фоне алкоголиков и психопатов. Хотя стоило признать, что именно мой пьяный сосед должен был сегодня утром гладить свою рубашку перед собеседованием у главы «Языка без костей».

– Спасибо, бедная женщина, – прошептал я в адрес своей соседки и усмехнулся.

Я вышел из дома в половине десятого и не спеша двинулся вчерашним маршрутом: по Главной улице до перекрестка с улицей Джека Лондона, дальше на север до улицы Мартина Идена. И что же вы думаете? Стоило мне выйти на улицу, как я вновь ощутил этот странный холодок, проникавший под одежду и рождавший ощущение мурашек по коже. Я посмотрел на солнце, которое стояло уже достаточно высоко, зажмурился и попросил его завязывать со своими бурями. И вроде бы этот холодок по коже не мог доставить особого дискомфорта, но все-таки одним свои наличием уже рождал легкое чувство неуверенности.

Впрочем, довольно скоро у меня получилось не обращать на него внимания, которое я сосредоточил на прохожих. На таких же людях, как я. Спешивших на работу, в университет, в магазин, с ребенком в детский сад. Очень мне нравилось рассматривать их в это утро. Не хочу показаться невежливым, но не мог я отделаться от чувства, что вот хоть на полшага, но я все-таки впереди них. Знаю, не очень меня красит такая нескромность, но ничего не могу с собой поделать. Ну не видел я просто в их глазах той идеи, которую постиг я. Не видел я в них той решимости просто взять и построить все заново, как это решил сделать я. Не видел я в них постижения той истины, до которой добрался я: действуй быстро и стремительно, бери свой кусок пирога, а к остальному тебя тут же пригласят. Не знаю, как выглядела моя легкая улыбка, которой я поглядывал по сторонам – наверное, все-таки высокомерно. В любом случае, как бы мне этого ни хотелось, в продолжение всего моего пути до неприметной улочки Мартина Идена никто мне в ответ не улыбнулся.

В «Язык без костей» я явился за пять минут до назначенного времени. Все так же строгая девушка, которая встречала меня и вчера, сказала, что директор компании уже готов меня принять, но если мне нужно какое-то время или я хочу выпить кофе, то у меня еще есть пять-десять минут. Я ответил, что готов встретиться с директором компании, и она провела меня к его кабинету. На двери висела табличка, гласившая: «Язык без костей. Господин Генрих Асфиксия. Генеральный директор».

Секретарша предварительно заглянула к своему начальнику, после чего впустила меня, а сама удалилась.

Я переступил порог и оказался в небольшом кабинете, сплошь в красных тонах. Красным было все: стены, потолок, ламинированный пол, мебель. Конечно, все это играло разными оттенками и немного разбавлялось содержимым шкафов, офисной техникой и бумагами на столе, но общая композиция читалась и производила довольно необычное впечатление. Необычным оно было, наверное, от самой возбуждающей сути красного цвета. Окно, в стене напротив двери, также было прикрыто красными занавесками, и яркий солнечный свет, пробиваясь внутрь кабинета, казалось, только сгущал краски.

Только после того, как оценил помещение – хотя длилось это не более двух секунд, – я сосредоточил свое внимание на человеке в кресле за письменным столом. Вернее, он сидел в кресле, когда я только вошел и уже успел подняться и двинуться мне навстречу.

Это был невысокий, кругловатый мужчина с короткими, семенящими ногами, лысой головой и приветливым лицом. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, может, чуть больше. Мне он сразу понравился, возможно, потому, что он стал первым человеком за день, который мне улыбнулся.

– Доброе, доброе утро! – говорил директор, энергично пожимая мне руку и заглядывая в лицо маленькими зелеными глазами. – Очень, очень рад!

– Доброе утро, господин… Асфиксия, – я немного замялся, перед тем как произнести столь странную фамилию. – Я тоже очень рад знакомству. Надеюсь, долгому. – Меня зовут…

– О, а как я надеюсь, как я! – перебил он меня и, выпустив мою руку, указал на свободное кресло. – Но, и практически в этом не сомневаюсь, молодой человек. Практически не сомневаюсь.

Такой вердикт сразу меня обнадежил. Я почувствовал себя спокойней и сел в кресло – естественно, красного цвета.

– Рад это слышать, – сказал я. – Вы смотрели мое резюме? От имени…

– А как же?! – вновь он не позволил мне представиться и немного неуклюже обошел свой стол и плюхнулся в кресло, уронив со стола какую-то папку. – А как же? – повторил он, проводив папку взглядом, но не подняв с пола. – Конечно, я ознакомился с вашим резюме и остался вполне удовлетворен. Уверен, что вы – именно то, что нам нужно. Именно то!

Он замолчал и воткнул в меня свой острый взгляд, который, впрочем, не вызывал дискомфорта и на фоне круглого улыбающегося лица, казался даже доброжелательным. Я не понял, ждал ли он от меня какого-то комментария, или же просто изучал меня взглядом будущего начальника. Не став повторять, что рад слышать обнадеживающие слова, я только кивнул в знак признания.

– Кофе? – спросил господин Асфиксия спустя пять секунд.

– Нет, спасибо, я уже дома выпил.

– Чего покрепче?

– Тоже нет, – я широко улыбнулся, расценив это как шутку. – Не пью по утрам спиртного.

– Похвально, похвально, – сквозь легкий смешок прокомментировал он.

– Да и по вечерам, признаюсь…

– Как вам мой кабинет?

– О… ваш кабинет, – я немного растерялся от того, что меня вновь перебили и от самой сути вопроса. – Честно сказать, он производит впечатление.

– Согласен, согласен, – самодовольно произнес господин Асфиксия, откинулся на спинку кресла и погладил тонкую полоску усов над верхней губой.

– Это специальная задумка? – улыбнулся я. – Ну… известно, что красный цвет способен возбуждать, и вот я подумал: может, вы намеренно так придумали, чтобы заставлять ваших деловых партнеров испытывать дискомфорт?

– О нет, нисколько! Нисколько! – он покачал головой. – Это все исключительно для меня. Я сам очень люблю чувствовать возбуждение.

– А… вон оно что, – пробормотал я и как-то неловко улыбнулся, после чего отвел взгляд от своего потенциального шефа и посмотрел на правую стену, где висела странная картина: просто красные брызги на белом фоне.

– Похоже на брызги крови, правда?

– Может быть, – ответил я. – Или на брызги краски.

Господин Асфиксия засмеялся, и я тоже поспешил скрыть свое смущение от его последних фраз за наигранным смехом.

– Или так, или так, – подытожил он и, придвинувшись к столу, сложил руки в замок и уперся в них подбородком. – У меня к виду крови, собственно, тоже неоднозначное отношение. Мне в крови видится что-то… слишком интимное, скажем так; вам так не кажется?

– В каком смысле – что-то слишком интимное?

– Ну… в прямом, в прямом. Я имею в виду, что если можно обойтись без крови, то лучше обойтись без крови, или же не показывать ее другим. Согласны?

– Согласен, но к чему…

– Вы когда-нибудь убивали людей, молодой человек? – вновь перебил господин Асфиксия, глядя мне прямо в глаза.

– Что, простите? – я оторопело смотрел на его лысину, не понимая, что это за собеседование такое происходит в этом кабинете.

– Я спросил: приходилось ли вам за ваши тридцать пять лет – такой возраст вы указали в анкете, – убивать людей или хотя бы одного человека?

– Хотя бы? – прошептал я.

– Да. Да, допустим, хотя бы одного. Любым способом и с любым мотивом.

Я смотрел на него с растерянностью и не мог произнести ни слова.

– Смелее же, смелее, молодой человек, – он вновь откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. – Не стесняйтесь и не бойтесь.

– Я никого не убивал, – усмехнулся я, вернув себе уверенность.

– Так и знал! – господин Асфиксия хлопнул себя по колену и разочарованно повел головой. – Так и знал.

– Это какие-то шутки, господин Асфиксия? – спросил я.

– А хотели бы? – в этом вопросе мне послышалось, словно мне дают последний шанс. – Хотели бы?

– Что вы такое говорите?

– Хотели бы убить человека? Допустим, ножом. Перерезать горло от уха до уха, – и он изобразил большим пальцем движение ножа по своей шее.

– Знаете, я лучше пойду.

Я улыбнулся и приготовился встать. В ту же секунду господин Асфиксия залился хохотом и с силой хлопнул ладонью теперь уже по столу вместо колена. Я понял, что он меня разыграл, но, признаюсь, метод и тематика розыгрыша меня развеселили в гораздо меньшей степени, чем его.

– Шутка! – сквозь смех выдавил он. – Шутка! Ох… – простонал он спустя полминуты и, достав из кармана пиджака носовой платок, утер лысину и лицо. – Ну что вы, в самом деле, молодой человек? Не любите черный юмор?

– Если честно, не особо, – ответил я, но ради приличия вернул себе улыбку на лицо. Да и уходить передумал, если честно.

– На вас смотреть было одно удовольствие, когда я спросил вас про убийство, – он вновь коротко засмеялся.

– Ну, обычно при собеседовании на работу рассчитываешь услышать другие вопросы, – я тоже засмеялся.

– Точно, точно, – он указал на меня пальцем, признавая мою правоту. – Вот в этом и весь фокус, все удовольствие, за которое покорно прошу у вас прощения. Ну, вот имею такую слабость: разыгрывать новобранцев подобным образом, чтобы они подумали, что мы ни переводчиков сюда набираем, а наемных убийц.

– Оригинально, – похвалил я, и вполне искренне. Этот человек действительно произвел на меня впечатление личности незаурядной, а нравилась мне его незаурядность или нет – это уже вопрос второстепенный.

– Ладно, – господин Асфиксия шумно выдохнул и убрал в карман платок. – Посмеялись немного, теперь к делу. Поговорим, собственно, о том, для чего вы здесь. Задам вам такой вопрос: кто такой, по вашему мнению, переводчик?

– Человек, который оказывает услуги по устному или письменному переводу текстов с одного языка на другой, – ответил я первой формулировкой, пришедшей мне на ум.

– Отлично, – кивнул господин Асфиксия. – Отлично. Во всяком случае, в общепринятом смысле так оно и есть.

– Но есть и некий другой смысл? – предположил я.

– Есть, – он вновь кивнул после короткой паузы. – Есть, и в этом вся суть. Скажите, молодой человек, вас ведь должна была насторожить определенная деталь в нашем объявлении?

– Разумеется, – я поудобнее устроился в кресле, поскольку сейчас речь должна была пойти о наиболее интересующем меня вопросе. – Меня насторожило, что вы приглашаете на работу человека без опыта и знания иностранных языков.

– Именно.

– И что же я тогда буду у вас делать? Обучение языку – штука не одного месяца, и я не думаю, что вы заинтересованы платить мне за мое же обучение.

Господин Асфиксия вновь придвинулся ближе к столу и улыбнулся.

– Вы нравитесь мне все больше и больше, молодой человек. Все больше и больше. Уверен, что мы не ошиблись. Разумеется, мы не заинтересованы платить вам зарплату за ваше обучение иностранным языкам.

Он замолчал, и мне показалось, что таким образом попытался добавить интриги.

– Тогда что? Что я должен буду делать? – повторил я свой вопрос.

– Как что? Переводить, конечно. Переводить.

– С какого языка?

– С санторийского, разумеется.

– На какой?

– На санторийский, разумеется.

– Не совсем понимаю.

Господин Асфиксия улыбнулся, как учитель улыбается непонятливому ученику. Но насколько я знал, вся Сантория говорила на одном и том же диалекте, и никаких региональных различий в нашем языке не было. Да и со школы я помнил, что и в историческом плане, за прошедшие века санторийский язык не претерпел таких изменений, которые требовали бы углубленных знаний.

– На самом деле, все очень просто, молодой человек, – сказал господин Асфиксия и встал со своего кресла. – Очень просто. Но и требует небольшого объяснения, которое я вам сейчас и озвучу. – Он засунул руки в карманы брюк и стал прохаживаться за своим креслом, делая по четыре-пять шагов в обе стороны. – Компания у нас небольшая, но пользуется завидным авторитетом, тут я не стану скромничать. Именно, что пользуется авторитетом. Вы и сами могли без труда убедиться в этом, прочитав некоторые отзывы в сети. – Я машинально кивнул, хоть он и не смотрел на меня, и одновременно устыдился, что в пылу своих фантазий не проявил практичности и не удостоил вниманием эти самые отзывы. – У нас работает пять лингвистов, каждый из которых в совершенстве знает, по меньшей мере, три языка. Никак иначе, по меньшей мере, три. В нашем арсенале английский, французский, немецкий, русский, испанский, итальянский, китайский, японский, арабский… и это не все, на что мы способны. Мы оказываем письменные и устные услуги, присутствуем на важных встречах, переводим научные статьи, сопровождаем международные экономические сделки. С уверенностью могу сказать, что у нас все замечательно, молодой человек. – Он акцентировал свой последний комментарий, остановился и взглянул на меня. – Следовательно, и у вас все будет замечательно, если вы постараетесь и оправдаете наше доверие, в этом я вас уверяю. А как же, конечно, уверяю. – Я вновь кивнул, после чего господин Асфиксия возобновил свою ходьбу, видимо, удовлетворенный моим немым ответом. – Но вот, в этой погоне за иностранцами мы упустили один очень важный момент. Очень важный момент, представляете? Да настолько важный, что теперь, когда мы обратили на него внимание, дела наши могут стать не просто замечательными – они могут стать нерушимо замечательными. Неру-ши-мо! А момент этот всегда был у нас под самым носом. Не догадываетесь, о чем я веду речь?

– Если честно, пока не совсем, господин Асфиксия. Но интерес мой трудно преувеличить.

Теперь уже кивнул мой будущий начальник.

– Тогда я вам подскажу, мой друг. Подскажу. В Сантории нет ни одной компании, которая бы сопровождала своих соотечественников на важных взаимных переговорах, где требуется переводчик. Теперь поняли, о чем я?

Господин Асфиксия сел на подоконник – из-за невысокого роста его ноги немного не доставали до пола, – и посмотрел на меня с таинственной улыбкой на лице. Я не понял. Но боясь скомпрометировать свою догадливость, не сказал этого, а ответил такой же таинственной улыбкой.

– Именно об этом, мой друг. Именно об этом. Можете перевести на санторийский мои последние слова?

– Можете перевести на санторийский мои последние слова, – ответил я.

Господин Асфиксия спрыгнул с подоконника и хлопнул в ладоши.

– Потрясающе! Просто потрясающе! Давайте еще!

– Потрясающе. Просто потрясающе. Давайте еще.

Клянусь, не знаю почему, но в тот момент, когда мой начальник – а теперь я в этом не сомневался, – произнес слова «именно об этом, мой друг», мне каким-то мистическим образом сразу стало понятно, чего от меня хотят. Но в чем ценность этой задачи, какова ее практическая подоплека до меня никак не доходило. Это выглядело совершенным абсурдом, по крайней мере, для меня. Господин Асфиксия, напротив, выглядел очень воодушевленным.

– Вы просто схватываете все на лету, мой друг! На лету!

– Вы просто схватываете все на лету, мой друг. На лету.

– Нет, это переводить не нужно. Давайте попробуем следующее. – Он взял еще одну папку со своего стола и, размахнувшись, со всей силой бросил ее на пол, где продолжала валяться предыдущая.

– Я сказал, что не пойду на эту сделку! – закричал он и хлопнул по столу кулаком. – Вы не увидите ни единого франка от нас! Эта гнусная афера закончится для вас тюрьмой!

Он замолчал, выжидающе глядя на меня.

– Перевести? – спросил я, чувствуя себя глуповато и весело одновременно.

Господин Асфиксия энергично кивнул два раза, смахнув с лысины несколько капель пота.

– Я сказал, что не пойду на эту сделку, – абсолютно спокойно, даже тише обычного, заговорил я. – Вы не увидите ни единого франка от нас. Эта гнусная афера закончится для вас тюрьмой.

Он сжал кулаки и просто затрясся от восторга.

– Это просто… невероятно, – прокомментировал он дрожащим шепотом, словно боялся вновь сорваться на крик, на этот раз от восторга. – Вас нам просто бог послал. Это ваше спокойствие… это просто то, что надо. То, что надо. Я и сам не до конца понимал, что именно надо, но увидев вас в деле, понял все окончательно. Именно, что окончательно! Так, давайте, попробуем еще разок. Просто хочу убедиться. Вы же не против?

– Я с радостью, – ответил я, думая, не очередной ли это розыгрыш.

– Я сказала, что сделаю все возможное, чтобы ты не мог приблизиться к нашему ребенку! – закричал он, топая ногой. – Я подниму лучших адвокатов страны, но мой сын никогда не узнает, кем был его настоящий отец!

– Я сказала, что сделаю все возможное, чтобы ты не мог приблизиться к нашему ребенку. Я подниму лучших адвокатов страны, но мой сын никогда не узнает, кем был его настоящий отец, – перевел я, вновь используя низкий тембр голоса и минимум интонаций.

– Только попробуй запретить мне видеться с сыном, сука, – угрожающе зарычал господин Асфиксия и навис над столом, имитируя рассвирепевшего супруга. – Я просто убью тебя, понимаешь? Задушу вот этими вот руками.

Я отметил, что он потрясающий актер, поскольку последние слова он произнес с маниакальным удовольствием, и когда вытянул вперед свои ладони и посмотрел на меня налитыми кровью глазами, я на секунду поверил, что он способен на это преступление.

В общем, перевел я и это.

В ответ господин Асфиксия обошел стол и, остановившись около меня, протянул руку. Я встал и крепко пожал ее.

– Добро пожаловать в «Язык без костей».

– Спасибо. Это честь для меня, – ответил я и искренне, и с замешательством одновременно; чувствуя восторг, но восторг словно напряженный.

– Аванс? – широко улыбнулся мой начальник.

– А можно? – улыбнулся и я.

– Вам можно, мой друг. Вам можно.

– А сколько?

– Давайте поговорим об этом подробнее, – сказал господин Асфиксия, и, указав мне жестом вновь присесть, тоже вернулся в свое кресло. – Да, поговорим подробнее. Об этом, и о самом регламенте вашей работы. О втором даже в первую очередь. Итак, что же от вас требуется? Переводить, как уже было сказано ранее. Разумеется, переводить. Но! – он поднял вверх указательный палец. – Переводить исключительно в присутствии заинтересованных лиц. Это значит, что ваше присутствие в офисе совсем необязательно. Ваш рабочий день будет ненормированным, и будьте готовы к тому, что в течение нескольких дней – тем более, на первых порах, – такое может случаться довольно часто. Но будьте готовы и к тому, что я подниму вас ночью и отправлю… допустим в Арстад, где двое или больше людей никак не могут понять, что говорит их оппонент. Вы готовы к таким раскладам, мой друг?

– Вполне готов, – ответил я, и, копируя немного раздражающую привычку своего начальника подтверждать сказанное, повторил: – Да, вполне готов.

– Отлично. Мне нужно знать: вы конфликтный человек?

– Нет, что вы, – я даже усмехнулся. – Наоборот, мной движет желание дружить со всеми людьми.

– Это хорошая черта для вашей новой профессии. Сами знаете, что хорошая. Понимаете, мой друг, работа эта может показаться простой только на первый взгляд. На самом же деле – и вы в этом убедитесь уже на первой же вашей встрече, – работа эта требует ответственности, такта, спокойствия и пресловутой стрессоустойчивости. Да, пресловутой, никак иначе. Понимаете, мой друг, я не могу гарантировать вам, что рядом с вами будут сидеть люди столь же воспитанные, как вы, и умеющие говорить столь же спокойно, как вы. Собственно, если бы речь шла о таких людях, то в наших услугах не было бы никакой необходимости. Уж тут вы согласитесь, что никакой необходимости.

Я, кажется, понимал, к чему клонит господин Асфиксия.

– Если я вас правильно понял, вы осторожно намекаете на то, что эти люди могут быть опасны?

Он секунд пятнадцать внимательно смотрел на меня, словно соглашаясь со мной, а затем улыбнулся и пожал плечами.

– Я не знаю, мой друг. Правда, не знаю. Мы стараемся не иметь дел с субъектами из криминальной среды, но… люди, которые делят имущество или заключают сделки на миллион долларов тоже могут быть… как бы это сказать?

– Неуравновешенными, – подсказал я.

– Да, пусть будет так.

Господин Асфиксия вновь замолчал и устремил на меня выжидающий взгляд. Нет, я нисколько не боялся, а наоборот, чувствовал живой интерес к тому, чем мне следовало заняться. Пусть этот интерес и не был до конца вдохновляющим, и все еще сохранял значительную часть какой-то шутки – по крайней мере, в моем понимании.

– Меня нисколько не смущает вероятность конфликтов между заинтересованными сторонами. Я выдавал кредитные карты в банке, и мне неоднократно приходилось быть участником неловких и нелепых ситуаций, создаваемых непонятливыми клиентами.

– Тем лучше, мой друг, тем лучше. Теперь, собственно о зарплате. Тут все очень просто. Я уверен, что даже в первый месяц мы можем рассчитывать хотя бы на десять встреч. Позвольте мне на это рассчитывать. Итак, каждая ваша встреча оценивается в одну тысячу франков. Если же стороны смогли договориться с вашей помощью, и встреча прошла удачно – она оценивается в две тысячи франков.

У меня от удивления глаза чуть не вылезли из орбит.

– Сколько? – только и смог прошептать я.

– Это зависит только от вас, мой друг. От вас одного. – Господин Асфиксия был очень удовлетворен моей реакцией, и откинулся на спинку кресла с самой благодушной улыбкой. – Заработаете вы десять тысяч франков или двадцать – это зависит только от вас.

– Но ведь это очень серьезные деньги, – произнес я, и в растерянности окинул взглядом этот кроваво-красный кабинет, который заиграл вдруг в моем воображении оттенками тех золотых гор, которые мне тут сулили.

– И очень серьезная работа, мой друг. Да, очень серьезная. Мне польстило, что вы пришли на собеседование в костюме. Прошу вас и далее соблюдать такой подход. Также смею обратиться к вам с еще несколькими просьбами: убедительно прошу вас ограничивать себя в спиртном, поскольку повторю, что заказ может поступить в любой момент, и вы сами должны понимать, что переводчик с запахом перегара – это не самый лучший…

– Уверяю вас…

– Да-да, – кивнул он, – не самый лучший собеседник. Но я уверен, что у вас не возникнет с этим проблем. За двадцать тысяч франков в месяц можно и потерпеть, не так ли? – он засмеялся, и я тоже. – То же самое и с курением.

– Я не курю.

– Еще лучше, мой друг, еще лучше. Есть ли какие-нибудь вопросы или пожелания у вас? Задавайте, сразу решим все непонятые моменты.

– У меня только два вопроса. – Я подождал пока мой начальник кивнет и продолжил: – Первый: я правильно понимаю, что «Язык без костей» является пионером в этой сфере?

– Во всяком случае, в Сантории.

– И второй: когда приступать?

Этот вопрос произвел должное впечатление, и господин Асфиксия, резко подавшись вперед, хлопнул ладонями по столу.

– Завтра вечером! Первый заказ! Готовы, мой друг?

– Хоть сейчас.

– Улица братьев Карамазовых знаете где?

– Нет, я недавно в городе. Об этой улице не слышал.

– В восточной части города, на перекрестке с улицей Достоевского, в самом ее конце. Улицу Достоевского наверняка знаете.

– Знаю.

– Отлично. На улице братьев Карамазовых есть ресторан «Желудь в желудке».

– Интересное название.

– Да, хоть там не самые демократичные цены, зато порции такие, что с трудом осилите два блюда. Но не в этом суть, мой друг. Не в этом суть.

– Да, конечно. Прошу прощения.

– Так вот, завтра в семь часов вечера в этом ресторане собираются встретиться два джентльмена – оба представители Народной партии в нашем городском Собрании. Один из них глава этого Собрания, второй – его заместитель. Поверьте, я ничего не напутал и это именно так: глава и заместитель. Понимаете масштабы, верно? Первого зовут господин Германик, второго господин Кассий. Насколько мне известно, вопрос в том, кого именно от нашего города следует отправить в Федеральный Совет, в сенат[4], то есть. Вроде бы на это место претендовал Кассий, а Германик его не поддержал. И это все, что я могу вам сказать, мой друг. Это все. О чем и как они будут говорить, я не имею ни малейшего понятия. Ни малейшего понятия, мой друг.

– Вы сказали, их зовут Германик и Кассий? – спросил я.

– Совершенно верно, мой друг, – ответил господин Асфиксия. – Что-то не так?

– Нет, все в порядке… просто давно не встречал подобных имен.

– Неважно, – он махнул рукой. – Идем дальше, хотя мы уже почти пришли. На встречу наденьте вот это, – он достал из ящика стола и протянул мне маленький черный предмет с небольшой защелкой. – Это пишущее устройство. Видите, там маленькую красную кнопку? Закрепите на рубашке под галстуком и включите перед началом беседы. Договорились?

– Без проблем, – ответил я, чувствуя в своей новой работе и элемент шпионского детектива, о присутствии которого в своей жизни я так мечтал.

– Ну и аванс. – Он протянул мне пачку стофранковых купюр, которую вынул из того же ящика. – Здесь две тысячи франков. И я очень надеюсь, мой друг, что завтра эта сумма будет отработана сполна. Очень надеюсь, мой друг, тут вы меня совершенно правильно поняли.

– Я сделаю все возможное для этого, господин Асфиксия. И даже больше, – сказал я, принимая деньги и, не считая, убрал их в боковой карман пиджака.

– Верю, мой друг, верю. Репутация в этом новом для нас направлении очень важна. Как мы себя покажем, так и будем выглядеть. Ну, в добрый путь! – он встал и протянул мне руку.

– Я вас не подведу, господин Асфиксия, – сказал я, и пожав его руку, пошел к двери.

– Друг мой, – окликнул он, когда я уже взялся за ручку.

– Да? – я обернулся и увидел, что он стоит, опершись на стол двумя руками, и смотрит на меня исподлобья.

– А все-таки… кто у вас любимый серийный убийца?

– Серийный убийца?

– Ага, – ответил он и словно от волнения облизнул губы.

– Как это – любимый? – удивленно спросил я.

На его лице как будто отразилось разочарование. Он выпрямился, поджал губы, но тут же поспешил вернуть себе на лицо улыбку.

– Не обращайте внимания, мой друг. Не обращайте внимания. Удачи вам.

– До свидания, господин Асфиксия.

Я вышел из его кабинета в смущении. Во-первых, вопрос о любимом серийном убийце показался мне более чем странным, а во-вторых, моя реакция на этот вопрос, очевидно, не удовлетворила моего начальника.

– Ну, как все прошло? – окликнула меня секретарша и встала из-за стола, когда я проходил мимо.

Она все так же была серьезной, но заинтересованность в моих успехах показалась мне хорошим знаком. Странно, еще вчера я отметил, что она привлекательная, но как-то вскользь, занятый, в первую очередь, мыслями о самой вакансии, и не вдохновленный ее неприветливостью. Сейчас же, уже с более легким сердцем, я сосредоточил на ней заинтересованный взгляд. Высокая и стройная, с прямыми каштановыми волосами и немного продолговатым лицом, что подчеркивали пухлые губы – может быть, именно она должна стать моей второй попыткой? Почему нет? Судьба, если можно так выразиться, подсунула мне ее под самый нос.

– Лучше и не придумаешь, – ответил я, и невольно перевел взгляд с ее лица на грудь, где пуговицы белой блузки грозились разлететься в стороны вот прямо в следующую секунду. Не иначе, третий размер.

– Поздравляю, – она улыбнулась, но как-то натянуто.

– Спасибо большое. Не рисковал узнать ваше имя до решения относительно моей кандидатуры.

– Каролина.

– Каролина? – переспросил я, обрадовавшись сам не знаю чему. Может, тому, что это имя было самым обыкновенным.

– Да, – она кивнула и перестала улыбаться. – Почему вы так удивлены?

– Я? Нет… точнее, да. Очень красивое имя. Не знаю ни одной Каролины.

– Ну, теперь вот знаете.

– Меня зовут…

В этот момент у нее зазвонил мобильный.

– Прошу прощения, – сказала она мне и ответила на звонок.

И меня постигло глубокое разочарование. Даже несмотря на то, что Каролина старалась говорить максимально сдержанно, я понял, что звонит ее супруг. Более того, обратив внимание на ее левую руку, я увидел обручальное кольцо. А с чего вообще я решил, что все привлекательные девушки только и ждут моего внимания? К тому, что у каждой из них может быть муж или просто возлюбленный тоже нужно быть готовым.

Чтобы не смущать ее, я отошел к кулеру и выпил стакан воды. В офисе кипела работа. Четверо лингвистов усердно колотили по своим клавиатурам, и не обратили на меня никакого внимания. Я тоже не стал докучать им своим знакомством, да в этом и не было особого смысла, поскольку в офисе, как я понял, мне быть нечастым гостем. Я бы и вовсе ушел, но хотел задать Каролине еще один вопрос.

– Еще раз, прошу прощения, – сказала она, закончив разговор.

– Слушайте, Каролина, могу я задать вам вопрос?

– Смотря какой? – ответила она, наградив меня недоверчивым взглядом.

– Господин Асфиксия спросил меня о моем любимом серийном убийце. И я не знаю, что и думать.

Каролина едва заметно улыбнулась уголками губ.

– Не преувеличивайте степень важности этого вопроса. У каждого человека есть странности, рожденные из его увлечений, и некоторым людям просто не с кем разделить эти свои увлечения.

– Так он увлечен серийными убийцами? – спросил я, почувствовав даже еще большее уважение к своему начальнику, поскольку научное увлечение этой темой требовало от человека немалой интеллектуальной и психологической подготовки.

– Можно сказать и так, – ответила Каролина и пожала плечами. – Простите, мне нужно работать.

– Да, конечно, до встречи, – я улыбнулся на прощание и поспешил к выходу.

По дороге домой я чувствовал сильное волнение. То, чего я так хотел, случилось. Нет, это ложь. Случилось то, чего я не мог хотеть даже в самых своих смелых мечтах. Я получил новую работу, и работу не похожую ни на одну другую. Это был просто подарок с небес. И вот это меня и пугало. Ну, неужели вот так сразу? Неужели для того, чтобы чего-то добиться нужно просто очень сильно этого захотеть, просто дерзнуть желать и дерзнуть действовать в этих интересах? В случае с работой выходило именно так. Мысли мои даже немного путались. Раздражал и этот проклятый холодок, который так никуда и не делся.

Подойдя к своему дому, я вдруг застыл на месте, не дойдя до своего подъезда. У соседнего подъезда стояла полицейская машина, тут же собралась небольшая группа местных жителей – человек пять или шесть. Также любопытные лица можно было заметить в некоторых окнах и на балконах. У самого подъезда стоял мой взбесившийся сосед через стену. Стоял нетвердо, с бутылкой пива в руке, в грязной одежде и с взъерошенными волосами. Так он провожал свою жену, которую вели к машине двое полицейских. Мне было невыносимо больно смотреть на эту невысокую женщину с кротким лицом. Видимо, ей не дали достаточного времени, чтобы привести себя в порядок, потому что она плотно куталась в осенний плащ, несмотря на летнюю жару, и стыдливо смотрела себе под ноги, избегая взглядов злорадных соседей.

– Вы там с ней построже, парни! – назидательно прокричал ее муж. – Научите ее, куда можно совать свои кочерыжки, а куда нельзя.

– Что тут произошло? – спросил я у одного из местных зевак.

– Что произошло?! – грубовато ответил он. – Рылась в вещах своего мужа. Теперь вот пусть в тюрьме пороется.

– Это еще что за бред? – спросил я, совершенно сбитый с толку. – Кто же за это арестовывает?

– Ты чего, парень? Первый день живешь? За что еще арестовывать, как не за это?

– Сама знала, чем все кончится, – поддакивала какая-то пожилая женщина. – Знала ведь, что рано или поздно упекут, а продолжала лезть.

– Это шутка какая-то? – я попытался улыбнуться, чтобы вызвать такую же реакцию у окружающих и убедиться, что меня разыгрывают.

– Ай, недотепа, – в ответ махнул рукой грубый мужчина, к которому я и обращался изначально, и отошел в сторону.

– Какие уж тут шутки, – усмехнулась женщина. – Сейчас протокол составят, а дальше видно будет.

– Да с каких пор жен арестовывают за то, что они выбросили дырявые носки мужа?! – вскричал я, и принялся с надеждой смотреть на лица людей, собравшихся поглазеть на эту сцену.

В ответ они смерили меня непонимающими взглядами и разошлись кто куда.

– Счастливого пути, милая! – издевательски прокричал пьяный муж, когда полицейская машина тронулась, увозя в участок его жену. – Я буду скучать!

Окончательно сбитый с толку, я еще постоял минуты две на улице, а затем пошел домой, чувствуя, что мне нужно срочно прилечь и немного отдохнуть. Слишком много эмоций я испытал за это утро. Слишком много.

Глава пятая

День 2. Вечер

Я чувствовал, что что-то пошло не так. Вместо того, чтобы всем своим естеством ощущать гармонию, я полдня пролежал в постели, в состоянии близком к лихорадке. Возможно, так на меня подействовал прием на новую работы, возможно, странную сцену у подъезда я принял слишком близко к сердцу. А, скорее всего, и то, и другое. Мороз по коже ощущался и дома, но только если я сосредотачивал на нем мысли; и все же, я был уверен, что мое разбитое состояние – это следствие нервного напряжения, а не гриппа или простуды. Или же острая реакция на эти солнечные бури. Уснуть у меня не было никаких шансов, потому что за стеной царил праздник: громко играла музыка, слышался смех и голос самого Бешеного, а также и другие мужские голоса – очевидно, он пригласил друзей, чтобы отпраздновать свое освобождение и заточение своей супруги. Звучали тосты в честь мудрости моего соседа и надежды на то, что тюрьма сможет вправить мозги его злоумышленнице-жене.

Мне приходилось заглушать этот гомон громко включенным телевизором. Я пытался вникнуть в детективный сериал, но мысли мои были до того спутанными, что сосредоточиться на чем-либо было просто невозможно. Ближе к вечеру, я наконец понял, в чем тут было дело. В том, что я взвалил на свои плечи ношу крайне тяжелую. Не непосильную, но такую, которая требовала от меня напряжения всех сил. Одно дело – продумывать свой план, другое – приступить к практическим действиям. Разумеется, застоявшиеся от однообразной рутинной жизни нервы сразу дали сбой и закричали о своем несогласии с таким положением вещей. В данном случае, любая странность могла здорово выбить из колеи, любая странность могла быть даже неверно истолкована. Как, например, этот арест жены Бешеного. Наверняка, в мое отсутствие у женщины лопнуло терпение, и между ней и ее мужем вспыхнула ссора, в которой прибывшая полиция усмотрела ее вину. Ну, не могут человека арестовать за то, что он роется в вещах своего супруга. Или могут?

И не слишком ли много странностей для двух неполных дней?

Часа в четыре компания во главе с Бешеным покинула его квартиру, и я оказался в столь желанной тишине. Я почти сразу провалился в сон, а проснулся в шесть часов. Не могу сказать, что сон развеял мою тревогу, но хоть притупил ее. Тревогу эту я просто решил пока не замечать, и принимать все таким, какое оно есть. Хотя прекрасно понимал, что скоро настанет время обратить на эту тревогу внимание, более чем пристальное.

Перед тем как отправиться на свою вечернюю прогулку, я съел пару сандвичей со стаканом сока, затем выпил чашку крепкого кофе. Надел чистые джинсы и свежую футболку и вышел на улицу. Думал сначала зайти в парк и, может быть, даже съесть еще один хот-дог у нерадивого продавца, с которым вчера так жестоко обошлись его клиенты. В паб идти не хотелось. Какой-то неприятный осадок остался у меня со вчерашнего вечера, да и видеть своего соседа, который, наверняка, продолжал развлекать своих друзей там же, тоже не было особого желания. В любом случае, это далеко не единственное заведение в центре города, да и вообще, не стоило бы мне сегодня посещать такие места. Все-таки завтра первый рабочий день и ответственная встреча, а господин Асфиксия красноречиво дал понять, что алкоголь в этом деле противопоказан.

Тем не менее, подходя к «Деревянному флибустьеру» я понял, что своего визита в это заведение мне не избегнуть. Еще метров за пятьдесят я заметил Мученика, которого ни с кем нельзя было спутать в его черном плаще и с этим посохом в руках. Ковыляющей походкой он подошел к двери в паб и скрылся внутри. Конечно, можно было перебороть любопытство и просто пройти мимо, но что-то словно толкало вслед за стариком, что-то словно подсказывало, что этот странный субъект может мне что-то предложить.

Отбросив сомнения, я вошел следом. Меня удивил абсолютно пустой зал, хотя чему было удивляться во вторник, в не самое позднее время суток.

– Где Мученик? – спросил я у бармена полушепотом.

Он жестом указал в ту сторону зала, которая была скрыта от глаз угловой стеной. Я прошел в этом направлении и увидел Мученика за самым дальним столом. Не сняв плаща, он сел спиной к залу, поставив рядом свой посох.

– Привет, – тихо поздоровался я, подойдя вплотную.

Он медленно повернул голову и поднял на меня взгляд. Я заметил, что он тяжело дышит, будто очень устал.

– А, это ты, – прокряхтел он. – Беспомощный. Знал, что еще встретимся, – он оскалил остатки зубов и коротко усмехнулся.

– Выпить хочешь? – спросил я. – Беспомощный может помочь.

– Почему, интересно, я должен не хотеть? – ответил он, и, раскрыв свой рюкзак на затяжке, который я вчера принял за узел, достал широкий красный платок. – Неси пинту пива и два чистых рома для начала. А там, посмотрим.

Голос его прозвучал не то, чтобы требовательно, но примерно так, как звучит голос человека, знающего, что ему не откажут. Впрочем, я не стал заострять внимание на манерах старика, и отправился к стойке выполнять заказ.

Когда я вернулся, то увидел, что он завязал свои седые волосы платком, сложив его в несколько раз. В таком виде, он стал похож на настоящего флибустьера – как раз не хватало только рома.

– Держи, – сказал я и поставил перед ним его выпивку.

Себе я взял лишь бокал пива.

Без церемоний Мученик опрокинул в себя обе рюмки рома одну за другой и не поморщился.

– Ну, рассказывай, – произнес он более внятным голосом, словно ром прочистил ему горло.

– Что рассказывать? – спросил я и усмехнулся. Усмешка, правда, получилась у меня натянутой.

– С чем пришел, рассказывай.

– Да ни с чем особо. Просто увидел, как ты прошамкал сюда и решил зайти поздороваться.

Мученик несколько раз медленно кивнул, глядя в стол.

– Поесть заказал что-нибудь?

– Сыр и свиные ребра. Пойдет?

– Поскачет, – не слишком добродушно ответил старик, и я не понял, пошутил он или передразнил меня. – Тебе не стоит играть со мной в прятки, парень. Поверь, я тебя насквозь вижу. Поэтому если что имеешь на уме, лучше сразу выкладывай. Чем меньше времени потратишь на вопросы, тем больше денег сбережешь, потому что пью я быстро и много.

Он посмотрел мне в лицо своими водянистыми голубыми глазами. Крючковатый нос с массивной переносицей создавал такое впечатление, что взгляд его начинается гораздо дальше, чем находятся его глаза. И вновь в этом взгляде мне не понравилась какая-то невысказанность, которую еще сильнее подчеркнула кривая ухмылка, исказившая его лицо. Вновь мне показалось, что Мученик чем-то козыряет передо мной и делает это вполне оправданно.

– Как тебя зовут-то? – спросил я и сделал глоток пива.

– Мученик меня зовут, – ответил он и не в пример мне одним махом влил в себя полбокала.

– Я думал прозвище такое.

– Ты только начинаешь думать, парень. У тебя еще много этой дряни впереди.

– Ладно, пусть так. Тогда будем знакомы. Меня зовут…

– Беспомощный тебя зовут, – без тени улыбки сказал старик. – Остальное и слушать не желаю.

– Нет, старик, – засмеялся я. – Так не пойдет. Меня зовут…

– Беспомощный! – рявкнул он и ударил кулаком по столу.

– Да что с тобой? – не совсем уверенно произнес я.

Он поднял свой бокал и осушил его до дна.

– Давно в Лоранне? – спросил он.

– Почти месяц, – ответил я и тоже выпил.

– Почему Лоранна?

– В каком смысле, почему Лоранна?

– Почему для своей священной войны выбрал Лоранну?

– Для какой еще священной войны?

– Той, которая дает тебе сейчас иллюзию победы в первых боях.

Он снова сосредоточил на мне свой взгляд. Я не знал, как все это понимать, но разум подсказывал мне, что старик видит во мне то, что я считал сокровенным и потайным. Как он это видел? И стоило ли мне продолжать делать вид, что я не понимаю, о чем он говорит?

Глядя на меня в упор, он засмеялся тихим и ленивым, злорадным смехом.

– Ваш заказ! – крикнул бармен.

– Повтори все это, – указал Мученик на свою пустую посуду.

В этот момент я поблагодарил пабы за традицию самообслуживания, потому что мне показалось, что меня вот-вот натурально стошнит от вида старика, от его испещренного морщинами лица, в которое я смотрел… да, черт возьми, словно в отражение. Это было ужасно, это было омерзительно. И в то же время, я понимал, что должен перетерпеть и попытаться увидеть там именно то, что и сделало его с годами столь омерзительным. Ведь виной всему была отнюдь не старость. Мученик был неприятен не потому, что он был стар и неухожен. Он был неприятен тем, что нес в глубинах своей души, тем, что просачивалось в этом мир через его глаза и через этот отвратительный смешок.

Но почему я допускал, что и мне грозит подобная участь?

– Приятного аппетита, – сказал я, вернувшись с подносом и выставляя на стол выпивку и блюда с закусками.

– Будь здоров! – ответил он и тем же манером, одну за другой, влил в себя две порции рома.

– Давай, может, бутылку сразу возьму? Что тебе эти мензурки?

– Не надо. Так вкуснее. Садись, Беспомощный.

Я сел и некоторое время молча наблюдал, как Мученик с аппетитом грызет свиные ребра тремя целыми зубами.

– Так и будешь молчать? – спросил он, не отрываясь от еды.

– Не знаю, что сказать, – честно признался я.

– Просто скажи то, что тебя тревожит больше всего. Что самого странного с тобой случилось за эти два дня?

– Два дня? Но… откуда ты знаешь? – ошеломленно спросил я, тем самым выдав самого себя.

– А что тут знать? Поживи с мое, и сам начнешь узнавать, – пожал он плечами. – А уж если и сам в свое время охотился за истиной, то тут и одного взгляда будет достаточно, чтобы опознать очередного рыцаря.

– Какой еще истиной?

– Той, что сейчас скалится тебе с презрительной насмешкой. Той, что разжует и выплюнет тебя, как только наиграется. Той единственной, что управляет этим миром и людьми в этом мире.

– Я не понимаю тебя. Ты намекаешь на какие-то религиозные страшилки?

– Ай, брось, Беспомощный. К чему эти сказки? Ни богу, ни дьяволу нет места рядом с этим монстром, на путь познания которого ты встал. Имя этой истине еще не придумал? Нет? Пока еще можешь называть Это каким-то своим именем, но рано или поздно придешь к главному и самому величественному, которое передается из уст в уста нашим братом. Я вижу и недоверие, и удивление в твоих глазах. Вижу, что ты изо всех сил хочешь мне не верить, что хочешь назвать меня сумасшедшим и поскорее уйти отсюда в общество нормальных людей, с их дешевыми улыбками на лицах с печатью неведения. Знаю я все это. Но уйти-то ты не можешь. Ибо чувствуешь дыхание истины рядом со мной, а? Не так ли, Беспомощный?

– Ты одними загадками говоришь. Это раздражает, – сказал я и сделал глоток пива. Сырные палочки выглядели очень аппетитно, но я понимал, что от волнения мне сейчас кусок в горло не полезет.

– Так ты же ничего не спрашиваешь. Все боишься напороться на что-то страшное. Поверь, Беспомощный, самое страшное ты увидишь и услышишь не от меня. Я, если можно так сказать, один из тех немногих, кто может помочь тебе хоть самую малость.

– Что же тебя так во мне заинтересовало? – спросил я, посмотрев в сторону.

– Мороз по коже пробежал рядом с тобой. Он пройдет у тебя дня через три, но ты никогда его не сможешь забыть, и потом, таким же образом, будешь узнавать в толпе новорожденных неудачников вроде нас с тобой. Будешь чувствовать рядом с ними фантом этой прохлады. И ты спросил про улицу Мартина Идена.

– Ты понимаешь, как все это звучит? – прошептал я. – Как бред сумасшедшего.

– Ну так встань и уйди. Чего ты сидишь здесь со мной, едва сдерживая свое отвращение? Встань и уйди. Но ведь сидишь здесь и слушаешь этот бред. Ну что? Что ты хочешь знать? Что тебя так поразило в эти дни? От чего ты старательно отворачиваешься, маскируя свой страх под удивление?

Я почувствовал, что вспотел. Мученик отложил очередное ребро, которое уже взял в грязные пальцы и устремил на меня выжидающий взгляд из-под косматых бровей, на этот раз без ехидства на лице. Несколько седых прядей выбились из-под повязки и упали на его виски.

– Может, имена? Фамилии? Названия улиц? – спросил он, спустя полминуты.

– Имена? – переспросил я.

– Да, имена. Вроде бы и придраться не к чему, а понимаешь, что звучит все это нелепо.

– Да мало ли, как людей могут звать. Тебя же зовут Мучеником.

– Назови.

Я усмехнулся и нервно поерзал на стуле.

– Червоточина, Генрих Асфиксия… – ответил я с улыбкой, чувствуя, что улыбка эта глуповата.

– Не слишком нарицательно, нет?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Мне все равно.

– Нет, Беспомощный, – протянул старик. – Ты хочешь, чтобы тебе было все равно, но это не так.

– Ну, а Мученик – это имя или фамилия?

– И то, и другое.

– И почему ты себя так называешь?

– Потому что я не помню, как меня зовут! – воскликнул он злобным шепотом и придвинулся ко мне через стол.

– Но я-то помню, как меня зовут, – парировал я.

– Это пока… – процедил он. – Это ведь только начало.

Я никогда особо не верил в сверхъестественное, но в данный момент старался представить, что передо мной сидит блаженный. Другого логического объяснения просто не было. Воспринимать всерьез то, что он говорил было даже страшно, и приходилось заставлять себя видеть того самого городского сумасшедшего, от которого стоит держаться подальше. Потому что некая завеса чужого разума для него открыта.

– Твою мать, – прошептал я с усмешкой и покачал головой. – Не стоит тебе обольщаться, старик. Сегодня я познакомился с девушкой, которую зовут вполне нормальным именем: Каролина.

– И что? Пусть так. Но я уверен, что эта Каролина прошла мимо, не оставив тебе надежды. Тебе не место в ее жизни. Я прав?

– И почему так произошло?

– Да знал бы я! Хер бы тогда сидел сейчас с таким глупцом, как ты.

– Отлично.

– А вот Червоточина – это твой вариант. Можешь делать с ней все, что захочешь. Только будь готов к тому, что и она с тобой сделает все, что захочет.

– Ты, может, ее знаешь?

– Нет. Но я успел увидеть достаточно Червоточин в своей жизни. Так что, не сомневайся: с ней тебе по пути.

– Нет, это не так.

– Это так, Беспомощный. Это так. – Вновь он издал этот отвратительный смешок и отправил в рот кусок сыра. – Что еще тебя удивило? Расскажи, не нужно стесняться. Перешагни через этот порог вымученного неверия и поделись со стариком.

Я задумался ненадолго о том, что абсурдность некоторых событий признать вслух гораздо сложнее, чем согласиться с ней в своей голове.

– Вчера продавца забрасывали его же хот-догами, – сказал я, вновь отведя взгляд. – А сегодня я видел, как женщину арестовали за то, что она выбросила носки своего мужа и вылила его бутылку водки.

– Интересно.

– Это не интересно! – воскликнул я, потеряв самообладание. – Это… это…

– Ну же! Скажи! – я заметил, что Мученик напрягся всем телом.

– Это… я не знаю, – простонал я и провел руками по лицу.

– Это необходимо, – сказал он и допил свое пиво.

– Что значит, необходимо?

– Это значит, что я пытаюсь тебе помочь узнать Имя.

Несколько секунд я внимательно смотрел ему в лицо, а он молча кивал в знак согласия. Тогда я понял, что боюсь поверить ему.

– Знаешь, я, наверное, пойду. Не вижу смысла в этом разговоре.

– Погоди. Возьми еще рома, и я тебе кое-что расскажу. Не пожалеешь.

Он заговорщицки подмигнул мне и придвинул ближе пустые рюмки и бокал. Любопытство все же было сильнее страха, и я рассудил, что могу уделить ему еще полчаса – не больше. В этот раз я взял ему сразу четыре порции.

– Что ты хотел мне рассказать? – спросил я, подождав, пока Мученик выполнит свой ритуал с ромом.

Он отодвинул от себя тарелки со своими объедками и протер грязными руками свои водянистые глаза.

– Мне было двадцать пять лет, – начал он, положив локти на стол и опустив взгляд, – когда я, как и ты решил поиграть в эту забавную игру.

– Я не играю ни в какую…

– Погоди, не перебивай. Просто послушай. Тебе должно понравиться. Решил я, значит, все упорядочить. Найти ответ на вопрос: где мое место в этом мире? Знакомо, правда? Решил я, значит, подчинить этот мир, показать ему – кто здесь хозяин. Не мог больше мириться с бесцельностью своего существования, с отравляющей душу безнадежностью, с тоской по смыслу бытия. Я думал так: если этот мир не хочет открыть мне своих законов, значит, я сам их открою. Взломаю печати, но место свое и призвание найду! Верой себя напитал, сил набрался столько, что на завоевание империи бы хватило. А потом встал и пошел. Место свое искать пошел. Как ты прямо! Клялся, что любить буду всех и каждого, что благо сеять по миру буду, что надежду вокруг себя буду взращивать, что примером стану для таких же, каков сам был. Каков ты. Ну, ты понял, – он еще раз подмигнул. – Ты, наверняка, сейчас такими же оправданиями себя кормишь. То же самое надумываешь, чтобы прикрыть истинный смысл своего отчаянного бегства в новый мир.

– С чего начал? – спросил я, стараясь не придавать особого значения последним его словам.

Мученик промочил горло из нового бокала пива, который я принес ему с четырьмя рюмками рома.

– С чего начал? Начал с того, что к людям пошел. Но не так, как ходил до этого. С любовью пошел. Обещал себе, что даже самый презренный червь отныне найдет пристанище в моем сердце, что даже последний подонок получит в моем сердце право на второй шанс, что справедливость на моем пути восторжествует под ударами любви. Врал себе безбожно, в надежде, что скоро сам поверю в это вранье. И знаешь что? Сначала ведь получалось. У тебя получается?

– Да, – не стал лукавить я.

– Что именно?

– Работу хорошую нашел уже в первый день.

– И работа эта… – он замолчал, давая мне самому возможность закончить.

– Довольно необычная.

– Знаешь, кем я работал в свое время?

– Кем?

– Собирателем блох.

– Что?

– Деньги платили сумасшедшие. А я носился по городу в поисках бездомных собак и кошек, заманивал их к себе, приручал с помощью лакомств. А потом сидел и часами вытаскивал из их шерсти блох, складывая их в баночку. Как тебе такая работа? За год на дом накопил. Прожил в нем год с небольшим. Отличный дом был, с привидениями. Спишь, бывало, и слышишь, как в соседних комнатах дверцы шкафов хлопают, и смеется кто-то, прямо заливается. Но я-то уже тогда знал, кто смеется. Прихожу как-то раз летним вечером с полной баночкой блох – продуктивный день был, – а дома моего и нет. Ровная поляна на месте дома. Я в полицию. Говорю: «Дом у меня исчез». А они мне: «Не исчез, а похитили ваш дом, но мы сделать ничего не можем. Потому что похитили его космические пираты». Я тогда уже ничему не удивлялся. Пираты так пираты, космические так космические. Развернулся и ушел от них. Все с начала начинать пошел. Вот ты, скажи без обиняков, кем хотел бы стать? – он поднял на меня взгляд и я отметил, что взгляд его может быть даже добрым.

– Каким-нибудь агентом или детективом, – ответил я, и тут же вспомнил господина Асфиксию. – Серийных убийц хотел бы ловить.

– Так стань. Нет никаких ограничений для тебя теперь. Правда, как станешь, не удивляйся тому, что будет происходить дальше. Пойми, Беспомощный! Перед тобой сейчас открыты все двери, но подходя к каждой из этих дверей, ты должен задать себе сто раз один и тот же вопрос: «Нужно ли мне это?»

– А если нужно? Если действительно нужно?

– Не нужно, – ответил Мученик. – На самом деле, не нужно.

– Так что? Не открывать ни одной двери?

– Тебе решать. Я просто говорю, что на самом деле все, что кажется тебе нужным, таковым не является. Даже твоя война – она тебе не нужна. Она заведомо обречена на поражение, в ней нет никакого смысла, потому что цель твоя – это иллюзия страдающей души. Это химера.

– Мученик, ты понимаешь, что вообще несешь? Ты просишь меня поверить в какую-то мистику, в сказку! Я уверен, что твоя тяжелая судьба просто свела тебя с ума, хоть и не могу отрицать того, что ты очень проницательный сумасшедший, и некоторые твои наблюдения действительно имеют место в моей жизни. Но я никогда не поверю в то, что у человека могут похитить дом космические пираты! – я расхохотался и сделал глоток пива. Но расхохотался-то я не от большого веселья, а как раз наоборот.

– Ну, до космических пиратов тебе еще нужно дожить. Начиналось у меня тоже все с малого, – продолжил Мученик, вовсе не смутившись моим недоверием. – Познакомился я на первых порах с девушкой. Как ты со своей Червоточиной. Умная, милая, заботливая. Я тогда еще глупым был, и верил в какие-то счастливые сказки, а потому не сразу понял, что это очередная игра, еще одна уловка. Знаешь, как ребенка приводят в магазин игрушек, дают поиграть каким-нибудь дорогим вертолетом, которого родители ему никогда не купят, а потом отбирают и ставят опять на витрину. Но тут фокус еще более жестокий. Тут ничего не возвращается на витрину жизни. А просто ломается на твоих глазах, а когда ты пытаешься эти обломки собрать и склеить, то над тобой еще и посмеются.

– Так что там с той девушкой? – уточнил, потому что Мученик замолчал и сосредоточил пустой взгляд на стене за моей спиной.

– Она была скрипачкой, – усмехнулся он.

– И что здесь плохого?

– Ничего плохого. Абсолютно. Она садилась утром и начинала водить смычком по струнам. Она просто водила смычком по струнам, не понимая в музыке ровным счетом ничего. При этом корчилась в этих одухотворенных гримасах, дергала плечами и головой, как это делают скрипачи, а на деле, из-под смычка выходили не то, чтобы просто звуки, а звуки настолько отвратительные, что через пять минут начинало тошнить. Через пять минут. А она это делала по двенадцать часов в сутки! Каждый день. Она на полном серьезе считала себя гениальной скрипачкой! Она открывала ноты Моцарта или Бетховена и свято верила, что играя свою какофонию, исполняет их произведения. Она брала нотные тетради, и совершенно ничего не понимая в нотной грамоте, просто рисовала на линиях все эти ноты и знаки, которые видела в настоящих произведениях, а затем ходила с этими «шедеврами» в консерваторию и пыталась убедить преподавателей в своей гениальности. Когда же ее деликатно посылали, плакалась мне, что она непризнанный гений, а затем вновь садилась и заставляла меня по несколько часов слушать этот бред.

Я рассмеялся от души, когда Мученик взял паузу.

– Ну… это ведь просто психическое расстройство. Наверное, даже безобидное.

– Однажды я не выдержал этой пытки и попытался поговорить с ней по поводу ее музыкальных способностей. Ранее я уже пробовал посоветовать ей обратиться к частному учителю, мотивируя тем, что ей необходимо развивать свою технику, но она ответила, что сама способна научить всех этих бездарей настоящему виртуозному исполнению. Так что в этот раз я прямо сказал, что играть она не умеет. Видимо, она могла простить такое суждение людям из мира музыки, которых ни во что не ставила, но мне, как человеку, которому пришлось пережить ни один ее концерт, она такого оскорбления простить не могла. – Он расстегнул засаленный воротник своей рубашки и продемонстрировал мне шрам, который пересекал его шею. – Смычком. Той же ночью.

– Ого, – присвистнул я.

– Так что будь осторожен со своей Червоточиной.

– Прекрати, старик. Я от нее убежал.

– Ага! Значит, было от чего убежать, да?

– Да, было от чего, – ответил я, вспомнив ненависть, с какой она говорила о самоубийстве своего мужа.

– Не сомневайся, что она тебя так просто не отпустит.

– Так, а что там с космическими пиратами? – усмехнулся я, чтобы переменить тему.

– Ничего. Где бы я их искал? Оставшись без дома, вскоре остался и без работы. Собирал макулатуру, полгода где-то перебивался в нищете. А потом, на какой-то свалке, в коробке со старыми газетами нашел сверток. Знаешь, что за сверток оказался? Рукопись с неизданным романом какого-то мастера детективов, умершего за год до моей находки. Отнес в издательство и там мне без долгих разговоров дали миллион франков за этот потерянный шедевр. Тогда же нашел одного парня, который предложил мне космическую летающую тарелку, и позволить ее себе я уже мог, как ты понимаешь. Можно было сесть и полететь в космос на поиски своего дома, поиграть в звездные войны с галактическими пиратами. Не решился. Не знаю, почему. Возможно, побоялся быть покинутым в одиночестве на каком-то Юпитере, в единственной его пещере, где чудом окажутся кислород, вода и нормальная температура. Спасовал, короче, и выбрал земные блага. Миллиона франков мне хватило на несколько лет веселого и безбедного существования. Жил в отелях, потому что понял, что дом в этом мире штука ненадежная, пил, ел, спал с красавицами, и терпел бесконечные издевательства и насмешки от своего безликого врага. Однажды сорвался и сжег в камине примерно триста тысяч франков. Потом плакал и просил прощения – утром ведь протрезвел.

– Господи, да ты же больной, – прошептал я, видя, что Мученик говорит на полном серьезе. – Ты же просто псих, который уверовал в свои фантазии.

– Как же настойчиво ты стараешься убедить в этом самого себя, в первую очередь. – Он прогнал с морщинистого лица спокойное выражение, с каким предавался своим бредовым воспоминаниям и вернул эту отвратительную ехидную усмешку. – Да ты подожди. Если не сдашься, как и я, то еще и не такое увидишь.

– А кому сдаваться? – спросил я и сделал последний глоток из своего бокала.

– Сдаться легко. Стоит просто отказаться от борьбы и признать поражение перед самим собой. Сразу освободишься. А если не сдашься и будешь продолжать эту самую бесполезную в мире борьбу, так и будешь мышкой в кошачьих лапах.

– И ты не сдался?

Мученик опорожнил две последних рюмки рома и отправил в рот сразу две сырных палочки.

– Нет, – ответил он, закончив жевать. – Я не сдался и не сдамся никогда.

– И что? Пираты, рукописи, скрипачки – все по-прежнему?

– Всякое бывает.

– Ну, например? Что еще с тобой случалось в последнее время?

– Ничего особенного. Последнее время я занят тем, что измеряю Лоранну в шагах. Мне это нравится, но поскольку мне это нравится, значит, это не имеет никакого смысла. Тут так во всем.

– Сто восемнадцать шагов – ты не соврал.

– И не смог бы.

– А почему ты заплакал? Когда понял… что я якобы из твоей упряжки.

– Как, почему? Беспомощный, ты меня не слушал? Как я могу не проронить слезу, когда вижу глупца, который летним днем идет по улице, наполненной радостями жизни, и тащит на спине крест? И говорит мне, что поступает правильно!

– Понятно, – протянул я. – И что бы ты мне посоветовал? Бросить свой крест?

– Как хочешь. Счастливым можно быть и там, и там. Смотря, какого счастья ты хочешь? Если человеческого – бросай все, ломай меч и забудь, что было в эти два дня.

– Так ты тоже счастлив?

– Да, – сказал он и опустошил свой бокал.

– Каким счастьем?

Он посмотрел на меня долгим отсутствующим взглядом.

– Счастьем мученика, – ответил он и словно погрузился в себя.

Еще с полминуты я смотрел в его равнодушное лицо, после чего встал.

Он, казалось, даже не заметил, как я отошел. Я взял для него еще один набор выпивки и когда вернулся к столу, нашел старика в том же состоянии. Садиться я больше не стал.

– Я попробую забыть все, что услышал от тебя, – сказал я. – А мороз по коже – это реакция на солнечные бури, так и знай.

– Мороз по коже – это твое новое крещение, – ответил он, не поднимая на меня взгляда. – Сигнал о том, что на тебя обратили внимание и ты в игре. Когда надоест обманывать самого себя, когда примешь новую роль, можешь найти меня. Поболтаем еще.

Я усмехнулся и похлопал его плечу.

– Будь здоров, старик, – попрощался я и пошел к выходу.

– Необходимость! – крикнул он, когда я уже взялся за дверную ручку. – Теперь ты знаешь.

Я замер на три секунды. Затем толкнул дверь и столкнулся с компанией Бешеного. Их было человек пять, все навеселе. Заметив меня, мой сосед вдруг остановился и даже попытался обнять.

– А я тебя видел сегодня. Когда мою жену арестовывали. Мы живем в одном доме?

– Да, так и есть, – ответил я, отстранившись от него. – Более того, через стену.

– Да ты что?! Пойдем, выпьем! – он ухватил меня за локоть и потащил обратно в паб.

– Нет, спасибо, я спешу, – я освободил руку и отрицательно покачал головой. Даже на улыбку у меня не было сил при виде этого типа.

– Да ладно тебе. По кружке пива за знакомство! Пойдем! – настаивал он, прищурив глаза и криво улыбаясь.

– Правда, не могу, в следующий раз, – сказал я и пошел прочь не оборачиваясь.

На улице было еще светло. Настроение у меня, правда, было паршивое, и что делать дальше я представлял с трудом. А ведь обещал себе, что ни за что не позволю своему разуму впадать в уныние на протяжении этой недели. Чертов старый шизофреник! Разворошил тревогу в моем сердце. Бред! Бред, бред, бред! Пьяная околесица, старческий маразм, фантазии забитого неудачника! Просто забыть! Забыть этого пьяного дурака, и выкинуть из головы все, что он наговорил!

Я прислонился к стене двухэтажного дома с книжным магазином и кафетерием, мимо которого проходил, и закрыл глаза. Ощутил аромат свежесваренного кофе и запах шоколадных пирожных. Мне было так приятно угощаться этим кофе и этими пирожными своим обонянием, но, только представив себе этот легкий перекус в его классическом варианте, я почувствовал тошноту. Не думать. Просто не думать. Нужно было выключить мозг и отвлечься от этих тревожных мыслей, которые пробудил во мне Мученик. Пить было нельзя – завтра первый и очень ответственный рабочий день. Да я бы и не стал. Напиться – означало отбросить себя в самое начало, а я уже два дня на новом пути. И два дня в данном случае не так уж и мало. И уже успел кое-что завоевать.

Кинотеатр. Я вспомнил, что в двух кварталах отсюда есть кинотеатр, и дня четыре назад я даже обращал внимание на афишу какой-то безобидной комедии, на которую вряд ли бы пошел в своем нормальном состоянии. Понимая, что не придумаю сейчас ничего лучше, я оторвался от прохладной стены и побрел в кино.

Глава шестая

День 3. Утро

Даже несмотря на то, что в квартире моих нерадивых соседей этой ночью царила полная тишина, спал я отвратительно. Всю ночь меня мучили кошмары, от которых я просыпался в холодном поту, и пока благодарил высшие силы за то, что все это было лишь сном, детали этого сна успевали рассеяться в моем воображении, оставляя лишь мрачный и тревожный осадок. Более или менее отчетливо мне запомнился только последний выпуск этого ночного сериала, который я видел уже поздним утром, после того как проснулся уже примерно в десятый раз и вновь провалился в сон.

Мне снилось, как я гоняюсь за бродячими собаками с сосиской в одной руке и небольшой жестяной баночкой в другой. Собаки от меня убегают, одновременно громко облаивая, но я все бегу за их сворой, спотыкаюсь в подворотнях о мусорные баки, падаю в грязные лужи и слышу смех прохожих вслед. Наконец мне удается загнать их в тупик. Пять псин с оскаленными пастями все никак не хотят со мной подружиться, и сосиска в моих руках их к этому тоже не располагает ни в малейшей мере. Для того чтобы наброситься на меня они недостаточно крупные и, чувствуя мое превосходство, только и могут, что тявкать, пятясь к кирпичной стене в узкой улочке. Я пытаюсь приговаривать что-то ободряющее и дружелюбное, и крадусь к ним на полусогнутых ногах, продолжая протягивать вперед сосиску, а баночку поставив на асфальт, чтобы освободить руку. И вот, когда меня и собак разделяло уже три или четыре шага, все они в один миг бросились мимо меня в том же направлении, откуда сюда и прибежали. Все, кроме одной. Одна серая собачонка с поджатым хвостом замешкалась в углу, а когда все-таки решила броситься вдогонку за своими товарищами, я, как футбольный вратарь, в стремительном прыжке ухватил ее и крепко прижал к груди. Собачонка была миниатюрной и довольно слабой, чтобы вырваться. Тем не менее, она жалобно скулила, чесала задними лапами и старалась ухватить меня зубами за руку. Я сел на асфальт, прислонившись спиной к стене, и принялся наглаживать ее сбившуюся в комки шерсть, тем самым демонстрируя ей мои самые добрые намерения. Мало-помалу собачонка успокоилась и даже проявила интерес к сосиске, которую я разломил на несколько кусочков и давал ей прямо с открытой ладони левой руки, правой продолжая крепко удерживать животное на своем животе. Когда же она окончательно мне доверилась и уже не делала попыток вырваться, я дотянулся до своей жестяной баночки, снял с нее крышку и принялся выполнять свою работу. Шаря пальцами в грязной шерсти, примерно через полминуты я обнаружил первую блоху. Резким движением попытался прижать ее к коже животного, и у меня это вроде бы получилось, но что делать дальше? Подниму я палец, и блоха, если она осталась живой, тут же прыгнет с глаз долой. Прижимая блоху указательным пальцем, я присовокупил к нему подушечку большого пальца и попытался резким движением ухватить блоху. Слепо надеясь, что блоха зажата у меня между пальцами, я разжал их над баночкой. Оказалось, что блоха меня надула и успела незаметно ускользнуть.

Уже через пятнадцать минут (не знаю, сколько это длилось в реальности – разумеется, сны так долго продолжаться не могут, но в самом сне мне показалось, что прошло примерно столько времени) я рыдал над собачонкой крокодильими слезами. Как у Мученика получалось собирать по сто, по двести штук в день? Я же не мог поймать даже одной блохи. Даже если мне удавалось ухватить ее двумя пальцами, я никак не успевал накрыть баночку крышкой – блоха тут же выпрыгивала. От злости и обиды я начал поколачивать несчастную собачонку при каждой неудаче, что тоже не оказывало положительного эффекта на мою работу, поскольку собачонка порывалась убежать и мне приходилось тут же ее успокаивать.

– Хоть одну, – умолял я сквозь слезы, сидя на мокром асфальте в грязном тупике, заваленном мусором. – Хоть одну, а дальше будет легче.

Но ситуация только повторялась и повторялась, доводя меня до истерики. Уже начало смеркаться, когда я обратил внимание, что собачонка давно не шевелится. Я грубо потрепал ее по холке – никакой реакции. Приподнял и понял, что она сдохла. Вероятно, задушил, прижимая к себе в приступе гнева, и не рассчитал силу. Но вместо того, чтобы горевать, я даже обрадовался факту ее смерти. Поскольку я так и не смог добыть за целый день ни одной блохи, ждать от начальства поощрения мне не приходилось, и это мягко сказано. Но если я принесу им дохлую собаку, в шерсти которой еще роится достаточно ценного материала, возможно, со мной обойдутся в некой мере благосклонно. Просто дадут выбрать блох из шерсти более мастеровитому сотруднику. Разумеется, лучше Мученика в этом деле нет никого, и он, несомненно, помог бы мне, но я знал, что в настоящее время он бороздит на своем корабле космические дали, в поисках космических собак и космических блох – такое ему поручили задание.

И вот, ухватив с собой труп собаки, я потащился по уже темным улицам в офис компании по добыче блох, в которую и устроился совсем недавно по рекомендации Мученика. И с таким треском провалил свой первый рабочий день. Придя на улицу Оливера Твиста, я нашел нужное здание и поднялся по лестнице на третий этаж. Предварительно постучал в дверь и, услышав «войдите», повернул ручку и переступил порог. Во сне офис обратился обычной квартирой. Держа под мышкой собаку, я с виноватым видом прошел в гостиную и увидел Червоточину. Она сидела за столом лицом ко мне и встретила сосредоточенным взглядом. Волосы ее были распущены и ложились на плечи прямыми локонами, и эта незатейливая перемена – по крайней мере, во сне, – придавала ее лицу угрозу вовсе не скрытую, а явную. Я чувствовал, что боюсь ее. Боюсь больше всего на свете.

– Ну? – спросила она, и в тусклом свете настольного светильника ее черные глаза показались мне двумя бездонными колодцами. – С чем пришел?

– Вот, – ответил я дрожащим голосом и протянул ей двумя руками труп собаки.

– Что это? – спросила она после короткой паузы, и усилившееся презрение в ее голосе не сулило мне ничего хорошего.

– Здесь полно… – у меня пересохло во рту, и слова давались с трудом. – Полно блох. Если бы кто-то согласился их оттуда выбрать, пока она еще не совсем остыла…

– Где блохи? – перебила она. – Где банка?

Трясущейся рукой я достал из кармана пустую банку и протянул ей. Резким движением она выхватила банку из моей руки, открыла крышку и, увидев результат моей работы, расхохоталась и бросила жестянку мне под ноги.

– Знаешь, кто ты? – спросила она, когда отсмеялась.

– Меня зовут…

– Зануда тебя зовут! Ни на что не способный, тупой и трусливый Зануда.

Меня начала бить мелкая дрожь, и я не смог удержаться от всхлипываний.

– Пожалуйста, – протянул я. – Дайте мне еще один шанс.

– Не нуди. В контракте было четко прописано, что никаких вторых шансов, Зануда. Ты ставил подпись в контракте?

– Ставил, но прошу вас, госпожа Червоточина, – я вновь протянул ей труп собаки. – Тут полно блох, и их еще можно собрать, если найдется кто-то…

Она встала из-за стола и медленно подошла ко мне. С брезгливым выражением на лице – больше адресованном мне, чем собаке, – она взяла из моих рук труп животного, и выбросила его в открытое окно.

Я рухнул на колени и разрыдался вслух.

– Госпожа! – взмолился я и схватил ее за лодыжки, в попытке покрыть их поцелуями.

Она грубо вырвалась и, отойдя на два шага, дернула по очереди обеими ногами, словно стряхивая с ним ту грязь, которую могли оставить мои руки. Я, тем не менее, пополз на четвереньках вслед за ней.

– Госпожа, умоляю вас! Не поступайте так со мной! Я смогу. Клянусь вам! Завтра я принесу вам полную банку блох. Только прошу вас, не отправляйте меня туда.

– Встать! – приказала она. – Так и знала, что будешь скулить. Встать, Зануда! – повторила она, поскольку с первого раза я не нашел в себе сил принять вертикальное положение.

А когда все-таки смог подняться на дрожащих ногах, то в окнах квартиры, которая находилась на третьем этаже дома напротив, вспыхнул свет. Хватило одной только секунды, чтобы ужас вцепился в мою душу стальными клещами и принялся рвать ее во все стороны. Там, в этой квартире – и в кухне, и в спальне, – повсюду свисали петли. А в петлях болтались такие же неудачники, как и я. Такие же бездарные неудачники, не сумевшие оправдать доверие госпожи Червоточины. Болтались с высунутыми языками, с выпученными глазами. Кто-то уже разлагался, и лица их представляли собой куски гнилого мяса, кто-то выглядел еще свежим, а значит, участь эта постигла их совсем недавно. В целом, там было около двадцати трупов, около двадцати глупцов, которые так же, как и я променяли свою жизнь на одну ночь со своей госпожой, после чего поставили подписи в контрактах и отправились на добычу блох. Лишь одна петля – в спальне, где висело большинство тел, – была свободна, и я прекрасно понимал, кому она предназначалась. Под петлей меня уже ждал табурет.

– Тебе туда, – спокойно сказала Червоточина.

– Умоляю вас, госпожа, – вновь застонал я и вновь рухнул на колени. – Ради всего святого! Пощадите.

– Нет для меня ничего святого, – спокойно ответила она, вновь пресекая мои попытки облобызать ее ноги. – Вставай, и иди своим путем. А я посмотрю. Нет смысла валяться на полу, потому что это ничего не даст. Освободи себя, в конце концов. Убеги от Необходимости. Ты для нее слишком слаб, и уже не интересен.

– Я не могу, госпожа. Я не могу.

– Можешь.

– Не могу без вас.

– Можешь.

Я понял, что умолять больше нет смысла и что участь моя решена. Не вставая, и не переставая рыдать, я пополз к входной двери. Ползком и покинул квартиру, ползком спускался по лестнице, цепляясь руками за перила, на четвереньках переполз дорогу и таким же образом, по меньшей мере, в течение пятнадцати минут, взбирался на третий этаж соседнего дома. Потом вполз в квартиру. Трупного запаха не ощущалось вовсе, напротив, в квартире царил аромат морозной свежести, словно она была увешана не двадцатью трупами, а выстиранным бельем, которое занесли после сушки с зимнего воздуха.

Уже не хныча, но продолжая стонать, я двинулся к табурету, в то время как голова моя билась о ноги моих предшественников. Вот и табурет. Я смотрю в окно и вижу там, по другую сторону, ее. Она стоит с бокалом вина в руке, волосы струятся по ее вискам и щекам, практически закрывая глаза. Но я знаю, что она не может пропустить такое представление, и как бы она не презирала меня, но именно сейчас – я важнейший человек в ее жизни, который заставляет напрячься каждую мышцу в ее теле, который натягивает до предела струны ее души. Это понимание придает мне сил. Я встаю сначала на ноги, затем на табурет. Не спуская с нее глаз, просовываю голову в петлю и затягиваю узел. Я больше не рыдаю. Я больше не сожалею. Головы тех, кто прошел этот путь до меня вдруг поворачиваются ко мне и начинают смеяться. Даже головы сгнивших трупов искажают гримасы, в которых я угадываю смех. Непонятно только – злорадный это смех, искренне веселый или смех сожаления. Да и какая уже разница?

– Беги! – сквозь смех голосят мои друзья. – Беги! Беги! Беги от Необходимости!

Я усмехаюсь, осознавая всю свою жалость и ничтожность. Осознавая, что я заслуживаю только презрения и хохота – любого хохота. Но ничего больше.

Я в последний раз смотрю на нее и делаю движение ногами.

И подскакиваю на кровати в холодном поту. Не помню, чтобы когда-нибудь ранее мне снился настолько реалистичный сон, настолько плавный, с минимумом характерных метаморфоз. Словно короткометражный психоделический фильм.

Вернувшись в реальность, я с облегчением выдохнул и растянулся на кровати. Начинался третий день. И я понимал, что сдаю позиции. Даже несмотря на то, что одна задача уже была выполнена, все остальное не двигалось с мертвой точки. Вместо спутницы жизни я встретил психопатку, вместо интересного и влиятельного знакомства выслушивал бредни старого алкоголика. Вместо гармонии и веселого расположения духа позволил себе впустить в душу неуверенность. С этим нужно было покончить сегодня же, я это понимал. Но понимал и другое. То, в чем боялся признаться себе весь вчерашний день. И что подтвердил мой сегодняшний сон. Я не мог перестать думать о Червоточине. Как я не пытался, я не мог выкинуть ее из головы. Несколько раз я порывался разорвать листок с номером ее телефона, который лежал на тумбочке в моей спальне, и каждый раз рука моя замирала. Я хотел ее. Черт возьми, хотел желанием настолько страстным, что оно сжигало меня тем самым черным пламенем, которое я засвидетельствовал в ее черных глазах. Разумом я понимал, что нет ничего глупее, чем связываться с сумасшедшей, но чувства мои были столь обострены, что ее лицо, красивое самой опасной – холодной – красотой, вновь и вновь вставало перед моим мысленным взором.

– Нет, – прошептал я и встал с кровати. – Этому не бывать. И это нужно перетерпеть.

Я вновь посмотрел на листок из ее блокнота, но даже после этого ночного кошмара не нашел в себе сил выбросить его, хоть и понимал, что эта дразнящая игра будет продолжаться до тех пор, пока я этого не сделаю. Тут же меня пронзила другая мысль. А что если сделаю, но это ничего не изменит? Побегу искать ее на улицу Оливера Твиста? А где она находится? Ах да, рядом с улицей Чарльза Диккенса, как же иначе.

Прохладный душ, завтрак и чашка крепкого кофе меня приободрили и немного развеяли гнетущее настроение, с которым я вступил в этот день – третий день своей новой жизни, которая вопреки моим ожиданиям и первоначальным убеждениям, оказывалась вовсе не простой соперницей. Понимая, что единственным способом не допустить нарастающего напряжения и разочарования является очередной бой, я собрался и вновь отправился на прогулку.

Первым на что я обратил внимание, выйдя на улицу, разумеется, была уже привычная прохлада под одеждой. Она сохранялась, но как будто ослабла к третьему дню и уже не раздражала. Как и говорил Мученик. Стоило ли сомневаться, черт возьми? Но Прежде чем я углубился в размышления о пророчествах старика, успел напомнить себе о решении напрочь забыть это знакомство и гнать воспоминания о нем на их первых же подступах.

Тем не менее, мой общий эмоциональный фон оставлял желать лучшего. Я старался, но не мог отделаться от раздражения, которое пробуждали во мне прохожие, которым еще вчера я улыбался в надежде на их доброжелательство. Сегодня же, мне было плевать на их улыбки, и я даже обложил проклятиями – про себя, разумеется, – несчастную старушку, которая очень медленно двигалась по тротуару, заняв его центральную часть, так что обойти ее оказалось не самым простым занятием. Влюбленная пара, остановившаяся в потоке пешеходов для страстного поцелуя, заставила меня поморщиться, как от куска лимона. Нахальный юноша, чей взгляд я поймал на себе, и продолживший смотреть мне в глаза, пока мы не прошли мимо друг друга, едва не спровоцировал меня на замечание о своей наглости. Я даже боялся представить, до какой степени меня сейчас мог бы взбесить какой-нибудь душевно богатый субъект, окажись я волей случая в его обществе.

Все было не так. Запахи и краски лета не вызывали в душе вдохновения и радости жизни. Симпатичные, разноцветные постройки в центральной и исторической части Лоранны, которые так приглянулись мне после приезда в этот город, хоть ничего нового для Сантории в них вроде бы и не было, сейчас пестрили в глазах и хотелось скрыться от них в каком-нибудь глухом дворе или в темном зале того же «Деревянного флибустьера». И все это в мой первый рабочий день на новой работе, которая – и это я отмечал со злостью, – несмотря на свою высокую оплату, казалась мне все глупее.

Не особо продумывая свой маршрут, я вскоре оказался в Центральном парке и, найдя самую одинокую лавку в тени раскидистого каштана, устало уселся на нее и закрыл глаза. Я понимал, в чем моя проблема, но решить ее был не способен. А проблемой было то, что я не мог трезво обдумать все, что случилось со мной за последние два дня и сопоставить это со своим прежним жизненным опытом. Как только я пытался это сделать мозг начинал гореть и ставил защитный блок на этих мыслях. Мне казалось, что мое подсознание, или моя интуиция, говорит мне, чтобы я не лез сейчас в эти размышления, которые при пристальном внимании неизменно должны вызывать серьезные подозрения в моем психическом здоровье, и просто просит меня, замылив глаза, продолжать задуманное мной семидневное предприятие.

– Чтоб ты сдох, тупоголовый кретин!

Я вздрогнул и открыл глаза. Странно, но когда я подходил к этой скамье, то не обратил внимания, что продавец хот-догов, с которым я уже встречался в понедельник, находится от меня в пятидесяти шагах. Услышанный мной возглас, разумеется, предназначался ему, и очередной продукт его работы влетел в его широкую грудь от руки элегантного мужчины в костюме, который, совершив свою расправу, поправил галстук и размеренным шагом продолжил свой путь.

– Какого черта? – произнес я и, поднявшись, пошел за своим хот-догом. – Доброе утро, – обратился я к этому громиле с лицом ребенка.

– Доброе, – ответил он, не поднимая головы, и заметая с пола очередной недоеденный хот-дог.

– С горчицей и без кетчупа сделаешь?

– Да, – коротко ответил он и отложив метлу, начал натягивать на огромные ладони одноразовые перчатки.

– Хороший день, правда? – попытался я завязать беседу.

– Да, – повторил он и, повернувшись ко мне в профиль, принялся заполнять булку.

– Давно работаешь здесь?

Продавец на секунду замер, затем повернулся ко мне, и я заметил на его лице испуг.

– А что?

– Ничего, – я пожал плечами. – Просто два дня назад покупал у тебя хот-дог и мне понравилось. Вот и спрашиваю. Наверное, немалый опыт в этом деле имеешь.

Его детские глаза как-то недоверчиво прищурились, и мне показалось, что мой ответ его не вполне устроил. Испуг на его лице сменило выражение обиды, словно он подумал, что я смеюсь над ним, и, отвернувшись, он продолжил готовить мой хот-дог. Который, к слову, я совсем не хотел.

Я посмотрел по сторонам, соображая, как еще можно продолжить разговор. Решил, что стоит попробовать просто познакомиться.

– Меня зовут…

– Лук положить? – спросил он.

– Что? – я немного растерялся, сбитый на полуслове.

– Лук, спрашиваю, положить или не нужно?

– Нет… не нужно, – ответил я.

– Пить что-нибудь будете?

– Да, стакан кока-колы.

– Восемь франков.

Я полез в карман и положил на прилавок десятку.

– Сдачи не нужно, – сказал я и принял из его рук хот-дог и картонный стакан с соломинкой.

– Дружище, пригнись, пожалуйста! – услышал я сзади голос. Обернулся и увидел парня, который обращался ко мне и уже замахнулся своим хот-догом.

– Нет, погоди… – воскликнул я, но в следующий миг все же пригнулся, и булка с сосиской пролетев над моей головой, врезалась в многострадальный корпус продавца.

– Придурок, кто тебя просил лук класть?! – прокричал недовольный покупатель и, сплюнув, пошел прочь.

– Какого черта?! – крикнул я ему вслед. – Стой, слышишь?!

Парень, однако, удалялся, не обращая внимания на мои оклики. Я положил хот-дог на прилавок, тут же поставил стакан, и хотел было догнать обидчика этого несчастного продавца, но он сам не дал мне этого сделать.

– Не стоит, – сказа он, посмотрев на меня глазами, в которых ясно читалась не злость, и даже не обида, а смирение.

– Почему? – спросил я.

– Не стоит поднимать скандал. Пусть так и будет.

Он вновь взял метлу и принялся за ритуал, который, судя по всему, он проводил за день столько же раз, сколько продавал хот-догов.

– Почему ты это терпишь? – удивленно воскликнул я.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, не поднимая на меня взгляда.

– В смысле, что я имею в виду? То, что в тебя бросают хот-доги!

– И что в этом такого страшного?

– Это унизительно!

– Это всего лишь издержки моей профессии. Это, в конце концов, моя жизнь.

– Господи, что ты несешь? Зачем такая жизнь, в которой любой негодяй может безнаказанно бросить в тебя хот-догом за то, что ты забыл положить ему майонез или по ошибке добавил лука. Зачем такая жизнь?

– Это мое стойло, – ответил он и, отставив метлу, скрестил руки на груди.

– Ты даже не понимаешь, что происходит, – я покачал головой. – Ты настолько запустил себя, что ежедневные унижения стали нормой твоей жизни.

– Это мое стойло, – повторил он, глядя на меня своими наивными глазами. – Я так живу. Я просто готовлю хот-доги, а людям решать, что с ними делать дальше.

– Как тебя зовут? – спросил я, полностью ошеломленный его словами.

– Ублюдок Выродок, – ответил он.

– Что? – на секунду мне показалось, что это оскорбление адресовано мне.

– Меня зовут Ублюдок Выродок.

– Ты сейчас смеешься надо мной?

Лицо его снова стало испуганным. Он запустил руку в карман куртки, которая висела на крючке, и достал оттуда паспорт. Раскрыв его на первой странице, он показал мне свое фото, а в графе имени и фамилии значилось: Ублюдок Выродок. Я вновь закрыл глаза и провел руками по лицу.

– Это мое стойло, – в третий раз сказал он. – Зачем мне другое? Чтобы быть таким как ты? Не хочу.

– Каким таким? – спросил я, убрав ладони от лица.

– Без своего стойла.

– Это просто сумасшедший дом, – прошептал я. – Чего же ты в своем стойле так и не научился делать хот-доги?

Прежде чем услышать ответ, мне пришлось несколько секунд смотреть на его дергающиеся губы, словно он был готов заплакать.

– Я нормальные хот-доги делаю, – промямлил он и отвернулся.

– А зачем лук кладешь, если он сказал не класть? – я повысил голос.

– Потому что я знаю, как лучше, – он тоже ответил резко, но прозвучал его протест так, словно ребенок из вредности перечит взрослому.

Я взял свой хот-дог и кока-колу и собрался уходить.

– Если хочешь, можем выпить вечером, и я подскажу тебе, как найти свое стойло, – сказал он.

Я не смог сдержать улыбку.

– Ты это серьезно? – спросил я. – Ты хочешь научить меня жизни?

– Серьезно, – ответил он, впрочем, с долей боязливости в голосе. – Я просто расскажу тебе, как найти свое стойло и успокоиться.

– Нет уж, спасибо, – усмехнулся я и отвернулся. Но сделав буквально два шага, услышал, что Ублюдок Выродок разрыдался вслух. Я обернулся и остановился. Мне было противно наблюдать эту сцену, но… я ведь обещал себе, что буду добр к людям, каковыми бы они не являлись. И пока я не собирался предавать свою идею, я должен был следовать ее постулатам. – Эй, ты чего, парень? – сказал я мягко, вернувшись к прилавку. – Ты чего раскис?

– Все нормально, – ответил он, закрывая глаза кулаками. – Я в своем стойле. Все нормально.

– Чем я тебя расстроил?

– У меня есть мое стойло, и все нормально, – лепетал он, борясь с рыданиями. – Обойдемся без друзей. Главное, что есть стойло.

– Слушай, давай так. Сегодня вечером у меня важные дела, завтра тоже. Но в пятницу могу подобрать тебя здесь после работы, если самого на работу не вызовут, и выпьем с тобой по паре бокалов пива. Идет? Даже послушаю твой совет насчет стойла, может, и пригодится.

Он убрал руки от покрасневших глаз и посмотрел на меня, как ребенок на отца, который пообещал ему долгожданный самокат или велосипед.

– Ты серьезно?

– Ну, а почему бы и нет? – ответил я. – Выпьем, да поболтаем.

Он засуетился и от волнения принялся натирать тряпкой прилавок.

– Да, – пытаясь подавить улыбку, ответил он. – Почему бы и нет? Я расскажу тебе о стойле, тебе будет полезно.

– Тогда до пятницы? – я протянул ему руку.

– Да… да, до пятницы, – он неуверенно пожал мою кисть.

Я улыбнулся и направился к своей скамейке.

Ублюдок Выродок. Отличное знакомство. Как и задумывалось – интересная личность, которая желает поделиться со мной жизненным опытом. Ну, и что не так? Я сел и поднес хот-дог ко рту, чтобы попробовать, что он там мне смастерил, и сразу заметил, что под сосиской лежит несколько колец лука, которые он добавил, по всей видимости, когда я глядел по сторонам.

– Потому что он знает, как лучше, – прошептал я и выбросил хот-дог в урну.

Сделав несколько глотков кока-колы, я улыбнулся, отметив, что хоть здесь он компетентен. Поставил стакан на скамейку и, обхватив голову руками, уставился на тротуарную плитку под ногами.

– Не думай. Не думай. Не думай.

Я повторял эти слова, шевеля одними губами. Заставляя себя не думать о том, что происходит, я поддавался искушению думать о Червоточине. Вспоминал свой сон, как я ползал перед ней, пытаясь покрыть поцелуями ее ступни, и не мог отделаться от фантазий, как я в реальности покрываю все ее тело страстными поцелуями, и ступни в том числе. Я понимал, что сексуальное напряжение совсем не товарищ, когда на горизонте важные дела отвлеченные от этой сферы, и еще худший товарищ, когда ты хочешь познакомиться с девушкой для серьезных отношений. Понимал, и ничего не мог с этим поделать.

– Привет, красавчик, – услышал я звонкий девичий голос.

Подняв голову, я увидел, что рядом со мной присела молодая девушка – лет двадцати. Студентка, по всей видимости. Она была одета в короткие джинсовые шорты, и белую облегающую майку, подчеркивавшую красивую упругую грудь. На ногах были легкие кеды, на голове черная бейсболка, из-под которой спадали светлые волосы. Слегка загорелые бедра и предплечья были украшены разноцветными татуировками, и в ее случае, эти татуировки заставляли ее сексуальность звучать ударами пульса в моих висках. Все это в совокупности с привлекательной внешностью, открытой улыбкой и блеском зеленых глаз вызывало острое желание знакомства, и не обязательно для серьезных отношений.

– Привет, – ответил я и улыбнулся.

– Чего скучаешь? Или ждешь кого-то?

– Нет, никого не жду, – ответил я, сожалея, что мне не двадцать пять лет.

– Понятно, – протянула она и, облизнув губы, задержала на мне выжидающий взгляд.

– Может быть, тебя ждал, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Вот видишь, удача сегодня на твоей стороне, – она засмеялась и игриво хлопнула меня по плечу.

– Как и всегда.

– Люблю уверенных в себе мужчин.

– А как зовут тебя?

– Золотко.

– Золотко? – я улыбнулся еще шире. – Прямо так и зовут?

– Ага, – она кивнула с немного удивленным видом.

– Очень приятно, Золотко. Меня зовут…

– Огонь!

Мы оба посмотрели в сторону, откуда раздался хор детских голосов, и, разумеется, увидели Ублюдка Выродка под обстрелом, совершаемым тремя подростками. Три хот-дога, один за другим, влетели ему в грудь, живот и лицо.

– Чтоб ты сдох, жирный неудачник!

– Научись готовить, тупица!

– Майонез – белый, кетчуп – красный, горчица – желтая! Запомни уже это, идиота кусок!

– Ел когда-нибудь его хот-доги? – спросила Золотко, когда подростки удалились.

– А как же? – я указал на урну.

– А почему так? – вновь с удивлением на лице спросила она.

– Как?

– Почему в урну выкинул, а не как все?

– А ты что, тоже бросала в него хот-доги?

– Разумеется. А что еще с ними делать?

Я покачал головой и перестал улыбаться.

– Тебя это не красит.

Золотко пожала плечами и на секунду отвернулась.

– Я, собственно, почему подошла, – сказала она, вновь повернувшись ко мне. – Развлечься не хочешь?

– Каким образом? – спросил я, на самом деле, ожидавший чего-то подобного.

– Да самым обыденным, – усмехнулась Золотко.

– Сколько? – спросил я после короткой паузы.

– Сто франков.

– Неплохо. Чего так дорого?

– Дорого, как правило, означает хорошо.

– Да не всегда.

– На мой счет можешь не сомневаться.

На самом деле я и не сомневался, что мне стоит это сделать. Во-первых, получив щедрый аванс, я не был стеснен финансово, во-вторых, таким образом, я мог снять сексуальное напряжение, да еще и с очаровательной и свежей девчонкой, которые, в силу моего возраста, в последнее время все более от меня отдалялись. Хотя, что касается моего последнего утверждения, возможно, это я от них отдалялся.

– Где? – спросил я.

– У меня. Вон тот дом, видишь? – она указала на двухэтажный дом синего цвета на Главной улице, который проглядывал сквозь ветви деревьев.

– Вижу. И ты не боишься вести к себе домой незнакомца?

– Нет. Я ведь знаю, к кому подхожу. Пойдем? – она встала и протянула мне руку.

– Пойдем, конечно, – ответил я и, тоже поднявшись, подставил ей локоть. – Ты местная? – спросил я, когда мы уже шли к выходу из парка.

– Да, – ответила Золотко. – Учусь в Санторине[5], а летом живу здесь.

– И не боишься, что о тебе могут подумать?

– Чего я должна бояться? Осуждения? Мне плевать на осуждение тех, кого я ни во что не ставлю. К тому же знакомлюсь я как раз с теми, кто производит впечатление гостя. Как ты, например.

– Теперь я уже не гость. Переехал в Лоранну почти месяц назад.

– Правда? Ну, значит, никому не расскажешь, – она улыбнулась и посмотрела мне в глаза.

Я даже почувствовал сожаление, что такая молодая и привлекательная девушка, со столь открытым и светлым характером – во всяком случае, так казалось на первый взгляд, – занимается столь постыдным ремеслом.

– Нет, не расскажу.

– Вот и славно. А там, глядишь, еще и замуж позовешь! – засмеялась она.

– Не будем пока заходить столь далеко, – засмеялся и я. – Но пути Господни неисповедимы.

– Но зачастишь точно.

– Люблю уверенных в себе девушек.

– Я надеюсь, ты силен в этом плане? Потому что я сильна, без преувеличений.

– Никто не жаловался, – ответил я, не зная, рад ли я ее последнему утверждению или же оно меня обязывает к чему-то, чем обязывать я себя вовсе не хочу.

– Сколько тебе?

– Тридцать пять.

– Отлично. Значит, определенно, что-то знаешь и сможешь удивить.

То же самое двоякое чувство.

– На кого ты учишься?

– Ядерная физика.

– Да ладно?!

– Ага. После диплома собираюсь поступать на магистратуру.

– И как?..

– Что?

– Как интеллект уживается со столь… – я замешкался, чтобы выразиться мягче.

– Нормально уживается, – ответила она, поняв мою мысль.

Так, болтая ни о чем определенном, через пять минут мы подошли к дому, в котором она жила. Вошли в подъезд, поднялись на второй этаж, и, отперев дверь, Золотко впустила меня в свою квартиру. Квартира эта была маленькая – тесноватая гостиная, совмещенная с кухней и такая же спальня, – но веяло в ней невыразимым уютом. И я сразу понял, что порождает этот уют. Идеальная чистота и огромное количество книг. Книги были повсюду – в шкафах, на полках, развешенных по стенам не занятым шкафами, стопками на письменном столе, на подоконнике, словом везде, куда ни глянь, глаза первым делом натыкались на книги.

– Господи, – прошептал я. – Да это же библиотека.

– Нет. Личная коллекция, – усмехнулась девушка. – Только для меня.

– Сколько их здесь?

– Три тысячи, семьсот шестьдесят четыре. Скоро ставить некуда будет.

– Черт возьми, – ошеломленно протянул я. – И ты их все прочла?

– Примерно половину. Художественную литературу успеваю читать только когда есть свободное время. Ванная вон там, – она указала на дверь в гостиной, и, пройдя в спальню, вернулась с полотенцем. – Держи. Кофе сделать?

– Нет, спасибо, – ответил я и, взяв полотенце, направился в ванную.

– Если не возражаешь, то деньги сразу, – сказала Золотко мне вслед.

– Да, конечно, – ответил я и, достав из кармана деньги, протянул ей купюру в сто франков.

Золотко улыбнулась и картинно поклонилась.

– Давай, быстрее.

Я и сам спешил прильнуть губами к ее животу и покрыть поцелуями все эти татуировки, изображавшие – теперь я это понял, – различные физические формулы и термины. Быстро ополоснувшись – в большей мере, ради приличия, потому что утром принимал душ, – я обернул полотенце вокруг пояса и вернулся в гостиную.

– Проходи сюда, – сказала Золотко из спальни.

Она как раз накрыла широкую постель чистой простыней салатного цвета. Спальня тоже представляла собой маленькое царство мудрости, то есть везде книги, книги и книги. Прямо перед кроватью стояла пластиковая доска на штативе, и на доске этой была нарисована сложная схема с кучей стрелок и непонятных мне слов.

– Располагайся, – сказала девушка. – Настраивайся на правильный лад. Я скоро.

Она взяла полотенце и пошла в ванную. Я подумал, не слишком ли это? Мне тридцать пять, а ей двадцать. Легкое чувство стыда, тем не менее, уже не могло помешать мне сделать то, за что я заплатил сто франков. Да и сексуальность и привлекательность этой девушки, совершенно не гармонировавшие ни с ее образованием, ни с проституцией, просто не оставляли мне шансов.

Она вернулась спустя минут семь-восемь и выглядела теперь еще желаннее, чем прежде. Шорты и майку заменило короткое ночное платьице из полупрозрачного шелка, светлые волосы были распущены, а глаза смотрели теперь сквозь стекла прямоугольных очков. Я сидел на краю кровати, предвкушая, как сейчас опрокину ее на спину и прикоснусь губами к ее шее. Золотко, однако, остановилась возле той самой доски и, вынув из бокового держателя короткую указку, поправила с ее помощью прядь волос, спавшую на глаза.

– Начнем? – спросила она.

– Только этого и жду.

Она кивнула, открыла ящик письменного стола, стоявшего у окна, и бросила мне презерватив.

– Если кончишь первым, не останавливай меня, ладно?

– Ладно, – ответил я, не совсем поняв, к чему она клонит.

Я хотел было встать и подойти к ней, но она остановила меня, взмахнув указкой.

– Нет, не нужно. Там тебе будет удобнее всего.

– Тогда ты иди ко мне, – улыбнулся я.

– Прекращай эти шутки, – она тоже улыбнулась веселой улыбкой.

Вот только я не понял, что смешного сказал и о каких шутках речь. А дальше… началось что-то странное.

– Итак, – она указала на доску. – Перед тобой так называемая «Стандартная модель», призванная объяснить нам устройство мира на макроуровне, поясняющая из чего состоит все сущее, что мы видим и чувствуем, и с помощью чего все это взаимодействует. Как ты, наверное, знаешь, любое вещество состоит из молекул, молекулы из атомов, атомы согласно подтвердившимся теориям Нильса Бора и Эрнеста Резерфорда из ядра и вращающихся вокруг него отрицательно заряженных электронов. Ядра, в свою очередь, состоят из положительных протонов и нейтронов – масса их приблизительно равна. Долгое время такая модель ядра оставалась удобной и вполне работоспособной, но с развитием квантовой физики и возникновением все новых и новых теорий, росло и количество новых элементарных частиц.

Она замолчала и внимательно посмотрела на меня.

– Ты как? – спросила она.

– Нормально. Только не совсем понимаю, что все это значит, если мне нельзя к тебе подойти.

– Ты будешь молчать? Только слушать? – мне показалось, что она разочарована.

– А долго еще слушать? – в свою очередь спросил я, совершенно сбитый с толку.

– Я тебя не совсем понимаю, – она отвела взгляд, в котором, как мне показалось, была даже какая-то жалость. – Просто… я думала, что ты сам любишь инициативу… ну, ладно.

– Погоди, Золотко, – я встряхнул головой. – Давай разберемся…

– Давай попробуем еще раз. Если что, перебивай, не стесняйся. Но только по делу, чтобы не обламывать, договорились? – она вновь указала на доску и продолжила свою лекцию: – В итоге все частицы были точно распределены в соответствии со своими ролями в этом мире и теория эта получила название, как я уже сказала, «Стандартная модель». Согласно этой теории в мире существует четыре фундаментальных взаимодействия – электромагнитное, сильное, слабое и гравитационное; при этом электромагнитное и слабое часто объединяют в одно – так называемое, электрослабое взаимодействие.

Уже через минуту ее рассказа, в котором я мало что понимал, мне стало очевидно, что Золотко возбуждается. По мере того как она говорила – сначала медленно, но затем темп и напряжение ее речи все нарастали, – она начинала чаще и глубже дышать, движение рук с указкой становились хаотичными, да и все тело ее пришло в легкое, дрожащее движение. От частых взмахов головой на лицо ее то и дело падали пряди волос, прилипавшие ко лбу, на котором уже выступила испарина.

А я… я просто сидел на постели, обмотанный полотенцем, с презервативом в руке, и круглыми от удивления глазами смотрел на ее ноги и ягодицы, прикрытые тонкой тканью платья, то и дело подскакивавшего, когда Золотко наклонялась вперед. Сидел и не мог понять, что вообще означает этот урок физики. Было очевидно, что это не ролевая игра с участием учительницы и ученика – хоть Золотко и выглядела сексуальной и заведенной, но я ясно чувствовал, что ко мне ее страсть имеет совсем малое отношение.

– Частицы же, в свою очередь делятся на фермионы и бозоны. Если объяснить наиболее просто, то фермионы представляют собой… – тут она вскрикнула и едва устояла на ногах. Ухватилась рукой за доску и издала долгий стон, после чего несколькими вдохами набрала воздуха и продолжила: – представляют собой кирпичики, из которых состоит весь наш мир, а бозоны – это раствор, с помощью… о, черт! – Золотко оперлась левой рукой о стол, а правую запустила себе между ног. – С помощью которого, фермионы взаимодействуют… – она уже задыхалась и едва сдерживала стоны. – Взаимодействуют между собой. Если же более научно… О, Господи… то все вещество в нашем мире состоит из квантовых полей, коих на данный момент насчитывается двенадцать…

Золотко попыталась выпрямиться, но в тот же момент крик вырвался из ее груди, и она рухнула спиной на стол, уронив на пол несколько книг и держатель для ручек. Сцена была сексуальной, да и член у меня уже стоял, но в то же время все это выглядело для меня, по меньшей мере, странно. Подчеркну – по меньшей мере. Может быть, потому, что секс с наукой я видел впервые в своей жизни. Но я-то хотел совсем не науку. Я хотел молодую красивую девушку, и надеялся, что такая прелюдия для нее – обычное дело. Мало ли кто как себя заводит?

– Слушай, может хватит? – спросил я не самым уверенным голосом.

– Частицы вещества этих полей – это фундаментальные частицы фермионы с полуцелым спином… – она провела руками вдоль тела, сжала свою грудь, а потом закрыла рот руками, чтобы подавить очередной крик, который прозвучал глухим рычанием. – Фермионы делятся на шесть лептонов и шесть кварков… – продолжила она, вновь запустив руки между широко раскинутых ног. Говорить же она могла теперь только короткими скороговорками, потому что тут же начинала задыхаться от наслаждения. А я уже начинал за нее волноваться, и хотел было встать и встряхнуть ее, чтобы вернуть в реальность. – А бозоны – это кванты взаимодействий с целым спином… они включают в себя восемь глюонов, три тяжелых бозона и один фотон… а кроме того, недавно открытый… недавно открытый…

Тут ее голова глубоко запрокинулась, бедра задрожали, она начала жадно хватать ртом воздух и, не успел я даже среагировать, как рухнула со стола на пол всем телом. Я бросился к ней, думая, что она себе точно что-то сломала.

– Ты в порядке? – спросил я и, взяв ее за плечи, перевернул на спину.

Тело ее обмякло и с большим трудом, словно поднимала тяжелые гири, она протянула руки к лицу, чтобы откинуть волосы, и приоткрыла глаза.

– Недавно открытый бозон Хиггса, – закончила Золотко.

– Ты не ушиблась?

Грудь ее вздымалась от глубоких вдохов, и не найдя сил ответить, она просто отрицательно покачала головой.

– Давай, помогу тебе встать.

Она вновь лишь покачала головой. Я был совершенно сбит с толку и не понимал, что мне делать дальше. В итоге, просто присел на кровать и стал ждать. Через минуту, Золотко шумно выдохнула и встала. Посмотрела на меня с нежной улыбкой, подошла ближе и, положив руку мне на плечо, сказала:

– Не переживай. Со всеми случается.

– Ты о чем? – спросил я, не понявший сразу сути ее речи.

– Если хочешь, можем попробовать еще раз. Я бы только покурила.

– Попробовать что?

Она открыла окно и, достав сигарету, закурила.

– Слушай, не напрягайся, правда. Бывает всякое – стресс и прочее. Я все понимаю, – она села на стол, чтобы было удобней выдыхать дым в открытое окно.

– Я не понимаю, – усмехнулся я, но уже совсем не от веселья. – Что ты несешь? Я тебе сто франков заплатил не за лекцию, так что не нужно делать из меня дурака.

– Успокойся, – ответила Золотко, сосредоточив на мне настороженный взгляд. – Никто не делает из тебя дурака. С чего такие мысли?

– Значит, кури быстрей, и займемся сексом.

– А мы чем занимались, по-твоему?

– Ты издеваешься надо мной? – спросил я, после короткого молчания и борьбы с гневом в своей душе. – Секс! Человеческий нормальный секс.

– Погоди, – она подозрительно прищурилась. – Ты что, имеешь в виду эти глупости с проникновениями и оральными ласками?

– Именно это, – кивнул я.

Еще несколько секунд она рассматривала меня тем же пристальным взглядом, а затем звонко рассмеялась.

– Ты шутишь? – спросила она сквозь смех.

– Да это ты, похоже, шутишь, – я сделал неосознанный шаг навстречу.

Наверное, я выглядел угрожающе, потому что Золотко перестала смеяться.

– Погоди, ты серьезно? В две тысячи двадцатом году? В двадцать первом веке? Когда люди бороздят космос, создают искусственные органы, когда физики не спят ночами, чтобы хоть на шаг приблизиться к очередной разгадке… ты предлагаешь мне этот первобытный бред? Ты предлагаешь мне это животное соитие, от одной мысли о котором у меня тошнота начинается? Ты предлагаешь мне опуститься до уровня тупиц, которые до сих пор не знают, куда пристроить свои гениталии? Ты это мне предлагаешь?

– Слушай, Золотко, не пудри мне мозги, – процедил я сквозь зубы. – Или давай трахаться, или верни мне мои деньги.

– Нет, это ты слушай, – она затянулась, выдохнула дым в окно и потушила сигарету в пепельнице. Широко расставила ноги, уперлась ладонями в стол и приблизила ко мне свое лицо. – Я тебе не грязная умственно отсталая шлюха, ты должен был это понять. И я не виновата, что ты…

Она осеклась и отвернулась.

– Что я?

– Что ты сегодня оказался немощным, – сказала она и с сожалением посмотрела мне в лицо.

Я грубо схватил ее за плечи и встряхнул.

– Что ты сказала, сука? Кто немощный?

Она резко ударила меня в живот обеими ногами, отчего я отскочил на два шага. Этого ей хватило, чтобы выхватить из того же ящика, откуда она достала презерватив, газовый баллончик и отпрянуть в угол комнаты.

– Только попробуй тронуть меня, извращенец! – воскликнула она. – Сутки глаза открыть не сможешь! Убирайся из моей квартиры со своими девиациями, маньяк немощный!

При виде баллончика, я сразу успокоился. Действительно, идти сегодня в «Желудь в желудке» с красными глазами мне было никак нельзя.

– Успокойся, – сказал я, примирительно подняв руки вверх. – Все, расслабься, я тебя не трону.

– Убирайся вон, Немощь!

– Хорошо, – сказал я. – Только, пожалуйста…

– Что?

– Объясни мне, что происходит?

– В каком смысле, что происходит? Ты произвел на меня впечатление опытного любовника. Я подумала, что ты образованный и интересный мужчина, с которым у меня может быть отличный секс. А ты оказался извращенцем. И я тебя боюсь. Я боюсь тебя, Немощь!

– Я не немощный, я просто… ничего не понимаю, – прошептал я, уже не глядя на нее. Ноги у меня подкосились, я сел на кровать и закрыл лицо руками. – Я схожу с ума. Или же меня сводят с ума.

– Одевайся и уходи, – сказала Золотко, продолжая стоять в углу и целиться в меня из баллончика.

Я встал и прошел в ванную, где оставил свою одежду. Когда вышел, то увидел, что на кровати лежат мои деньги, а Золотко, все еще не доверяя мне, продолжала занимать свою позицию.

– Хер с тобой, маньяк, – сказал она. – Забирай свои деньги. Мне не нужны они от извращенцев.

– Я не маньяк и не извращенец, – ответил я с улыбкой, и проигнорировав купюру. – Просто никогда не видел ничего подобного. И я запутался.

– Это не мои проблемы. Уходи. Мне страшно рядом с тобой и твоими животными инстинктами.

– Иду, уже иду, – я подошел к двери и, уже открыв ее, обернулся. – Тебя правда зовут Золотко?

Она несколько секунд смотрела на меня с удивлением, потом прошептала:

– Ты точно больной.

Я кивнул и ушел.

Как пьяный добрел я до парка и опустился на ту самую скамейку, где меня и подцепила девушка, которая получала оргазмы от лекций по физике. Даже моя кока-кола все еще стояла здесь. Я взял стакан и отправил в компанию хот-дога от Ублюдка Выродка. Голова гудела. Нервы были напряжены до предела. И что со всем этим делать, я понятия не имел. Единственное, на что мне хватало сил – это гнать от себя все эти странные мысли и выводы, которые роились в моей голове десятками бессвязных идей, каждая из которых не имела под собой ни логики, ни порядка, а только хаос, за завесой которого я ясно видел искаженные злобой физиономии страха и паники. Гнать! Гнать прочь и идти дальше. Просто идти мимо.

– Сдохни в муках, жирное ничтожество!

Стоит ли объяснять, что значил этот крик. Тем не менее, я поднял голову, чтобы посмотреть на очередного недовольного покупателя, но тут же мой взгляд приковал к себе другой человек. Прямо в моем направлении шла Каролина. Даже не знаю почему, но один ее вид вдруг возродил мою надежду, словно я увидел перед собой не сотрудницу, а пророка моей судьбы. И это при том, что она меня словно не замечала, глядела прямо перед собой, и лицо ее, как и в прежние наши встречи, несмотря на всю его привлекательность, вновь не выглядело приветливым.

– Привет, Каролина, – сказал я, когда она поравнялась со мной.

Она вздрогнула от неожиданности и остановилась, а увидев меня, нахмурилась еще сильней.

– Привет, – ответила она. – Напугал меня.

– Прости.

Я встал, потому что сидеть, когда она стояла, мне показалось неприличным.

– Что ты здесь делаешь? У тебя ведь сегодня встреча.

– Решил прогуляться, чтобы разогнать волнение, – ответил я. – А ты?

– За ребенком иду. Тут недалеко детский сад.

– Понял. Слушай… ты не возражаешь, если я тебя провожу? – спросил я, хоть сам от себя не ожидал такого вопроса.

Каролина даже отступила на шаг, словно я ее оскорбил.

– Думаю, не стоит, – она энергично покачала головой.

Мне стало неловко за свое опрометчивое предложение. Тем не менее… мне было необходимо с ней поговорить, и остановиться я уже не мог.

– Каролина, я знаю, что ты замужем, знаю, что почему-то очень тебе не нравлюсь, и я не лезу к тебе с ухаживаниями. Просто… поверь, мне очень нужно поговорить с нормальным человеком, чтобы вернуть себе самообладание. С человеком, который, как раз, не хочет иметь со мной ничего общего.

Я провел руками по лицу, а Каролина посмотрела на меня с подозрением и тревогой.

– Извини, но я спешу. Может, в другой раз, – сказала она сухо и сделала шаг в сторону.

– Прошу тебя, удели мне пятнадцать минут. Просто выпьем кофе и все. Просто немного поговорим.

Мне показалось, что я испугал ее, и, скорее всего, так и было.

– Прости, я правда не могу, – так же сухо ответила она и сделала еще три шага от меня. – Правда, мне некогда, – добавила она, коротко обернувшись, и пошла дальше быстрым шагом.

Я еще несколько секунд смотрел ей вслед, с ужасом вспоминая слова Мученика, которые он сказал про Каролину. Прошла мимо, не оставив надежды. Не место в ее жизни. Но не это меня пугало. Я и не намеревался занять в ее жизни какое-то место. Меня пугала мысль, что мне не место в жизни всех, кто похож на Каролину.

Прочь! Гнать эти мысли и идти дальше. Идти, несмотря ни на что.

Глава седьмая

День 3. Вечер

Улицу братьев Карамазовых я нашел сразу, хоть сначала и переживал по поводу того, что она не отмечена на онлайн-карте города. Переживал, но без особого удивления, потому что улицы Мартина Идена и Оливера Твиста я там тоже не обнаружил. Вообще-то, эта была и не улица вовсе, а просто переулок, соединявший оживленную улицу Достоевского с еще более оживленной набережной Ситары[6]. Ресторан «Желудь в желудке» помещался на втором этаже не самого презентабельного здания, давно не видевшего ремонта, с облупившейся желтой краской.

Я посмотрел на часы – было без пятнадцати семь. В двадцатый раз, с того момента, как вышел из дому и сел в такси, я поправил записывающее устройство, спрятанное под галстуком и закрепленное на рубашке, и нащупал маленькую кнопку, которую мне стоило нажать перед тем, как начнется разговор двух депутатов Лоранны, который мне придется для них перевести. Я подумал, что это можно сделать уже сейчас, чтобы ненароком не выдать себя перед клиентами, но рассудил, что услышав запись, где первые пятнадцать минут будут лишь посторонние шумы и шорохи, господин Асфиксия сочтет меня слишком неуверенным в себе человеком.

Итак, я вошел в здание, на первом этаже которого располагались кондитерская и пиццерия, и, поднявшись на второй этаж, остановился у тяжелых деревянных дверей. Ручки на этих дверях заменяли два массивных кольца – судя по всему, бронзовых, – которые были продеты через ноздри резных свиных рыл – довольно искусно выполненных и довольно мило мне улыбавшихся. На правой двери плясало название «Желудь в желудке», также исполненное с помощью резьбы по дереву. Пригладив волосы и, глубоко вдохнув, я ухватился за кольца, распахнул двери и вошел в зал ресторана.

В нос мне сразу ударил какой-то едкий и непонятный запах – словно я очутился одновременно в погребе, в лавке, где продавали свежее мясо и в хлеву, заваленном затхлой соломой. Поморщившись, и сделав два шага вперед по скрипучему деревянному полу, я внимательно огляделся и с каждой секундой своего наблюдения испытывал все большую брезгливость. Почитав в сети скупые отзывы о данном заведении, я готовился к визиту в элитный ресторан города, а очутился в грязном и до отвращения гротескном месте. Пол был усеян песком и объедками, засохшей грязью, залит липкими пятнами от вина и еще черт знает чего. Стены, как и пол, были оббиты нетесаными досками, и по стенам этим были развешены уже отнюдь не деревянные, а самые настоящие свиные рыла, правда, являвшие зрителю все те же зловещие улыбки, словно говорившие, что отрубленная голова – это совсем не грустно. Кухня располагалась прямо в зале, в дальнем его конце – никаких перегородок или ширм; посетитель имел право быть свидетелем всего процесса приготовления. Там, в клубах дыма и пара, с которыми не справлялась местная система вентиляции, несколько поваров орудовали топорами и ножами, разделывая мясо на массивных деревянных столах, и помешивали что-то в больших котлах, под которыми трепетал живой огонь, разведенный в чугунных очагах. Столы, казалось, никогда не знали тряпки, и поверхности их не слишком отличались от пола, и на моих глазах, мужчина, вошедший следом за мной со своей спутницей, подошел к одному из них, смахнул ладонью грязные салфетки и мусор, и сев за этот стол, уткнул в него локти, нисколько не волнуясь за рукава своего костюма. Женщина, сопровождавшая его, проделала то же самое, но перед этим взяла со стола недоеденную кость и откусила от нее кусок мяса, после чего многозначительно закатила глаза, по всей видимости, оставшись довольной. Кроме них, в зале были заняты около пяти столов из пятнадцати. Продолжая стоять на одном месте (стоял я так, наверное, минут пять) я все внимательнее вникал в местную атмосферу и все больше понимал, что творится здесь некая вакханалия, продиктованная стилем ресторана, и, по всей видимости, призванная раскрепостить людей, которым, по их общественному положению, приходилось постоянно держать себя в жестких рамках. И леди, и джентльмены громко говорили и смеялись, матерились и отпускали грязные шутки, ели преимущественно руками, пачкая свои лица жиром и соусом, вытирали ладони о полы пиджаков и подолы платьев, пили вино из кувшинов, которое стекало по их подбородкам, громко отрыгивали и не брезговали поднимать с пола то, что выпало из рук и оправлять это в рот. Что еще меня поразило, и что, как я сразу понял, было не элементом декорации, а едва ли не VIP-местами, так это кормушки, вдоль стен по периметру зала, представлявшие собой корыта, закрепленные на высоте, чуть ниже пояса. Словно подтверждая мою догадку, один из поваров, подкатил к такому корыту котел и массивной поварешкой плеснул в него несколько раз какое-то темно-серое варево.

– Готово, свинья! – крикнул он молодому красивому мужчине в смокинге, который стоял в углу зала, скрестив руки на груди.

Услышав столь странное, если не сказать больше, обращение, мужчина резко сорвался с места и бросился к корыту.

– Спасибо, господин! – сказал он повару, и, рухнув на колени и схватившись за края корыта, запустил в него лицо.

Он чавкал и рычал, кряхтел и давился, периодически поднимал голову и тряс ею, разбрызгивая с грязного лица ошметки этой похлебки, жадно хватал воздух, после чего вновь нырял в корыто, определенно, получая от этой трапезы небывалое удовольствие. Я догадывался, в чем смысл данного заведения, догадывался, что некоторые люди только в таких местах и могут по-настоящему расслабиться, но я-то, со своим воспитанием и видением мира типичного представителя среднего класса, не мог перебороть отвращение и желание сбежать отсюда.

В этот момент, краем глаза я заметил, как из-за одного стола встал высокий, крупный мужчина и пошел в мою сторону. Я попытался одернуть сам себя и сделал попытку принять самый непринужденный вид.

– Добрый день, – сказал мужчина и широко улыбнулся.

– Добрый день, – ответил я, едва не рассмеявшись от его женоподобного голоса.

– Забавно наблюдать за вами. Вы все стоите и смотрите, и, кажется, никак не можете решить – стоит вам остаться или нет?

– Вы правы. Но у меня нет выбора, и остаться мне придется в любом случае. Просто я впервые в данном заведении, и немного удивлен местному колориту.

– Чему же тут удивляться? Ресторан как ресторан. Кормят потрясающе, люди наиприятнейшие. Кассий, – он протянул мне руку.

– О! Неужели?! Очень рад знакомству, – я энергично пожал руку своему клиенту, посетовав на себя за то, что можно было сразу догадаться об истинной причине заинтересованности со стороны незнакомца. – К вам я и пришел. Меня зовут…

– Я так и понял, что вы тот самый переводчик, который сегодня разделит стол со мной и мои патроном.

– Правда, как вы поняли?

– Ну, во-первых, я никогда ранее не видел вас здесь, а публика тут все-таки преимущественно одна и та же, а во-вторых… чисто интуитивно. Жизненный опыт подсказывает, что передо мной человек, пришедший не для отдыха, а для работы. Пройдемте к столу.

– Да, конечно, – ответил я, и только тут заметил, что продолжаю пожимать руку Кассию. Мы двинулись к столу: я осторожно ступал мимо разбросанных повсюду костей и винных луж, Кассий же даже не смотрел под ноги и объедки, перемешанные с грязью, хрустели и чавкали под каблуками его черных лакированных туфель. – Я был уверен, что приду первым.

– О, у меня привычка приходить на важные встречи как минимум за полчаса, – ответил Кассий и опустился на деревянный жесткий стул с тремя ножками.

Я тоже сел, обнаружив сиденье стула достаточно пригодным для этого, и скрестил руки на груди, с ужасом представляя, что придется что-то здесь съесть и прикоснуться руками к этому засаленному столу.

Как я уже сказал, Кассий был очень внушительного телосложения, и в нем чувствовалась недюжинная физическая сила. На вид ему можно было дать около сорока пяти лет, короткие темные волосы его уже были заметно разбавлены сединой, от уголков маленьких голубых глаз расходились паутинки мелких морщин. Его нельзя было назвать красивым мужчиной, но в его лице, сохранявшем подозрительность, даже когда он улыбался, читалась суровость и решительность, что очень часто в мужском обличье выглядит красивее всех привычных красот. И как же назойливо с его визуальным портретом контрастировал его высокий и тонкий голос, и если не видеть, что перед вами сидит двухметровый мужчина весом более ста килограммов, то создалось бы впечатление, что голос принадлежит худосочной женщине средних лет. В принципе, не создавалось впечатления, что Кассий стесняется своего голоса, но, возможно, он не стеснялся его передо мной – человеком, который никаким образом не связан с его карьерой и его интересами. А вот в городском Собрании, и более того в Федеральном Совете, куда, как я понял, Кассий и метил, такой голос, как мне казалось, никак нельзя было записать в его плюсы. И если я едва сдержался, чтобы не засмеяться в первую минуту, то его соперники по политической арене однозначно посмеивались за его спиной, да и шуточки о скопцах, я думаю, не были редкостью в случае с Кассием. Хотя, может это только у меня настолько низкие помыслы? Не хотелось бы, чтобы последнее было правдой.

– Будете что-нибудь заказывать? – спросил Кассий, как и все остальные не брезгуя прикасаться к столу.

– Нет, пока не голоден. Может, позже, – ответил я, немного сконфузившись. – А здесь есть меню.

– Не совсем. Просто подходите к поварам. Там лежит список продуктов: фасоль, чечевица, капуста, морковь и прочие овощи. Вы выбираете, из каких ингредиентов сварить вам похлебку, и какую часть свиньи закоптить – вот и все. Из напитков все предпочитают местное вино или водку на тараканах. Я советую вам попробовать похлебку из капусты, тертой редьки и пшеницы – просто объедение. Вот тот господин, я не сомневаюсь, наслаждается именно этим произведением кулинарного искусства.

Кассий указал на того импозантного мужчину, который ел прямо из корыта и был уже весь перепачкан своим ужином, даже волосы его растрепались и с них на лицо стекали темно-серые струйки. Он продолжал с неистовой жадностью поглощать содержимое корыта, уже помогая себе руками – видимо, порция подходила к концу, и одним только ртом было неудобно подбирать пищу со дна и стенок кормушки.

Остальные посетители ресторана тоже продолжали свои трапезы, все так же хохотали и громко обсуждали своих соседей и друзей, не скупясь на выражения и эпитеты. Так я узнал, что главный врач больницы Лоранны спит с женой начальника полиции Лоранны, а начальник полиции спит с женой начальника налоговой службы, а начальник налоговой службы спит с женой главного врача.

– Шлюха!..

– Ублюдок!..

– Сосет!..

– Трахается!..

– Импотент!..

– Грязная шваль!..

Эти слова в стенах «Желудя в желудке» звучали гораздо чаще всех других, перемежались пошлыми анекдотами и шутками над уже известными фактами. Я подумал, что самое время включить записывающее устройство и, сделав вид, что поправляю галстук, аккуратно нажал кнопку. Кассий не обратил на это движение никакого внимания; он в это время с улыбкой смотрел на одну женщину, которая в это время с помощью свиной кости изображала, как пьяная начальница службы водоснабжения делала минет своему подчиненному сантехнику.

– Господин Кассий, – обратился я, – неужели все эти люди не боятся быть скомпрометированы? Ведь они сейчас сплетничают о тех, кто завтра будет сидеть здесь же, в их обществе. Ведь такие откровенности, и все практически на интимную тему, неизменно должны натыкаться на конфликты.

– О, что вы, господин переводчик, никаких конфликтов. Все это говорится исключительно шутки ради и из самых благих намерений.

– Но, как же? Если завтра здесь будет главный врач и начальник полиции, и кто-то им скажет правду про их жен, мне кажется…

– Они и сами все это знают. А если и не знают, то и не захотят узнать. О, как вы чисты помыслами, господин переводчик. Теперь я ясно вижу, что господин Асфиксия не ошибся, рекомендуя вас как наилучшего специалиста в своей сфере.

– Я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваше доверие, господин Кассий, – ответил я, одновременно польщенный и смущенный. Но, чтобы не компрометировать себя и не выглядеть совсем уж неискушенным в жизни влиятельных людей, решил больше не касаться темы местных пересудов.

– Ох, если бы все зависело только от вас…

Кассий горько усмехнулся, но в тот же момент принял презрительное выражение лица, не позволяя себе проявить сожаление. Я счел разумным промолчать, и не совать нос в личные дела клиентов, но Кассий сосредоточил на мне внимание, словно ждал какого-то комментария.

– Я здесь именно для того, чтобы помочь вам договориться, господин Кассий, – сказал я и тут же пожалел о столь самонадеянном заявлении.

– Ценю ваш пыл, господин переводчик, но договориться с Германиком становится все сложнее. Из мудрого политика, из надежного друга, он на глазах превратился в тирана и деспота, который словно сам с собой соревнуется в искусстве подлости, лжи и лицемерия.

В тот же момент двери ресторана распахнулись.

– А вот и он, – прокомментировал Кассий появление главы городского Собрания депутатов. – Тот, который верхом.

Я смотрел на двери во все глаза и не мог поверить тому, что вижу. Решительной походкой в зал вошел молодой высокий мужчина, не уступавший телосложением Кассию, таща на своей спине второго мужчину – как подсказал Кассий, самого Германика. Он крепко держался «в седле», обхватив руками шею своего товарища, а тот поддерживал его руками за бедра. Взгляд Германика, когда он оказался рядом с нашим столом был исполнен гордости и надменности. Только после того, как он продемонстрировал нам (да и все окружающим, которые оторвавшись от своих закусок и разговоров, кивали ему и выкрикивали приветственные реплики) свое высокомерие и превосходство, он медленно слез со своего спутника и, размяв затекшие плечи, позволил себе снисходительно улыбнуться.

Сам я пребывал в полной растерянности, поскольку не мог понять – шутка это или господин Германик действительно эксплуатирует подобным образом своих подчиненных, чтобы удовлетворить свои прихоти. Я взглянул на Кассия и заметил, как он смерил Германика коротким презрительным взглядом, а затем посмотрел на человека, который теперь стоял у стола и перебирал длинными сильными ногами, сгибая их в коленях и тыча носками туфель в пол. Это был еще молодой мужчина, примерно лет тридцати, ростом под два метра, с ярко выраженной мускулатурой, которая выдавала себя даже под дорогим костюмом светло-серого цвета. Вытянутое лицо его, с массивной нижней челюстью, выражало какое-то полное безразличие, словно остекленевшие голубые глаза смотрели прямо перед собой; казалось, что человек этот ничего не замечает вокруг себя или даже не может заметить. Странной была и его прическа; светлые волосы спереди были коротко пострижены, а на затылке имели немалую длину, распускаясь по шее и плечам пышной гривой.

Хозяин же его и глава Собрания депутатов Лоранны выглядел человеком не столько самоуверенным и сильным, сколько презрительным и властным. По крайней мере, такое впечатление сложилось у меня по тому, как он смотрел по сторонам, избегая встречаться взглядом с другими людьми, словно они были этого недостойны, и по его медлительным и вальяжным движениям, которыми он отодвинул стул от своего спутника и придвинул его к себе. Германик тоже был выше среднего роста, однако же, не настолько высок как Кассий и третий субъект их компании (роль которого для меня была пока неясна), широкоплеч, но при этом с крайне худыми ногами, что сразу бросалось в глаза. Он был уже не первой молодости – я бы дал ему лет пятьдесят пять, – лицо его можно было бы назвать красивым, если бы не та самая надменность и презрительность, которую умеют принимать за красоту только льстецы и слабаки, а более того ужасающая мертвенная бледность, которая наталкивала на мысли о серьезной болезни. Голова его была практически полностью лысой, и седые волосы, в небольшом количестве, сохранились только на висках.

– Добрый вечер, господа, – почти шепотом, чтобы показать свою важность и степенность, произнес Германик, и протянул руку сначала Кассию, потом мне. Пожимая ее, я отметил, что рукопожатие у него вялое, ладонь влажная – то, что итальянцы называют «дохлой рыбой».

Кассий тоже пожал ему руку, но при этом не встал, в отличие от меня. Германик на это снисходительно улыбнулся.

– Что он сказал? – спросил Кассий у меня.

– Что? – не сразу понял я этот вопрос, но тут же спохватился, вспомнив, для чего я здесь. – Ах да! Господин Германик сказал «добрый вечер».

– Как же, добрый, – усмехнулся Кассий.

– Чего он уже ворчит? – спросил меня Германик, усаживаясь за стол. – Еще и разговор не начали, а он уже ворчит.

– Господин Кассий, как мне показалось, не считает этот вечер слишком уж добрым, – ответил я.

– Ну, это его выбор, – сказал Германик и указал на мужчину, который продолжал стоять у стола, стеклянным взглядом смотрел прямо перед собой или изредка блуждал им по сторонам и продолжал смешно, но назойливо перебирать ногами. – Как вам мой конь, господин переводчик?

– Простите, господин Германик? – я подумал, что ослышался.

– Мой конь. Его зовут Инцитат, каким вы его находите?

– А… как мне кажется, он очень силен, – в полной растерянности ответил я, рассматривая глупое и безразличное лицо человека, которого окрестили конем.

– Очень силен, – по всей видимости, довольный моим ответом, кивнул Германик. – И очень быстроног. Дважды побеждал на национальных забегах.

– Это… очень впечатляет, – промямлил я, пытаясь принять более уверенный и уравновешенный вид.

– Коня своего тебе рекламирует? – спросил Кассий, тоже взглянув на Инцитата, но не с гордостью, как Германик, не с удивлением, как я, а с ненавистью.

– Да, – подтвердил я. – Господин Германик рассказывал мне о своем… коне?

– Ага, с тех пор, как окончательно свихнулся, он только о нем и разговаривает.

– Что он сказал о моем коне? Я ведь вижу и чувствую, что речь о нем. Этот завистник не может сдержать ненависти, когда речь заходит об Инциате, о моей гордости и любви.

– Господин Кассий сказал, что с некоторых пор с вами трудно говорить о чем-то кроме вашего… коня, – мне с большим трудом давалось это слово в отношении человека, который стоял передо мной. Во-первых, потому, что человека – каким бы он ни был – ассоциировать с животным мне казалось крайне дурным тоном, а во-вторых, даже сознавая первую причину, я все же едва сдерживал смех. Смеяться мне хотелось и над «конем», и над той глупой ситуацией, в которой я оказался, просто повторяя фразы за двумя взрослыми мужчинами. Мне казалось, что и они вскоре не выдержат, рассмеются и признаются в розыгрыше.

– С каких еще пор? – вновь с усмешкой спросил Германик, по-прежнему избегая зрительных контактов со мной или своим коллегой.

– Господин Германик спрашивает, с каких именно пор?

– Я ведь сказал, – с легким раздражением ответил Кассий. – Пересказывайте все дословно, мне нет смысла стыдиться своих слов.

Я кивнул в знак согласия, хотя подумал, что если не буду упускать некоторые комментарии, то разговор рискует окончиться ничем. Но выбора у меня не было, ведь меня они понимали прекрасно, и слышали, в какой форме я передаю их реплики.

– Господин Кассий говорит, что с тех пор, как вы окончательно свихнулись.

– Ах, вон оно что…

– Свиньи, вы жрать будете или нет? – крикнул в наш адрес один из поваров – кучерявый детина с вспотевшим лицом и окровавленными руками. – Четыре рыла за столом, и ни черта не жрете. Или жрите, или выметайтесь!

– Почему он позволяет… – начал было я, чувствуя оскорбление.

– Да, господин! – откликнулся Германик, совсем не так, как разговаривал с нами, а виновато и подобострастно. – Сделайте, прошу вас, моему коню вашей потрясающей овсянки с рыбьим жиром, в корыто. А мы, с вашего позволения, пока просто побеседуем. Дела, видите ли, просим покорно простить за злоупотребление вашим радушием.

– Свинья ты дрянная, и ничего больше! – откликнулся повар и отвернулся.

Я глубоко вдохнул и на секунду прикрыл глаза, осмысливая то, что подобные взаимоотношения в данном заведении, очевидно, являлись нормой.

– Ладно, прочь все лишнее и переходим к делу, – заявил Кассий, и, убрав локти со стола и выпрямив спину, скрестил руки на груди, даже не подумав отряхнуть выпачканные рукава.

– Господин Кассий просит отбросить посторонние темы и перейти к сути вопроса, – перевел я.

– Что же, пусть говорит. В конце концов, это именно он пригласил меня. Для меня же вопрос исчерпан.

– Господин Германик готов выслушать вас, – сказал я Кассию.

– Дорогой наш переводчик, прошу вас, переводите фразы целиком. Это важно, – уточнил Германик и улыбнулся уголком губ.

Я укорил себя за свою инициативность и отметил, что быть поправленным дважды за столь короткое время – не лучшая характеристика.

– Господин Германик добавляет, что для него вопрос исчерпан, – поправился я.

– А для меня не исчерпан! – воскликнул Кассий, и голос его вновь обнаружил всю свою женственность, что у него получалось скрывать, говоря спокойно и негромко.

Германик не смог сдержать издевательского смешка и передразнил своего собеседника, произнеся какую-то тарабарщину с его интонацией.

– Для господина Кассия вопрос не исчерпан, – перевел я, подавив улыбку, и заметив, как сам Кассий залился краской.

– Аргументы? – Германик развел руки в стороны.

– Господин Германик просит у вас аргументированных требований.

Кассий глубоко вдохнул, провел руками по лицу и заговорил спокойней:

– Послушай, Германик. Мы ведь с тобой через многое прошли. Знаем друг о друге много и хорошего, и плохого, и ты не можешь отрицать, что моя верная служба во многом помогла тебе оказаться там, где ты находишься сейчас. Три года назад, когда ты был избран главой Собрания в нашем городе, ты пообещал мне, что в сенат нового созыва отправлюсь именно я. И вдруг ты меняешь свое решение, при этом, не желая обсуждать его мотивы. Ты хочешь сделать сенатором своего коня! Когда ты привел его в городское Собрание, мы просто все смеялись – ну, чего бы и не пошутить! Но сенат, Германик! Ты обещал этот пост мне! Все эти три года я жил только мечтами и мыслями, как займу свое кресло в Федеральном Совете и как мы с тобой откупорим бутылку лучшего вина из моего погреба в этот день! Просто объясни, как ты мог предпочесть многолетней дружбе коня? Как, Германик?

Пока Кассий говорил, то делал короткие паузы, чтобы я успел перевести, что я и делал, повернувшись в сторону Германика и отмечая, что его лицо продолжает сохранять пренебрежительное спокойствие, в отличие от взволнованного лица Кассия.

– Таков мой выбор, дорогой Кассий, – ответил он и, приподнявшись, потрепал Инцитата по загривку. Тот запрокинул голову и издал какой-то булькающий смешок, после чего вновь принялся таращиться в стену, продолжая по-лошадиному перебирать ногами, топать каблуками и скрести носками. – Дружба дружбой, и я от нее не отрекался, заметь. Это именно ты начал плести интриги, распускать про меня сплетни, называть сумасшедшим. И все из-за того, что я считаю Инцитата более пригодным для поста сенатора в Федеральном Совете от Лоранны. Все только потому, что ты не можешь смириться с тем, что тебя обскакал обычный конь. Повторяю, мой дорогой Кассий: дружба дружбой, а служба службой. Я действую в интересах нашего города, в интересах нашей партии, и уверен, что защитить эти интересы в той же степени, что и Инцитат, ты не сможешь.

Пока я переводил, Кассий вновь краснел, на этот раз от злости, что еще сильнее бросалось в глаза рядом с белым, как мел, лицом Германика.

– Ты не можешь отправить в сенат коня, Германик, – процедил он сквозь зубы.

– Опять рычит, – Германик закатил глаза и почесал подбородок. – Ну, как с ним вести конструктивный диалог?

– Господин Кассий настаивает, что вы не можете отправить в сенат коня.

– Я не могу? Как это – не могу? Я могу, и я сделаю это. Инцитат – это будущий сенатор Сантории.

– Господин Германик говорит, что может это сделать и сделает. Инцитат – это будущий сенатор Сантории.

Будущий сенатор тем временем все задирал голову и принюхивался, видимо, чуя запах своей любимой овсянки с рыбьим жиром. Мне, право, было тяжело представить, как этот человек будет заседать в сенате. Казалось, он и сидеть-то не умеет, а лицо его выражало настолько истинную свободу от вмешательства интеллекта в его жизнь, что мне даже самому он начинал казаться не более чем конем. Справедливости ради, стоит сказать, что я все-таки отгонял такие мысли.

– Это конь! – вскричал Кассий и ударил кулаком по столу.

– Что?! Что он закричал? – воодушевленно спросил Германик.

– Господин Кассий говорит, что это конь!

– Это конь! – визгливо прокричал Германик, вновь передразнивая Кассия.

Я заметил, что в моменты издевательств над своим бывшим товарищем, его впалые глаза теряют оттенок надменности и загораются огнем дикости. Я предположил, что такой человек определенно любит насмехаться и унижать людей, которые от него зависят в какой-то мере.

– Конь не может быть сенатором! – продолжал кричать Кассий, перегнувшись через стол. – Он не справится с этими обязанностями! В чем?! В чем это животное может быть лучше меня?

Я перевел эти вопросы Германику, который теперь смеялся, довольный своим копированием голоса Кассия.

– Господи, этот бабский голос… я просто не могу! Господин переводчик, вы можете представить, чтобы человек с таким голосом обсуждал в Федеральном Совете судьбу нашей родины и отстаивал интересы нашего города?

– Что?! Что он говорит?! – Кассий вновь ударил по столу кулаком.

Как бы мне ни было неприятно это переводить, но пришлось объяснить, что господин Германик не уверен, что мужчина со столь женственным голосом достоин представлять Лоранну в сенате. Кассий на это промолчал, но я заметил, как он опустил руки и сжал кулаки так, что побелели костяшки его пальцев.

В этот момент к корыту позади нас повар подкатил котел и трижды опрокинул в него варево для Инцитата.

– Овсянка для коня, – сказал повар.

– Спасибо, мой господин, – кивнул Германик и указал Инцитату на корыто.

– Сорок франков давай, свинья, а не спасибо, – ответил повар и сочно сплюнул на пол.

– Да, разумеется, – Германик даже сконфузился и полез за бумажником. – Вот, сдачи, разумеется, не нужно, – и он с заискивающим видом протянул повару пятьдесят франков.

Я был шокирован такой суммой за овсянку и вспомнил, что господин Асфиксия охарактеризовал это заведение как не самое демократичное в плане цен, но я не предполагал, что оно настолько не демократичное. Впрочем, уверен, что из всех присутствующих только я один не мог уяснить для себя удовольствия ужинать в помойке и терпеть оскорбления от персонала.

Инцитат тем временем подошел к корыту и по примеру посетителя, который уже покинул ресторан после того как расправился со своей порцией похлебки, опустился на колени и принялся поедать овсянку. К чести Инцитата нужно сказать, что он ел очень аккуратно в сравнении со всеми клиентами «Желудя в желудке» – он не чавкал, не кряхтел и не сопел, пытался захватить ртом ровно столько каши, сколько туда помещалось, и даже умудрялся смахивать рукой капли еды, прежде чем они бы упали на его светло-серый костюм.

– Ты был моим лучшим другом, Германик, – прошептал Кассий зловещим шепотом, когда мы остались за столом втроем. – Но если ты поступишь со мной таким образом, то обретешь в моем лице злейшего врага. Я надеюсь, что ты понимаешь, что я могу быть опасным врагом.

– Мой дорогой Кассий, – отвечал Германик после того как я перевел ему эти слова. Он вернул себе надменное выражение лица, и все так же блуждал взглядом, не задерживая его на собеседнике. – Ну, вот ответь: какой ты сенатор, если ты не можешь быть рассудительным? Если тобой руководит одно только честолюбие и желание заполучить теплое и комфортное место? Если ты не видишь, что есть кандидат, который во всем превосходит тебя, когда речь о политике. Ты печешься только о себе, Кассий. А я допустил в жизни так много ошибок, что теперь пытаюсь исправить хоть какие-то из них! Потому и быть сенатором Инцитату, а не тебе. Ты – это тоже моя ошибка.

Каждый раз, когда я переводил речи Германика, то опасался, что Кассий вот-вот сорвется и совершит что-то из ряда вон выходящее. Я видел, что ему очень тяжело держать себя в руках, и от этого сам испытывал сильный дискомфорт – мне совсем не хотелось стать свидетелем более явного конфликта, так как это могло отразиться и на моей работе.

– Превосходит? – буквально прорычал Кассий.

Я ждал, что он добавит еще что-нибудь, но Кассий словно не находил слов, и только его губы беззвучно шевелились.

– Что он сказал? – прервал тишину Германик после десятисекундного молчания.

– Господин Кассий спросил, действительно ли Инцитат его превосходит?

– А как же? – оживился Германик и устроился удобнее на своем стуле. – Во-первых, он никогда и ни при каких обстоятельствах не посоветует в Федеральном Совете ничего дурного. А ты, мой дорогой Кассий, должен согласиться, что сенат полнится людьми, чьи советы порой могут привести к самым плачевным последствиям. Во-вторых, Инцитат честен и никогда не окажется впутанным в коррупционный скандал, ибо мне тяжело представить такой скандал, в котором фигурировала бы тонна овса, скажем. В-третьих, Инцитат никогда не станет плести интриг за спиной своего начальства, и уж точно рука его никогда не коснется оружия.

Сказав последние слова, Германик многозначительно посмотрел на руки Кассия, которые он уже успел достать из-под стола и сложить в замок на грязном столе.

– Это конь, – настаивал на своем Кассий, после того, как я перевел ему аргументы Германика, как мне показалось, вовсе не лишенные логики. – Как он будет работать? Он едва понимает, что от него требуется.

– Ради бога, – Германик махнул рукой, выслушав меня. – Руку для голосования он поднимать умеет, кнопки на пульте тоже нажать сможет, а большего и не нужно. Половина сената ничем от него не отличается, а если и отличается, то только в худшую сторону. Попомни мои слова: не пройдет и двух лет, как Инцитат станет председателем Федерального Совета.

– Но ведь ты обещал мне эту должность. Ты не человек чести, Германик! – закричал Кассий, вновь вызвав приступ смеха у своего коллеги.

– Что верещит эта баба? – сквозь смех спросил он.

– Господин Кассий обвиняет вас в отсутствии понятия чести, поскольку вы обещали эту должность ему.

– Честь! – взвизгнул Германик, и вновь в глазах его вспыхнул бешеный азарт. – Что эта баба может знать о чести? Так и переведи ему.

Я замялся и Кассий тут же это заметил.

– Что он сказал?! – вскричал он. – Что сказал этот ублюдок. Переводи же!

То, что они перешли со мной на «ты» мне не очень понравилось, поскольку я вдруг болезненно почувствовал свое лакейское положение, но поспешил списать это на повышенный градус эмоциональности. Кстати, стоит сказать, что с того момента, как разговор начал приобретать все более явные признаки ссоры, остальные посетители как-то притихли и словно исподтишка следили за нашим столом – определенно, чтобы было о чем посудачить завтрашним вечером. Инцитат продолжал степенно поедать свою похлебку, демонстрируя всем собравшимся пример этикета и чистоплотности.

– Что он сказал?! – Кассий вскочил со стула, пока я судорожно пытался найти более мягкую формулировку для ответа.

– Господин Германик сказал, что такая баба, как вы, ничего не может знать о чести.

– Что?! Он так и сказал?! Ты так и сказал, чертов преступник!

– Господин Кассий просит вас подтвердить свои слова и попутно называет вас преступником.

– Баба и шлюха! – сквозь смех дразнил Германик. – Пусть отсосет мой член!

– Господин Германик подтверждает, что вы баба, – уже не думая о последствиях, переводил я. – Кроме того, добавляет, что вы шлюха и предлагает вам отсосать ему член.

– Отсоси вот это! – вскричал Кассий и выхватил из-за пояса пистолет, который был спрятан за полой пиджака. – Вот это отсосешь?!

Я вскочил вслед за Кассием, не на шутку испугавшись такого поворота. В зале вдруг стало тихо, только слышно было, как Инцитат продолжает хлебать из корыта. Германик перестал смеяться, но испуга не выдал. Вернув себе презрительнее выражение лица, он прямо смотрел на дуло пистолета и криво ухмылялся.

– Господа, прошу вас, – залепетал я дрожащим голосом. – Давайте успокоимся и вернемся к конструктивному…

– Переведи ему! – процедил Кассий, испепеляя Германика ненавистным взглядом. – Переведи ему вопрос.

Я глубоко вдохнул и повернулся к Германику.

– Господин Кассий спрашивает, не хотите ли вы отсосать вот это? – я указал на пистолет.

– Не откажусь, – ответил Германик, что я и передал Кассию, с ужасом ожидая его реакции.

Такой ответ произвел неоднозначную реакцию на обделенного постом депутата. Он не опустил пистолет, но на лице его проявилась растерянность.

– Давай же, Кассий! – донесся из угла ресторана чей-то мужской голос.

– Изрешети его, докажи, что ты не баба! – поддержал второй подстрекатель.

– Отомсти за унижение! – раздался и женский голос.

– Господа, попрошу вас не вмешиваться в наш разговор, – грубо обратился я ко всем этим низким людям. На такой поступок меня толкнула вовсе не смелость, а страх. Стать свидетелем убийства – это в мои планы вовсе не входило. Не знаю, как я выглядел в глазах окружающих, которые, несомненно, поддерживали бы Германика, если бы пистолет был в его руке – в этом я не сомневался; мне казалось, что все они смотрят на меня с пренебрежением, но свои глупые реплики прекратили, а это было главным. – Господин Кассий, – я вернул свое внимание к своим клиентам, – прошу вас, уберите пистолет, и продолжим диалог. Уверен, очень скоро вы найдете компромисс.

Кассий еще несколько секунд целился в насмешливое лицо Германика, затем закрыл глаза и опустил руку. Покачал головой, вытер испарину со лба и уже хотел тяжело опуститься на стул, но тут к столу подошел Инцитат, покончивший со своей овсянкой и громко ударил каблуком по полу. Кассий в тот же момент вновь поднял пистолет, и со зловещей улыбкой направил его на ничего не понимающего Инцитата. Зато Германик все понял. Мне показалось, что он побледнел еще сильней, но вряд ли такое было возможно.

– Сидеть! – скомандовал Кассий.

– Сидеть! – повторил я, пресекая попытку Германика вскочить на ноги.

– А будущий сенатор откажется или нет? – с насмешкой спросил Кассий и сделал мне жест пистолетом, чтобы я задал этот вопрос Германику.

– Господин Кассий спрашивает, откажется или нет отсосать вот это, – я вновь указал на пистолет, – будущий сенатор?

– Я тебя в аду достану, Кассий, если хоть волос упадет с гривы моего коня, – дрожащими от страха губами прошептал Германик.

Я перевел это предупреждение, и следом попробовал в очередной раз успокоить Кассия, но он заткнул мне рот, подняв в нетерпеливом жесте левую руку.

– Последний раз, спрашиваю тебя, Германик: кто будет сенатором? Я или конь?

Переводя эти вопросы, я молился, чтобы Германик хоть на один вечер изменил свое решение, но услышал твердый ответ.

– Сенатором будет мой конь – Инцитат.

– Что он ответил? – поторопил меня Кассий. – Не молчи, переводчик!

– Переводи, – подогнал меня и Германик.

– Сенатором будет конь. Инцитат, – сказал я.

Кассий в ответ дважды кивнул. Облизнул губы и посмотрел в сторону от нас.

– Мертвец не сможет быть сенатором, – с улыбкой произнес он и спустил курок.

Но за мгновение до этого, Германик успел вскочить со стула, броситься к Инцитату и заключить его в крепкие объятия. Пуля вошла ему под левую лопатку. Думаю, он умер сразу, но перед смертью успел вложить все силы в свои руки, крепко обхватившие любимого коня, и не ослабившие объятия после выстрела. Кассий же за первой пулей выпустил вторую и третью. Инцитат, каким бы крепким он ни был, повалился на пол, и оказался под своим хозяином, закрывшим его своим телом. Кассий был ослеплен гневом, и ему уже было все равно, в кого именно он стреляет – процесс стал главенствовать над целью и только после того, как на седьмом выстреле пистолет дал две осечки, он, тяжело дыша, опустил руку и устремил на свою жертву остекленевший взгляд.

У меня подкосились ноги, и я без сил рухнул на стул. Инцитат скинул с себя изрешеченное тело Германика, и с большим трудом встав на ноги, принялся пуще прежнего бить ногами, метать испуганные взгляды по залу ресторана и, запрокидывая голову, заливаться ржанием, в котором явно слышалась тревога. В зале раздались аплодисменты. Машинально оглядев собравшихся тут людей, я увидел, что все они встали на ноги, и поднимают вверх свои кувшины.

– Долгих лет жизни Кассию!

– За здоровье бесстрашного Кассия!

– Прославлен будь во веки веков, Кассий!

Кассий же спрятал пистолет за пояс, медленно сел и уронил голову на стол. Он тяжело дышал, а через полминуты тело его начала бить мелкая дрожь. Я подумал, что он плачет от содеянного, но когда он поднял голову и посмотрел на меня, я увидел, что он смеется. Остальные клиента «Желудя в желудке», и даже повара, тем временем окружили нас, продолжая аплодировать, и выкрикивать тосты в честь Кассия и его поступка. Я с трудом соображал, что происходит. В ушах звенело, голова кружилась, к горлу подступил ком и когда я вновь бросил взгляд на тело Германика в луже крови, то понял, что теряю сознание. Последнее, что я запомнил перед тем, как отключился – это Кассий, оседлавший беспокойного Инцитата, и погнавший его прочь из ресторана.

Дальше было все как в тумане. Не знаю, сколько времени я провел без сознания, но когда пришел в себя – в углу ресторана, где мне даже заботливо подложили кучку соломы, – то все еще соображал с трудом и не мог трезво оценивать действительность. Со мной был господин Асфиксия, который попеременно подносил мне к губам кувшины с водой и вином, бесконечно говорил что-то успокаивающее и ободряющее, и чаще прочего повторял, что «все это пустяки и совершенно не важно». Также в зале были доктора и полицейские, которые опрашивали веселившихся гостей, да и сами выглядели в прекрасном расположении духа. Тело Германика продолжало лежать на полу – его даже не потрудились накрыть. В итоге, на моих глазах, к нему подошли два повара, подняли за руки и за ноги и потащили туда, где была их кухня.

– Куда? Куда они его? – в ужасе прошептал я.

– Это пустяки, – ответил господин Асфиксия и сел передо мной так, чтобы закрыть обзор зала. – Все это пустяки и совершенно не важно.

– Как вы себя чувствуете? – обратился ко мне подошедший доктор.

– Плохо, – честно ответил я.

– Не волнуйтесь, я о нем позабочусь, – ответил господин Асфиксия. – Давай, мой друг, нам пора, – обратился он уже ко мне, когда доктор кивнул и удалился к веселящейся компании. – Моя машина внизу, переночуете у меня. Попробуйте встать.

На ватных ногах я кое-как, опираясь на плечо своего начальника, покинул это ужасное место, доковылял до машины, и как только сел на заднее сидение, сразу отключился во второй раз.

Глава восьмая

День 4. Утро

Полубред и лихорадка держались у меня всю ночь. Я приходил в себя в холодном поту, выкрикивал отдельные реплики из недавнего разговора с депутатами, звал Инцитата, просил для него овсянки, не понимая, где я и куда пропали мои собеседники. Когда же помутненный рассудок натыкался на осознание реальности, я едва сдерживал себя от искушения впасть в истерику. Нервы были натянуты струной, а в мозгу билась одна и та же мысль: если бы не я, этот человек был бы жив. Господин Асфиксия не покидал спальню всю ночь, и, как я мог судить, не смыкал глаз. Он даже прикладывал мне к голове холодные компрессы, когда я в очередной раз очнулся в бреду и начал рыдать, называя Германика своим отцом.

Уснуть относительно спокойным сном у меня получилось только на рассвете, снова и снова вспоминая в мельчайших подробностях шесть выстрелов в спину главы городского Собрания.

– Он просто убил его, – прошептал я, пытаясь прогнать это видение.

– Это все пустяки, – отвечал господин Асфиксия. – Это все пустяки и совершенно не важно.

– Убил, потому что я плохо переводил. Я тоже к этому причастен. Соучастник убийства.

– О, Мой Друг, не говорите так. Никто не мог бы выполнить эту работу лучше вас. Никто не мог бы, Мой Друг, – шепотом говорил он, успокаивая меня по мере сил.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко, и его яркий и нежный свет заливал спальню в доме господина Асфиксии, столь заботливо обошедшегося со мной этой ночью, за что я был ему очень благодарен. Я знал и видел накануне, как он винил себя за мой нервный срыв, но я не чувствовал в его отношении никакой злости. Наоборот, переживал за свою собственную некомпетентность и за то, что подвел людей, которые мне доверились. Людей, один из которых теперь был мертв, второй был убийцей, а третий, вполне возможно, в скором времени мог оказаться на живодерне. Таким образом, и я, и мой начальник испытывали обоюдные угрызения совести; что касается моих угрызений, сейчас мне казалось, что им еще долго не будет конца.

Я сразу заметил на тумбочке у кровати поднос с завтраком. Моя любимая яичница с беконом, два тоста с маслом, стакан апельсинового сока и чашка крепкого кофе. Все было горячим, а значит, господин Асфиксия уже (или еще) не спал и продолжал исполнять обязанности сиделки рядом со своим подчиненным, не выдержавшим потрясения, и потерявшим рассудок как малодушный трус. Спальня, в которой я проснулся, была небольшой, очень чистой и немного необычной. Необычной по той причине, что стены ее были увешаны фотографиями в рамках незнакомых мне людей и различными газетными вырезками – многие из них уже изрядно пожелтели. Я поднялся на подушках, взял поднос и с удовольствием принялся за завтрак. Чувство голода говорило о том, что со мной уже все относительно в порядке, да я это и сам чувствовал, во всяком случае, что касалось моего физического состояния.

Приглядевшись внимательнее к газетным вырезкам, которые буквально заменяли собой обои, я заинтересовался. На многих из них заголовки гласили о крайне ужасных вещах: пропажи людей, найденные изуродованными и изнасилованными тела женщин и детей, упоминания полиции о поимке убийц, в том числе и серийных. Вырезки эти, на некоторых из которых даже были изображены некоторые подробности преступлений, что отнюдь не способствовало приятному аппетиту, перемежались, как я уже сказал, фотографиями, вставленными в небольшие деревянные рамки. На всех этих фотографиях были запечатлены мужчины, и на мужчин этих мне почему-то было очень неприятно смотреть. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что мужчины эти вовсе не жертвы тех преступлений, о которых кричали стены спальни. Чтобы не нагнетать тревожных мыслей, а они уже вновь стучались с неистовой силой в двери моего рассудка, я полностью сосредоточился на еде.

– Мимо, – шептал я, пока прожевывал пищу. – Все мимо меня. Просто идем дальше, несмотря на весь… ужас и абсурд происходящего. Несмотря даже на То, что вчера просто танцевало на моих костях. А я иду дальше. Просто иду дальше.

– Проснулись, Мой Друг, – господин Асфиксия приоткрыл дверь и просунул в нее свою лысую голову. – Как чувствуете себя, Мой Друг?

– Гораздо лучше. Не знаю, как благодарить вас за доброту, – ответил я с самым признательным видом, какой только мог принять. – За завтрак тоже большое спасибо.

– О, не стоит Мой Друг. Не стоит.

– Вы ведь не спали всю ночь, – сказал я, заметив воспаленные глаза своего шефа, и уловив легкий аромат бурбона, который он принес в спальню.

– Это мелочи, Мой Друг. Сущие мелочи. Я вообще плохо сплю, так что в этом вопросе вам категорически не в чем себя упрекнуть. Категорически не в чем.

Я кивнул и отставил на тумбочку поднос.

– Мне бы в душ, если вы не возражаете, – сказал я и указал на свои вещи, аккуратно сложенные на спинке кресла.

– Обязательно, Мой Друг. Обязательно. Пойдемте за мной.

Я откинул одеяло, встал с кровати и, собрав в охапку свою одежду, направился следом за хозяином дома в одних трусах.

– Меня никто не увидит здесь в таком виде? – спросил я, прежде чем выйти из спальни.

– О, нет, Мой Друг, решительно никто. Решительно ни одна живая душа вас тут не засвидетельствует. Кроме меня, конечно. Я холост и прислугу не держу, так что стесняться вам тут некого. Совсем некого.

– У вас очень интересная спальня, господин Асфиксия, – улыбнулся я перед дверью в ванную комнату.

– Правда? Вам понравилось, Мой Друг? – по его оживившемуся выражению лица, я понял, что немало ему польстил своим замечанием.

– Она похожа на комнаты, в которых обитают сотрудники полиции или ФБР в голливудских триллерах про серийных убийц. Вы интересуетесь этими субъектами?

– Ох, Мой Друг, – господин Асфиксия всплеснул руками. – Очень приятна ваша оценка, но замечу, что все эти сыщики, как правило, безгранично глупы – хоть в фильмах, хоть в жизни. А знаете, почему в итоге серийные убийцы все же оказываются за решеткой или на электрическом стуле. Ведь вовсе не из-за ума правоохранительных органов.

– Действительно? А почему же?

– Единственно потому, что сами хотят этого, – прошептал господин Асфиксия, даже приподнявшись на цыпочках, словно хотел сказать мне это на ухо.

– А ведь я слышал где-то эту теорию, – кивнул я.

Господин Асфиксия тоже кивнул, при этом приподняв брови, тем самым словно оценив и подтвердив мои познания.

– После душа жду вас в своем кабинете, – сказал он. – Вон та дверь, прямо напротив спальни. Надеюсь, не откажете мне в компании за бокалом виски? Я уже, как видите, успел немного принять, но это мелочи. На работу сегодня не выхожу, у вас тоже два выходных, Мой Друг. Все-таки потрясения невозможное, и если я чувствую себя крайне неважно, то боюсь представить даже, каково на душе у вас. Боюсь представить, искренне вам говорю.

Я очень обрадовался всему, что услышал от него. Во-первых, сейчас думать об этой работе я был совершенно не способен, во-вторых, мне очень хотелось выпить, в-третьих, я не хотел сейчас оставаться один, и, в-четвертых, я желал обсудить с господином Асфиксией вчерашнее происшествие, и прояснить свое положение.

– С удовольствием выпью с вами, – ответил я.

– Вот и отлично, – сказал он, хлопнул меня по плечу и нажал на выключатель у двери. – Вы предпочитаете шотландский или ирландский виски?

– Не ценитель, – честно признался я. – Поэтому оставлю на ваш выбор.

Он кивнул и отправился в кабинет своей семенящей походкой.

– Зеленое полотенце для вас, Мой Друг, – сказал он на ходу.

Я вошел в ванную и едва не рухнул от испуга, и даже прикрыл ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Дело в том, что сама ванна была вся в кровавых потеках, и кафельная плитка на стенах и на полу тоже была сплошь в брызгах крови. По крайней мере, именно такое впечатление неизменно должно было возникнуть у человека, оказавшегося тут впервые. Когда же первое впечатление улеглось, и я рискнул аккуратно коснуться ярко-красной капли на стене, то обнаружил, что это всего лишь застывшая краска, не имеющая ничего общего с кровью, которая бы имела коричневатый оттенок, будь она устаревшей. Тут же я вспомнил кабинет господина Асфиксии и странную картину на стене этого кабинета. Однако же такие странные наклонности моего шефа начали вселять в мою многострадальную – по крайней мере, в последние дни, – душу, серьезные опасения. Было очевидно, что его увлечение серийными убийцами успело перейти некую черту, если уж он стремился к подобным декорациям.

Помылся я наскоро и с чувством обостренной брезгливости наблюдал, как вода, из-за игры света приобретавшая красный оттенок на дне ванны, уходит в сливное отверстие. Тем не менее, даже в такой ванной душ обнаружил свои лечебные свойства и в кабинет господина Асфиксии я вошел еще более приободренным. Здесь все было еще круче: те же газетные вырезки по стенам, по диагонали кабинет пересекала бельевая веревка, на которой прищепками были закреплены фотографии с мест преступления, при одном взгляде на которые, подступала тошнота. Взгляд мой сразу уперся в один из шкафов, три полки которого были уставлены книгами, чьи корешки говорили о том, что это труды по криминалистике и психологии преступников, а на нижней полке в тесноте ютилось огромное множество аудиокассет – они тоже были подписаны, но от руки и довольно неразборчиво. По стенам, помимо желтых газетных листов и фотографий в рамках, висели и мясницкие ножи, и топор, и моток колючей проволоки, а рядом с люстрой с потолка свисала и петля из толстой веревки.

Как и офисе, домашний кабинет господина Асфиксии изобиловал красными тонами, хоть и не в такой же мере, и в плане мебели выглядел в классическом стиле. Три шкафа вдоль стены, письменный стол, пара кресел и диван, а также бюро, на котором стоял проигрыватель виниловых пластинок, и коллекция самих пластинок с записями классической музыки. Пол был устлан небольшим коричневым ковром круглой формы, на котором я и застыл, осматривая эту святыню (а я был уверен, что именно здесь господин Асфиксия чувствует себя наиболее уютно) около полной минуты, пока сам хозяин стоял ко мне спиной у своего стола и смотрел на бутылки с напитками в своем мини-баре. Окон здесь не было.

Возможно, мне стоило постучаться, прежде чем входить, но дверь была открыта, и, вероятно, господин Асфиксия просто не услышал, как я вошел.

– Ну и ванная у вас, – подал я голос, чем заставил его вздрогнуть и обернуться.

– Ах, Мой Друг, вы уже? – он как-то натужно улыбнулся и выбросил в урну бумажную салфетку, которую сжимал в руке. Тем не менее, я успел заметить, что мой начальник плакал, и слезы в его глазах еще не высохли. – Ванная, говорите, странная? – усмехнулся он и, вновь отвернувшись, к бутылкам, стал их перебирать, как я понял, для того, чтобы дать время высохнуть своим глазам. – Пытаюсь таким способом перебороть страх крови, мой друг. Не обращайте внимания. Прихоти старого человека, они, знаете ли, бывают самыми неординарными и очень часто могут повергать в шок молодое поколение. Очень часто, будьте уверенны. Просто так сложилось, что свои страсти, если уж они не вписываются в привычное представление о дозволенных страстях, принято держать в себе. Я же так не могу. Когда я держу в себе свои желания и страсти, они начинают гнить и заражают меня этим разложением, понимаете, Мой Друг? Начинают гнить, да. И я начинаю болеть, впадаю в меланхолию, и могу сутками лежать в постели и предаваться столь постыдному и любимому всеми нами занятию, как жалость к себе. Постыдному и всеми любимому занятию, тут вы не станете со мной спорить. Берите кресло и садитесь за стол, Мой Друг. Как насчет старого доброго «Джима Бима»? – он закрыл мини-бар и поставил на стол почти полную бутылку виски и два бокала. Глаза его оставались воспаленными – и от недавних слез, которые меня смущали, и, разумеется, от бессонной ночи.

– «Джим Бим» вполне оправдает мои ожидания, – ответил я. – Не сомневаюсь, что с вашими познаниями в данной области, – я обвел красноречивым взглядом кабинет, – вам нашлось бы самое прямое применение в полиции.

– О, нет, увольте, Мой Друг, увольте, – засмеялся господин Асфиксия, разливая по бокалам золотистый напиток. – Я не хочу иметь ничего общего с этими бездарными ищейками. Увольте, Мой Друг, увольте.

– Где-то я слышал… не сочтите за оскорбление, конечно, что знания не имеют никакой ценности без их практического применения. А я уверен, что ваших знаний хватило бы с лишком на помощь нашей полиции, хотя бы, в качестве внештатного консультанта.

Я говорил все это с единственной целью польстить хозяину дома, но он не проявлял никакого энтузиазма, а наоборот, только иронично усмехался.

– Вы абсолютно правы, Мой Друг, по поводу того, что знания имеют цену только при практическом их применении. Абсолютно правы. Однако же, несмотря на свою молодость, вы прекрасно понимаете, что судьба не всем благоволит в их начинаниях, и, конечно же, вы уже достаточно умудрены жизненным опытом, чтобы не рассказывать сказки о том, что цели достигнет всякий, кто к ней по-настоящему стремится. Я жил своей мечтой, Мой Друг. Жил и дышал своей мечтой. Но в мире этом есть такие вещи, как обстоятельства и личные качества человека. Учтите это, Мой Друг: обстоятельства и личные качества. И они очень часто ставят крест на мечте, Мой Друг, очень часто. И воевать с ними совершенно бесполезно, потому что воюешь, в итоге с самим собой. А с собой воевать – пустая трата времени, потому что ни победить, ни проиграть не можешь. Ни победить, ни проиграть, иначе и не скажешь.

Он поднял свой бокал, я стукнул по нему своим, и мы выпили. Я сделал большой глоток и с удовольствием ощутил, как внутри меня сразу разливается приятное тепло, а в горле на несколько секунд запылал пожар. Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

– Вот вы, Мой Друг, кем вы мечтали стать в детстве? – спросил господин Асфиксия.

– Уже не помню. Много каких мечтаний было, – ответил я. – Но уж точно не переводчиком, – добавил я, горько усмехнулся и потер переносицу.

– А зря, Мой Друг, а зря. Мечтали бы стать переводчиком, так сейчас могли бы собой гордиться, – продолжая сидеть с закрытыми глазами, я слышал, как мой начальник шуршит какими-то бумагами. – Потому что талантом решать проблемы с помощью правильного перевода вас бог не обделил.

– Вы сейчас шутите? – спросил я, хотя голос господина Асфиксии звучал без фальшивых интонаций.

– Почему же вы так думаете, Мой Друг?

– Потому что… – я оторвал голову от спинки кресла и открыл глаза. И увидел перед собой небольшую стопку стофранковых купюр. – Потому что полностью провалил свое первое задание, – окончил я задумчиво, и перевел взгляд с денег на господина Асфиксию, который выглядел очень серьезным и сидел, опершись локтями о стол и соединив кончики пальцев обеих рук.

– Отнюдь, Мой Друг. Отнюдь, – он отрицательно покачал головой и на пару секунд прикусил нижнюю губу. – Вы справились с заданием не просто отлично, вы справились с ним… ладно, пусть будет отлично, – он махнул рукой, не найдя подходящего слова.

– Что это вы такое говорите? – буквально с испугом спросил я. – Убит человек. Застрелен шестью выстрелами в спину. И я был непосредственным участником предшествовавшего этому процесса.

Господин Асфиксия прикусил на этот раз верхнюю губу, помолчал немного, после чего подлил виски в наши бокалы и встал с кресла. Как и в своем офисном кабинете, он принялся мерить шагами пространство перед столом, держа в правой руке бокал с виски, а левую засунув в карман брюк.

– Понимаете ли, Мой Друг, – начал он как бы осторожно. – Профессия переводчика не налагает на вас иных обязанностей, кроме как дословно передавать информацию от одного лица к другому. Вы не должны быть психологом или примирителем. Вы должны быть переводчиком. Когда мы обсуждали с вами вашу заработную плату, я акцентировал внимание на том, что увеличенное вознаграждение вам будет положено в том случае, если стороны договорятся о чем-либо. В данном случае стороны договорились о том, о чем многие в нашем городе – и в их числе я, – не могли даже мечтать. Понимаете меня? Не могли мечтать. А потому, к уже ранее выплаченным вам двум тысячам, я добавляю еще две, в качестве премии за самоотверженный труд, сопряженный с опасностью.

Пока он говорил, я не верил своим ушам.

– Я вас не понимаю, господин Асфиксия, – только и смог я ответить.

– Я постараюсь объяснить. Обязательно удовлетворю любой ваш вопрос и любую просьбу, даже не сомневайтесь, Мой Друг. Даже не сомневайтесь. Но сначала, прошу вас, расскажите во всех подробностях, как это случилось. К сожалению, я не смог найти записывающее устройство на вашей одежде, уж простите мое самоуправство. Вероятно, оно оказалось утерянным в ресторане, или же кто-то снял его с вашей рубашки, когда вы потеряли сознание. Вы ведь не забыли его надеть, Мой Друг?

– Нет, что вы? Оно было на мне, – ответил я, шаря руками по груди, в том месте, где был прикреплен жучок. – Как же так? Ведь запись могла попасть к кому угодно.

– Этот факт, конечно, огорчителен, но, по большому счету, все это пустяки и совершенно не важно. Ведь вы сможете пересказать мне все, что произошло между Германиком и Кассием? Сможете, Мой Друг?

Господин Асфиксия прислонился спиной к дверце книжного шкафа и устремил на меня взволнованный взгляд. Я подумал, что, по всей видимости, для него, как для непосредственного организатора этой трагической встречи, действительно, события в «Желуде в желудке» имеют огромное значение. Правда, в этом случае было сложно объяснить его безразличие к судьбе утерянного жучка; возможно, это безразличие было деланным, чтобы еще сильнее не обострять во мне чувство вины. Как бы там ни было, я не стал противиться его просьбе, хоть вспоминать все в деталях мне было тяжеловато.

В течение получаса я попробовал воссоздать для своего начальника всю картину вчерашнего вечера, насколько сам я ее запомнил. Он слушал меня не то, чтобы не с тревогой, а с неподдельным интересом, который превратился прямо-таки в интерес фанатичный, когда я дошел до сцены убийства. Во все это время он ни разу не присел, а продолжал наматывать шаги взад и вперед, иногда замирая на месте или вскидываясь всем телом и требуя от меня повторить сказанное с уточнением некоторых деталей. То и дело подливал нам виски, и я видел, что он уже изрядно пьян, да и сам я чувствовал помутнение в своей голове – пока еще приятное. Когда я рассказывал ему о том, как Кассий впервые выхватил пистолет, он, с горящими глазами и вспотевшей лысиной, буквально умолял меня вспомнить выражение лица Германика, и спрашивал, какие эмоции в тот момент испытывал я сам, и какие эмоции, на мой взгляд, испытывали двое других. Саму же сцену убийства я пересказал ему дважды в самых ярких красках. Он извинялся, что заставляет меня вновь переживать этот ужас, но сам выглядел настолько возбужденным, что мне казалось, не утоли я его любопытство, он сляжет в постель так же, как слег накануне я. «Его рука не дрожала?», «Что было в глазах Кассия?», «Куда вошли пули, и сколько было крови?» – эти и подобные вопросы он повторял минимум по два раза, периодически переставал ходить и перегнувшись через стол, заглядывал мне в глаза, словно желал увидеть там, все ли я сказал, или есть еще что-то, что из меня можно было бы вытащить.

– А когда убил, Мой Друг! Когда убил, что он сделал первым делом?! – спросил господин Асфиксия, вновь подливая виски себе и мне.

– Сначала около минуты просто смотрел в одну точку невидящим взглядом, – ответил я, пытаясь припомнить, испытывал ли я страх за свою жизнь в тот момент.

– И что, Мой Друг, вы не испугались, что он может застрелить и вас? В состоянии аффекта, или чтобы убрать лишнего свидетеля? – словно прочитал мои мысли господин Асфиксия.

– Вот, честное слово, не было таких мыслей. Да и свидетелей там было слишком много, кроме меня.

– Ах, какое самообладание, Мой Друг! Какое железное самообладание! Бесконечно вами горжусь! Ну, а потом? Что было потом, Мой Друг?

– Я же вам уже говорил, господин Асфиксия…

– Да-да, конечно, Мой Друг. Потом подошли все эти люди, начали аплодировать и хвалить его, да? Правильно я говорю?

– Почти. Сначала они просто встали, а подходить начали, когда Кассий спрятал пистолет и вновь сел за стол.

– Вы говорите, что он смеялся, Мой Друг?! Он смеялся, да?! – какая-то дикая улыбка заиграла на его губах, и он вновь, перегнувшись через стол, заглянул мне в глаза; я увидел эту маниакальную улыбку прямо перед собой, отчего мне стало не по себе.

– Да, он смеялся… – ответил я и отвел глаза. – Но думаю, что это был истерический смех.

Господин Асфиксия отпрянул от меня и тоже рассмеялся.

– А вы думали сначала, что он плачет от отчаяния, да, Мой Друг?! Так ведь вы сказали? – он вновь начал ходить туда и назад, продолжая посмеиваться.

– Да, но я тогда уже с трудом соображал. К тому же, все эти люди – они так громко кричали, что в голове у меня стоял сплошной звон.

– А, как вы думаете, Мой Друг, Кассий испытал удовольствие от убийства?

– Удовольствие? – переспросил я.

– Именно. Вот скажите: когда вы видели его остекленевший взгляд сразу после убийства, и когда потом он смеялся, в его глазах был восторг убийцы?

– Думаю, я не до конца понимаю, о чем вы говорите, господин Асфиксия, – ответил я и осушил очередной бокал.

– Спрошу проще: по выражению его лица, как вы думаете, Мой Друг: способен он убить еще раз? – хозяин дома тоже допил очередную порцию и наконец опустился в свое кресло; вероятно, ноги уже держали его все хуже.

– Как мне кажется, любой человек, переступивший эту черту не в целях самозащиты, уже достаточно скомпрометирован, как потенциальный убийца, – ответил я, всем видом стараясь показать, что этот разговор доставляет мне сильное неудобство.

– Вы правы, Мой Друг, – кивнул господин Асфиксия. – Вы правы. Но далеко не каждого убийцу мотивирует восторг процесса.

– Вы хотите понять, есть ли вероятность, что Кассий превратится в одно из этих чудовищ? – я указал на фотографии убийц и маньяков в его кабинете.

– Не превратится, Мой Друг, не так. Убийцами не становятся после первого убийства. Ими становятся гораздо, гораздо раньше. Иногда ими уже рождаются. А с первым убийством происходит то, что я называю реализацией восторга – это личный термин, обратите внимание, Мой Друг. Реализация восторга. Этот момент в сознании этих людей, которых вы назвали чудовищами, производит революцию гораздо более сильную, чем первый секс у девственника, или первый приход у героинового наркомана. Гораздо более сильную, Мой Друг.

Тут он сделал долгий выдох, устремил пустой взгляд в пустоту и просидел так долгие десять секунд, пока я придумывал, как отреагировать на его речь. Реагировать на эту самую речь мне не пришлось, потому что из глаз его вдруг хлынули слезы, и он уронил голову на стол, прямо как Кассий в ресторане.

– Господин Асфиксия, что с вами? – осторожно спросил я, пока его тело вздрагивало от рыданий.

– О, простите, Мой Друг, – отвечал он сквозь слезы. – Ради бога, простите.

– Вам стоит отдохнуть, это все стресс, и вы не спали всю ночь, – сказал я.

– Спасибо, Мой Друг, спасибо. Все в порядке, – он откинулся на спинку кресла, и похоже, сумел вернуть себе самообладание. Но тут вторая волна рыданий, еще более сильная, настигла его, и он вновь закрыл лицо и принялся сотрясаться всем телом.

– Реализация восторга, восторг реализации, – говорил он, пока я разливал остатки виски в бокалы. – Господи, как же я вчера мчал на улицу братьев Карамазовых, когда мне сообщили, чем закончилась встреча Кассия и Германика. Мчал как проклятый! Ох, да я и есть проклятый! Думал, хоть гляну на творение чужих рук, коли свои не поднимаются! А свои-то не поднимаются! За пятьдесят пять лет так и не поднялись, будь они прокляты! Думал, хоть немного приближусь к своей реализации восторга! Надеялся, что, увидев это произведение искусства вживую, первый раз в жизни увидев еще не остывший труп человека в луже крови, что-то во мне прорвется, что-то в один момент проснется и все изменится. Верил, что смогу причаститься чужим успехом! Да, причаститься! И что?! И что?! Что из этого вышло?! Вышло то, что это ничтожество, которое сейчас захлебывается перед вами в своих соплях, Мой Друг, даже не смогло толком рассмотреть труп! Вот, что вышло, Мой Друг! Только увидев лужу крови и человека, из которого эта кровь вылилась, это ничтожество почувствовало тошноту, головокружение и самое ужасное, Мой Друг! Самое ужасное! Это ничтожество почувствовало страх! Именно страх! Иррациональный страх от легкого прикосновения к смерти, к неизвестности! И это ничтожество поспешило укрыться в углу, поспешило занять себя уходом за вами, Мой Друг, потому что оно было не в силах смотреть на труп! Не в силах, Мой Друг, верите ли вы?! И это ничтожество смело мечтать стать одним из этих великих людей, которых вы сейчас видите вокруг себя. Это ничтожество мечтало когда-то почувствовать реализацию восторга, сорвав впервые эту мембрану и заявив о себе миру. Мечтало, как его руки будут забирать чужую жизнь, потом другую, жизнь за жизнью, вновь и вновь, пока недоумки из полиции ломали бы себе голову над его психологическим портретом и моделью поведения, проверяли бы свои базы с образцами ДНК и отпечатками пальцев, арестовывали прежде судимых насильников и убийц, и с подсознательным нетерпением ожидали очередного мертвого тела за моей подписью. Вот о чем смело мечтать это ничтожество, Мой Друг. Вот о чем! Верите ли?

Шокированный этим признанием, я сидел в полном недоумении, забыв поставить на стол пустую бутылку, которую все еще держал в руке. С надеждой я подумал, что он просто перебрал, или, быть может, разыгрывает меня, как и в офисе «Языка без костей», когда спрашивал, хотел бы я убить человека или нет. Но что-то мне подсказывало, что и в тот раз, это был вовсе не розыгрыш, а истина, переведенная в шутку.

К моменту своих последних слов, он перестал рыдать навзрыд, но говорил с искренним отчаянием.

– Господин Асфиксия, то, что вы сейчас говорите, это… – начал я, но запнулся.

Он вновь убрал руки от лица и посмотрел на меня с невыразимой скорбью.

– Что? Что это? – спросил он.

– Это немыслимо, – признался я. – Вы утверждаете, что всю жизнь мечтали стать серийным убийцей. Как это возможно?

– Как и все остальное, Мой Друг, – ответил он, приняв совершенно невинное выражение лица, отчего стал похож на обиженного ребенка, доведенного до истерики. – Что же здесь особенного? Мечтают же люди о процветающем бизнесе, о политической карьере, о свершениях в науке, о достижениях в спорте! Мечтают же? Мечтают, разумеется. А я чем не человек? Вот и я мечтал оставить след в истории, как это сделали кумиры моего детства. Банди, Кемпер, Берковиц, – он указывал пальцами на фотографии в рамках. – Но я не они, как оказалось. Я просто ничтожество, Мой Друг. Просто ничтожество, тут вы должны согласиться. Я даже кошку в своей жизни так и не смог убить. Помню, еще лет в пятнадцать все спланировал; прогулял школу, приманил серую бездомную кошку кусочком колбасы, закинул в рюкзак, сел на велосипед и поехал в лес. Едва смог подкурить сигарету, потому что пальцы просто не слушались от волнения, руки дрожали как у запойного алкоголика. Решился! Достал из рюкзака кошку, которая уже надорвала голос от постоянного мяуканья, и тут я должен заметить, что ее вопли вызывали у меня не раздражение, не желание ее заткнуть, не моральное возбуждение от ее беспомощности, а самую настоящую и презренную в этом деле жалость. Именно презренную жалость. Уже тогда все было понятно. Достал из рюкзака и петлю, накинул ей на шею, прижал кошку коленом к земле. Оставалось только затянуть петлю и все – дело сделано. Может и затянул бы, если бы в глаза не посмотрел, а в глаза смотреть нужно, иначе все это фикция и самообман. Фикция и самообман, Мой Друг! Ну, посмотрел и… разрыдался. Все тело разом ослабло, весь мир перестал существовать. Кошка вырвалась и убежала, разумеется. А я еще добрых два часа провалялся в траве, примерно в таком же виде, в каком вы видите меня сейчас. За сорок лет так ничего и не поменялось, Мой Друг. За сорок лет ничтожество так и не перестало быть ничтожеством. Что я только не делал! Что я только не делал, Мой Друг! – он залпом выпил виски и откинулся на спинку кресла. Глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, но было понятно, что говорить он уже будет до конца, ведь сказано было достаточно, чтобы вдруг остановиться. – Еще в студенческие годы ходил к психотерапевтам, проходил кучу тестов. Все надеялся, что со мной тоже что-то не так, надеялся на социопатию, на низкий уровень эмпатии, хотел, чтобы мне вменяли безразличие к чужим чувствам. Сам себя убеждал в том, что чужая душа не имеет для меня значения, что все люди вокруг меня не обладают эмоциями, или что их чувства и эмоции ничтожны, неважны, бессмысленны. Убеждал и ненавидел себя, Мой Друг. Убеждал и ненавидел! Ненавидел и презирал себя за человеколюбие, за то, что уважаю личность и чужую жизнь. Всегда легко заводил знакомства, все мне всегда удавалось, в обществе чувствовал себя комфортно и непринужденно! Комфортно и непринужденно, вы можете себе представить?! Гораздо лучше, чем в одиночестве. Какой уж тут маньяк? Какой тут психопат? А мать! – вскричал он и буквально подпрыгнул в кресле. – Ненавижу! Ненавижу эту суку! Это была лучшая мать в мире, мать ее! Всего было в меру в моем воспитании, понимаете, Мой Друг? Где нужно, я был независим, а где нужно, был сдерживаем. Была и ласка и нежность, была и строгость; были доступные развлечения, а были и запретные плоды. А самое главное! Самое главное, Мой Друг! Вспоминая свое детство и юность, я понимаю, что эта сука меня уважала и с детства воспитывала мужчиной! Ненавижу ее! Если бы она меня подавляла и пренебрегала мной – вот тогда бы я был на шаг ближе к своей цели, тогда и ей мог бы сказать «спасибо»! Вы знаете, Мой Друг, как много значит мать в этом деле? Знаете? О, правильная мать – это половина успеха, поверьте! О, проклятая моя судьба!

Он провел руками по лицу и растянулся в кресле. Было очевидно, что эта исповедь отнимает у него очень много сил, да и бессонная ночь и обилие выпитого виски превращали его в безумца. К моменту, когда он сетовал на свою проклятую судьбу, я уже не особо удивлялся. Чему здесь было удивляться после ресторана, похожего на хлев, в котором два политика использовали третье лицо для того, чтобы оно просто повторяло их слова, и на полном серьезе называли человека конем? Чему здесь было удивляться?

Мимо. Все мимо. Пусть здесь властвует То, что я еще боялся назвать по Имени. Мне нет до этого дела. Я просто иду своей дорогой, не замечая ничего, что мне пытается помешать.

– Я мечтал душить, – продолжал господин Асфиксия, уже довольно спокойно. – Не то, чтобы резать и расчленять я считал слишком страшным, или так уж сильно боялся вида крови, хотя эта слабость во мне тоже есть, и я стараюсь избавиться от нее окончательно, с помощью имитации – как в ванной, например. Но, все же, мясницкий метод уже достаточно банален, и вряд ли смог бы сделать меня более оригинальным, чем десятки моих легендарных предшественников. Душителей было гораздо меньше. Гораздо меньше. Сколько же раз я представлял, как выжидаю одинокую женщину в темном переулке, с окровавленной ладонью, и вежливо прошу салфетку или платок, чтобы остановить кровь. И вот она лезет в свою сумочку, а я в это время достаю из-за пазухи петлю, желательно вот из этой штуки – он указал рукой на моток колючей проволоки, – накидываю на шею и все! Процесс пошел! Она кряхтит и извивается, удушье вместе с болью, струйки крови бегут по шее, агония, и обмякшее тело падает к моим ногам. А я достаю нож и отрезаю ей безымянный палец. Угадайте, Мой Друг, с какой целью? Угадайте.

– Вероятно, чтобы отправить в полицию?

– О, да, Мой Друг! Совершенно верно!

– Вы бы оставили ДНК на месте преступления, – сказал я и допил свой виски. – Из окровавленной ладони.

– Мой Друг, что вы? Рука была бы в кетчупе или краске, кто там в темноте отличит? Нет, эти недоумки носились бы за мной с высунутыми языками столько, сколько я бы того пожелал. Мечты о том, как бы я водил их за нос, отправлял им пальцы и другие предметы с места преступления, как писал бы им насмешливые письма, как путал бы их новыми убийствами, как вел бы эту заранее выигрышную шахматную партию – эти мечты дарили мне не меньшее удовольствие, чем мечты о самом процессе убийства. Дарили и дарят. Мечты. Всему виной в этой жизни они. Мечты.

– А секс? – спросил я. – Вы бы их насиловали? Ваши мечты возбуждают вас в сексуальном плане.

Он отрицательно покачал головой с самым разочарованным видом.

– Нет, и это еще одна причина того, что мне суждено остаться ничтожеством, которое так никогда и не добьется цели, не воплотит мечту в жизнь. Я импотент в этом сложном деле. И возбуждаюсь только от согласной женщины и проклятого чувственного и нежного секса. Как бы я ни старался, какие бы фантазии не использовал, убийство не заводит меня сексуально, только творчески, понимаете, Мой Друг? Только творчески. Я рассматриваю это дело, как искусство, как вдохновение для собственной жизни, а вот зависел бы от убийства сексуально – уже давно все было бы сделано. Но… я просто неудачник. Просто неудачник, Мой Друг. Судьба наградила меня характером обывателя, мышлением предпринимателя, чувствами альтруиста, и прокляла меня на это скучное и низменное благоденствие. И никогда моей фотографии не висеть рядом с их фотографиями в комнате очередного последователя или тупоголового детектива. Никогда мне не быть в их ряду, Мой Друг. Никогда.

– Хотел бы я сказать, что мне жаль, но это не так, – серьезно сказал я.

– Вам не понять, Мой Друг. Не понять…

– Может быть, – пожал я плечами. – Но даже увидеть убийство со стороны – это огромное испытание, могу сказать с уверенностью.

– Расскажите еще раз, Мой Друг, – его пьяные глаза вновь увлажнились.

– Нет, господин Асфиксия, не стану. Уверен, что эта сцена мне еще и так долго будет сниться, чего бы я вовсе не желал. И при этом вы говорите, что я выполнил свою работу превосходно, и все закончилось так, как никто не мог и мечтать. Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, Мой Друг, что Германик окончательно потерял субординацию и его стремления стали просто невыносимыми для высших кругов нашего города. Он был костью в горле общества. Костью, Мой Друг. Он в открытую выражал нам свое презрение, и своим поведением, и своими идеями – такими, как площадь Инцитата в центре города или реорганизация городского музея в дворец Инцитата. Можете представить себе, Мой Друг, что он даже устраивал в этом музее званые вечера от имени своего коня, на которые мы были вынуждены приходить, и где его конь вот так запросто бродил между нами, а мы были вынуждены его приветствовать и выражать свою благодарность. Все уже давно желали смерти Германику, но никто не решался исполнить этот немой общественный приговор, пока не сорвался Кассий – коррупционер и честолюбивый глупец, такой же сумасброд, как его давний патрон. Одним выстрелом убиты два зайца, Мой Друг. Два зайца убиты…

– Шестью выстрелами, – уточнил я.

– Пусть так, Мой Друг, пусть так. Германик мертв, а Кассий окажется в тюрьме. Да, о таком мы не смели даже мечтать.

– И, тем не менее, в тайне рассматривали такую возможность, когда отправляли меня на эту встречу? – спросил я, чувствуя зарождающийся пьяный гнев. – Признайтесь, господин Асфиксия.

Он видимо заметил на моем лице и злость, и подозрительность. Он тоже принял озабоченный вид и около полуминуты молчал, глядя сначала мне в лицо, а затем переведя взгляд на петлю, свисавшую с потолка.

– Не молчите, господин Асфиксия, – настаивал я. – Вы предполагали трагедию, так ведь? О, нет! Вы о ней мечтали.

– Мой Друг, поймите… – начал он, но опять замолчал.

– Что я должен понять? – воскликнул я и встал с кресла. – То, что вы с моей помощью рассчитывали спровоцировать конфликт?! Окончательный конфликт! Вы знали, что конструктивного диалога не получится, знали, что оба настроены категорично! Знали! Сколько вам заплатили за это? – я указал на две тысячи франков, что продолжали лежать на столе. – Сколько вы положили в карман, бросив эту подачку исполнителю, который даже не подозревал о своей роли?

– Мой Друг, успокойтесь, прошу вас, – он выпрямился в кресле. – Прошу вас, не горячитесь. Вы просто не понимаете, что так должно было быть.

– Должно?! – вскричал я и перегнулся через стол к самому его лицу. – И скольких людей я должен был отправить на тот свет?! А?!

– Но, Мой Друг, – он осторожно улыбнулся, отчего мне захотелось его ударить. – Это ведь такие пустяки. Все это пустяки и совершенно не важно. Вы просто выполняете работу переводчика, вы не решаете, кто будет жить, а кто умирать. И я не решаю. Это решает человек, который приходит с пистолетом за поясом.

– И которому я говорю в лицо, что он трусливая баба, что он хуже коня!

– Мой Друг, успокойтесь. Вы слишком близко принимаете все к сердцу. В конце концов, все это сущие пустяки и совершенно не важно.

– Знаете, господин Асфиксия, – процедил я, испепеляя его взглядом. – Вы можете собой гордиться, ведь вы все-таки исполнили свою мечту. – Я развернулся и пошел к двери, возле которой обернулся и добавил: – Надеюсь, вы поняли, что наше сотрудничество на этом окончено.

– О, Мой Друг! – вскричал он и бросился за мной следом. – Прошу вас, не делайте поспешных выводов, не делайте. Вы не можете так подвести меня, нет, не можете! Где же я еще найду такого переводчика?!

– Такого глупца?! – усмехнулся я, пересекая гостиную.

– Ведь вас же бог послал, Мой Друг. О, не кипятитесь, прошу вас, не кипятитесь! Вот, возьмите хоть деньги, отдохните пару дней как следует. Возьмите же!

Он встал между мной и входной дверью, тыча мне в грудь пачкой купюр. Я взял деньги с презрительной усмешкой и бросил их ему в лицо.

– Умойтесь кровью Германика, – я грубо оттолкнул его и вышел на улицу, громко хлопнув дверью.

Я думал, что он бросится за мной на улицу, но этого не произошло. Возможно, он начал биться в очередной истерике, растянувшись на пороге своей гостиной, возможно, проснулась гордость. В любом случае, я не желал видеть и слышать его унизительные мольбы, боясь, что они спровоцируют меня на насилие, к которому столь неравнодушным был господин Асфиксия.

Как оказалось, этот псих жил в живописной части Лоранны, на ее западной окраине, где между берегом Ситары и улицей Марка Твена были разбросаны дома, коттеджи и особняки, как я догадывался, завсегдатаев «Желудя в желудке». Яркое солнце на безоблачном небе освещало этот холмистый простор, украшенный зеленью лугов и яркой голубизной ленты реки. Да, чего греха таить, я бы тоже не отказался жить в одном из этих домиков, словно сошедших с картинки о рекламе недвижимости. Глядишь и купил бы себе такой через пару лет работы в «Языке без костей», когда слава обо мне, как о переводчике способном заставить человека выпустить шесть пуль в спину своему давнему другу, создала бы мне достаточный авторитет. Шагая нетвердым шагом по подъездной дорожке от дома господина Асфиксии, я все еще с трудом сдерживался, чтобы не развернуться, и вновь не ворваться в кабинет своего бывшего начальника. Желание сорвать с потолка петлю и, накинув ее на его шею, спросить, как ему такая реализация восторга, было очень сильным.

Вдоль узкой извилистой дороги росли раскидистые каштаны. Я сел в тени одного из них, прислонившись головой к стволу, вызвал такси и стал ждать машину. Я чувствовал себя не просто обманутым, я чувствовал себя нагло использованным, и от этого было настолько тошно, что хотелось сейчас же отправиться не домой, а прямиком в бар и напиться до беспамятства. Однако когда через десять минут машина подъехала, я все-таки отправил водителя на свой домашний адрес, чувствуя полное моральное бессилие, которое высасывало и последние физические силы. И глядя в окно автомобиля на столь симпатичную Лоранну, я с ужасом осознавал, что начинаю ее ненавидеть. И эти особняки на окраине, где Кассии и Германики сходят с ума от пресыщенности, и эти милые однообразные домики в основной части города, приютившие счастливые семьи среднего класса, и этот исторический центр, словно выложенный из конструктора, со своими разноцветными и теснящими друг друга зданиями и испещренный узенькими мостовыми – все это я ненавидел. И что куда страшнее, я видел лица людей – счастливые и озабоченные, улыбающиеся и грустящие, красивые и отталкивающие, и понимал, что ненавижу и их. Ненавижу счастье и заботу, смех и грусть, красоту и уродство. Ненавижу все.

Мимо. Надо идти мимо. Нет ничего, кроме моей цели и ничто не сможет мне помешать. Но обманывать себя было все труднее.

Глава девятая

День 4. Вечер

Я проспал в своей постели до пяти часов вечера, а разбудил меня внезапно начавшийся дождь, которого, если я правильно помнил, в Сантории не ждали, как минимум, до конца недели. Еще полчаса я лежал, закинув руки за голову и, слушая монотонный стук капель в окно, глядел в потолок. И все это время меня атаковали неутешительные мысли, старались меня высмеять и заставить поверить в то, что я никчемный неудачник.

Вот и нашли интересную работу. Ага, не так ли? Пришел, посмотрел на коня, поболтал немного, посмотрел, как человек в мир иной отходит, забрал две или четыре тысячи франков и пошел домой. Работа мечты! Чего еще надо?

Вот и нашел новых интересных знакомых. Ты же хотел знакомств с политиками и бизнесменами? Бродяги, вроде Мученика тебя ведь не устраивают? Ну вот, пожалуйста, получай своих политиков и бизнесменов. А, не умеешь переступать через совесть? Значит, собирайся и иди – Мученик ждет в «Деревянном флибустьере».

Вот и нашел новое хобби. Лежишь и мечтаешь о кружке пива, чтобы немного разогнать похмельный туман после выпитого утром виски. Отличное увлечение для среднестатистического олуха, не видящего дальше своего носа. Самое подходящее увлечение. Нет ничего проще, чем найти Бешеного, влиться в его компанию и предаться беззаботному загулу, да позволить себе превратиться в гнусное животное.

Что еще ты там хотел свершить в эту неделю? Ах да! Спутница жизни! Как же, как же? Отбоя просто нет. В очереди стоят и просятся. И не потому все так хреново, что ты и попытаться толком не успел, а потому, что и пытаться не стоит.

Все это самобичевание гвоздями впивалось в мой мозг. Но стоило мне признать отравляющую справедливость этих гвоздей, как я хватал воображаемые плоскогубцы и рвал их прочь – и так раз за разом. Я понимал, что стоит этим мыслям обосноваться в моем разуме, и все будет кончено. Кончено в один момент, а я не был готов согласиться с поражением. Нет, еще слишком рано! Еще поборемся! Впереди еще целый вечер и три полных дня, и еще ничего не потеряно. Ничего не потеряно пока есть цель и силы, чтобы хотя бы ползти к этой цели, а я чувствовал, что могу не то, что ползти, но даже бежать – таким вдохновением отозвался мой собственный отказ принимать действительность, настолько страстным было ее отрицание.

Я встал и взглянул в окно. Дорога и тротуары под моими окнами были украшены лужами – именно так я заставил себя думать, настраивал свой разум исключительно на созерцание красоты во всей картине жизни. Вспомнив свои мысли о ненависти в такси, я заставил себя в течение десяти минут рассматривать прохожих, прятавшихся под зонтами или спешивших поскорее уйти с дождливых улиц, и желать им всем счастья, здоровья, любви, благополучия, доброго вечера в кругу любимых людей, в конце концов. Заставлял до тех пор, пока не стал искренним.

Тут же я сообразил, что нет ничего лучше, чем перезагрузить свои мозги этим вечером, а завтра вступить в новый решительный бой. И даже расценил внезапный дождь как сигнал к исполнению этой затеи. Мысль о том, чтобы продолжить возлияния – хотя, должен заметить, что я никогда не был склонен к длительным загулам, – казалась не просто привлекательной, а единственно верной. Расшатанные нервы твердили, что нужно хоть на один вечер отпустить все свои идеи на самотек, и позволить ситуации взять над собой контроль.

Итак, я привел себя в порядок, надел чистую и свежую одежду и с насмешкой посмотрел на костюм, который, по приходу домой, у меня хватило сил только снять и бросить в коридоре. Уже собрался выйти из дому и отправиться на поиски уютного и тихого бара, разительно отличавшегося от «Деревянного флибустьера», как вдруг… взгляд мой упал на листок с телефоном Червоточины. Раздумья мои длились не более пяти секунд. И стоило только впустить эту мысль в мозг, как она тут же им овладела без остатка. Тут же вернулось и сексуальное напряжение, которое было приглушено после приключения в квартире проститутки-интеллектуалки. И пусть даже ничего мне и не светило этим вечером, попробовать стоило – это я понимал наверняка.

Достав из кармана телефон, я набрал номер, и пока шли гудки, почувствовал, что за несколько секунд успел вспотеть.

– Слушаю, – послышался сухой, но приятный голос.

– Привет, – начал я, опасаясь, чтобы не зависнуть на первом же слове. – Это незнакомец из «Деревянного флибустьера», помнишь? В понедельник мы с тобой разделили вечер?

– А, поняла. Прекрасный слушатель и страшный Зануда, – я почувствовал в ее голосе усмешку.

– Последнее я и хотел исправить.

– Долго ты думал. Я была уверена, что ты позвонишь раньше.

– Правда? С чего бы?

– Да ладно тебе. Не дети же. Какие предложения?

– Ну, на самом деле особо никаких. Думал просто встретиться, а там уже решить.

– Отлично. Можно встретиться часов в восемь, когда я закончу работать.

– Замечательно, – ответил я, пытаясь скрыть радость в голосе, и одновременно удивившись тому, что Червоточина работает; я почему-то думал, что такие люди умеют обеспечивать себя без помощи честного труда. – А где ты работаешь? Тебя встретить?

– В Федеральной миграционной службе. Встречать не нужно. Давай встретимся в парке психов, на мосту.

– Хорошо, – ответил я, впрочем, не слишком воодушевленно. – А… почему именно там?

– Люблю это место и недалеко от дома.

– Ладно, как скажешь. У тебя зонтик есть? У меня два, могу и для тебя захватить.

– Не стоит волноваться. Зонтика у меня нет, но под одним мне будет комфортней.

Я тут же едва не проклял себя за такую оплошность. Как можно было предложить девушке такую глупость, как второй зонтик? Как?!

– Тогда до встречи, – ответил я. – В восемь часов буду на месте.

– Хорошо. Не опаздывай, чтобы я совсем уж не промокла.

– Не посмею. Пока.

Я опустился на кровать и провел руками по лицу. Было шесть часов, и еще примерно полтора часа мне нужно было как-то скоротать. Я решил немного убрать в квартире, хотя бы по мелочи: сменил постель, включил стиральную машину, бросив туда костюм, вымыл накопившуюся посуду и даже наскоро протер полы в спальне. Кстати, за стеной было тихо; очевидно, что Бешеный продолжал кутить.

Уборка помогла мне справиться с волнением накануне встречи с этой загадочной женщиной, которая уже успела меня вновь насторожить странным местом встречи, и утвердить в своих догадках на ее счет, по той же причине. Выйдя на улицу, под несильный, но назойливый дождь, первым делом я обратил внимание, не перебивает ли эту вечернюю свежесть другая свежесть – та, которую я чувствовал три предыдущих дня. Утром мне было не до того, к тому же я был пьян, но сейчас вспомнил этот назойливый мороз по коже и попытался сосредоточиться на нем. Нет. Или же бури на солнце прекратились, или же мое новое крещение состоялось. Мне даже стало немного грустно, и впервые я поймал себя на мысли, что это потерянное чувство было довольно приятным. Плевать! Все мимо! Особенно сегодня, когда мне предстоит гулять под одним зонтом с самой очаровательной в мире психопаткой, с которой мы, по ее же выражению, уже совсем не дети.

Для того чтобы попасть в старый и заброшенный парк психов, мне требовалось пересечь район Старого города, держа путь на север. Шагая по узким извилистым улочкам Старого города, я старался как мог наладить в своей душе тот позитивный настрой, с которым я выходил из дома утром понедельника. Опять прибегнул к своей затее с легкой приветливой улыбкой, но оставил ее после того, как какой-то старичок, которого я наградил своим немым благословением не просто посторонился, а обошел меня буквально прижимаясь к стене здания. Тогда я начал просто желать всем встречным добра и счастья, как делал это совсем недавно, глядя на улицу из окна своей съемной квартиры. И вроде бы действительно мне удавалось быть искренним в этом начинании, но и от него я отказался после того, как обласканный моими молитвами велосипедист распластался на брусчатке, едва проехав мимо меня.

– Ну и к черту вас, – усмехнулся я и сосредоточил свои мысли на предстоящем вечере.

Парк психов, до этого дня, был мне знаком только понаслышке, и если не предложение Червоточины, то я бы, наверное, и предпочел бы остановиться на таком знакомстве. Слава об этом месте была известна далеко за пределами Лоранны. И хоть в настоящее время парк был практически заброшен и вычеркнут из списка приоритетных объектов властями города, а жители Лоранны давно обходили это место стороной, недостатка свидетелей, которые видели, как ночью по мосту гуляют привидения, никогда не было. Как правило, чуть позднее всегда выяснялось, что этим привидением был очередной беглый псих, вырвавшийся на волю из стен больницы, которая располагалась на другом берегу реки, и к которой вел тот самый сводчатый мост через Ситару, на который звала меня Червоточина. Кровавый мост.

В парке этом росла вековая сосна, рост которой составлял не менее тридцати метров. А на высоте около двадцати метров, между ее ветвей когда-то был устроен небольшой домик, к которому вела установленная вдоль ствола лестница из вбитых в ствол широких перекладин с веревочной страховкой. Изначально домик этот был предназначен для свиданий влюбленных; место было и впрямь романтичное, поскольку росла сосна у самого моста, и в ясные дни можно было наблюдать, как солнце, опускаясь за горизонт, словно тонуло в реке и окрашивало ее в нежный багрянец, и вид этот, несомненно, бередил влюбленные сердца. Но лет десять назад, случилось так, что домик этот оказался зарезервирован на короткое время группой из пяти беглых психов, из которого они дружно и бросились на брусчатку моста. После того случая, самоубийства таким способом стали происходить с незавидной регулярностью, и не только среди недосмотренных обитателей желтого дома, которые постоянно жаловались врачам, что ночами слышат, как их товарищи зовут их с моста, но и среди обычных жителей Лоранны, про многих из которых рассказывали после, что никаких предпосылок к самоубийству у них и быть не могло. Разумеется, домик вскоре демонтировали, страховочную веревку сняли, а лестницу, по каким-то причинам, оставили как есть. И кому было уж сильно надо, тот ею пользовался. Говорят, что в общей сложности о Кровавый мост за десять лет разбилось сорок девять человек, и место это считалось проклятым и суеверными людьми избегалось. Не буду строить из себя что-то особенное: в течение десяти минут, пока я ждал Червоточину, пройдя вглубь моста шагов на пятьдесят, мне тоже было немного не по себе, и я даже старался не задерживать долгого взгляда на зловещей сосне. Не смог долго смотреть я и на здание психиатрической больницы, в зарешеченных окнах которого горел яркий белый свет. Многоэтажное, окрашенное в красный цвет и окруженное высоким кирпичным забором, оно казалось мне настоящим уродом от архитектуры, совершенно справедливо изгнанным за пределы города. Как только я подумал о том, что сейчас несколько умалишенных, видя мой силуэт на мосту, слышат и голоса в своей голове, призывающие их влезть на сосну и прыгнуть вниз, как увидел Червоточину.

И сразу понял, что сегодняшний вечер будет особенным и, вероятно, запомнится мне на всю жизнь. Эта женщина порождала столь сильную страсть, что меня словно огнем обдавало изнутри даже от одного взгляда на нее. Я отметил, что она очень похожа на ту Червоточину, которой я принес дохлую собаку. Она действительно пришла без зонта, прикрыв голову симпатичной шляпкой, которая, опять же, роднила ее в моем представлении со звездами кино семидесятых годов. Черные, немного промокшие волосы были распущены и так красиво подчеркивали ее глаза. Глаза, в которых, как и прежде, блуждал уже замеченный мной ранее огонек сумасшествия, и этой ночью мне хотелось превратить его в пылающий костер. Одета она была в короткую черную юбку, белую блузку и черный короткий пиджак, и все это так гармонировало с ее надменной красотой, что невозможно было сдерживать неосознанную гордость просто от того, что стоишь рядом с ней. Нет, все-таки правильно говорят, что все самое прекрасное в этом мире несет печать безумия. В этом я окончательно убедился рядом с Червоточиной.

Она подошла и улыбнулась уголками губ. Меня вновь удивило, как вся ее надменность и высокомерное выражение меркнут даже от самой легкой ее улыбки – все лицо ее словно оживало в один момент.

– Я слышала, что ты был непосредственным участником вчерашних событий в «Желуде в желудке»? – спросила она вместо приветствия.

– Да, – усмехнулся я, подставив ей зонт. – Хотя, мне не хотелось бы оставаться в памяти людей благодаря этой трагедии.

– А зря, – Червоточина прижалась ко мне чуть сильнее, чем я смел рассчитывать и повернулась к реке. – Говорят, этого ублюдка мечтал убить каждый второй житель Лоранны. И если ты хоть чуть замешан в его смерти, можешь собой гордиться, можешь даже рассчитывать на теплый прием в лучших домах города.

– Не слишком я заинтересован в лучших домах города, да и вчерашнюю участь свою с большим удовольствием изменил бы, будь такая возможность.

– Убежал бы, как и от меня? – серьезно спросила она, а я ничего не ответил. – Зануда.

– У меня имя есть, – усмехнулся я.

– А я хочу называть тебя Занудой! – она заглянула мне в глаза и улыбнулась уголками губ, блестевших ярко-красной помадой.

– Как угодно, – ответил я, с наслаждением вдыхая тонкий аромат ее духов. В конце концов, как меня только не называли за эти дни, и по сравнению с Немощью, как окрестила меня Золотко, Зануда звучало не так уж плохо. – Я сказал, что ты потрясающе выглядишь?

– Нет, забыл.

– Ты мне недавно снилась.

– Правда? Мы трахались?

– Что? – переспросил я и нервно засмеялся.

– Сон был вещим? Ты трахал меня? – она говорила совершенно спокойно и продолжала рассматривать реку.

– Нет, – ответил я, после чего наступило короткое молчание. Стоит ли говорить, что я был немного шокирован такой прямотой.

Червоточина тем временем пристально посмотрела на меня, затем усмехнулась – мне показалось, что беззлобно, как усмехаются чужой наивности, – и помахала рукой в сторону психушки.

– Ты там кого-то знаешь? – спросил я.

– Еще бы, очень многих.

Надо заметить, что я совсем не удивился такому ответу.

– Подумают, что ты призрак, зовущий их к выполнению известной миссии.

– И что? Пусть думают, ведь это недалеко от истины.

– Куда пойдем? – спросил я, после очередного короткого молчания, в которое Червоточина умела без труда отправить собеседника своими вопросами и ответами. – Есть какие-то пожелания?

Я подставил ей локоть, но она этот жест проигнорировала.

– Для начала давай просто постоим здесь, – сказала она.

– Тебя влечет дурная слава?

– А тебя пугает? – ответила она вопросом на вопрос.

– Нет, не пугает, – тут я был не совсем честен.

– Люди практически не ходят по нему. Парк зарастает, мост разбивается. Глупцы! А ведь это самая настоящая достопримечательность. Я едва не каждый вечер захожу сюда. Полчаса могу стоять на этом мосту в полном одиночестве, наслаждаясь тишиной и покоем, забвением и дыханием тайны.

– Какой тайны? – спросил я.

– Которая ждет нас на другой стороне.

Разговор клонился куда-то не туда, или, по крайней мере, не туда, куда хотелось бы мне. Непонятные метафоры не гармонировали с моими представлениями о свидании.

– Давай просто постоим, – повторила она. – И просто помолчим.

Я пожал плечами, соглашаясь с ее просьбой. Странное дело, рядом с ней на этом мосту и под этой зловещей сосной, мне стало еще более жутко, чем когда я был здесь один. Червоточина крепко схватилась за перила и смотрела вниз, на капли дождя, падающие в воду реки. Я же стоял спиной к перилам и теперь уже, наоборот, не мог отвести взгляда от ствола и верхушки сосны, и все представлял, насколько опасно преодолеть эти двадцать метров по перекладинам, вбитым в ствол дерева. И смог бы я это сделать?

Мы простояли так долгие десять минут. Парк, в пределах моей видимости, оставался совершенно безлюдным, и дело тут было, конечно же, вовсе не в пасмурной погоде.

– Пойдем, – прошептала она.

Я кивнул и оторвался от перил моста.

– Ты в порядке? – спросил я, когда она взяла меня под руку, но тут же застыла на месте.

Она посмотрела на меня долгим и пронзительным взглядом.

– Поцелуй меня, – сказала она.

Продолжая держать зонтик в правой руке, я обнял ее за талию левой, и крепко прижал к себе. Заглянул в ее глаза и попытался насладиться этой беснующейся чернотой. Затем поцеловал ее долгим поцелуем.

– Я предлагаю зайти для начала в ресторан и поужинать, – сказал я, когда мы продолжили путь.

– А я предлагаю купить вина и заняться сексом, – вновь спокойно, словно речь шла о чашке кофе, ответила она.

– Вот как. Ну… можно и так. Мы ведь уже не дети.

– Тут, в Старом городе есть отличный винный магазин. Зайдем сначала туда.

– Как скажешь, – ответил я, и, обняв ее за плечи, поцеловал в макушку. Как мне показалось, на нее такие нежности не производили особого впечатления, или же, как в случае с поцелуем, когда она нуждалась в нежности, то говорила об этом прямо. А может, я просто выглядел глупо, с этим скромным жестом после прямого приглашения в постель.

Когда мы уже выходили из парка и мост за нашими спинами должен был скрыться из виду, я обернулся и увидел, что на мосту, недалеко от того места где были мы с Червоточиной, сейчас стоял одинокий мужчина в камуфляжном костюме и бейсболке и смотрел нам вслед. Разглядеть его лицо под низко опущенным козырьком я не смог.

– Ты чего? – спросила Червоточина, но сама не обернулась.

– Ничего, – ответил я, чтобы не нагнетать тревогу, хоть и не думал, что ее может напугать незнакомец на мосту.

– За нами кто-то следит? – спросила она.

– Нет. Показалось.

Я еще раз коротко обернулся, и мост в самом деле уже был абсолютно пуст. Может, успел спрятаться за сосной? Не мог же он мне померещиться.

– Эй, крутые парни не оборачиваются, – упрекнула она и, многозначительно приподняв брови, усмехнулась мне в лицо.

– Учту, – ответил я. – Но Зануде сложновато вот так сразу стать крутым парнем.

Разговор у нас откровенно не клеился, пока мы пробирались по вечернему и оживленному Старому городу к ее любимому винному магазину. Это был и не разговор, а какие-то обрывки фраз. Мне казалось, что Червоточина имеет что-то на уме, какая-то мысль словно не покидала ее и именно от нее она старалась скрыться в моем обществе. Я же не знал, как толком вести себя с ней, потому что столь откровенное озвучивание ее планов в моем отношении, признаюсь, ввело меня в ступор. Немного не так я все это представлял. Что теперь должно было произойти? Мы возьмем вина, придем к ней или ко мне, выпьем и переспим? Вроде бы о большем и мечтать нельзя было, но я все-таки мечтал. Мечтал о том, что смогу понравиться этой девушке как личность, хоть и понимал, что симпатии психопатки могут мне горько аукнуться.

Когда мы зашли в тот самый магазин – тесный и с низким потолком, – на перекрестке двух извилистых улочек, я так и застыл на пороге, увидев за прилавком мужчину, с картонной коробкой на голове, которая полностью скрывала его лицо.

– Привет, Картон, – поздоровалась Червоточина.

– Госпожа Червоточина? – глухо прозвучал голос из-под коробки.

– Да, это я. Как дела? Надеюсь, все хорошо?

– Если бы… все как обычно, одни убытки, – ответил странный хозяин магазина, повернувшись на голос Червоточины и скрестив руки на груди. – Сами понимаете, не у всех покупателей есть совесть.

– Может быть, может быть, – ответила Червоточина, рассматривая винные бутылки на витринах.

– Почему он в коробке? – смеющимся шепотом спросил я, за что получил удар локтем в бок.

Я, тем не менее, не мог сдержать смеха, которым мне пришлось давиться, глядя на этого долговязого и худощавого человека, одетого в светлые джинсы и клетчатую красную рубашку поверх черной футболки. И с коробкой на голове. Да, за последние дни я привык наблюдать неординарных личностей, но до этого момента они меня, по большей части либо удивляли, либо шокировали. Но Картон, как назвала его Червоточина, стал первым, кто меня от души повеселил.

– Каберне Совиньон есть у тебя, Картонка?

Смех предательски прорвался, когда я услышал уменьшительно-ласкательное обращение, и хоть я тут же сделал над собой усилие и подавил его приступ, все же Картонка успел вздрогнуть всем своим длинным телом и повернулся в мою сторону. Корчась от желания хохотать, я поймал на себе испепеляющий взгляд Червоточины, но ничего не мог поделать с собой.

– Должен быть, точно помню, – задетый моим смехом немного сконфуженно ответил Картон. – Посмотрите внимательнее.

Червоточина принялась еще пристальнее изучать стеллажи с вином, и я заметил, что на стеллажах этих царит хаос. Бутылки стояли в совершенном беспорядке: красные вина вперемешку с белыми, там бутылка игристого вина, тут же коньяк, одна и та же марка на разных стеллажах, все как-то косо и криво, без соблюдения пропорций, где-то с пробелами, а где-то с кучным нагромождением. И самое главное: ни на одной бутылке не было ценника.

– Вчера вот на триста франков в минус отработал, представляете? – сказал тем временем Картон. – Толком объяснить никто ничего не может, а я виноват.

– Сожалею, – ответила Червоточина, и мне даже стало как-то совестно за свой смех, когда человек терпел такие убытки. – Вот, нашла! – воскликнула она.

– Я же говорю, что должно быть. Где именно?

– Крайний стеллаж, предпоследняя сверху полка.

– Здесь? – спросил Картон, указывая рукой на полку, где как раз скучилось около двадцати бутылок разных вин.

– Ага, – подтвердила Червоточина и стала как-то нервно жестикулировать, словно своими руками желая направить руки Картона. – Четвертая слева.

– Так, – протянул Картон, и принялся ощупывать бутылки. – Вот эта? – он, однако, промахнулся мимо четвертой бутылки, и коснулся пятой.

– Нет-нет, Картонка, это Мерло. Вернись немного назад, Каберне чуть утоплено в глубине полки.

– Понял. Вот это? – вновь он схватил не ту бутылку, на этот раз третью слева.

– Картонка, это третья, – ласково-молящим голосом протянула Червоточина и даже встала на цыпочки от волнения. – Это коньяк.

– Черт возьми, – выругался Картонка. – Так, давайте сначала. Вот первая, так? Вот вторая, дальше коньяк.

– Все верно. А теперь руку чуть глубже внутрь. Да-да, вот так, – подсказывала Червоточина, пока я наблюдал эту сцену, продолжая получать от нее истинное удовольствие.

– Так, понял. Вот оно, да? – спросил он, ухватив за горлышко нужную бутылку.

– Да, оно, – словно с облегчением подтвердила Червоточина.

– Вот и отлично! – весело сказал Картон и, сделав резкое движение, задел рукой соседнюю бутылку Мерло, которая через мгновение вдребезги разбилась об пол.

– Ой! – вскрикнула Червоточина, и я заметил на ее лице испуг, хотя мне казалось, что этого выражения на ее лице не может быть в принципе.

– Черт возьми! – вскричал Картон и, всплеснув руками, едва не разбил об прилавок и наше Каберне. – Опять! Что там разбилось?

– Мерло, – виновато протянула Червоточина.

– Проклятье, – со слезой в голосе простонал Картон и поставил на прилавок бутылку. – Сколько же можно?

– Мне жаль, – участливо сказала Червоточина и достала деньги.

– Я заплачу, – подал голос и я, и подошел ближе.

– Оставь, я сама.

Она положила на прилавок десять франков.

– Сколько там? – спросил Картон.

– Десять франков, – ответила Червоточина.

– Возьмите франк сдачи, – он открыл кассу, в которой беспорядочно лежало несколько купюр разного номинала.

– Не стоит, – ответила Червоточина. – Спасибо тебе.

Я же всеми силами старался не оскорбить горе-продавца своим смехом во второй раз. То есть, расчет тут осуществлялся исключительно на взаимном доверии, и убыток в триста франков в день, при таких условиях, не казался мне катастрофой. Убыток в триста франков, в случае с Картоном, можно было назвать даже прибылью.

– Каберне тоже стоит девять франков, – сказал тем временем Картон с едва уловимой нотой требовательности.

– Ах, прости, – словно спохватилась Червоточина и положила на прилавок еще десять франков. – Вот еще десять. Тоже без сдачи.

– Отлично, – констатировал Картон и забрал деньги.

– А с какой стати еще десять франков? – возмутился я, и смех мой быстро сошел на нет.

– Успокойся, – шепнула мне Червоточина, но я ее проигнорировал.

– Дружище, я спрашиваю, за что еще десять франков?

– В смысле, за что?! – грубо ответил он. – Может быть, за разбитую бутылку?

– Ты не охренел часом? – я был шокирован такой наглостью, а Червоточина уже тянула меня к выходу. – Ты ее разбил!

– Говорить надо яснее, где что стоит! – выдал Картон.

– Пойдем, не нужно сцен, – процедила Червоточина и схватила меня за руку.

– Ты коробку с головы стяни, клоун, и не будешь на триста франков в день попадать! – воскликнул я, увлекаемый Червоточиной.

– Пошел ты, ублюдок! – почти закричал Картон.

– Коробку, говорю, сними и решим, кому и куда идти, дебила кусок! – крикнул я уже в дверях.

– А ну, стой, мразь! – он хотел погнаться за мной, но выйти из-за прилавка не успел, поскольку запнулся за что-то и рухнул на пол. – Повтори, что ты сказал, мразь! – кричал он вслед. – Будь ты проклят! – услышал я уже на улице.

– Ты вообще с ума сошел? – воскликнула Червоточина, когда мы чуть отошли, и вонзила в меня свой пылающий взгляд. – Что на тебя нашло?

– На меня? Он в коробке, черт его дери! Коробка на голове! Он не пробовал нормально работать?

– Какое твое дело? Ты почему такой недотепа?

Мне показалось, что она даже готова дать мне пощечину, возмущенная моей бестактностью, за которую, надо сказать, я себя виноватым не чувствовал, потому что, будучи за последние дни искушенным в чудаках, воспринял Картона как кретина, а не как человека с ограниченными возможностями.

Червоточина развернулась и пошла прочь с бутылкой в руке. Я догнал ее, рывком развернул к себе, прижал к мокрой стене и впился в ее губы поцелуем. Страстным, горячим поцелуем, на который ту же получил ответ, и сразу волны страсти начали топить мой разум в приступе неистового желания. Не стыдясь многочисленных прохожих, я схватил ее бедра и оторвал ее от земли; она обхватила ногами мою спину, отчего юбка ее задралась значительно выше приличного. Я уже целовал ей шею и плечи, а ее шляпка и мой зонт, который я закрыл еще перед входом в магазин, валялись в луже под нашими ногами.

– Пойдем! – она первой вернула себе рассудок и остановила меня.

– Пойдем, – ответил я, немного протрезвев от пьянящей страсти, выпустил ее из объятий и нагнулся, чтобы поднять шляпку.

– К черту ее! – сказала Червоточина и, схватив меня за руку, повлекла за собой.

Я все же успел схватить свой зонт и в сопровождении осуждающих и завистливых взглядов, на которые ни я, ни Червоточина, впрочем, не обращали никакого внимания, мы ринулись в том же направлении, откуда пришли.

– Я думал, что мы пойдем ко мне или к тебе, – говорил я на ходу.

– Молчи, прошу тебя! – задыхаясь от быстрого шага, ответила Червоточина. – Не говори ничего, просто иди со мной. На, открой лучше, – она протянула мне бутылку.

– Чем?

Она молча достала из кармана связку ключей, на которой висел и маленький многофункциональный нож. Дождь тем временем усилился, мы очень быстро промокли, а раскрыть зонт, который я зацепил за петлю на поясе, у меня не было возможности, так как руки были заняты вином, открыть которое хлипким штопором оказалось не самой простой задачей, выполняемой к тому же на быстром ходу.

– Погоди, – сказал я, остановившись, после того, как умудрился вкрутить штопор в пробку, и резким движением вырвал ее из горлышка.

– Дай, – сказала Червоточина, и, взяв бутылку, сделала несколько жадных глотков.

Затем она протянула вино мне, и я тоже выпил. А потом секунд пять не мог отвести от нее взгляда. Господи, как же она красива была в тот момент. Мокрые волосы пошли волнами, тушь слегка потекла черными слезами, капли дождя стекали с кончика носа, а взгляд пылал огнем опасности, к которой меня так тянуло.

– Насмотрелся? – спросила она.

– Нет, – ответил я.

– Идем, – она вновь схватила меня за руку. – Я знаю, чего я хочу, и это просто потрясающее чувство!

Только тут я понял, что мы идем обратно в парк, потому что пока открывал вино, то даже не мог толком оглянуться вокруг. Вскоре мы уже шагали по разбитой дорожке среди неухоженных кустов и деревьев прямо к Кровавому мосту. Уже заметно стемнело, а яркий беловатый свет в окнах психушки на другом берегу служил нам своеобразным маяком.

Мы подошли к тому месту, где уже стояли сегодня. Червоточина вновь взяла вино, и вновь сделала несколько больших глотков. Я последовал ее примеру, одновременно отмечая ее взволнованный взгляд и тяжелое дыхание.

– Господи, да оставь ты этот дурацкий зонт! – воскликнула она и, сорвав с моего пояса мой любимый зонт, когда я ставил бутылку на брусчатку моста, бросила его в реку.

– Эй, мой… – воскликнул было я, но она схватила меня за подбородок и повернула к себе.

– Отлижи мне!

– Что? – не сразу понял я.

– Отлижи мне, Зануда! На этом мосту! Сейчас!

И она бросилась ко мне с поцелуем. Впрочем, заставлять меня было не нужно, и я был готов исполнить ее просьбу с превеликой радостью. Мысль о том, что поблизости может бродить тот тип в камуфляже возбуждала еще сильнее. Не знаю, хотел ли я когда-нибудь кого-то так сильно как Червоточину. Нет, знаю: однозначно не хотел. И точно никогда в жизни не хотел так сильно, чтобы кто-то хотел меня. Покрыв поцелуями все ее лицо, я опустился на правое колено и поднял ее юбку. Она схватилась левой рукой за перила моста, и перекинула правую ногу мне через плечо. Я несильно прикусил ей внутренние поверхности бедер, чувствуя, как она дрожит, затем сдвинул в сторону полоску трусов, и прильнул губами к ее лону. Она тут же издала протяжный стон и запустила правую руку в мои волосы. Мне, в прямом смысле слова, показалось, что мои губы и язык обожгло – столь горяча она была в эти минуты, которые, клянусь! я хотел продлить навеки. Если бы в тот момент мне предложили исполнить любое мое желание, я сказал бы, что хочу прожить вечность именно так. Слыша ее стоны, чувствуя, как подгибается ее левая опорная нога, и придерживая ее в эти моменты, изо всех сил сжимая пальцами ее ягодицы и впиваясь ртом в ее раскаленную плоть.

Через три коротких минуты, она кончила, больно ударяя меня каблуком по спине, и едва не грохнулась на брусчатку. Я подхватил ее, и сев прямо на мокрые камни, прижал ее дрожащее мелкой дрожью тело к себе.

– Выпей, – сказал я, и она послушалась.

Затем долго смотрела мне в глаза, и в тот момент я очень отчетливо понимал, что передо мной действительно душевнобольная, настолько бешеным был ее взгляд. Она вновь вскочила на ноги, скинула с себя свой пиджак, заставила подняться меня и принялась расстегивать мне ремень.

– Держи меня! – сказала она и, схватив меня за руки, перекинулась спиной через перила моста. – Держишь?

– Держу, – ответил я, предчувствуя, что сейчас со мной случится что-то неземное.

Червоточина крепко обхватила меня ногами за спину, освободила правую руку и, взяв в нее мой член, сама направила по самому желанному маршруту. Я крепко перехватил ее руки чуть ниже локтей, она полностью расслабила спину и глубоко запрокинула голову. Стоило мне на секунду забыться, ослабить хватку и она рисковала рухнуть в воду. Но, клянусь, никогда в жизни еще не был я столь силен и сосредоточен на каждом своем движении, как в те минуты. Обладая ей на том Кровавом мосту, под непрекращающимся дождем и практически в темноте, я чувствовал себя буквально властелином вселенной, и искренне желаю каждому мужчине хоть раз почувствовать то же самое, хоть раз ощутить себя богом благодаря женщине. Мне казалось, что для меня нет ничего невозможного, и скажи она мне тогда достать луну, не знаю как, но я бы это сделал. Мне казалось, что я способен одной силой мысли обрушить небеса, стоит мне только захотеть этого. Мне казалось, что с каждым следующим толчком, через нее, как через некий канал, в меня проникает неведомая всем людям сила вселенной.

От неземного счастья и наслаждения у нас не хватало сил даже на стоны, и я слышал только синхронное, учащенное и хриплое дыхание. Дождь лил уже почти стеной, и только обострял ощущения. Пальцы, сжимавшие ее руки, свело мне судорогой, и я боялся, что уже никогда не смогу их разжать; это было единственное, чего я тогда боялся. Иногда она поднимала голову и тогда мы просто смотрели друг другу в глаза, читая в них все законы мироздания, все грехи и добродетель человечества, все безумие и страсть времени и пространства.

Вместе с нами закончил и дождь. Потом мы просто сидели во тьме на мосту, прислонившись к перилам, не волнуясь о том, что можем заболеть, молчали и пили вино.

– Проси, что хочешь, – она первой нарушила тишину.

– Запомни меня, – ответил я именно то, чего хотел от нее.

– Обещаю, – сказала она и передала мне бутылку с последними глотками.

– Проси и ты, – сказал я.

– И ты сделаешь?

– Да.

– Все, что захочу?

– Да.

Она пошарила в кармане своего пиджака, который теперь лежал на ее коленях, и достала… удавку. Самую настоящую удавку, обрезанную чуть выше затягивающего узла, чью принадлежность я сразу разгадал.

– Надень ее.

Я тяжело сглотнул, потому что ожидал чего угодно, но точно не этого.

– Я правильно понимаю, что…

– Да, это последний галстук моего ублюдочного мужа. Ты обещал.

Действительно, обещал. А потому взял веревку в руку, примерно минуту рассматривал ее со всех сторон, в тайной надежде, что Червоточина вдруг передумает, чего, разумеется, не произошло. Я накинул петлю на шею, а Червоточина плотнее подтянула узел.

– Посмотри на меня, – сказала она.

Я повернул к ней лицо и встретился с ее взглядом. Во взгляде этом пылала чистая ненависть, от осознания которой я вдруг словно обмяк. Эта ненависть полностью сломала мою волю, я вдруг понял, что не принадлежу себе, что я теперь не я, а кто-то другой. Может быть, тот, кто когда-то уже надевал эту петлю на свою шею, кто уже видел этот взгляд и испытывал эту выжигающую ненависть.

– Прости меня, – прошептал я в полубреду.

– Никогда. И гореть тебе в аду вечно за то, что ты со мной сделал. Лезь, – она указала на сосну.

Я посмотрел на перекладины, вбитые в ствол дерева, и встал на ноги, даже не думая спорить. Да я и не хотел спорить. Я стал пленником наваждения, я стал рабом, которому за счастье, что его госпожа просто говорит с ним, не то, что о чем-то просит. Я был готов на все, только бы чувствовать эту ненависть, которой дышала женщина, подарившая мне самый незабываемый вечер в моей жизни, чувствовать этот наркотический яд, лишающий меня права выбора. И если ей была нужна моя жизнь, значит, так тому и быть.

Я ухватился руками за скользкую деревяшку и полез, даже не сомневаясь, что смогу влезть и не сорваться. Не такой конец мне был уготован, не случайное падение должно было прервать весь этот цирк. А мой прыжок. Прыжок на брусчатку моста, к ногам прекраснейшей из женщин. Пока я лез вверх, то несколько раз словно издалека до меня доходила мысль, что стоит мне снять с шеи петлю, и я вновь стану собой, вновь верну себе контроль над своей жизнью. Но дело в том, что мне этого и не хотелось. Никогда в жизни еще я не чувствовал такой легкости, как от осознания того, что мне ничего не нужно решать, что за меня уже все решено, что никакие заботы не могут омрачить разум. Влезая по этой сосне, я чувствовал просто неземной, гипнотический покой, который доставался мне такой дорогой ценой, и на такой короткий отрезок жизни. Но этот покой стоил того. Пять минут в царстве абсолютной беззаботности, где ты бесправная марионетка и прекрасно это сознаешь – вот оно истинное счастье, способное перечеркнуть десятки лет свободы выбора.

Наконец я оказался на площадке из прогнивших досок, которые когда-то были основанием деревянного домика, подошел к краю и посмотрел вниз. Мне казалось, что я вижу прямо перед собой этот ненавистный взгляд, горящий черным огнем, и хотел смеяться над всем человечеством, ищущим испокон веков счастья в любви. Ох, не там, глупцы… не там вы ищете. В ненависти ищите.

– Прыгай! – услышал я ее голос в ночной тишине. – Прыгай.

Я уже занес ногу, но в тот самый миг, как на несколько секунд показалась луна, вдруг бросил взгляд налево, в сторону психушки, где уже почти во всех окнах погас свет, и вновь увидел мужской силуэт. Но не тот, который видел ранее – в этом не было сомнений: этот был иначе одет и выше ростом. Он стоял примерно в центре моста, и хоть увидеть, куда он смотрит, не было никакой возможности, я был уверен, что смотрит он на меня.

– Прыгай же! – повторила Червоточина.

А я медленно поднял руку и указал ей в направлении силуэта. Она посмотрела в ту сторону и тоже увидела свидетеля этой сцены. Тут же схватила свой пиджак и бросилась бежать прочь. И как только она скрылась из виду, и стихли ее шаги, так и пелена сошла с моих глаз и я пришел в себя. Тут же меня качнуло, и я едва не сорвался, но успел ухватиться руками за ветви и сделал два шага назад. Снял с себя петлю и швырнул вниз, и только после этого вновь посмотрел в ту сторону, где стоял человек, который спас мне жизнь. Исчез и он. И если честно, в тот момент мне было глубоко плевать, человек ли это был или призрак.

Спускаться вниз оказалось куда сложнее, чем взбираться. Главным образом, потому, что теперь я был в ясном уме, сильно боялся, отчего спешил, и несколько раз ноги мои соскальзывали с перекладин, и я уже мысленно прощался с жизнью, или, по меньшей мере, со здоровьем. Кроме того, меня всего колотило, но не от возбуждения, а словно от лихорадки, и мне приходилось буквально выжимать из себя последние силы, которые таяли стремительнее, чем я приближался к земле. Мне казалось, что этот спуск длится уже около получаса, хотя, наверное, не прошло и пяти минут, когда я наконец ступил на последнюю перекладину и спрыгнул на землю. Покачнулся, ухватился за ствол сосны, но все-таки не смог устоять на ногах и опустился на ковер из мокрой хвои. И тут же потерял сознание или просто уснул глубоким черным сном.

Глава десятая

День 5. Утро

Когда я проснулся, то еще долго не мог собрать в кучу мысли и понять, где я нахожусь. Я лежал свернувшись калачиком, одежда на мне была сырая и неприятно липла к телу. В голове царил сумбур, и картинки с событиями последних дней перескакивали и мешали друг другу занять свое место в единой цепочке. Состояние было как после сильного похмелья, и первое время я все пытался вспомнить, где я вчера так напился и где, в итоге, оказался. А потом вдруг что-то щелкнуло в голове, и весь вчерашний вечер предстал во всем своем очаровании. Глаза я пока не открывал. Главным образом потому, что пока еще не был готов к новой порции приключений, которая, насколько я мог судить даже с закрытыми глазами, уже началась.

Дело в том, что я отчетливо слышал треск огня, чувствовал его тепло и запах. С одной стороны, это означало, что кто-то обо мне позаботился, а значит, рядом со мной не враг, с другой стороны… Господи, как я устал от всего этого! Я ведь хотел вчера просто отдохнуть и расслабиться, а в итоге едва не покончил с собой, а теперь валяюсь на мокрой земле, и, вполне возможно, не обойдусь без пневмонии. Но вспомнив вчерашний секс с Червоточиной, тут же укорил себя за наглость, и согласился, что оно того стоило, и раз уж связался с психопаткой, не стоило рассчитывать на ночь в уютной постели на шелковых простынях.

– С добрым утром, – услышал я мужской голос. Мне сразу показалось, что где-то я его уже слышал, но где именно, не вспомнил. – Не притворяйся, вижу по дыханию, что проснулся.

– Пытаюсь в себя прийти, – ответил я и перевернулся на спину.

Открыл глаза и посмотрел сначала на небо. Оно было еще темным и по-прежнему беззвездным из-за густых облаков.

– Который час? – спросил я.

– Четыре утра.

– Ты ведь беглый псих? Да?

– Не совсем.

Я приподнялся на локтях и взглянул на человека, который говорил со мной. Он сидел по другую сторону горящего костра, на длинном бревне, и шевелил палкой горящие поленья. Огонь плясал прямо перед его лицом, и мне было тяжело рассмотреть его, но странное дело: с самого того момента, как я открыл глаза, я совершенно не волновался, и даже не допускал мысли, что мне может грозить опасность. Пусть даже он действительно был бы беглым психом.

– Что же ты делаешь тут ночью? И зачем следил вчера за мной и моей девушкой?

– Следил? – переспросил он.

Я огляделся, и понял, что вообще нахожусь не на том самом месте, где отключился, а в глубине парка, примерно в двухстах метрах от злосчастной сосны, верхушка которой выделялась даже в ночном небе.

– Ты меня сюда притащил?

– Ты видишь здесь еще кого-то?

– Я и тебя плохо вижу, – ответил я и сел, что далось мне не без труда, поскольку все тело затекло и ломило от долгого пребывания на жесткой, холодной и мокрой земле. – Стой! Я тебя знаю, – тут же воскликнул я. – «Деревянный флибустьер»! Ты сидел у стойки, – я попытался вспомнить его имя, помогая себе безотчетными жестами. – Ричи, да?

– Точно, – ответил парень и улыбнулся.

Теперь, когда я сидел, то мог уже рассмотреть его лицо. В тусклом свете костра оно произвело на меня еще более глубокое впечатление, чем во время нашей первой встречи, и показалось мне даже красивым. В нем читалась какая-то усталость, от которой он словно получал огромное удовольствие (почему-то так мне тогда показалось, и теперь я знаю, что не ошибся), а взгляд серых глаз, в отблесках костра, смотрел так сильно, даже когда Ричи улыбался, что казалось будто ты не лицом к лицу с одним человеком, а на прицеле у толпы. У очень умной и организованной толпы. Он был одет в светлые джинсы и джинсовую куртку того же цвета поверх черной футболки, и я даже на секунду упрекнул его, что он не снял эту куртку и не укрыл меня ею, оставив спать в одной рубашке. Рядом с ним стоял открытый рюкзак.

– По земле волок? – я осмотрел свою одежду и обнаружил ее далеко не в лучшем виде.

– Не это тебя должно волновать.

– А что? – я принялся растирать затекшие локти и колени. Голова не болела, но была очень тяжелой, как при болезни. – Похоже, эта ночка отправит меня в постель на неделю, – сказал я, больше самому себе.

Ричи молча достал из рюкзака бутылку без этикетки и стопку бумажных стаканов. Отделил два из них и до половины наполнил зеленоватой жидкостью. Один из стаканов протянул мне.

– Пей залпом, – сказал он. – Избежишь болезни. И ноги поближе к костру протяни.

– Что это? – спросил я, понюхав содержимое стакана, от которого пахло высокой концентрацией спирта.

– Водка, – ответил он.

– Рассказы о целебных свойствах водки – это сказки.

– Ты до сих пор не веришь в сказки? – усмехнулся он и приложился к стакану. По движениям гортани, я увидел, что он выпил свою порцию в три глотка.

Я не ответил на его вопрос, но выпил так же как он. Водка, по всей видимости, была выдержана на каких-то травах и приятно обожгла горло и пищевод, а привычное гадостное послевкусие почти не ощущалось.

– Знаешь, это лучшая водка, что я пил, – сказал я и по совету Ричи протянул ноги к костру.

– Мне тоже нравится.

– Я должен поблагодарить тебя. Один из сотни не оставил бы человека валяться ночью под мостом. Спасибо тебе.

– Пожалуйста, – ответил он, и коротко посмотрел на меня, словно проверял на искренность. Вообще, после первого долгого взгляда, теперь он смотрел на меня только коротко, словно не хотел смущать тем, что я мог увидеть в его глазах. То, что увидел еще при нашей первой встрече. То, что на короткое время ощутил этой ночью, когда трахал Червоточину. Странная, необъяснимая сила словно из бездны мироздания, от бога ли, от дьявола ли…

– И все же, – я протянул ему стакан, намекая на добавку. – Это ведь ты был на мосту?

– Я, – подтвердил он и вновь разлил водку.

– Зачем ты следил за нами?

– Да не следил я, – усмехнулся он. – А просто оказался с вами в одном месте в одно время.

– И ты все видел? – усмехнулся и я.

– Если ты имеешь в виду акт вашей пламенной любви, то я не стал смотреть – чувство такта не позволило. А вот то, как ты карабкался на дерево – тут уж я не мог совладать с любопытством.

– А другого типа не встречал здесь? В камуфляжном костюме и бейсболке.

– Нет, – ответил Ричи. – Здесь был еще какой-то человек?

– Или призрак.

– Или призрак, – задумчиво повторил Ричи, глядя в костер.

– Знаешь, а ведь это именно ты спас мне жизнь.

– Не стоит благодарности, – он вернул мне мой стакан, а свой поднес ко рту. – За жизнь.

– Самое время. Пусть даже жизнь не стоит благодарности. – Я шумно выдохнул и выпил. – Что-то я увлекся этим делом в последнее время.

– Каким? Подверганием себя опасности?

– Нет, алкоголем. Хотя… и этим тоже. Психопатку соблазнять – так себе идея. Но, правда, можешь смеяться, но как тебя увидел на мосту, так и мозги на место встали.

– Да я не смеюсь. А зачем полез?

Я пожал плечами.

– Не поверишь.

– Я не поверю? – он улыбнулся мне заговорщицкой улыбкой, которую я тут же вспомнил. Именно так он улыбнулся мне в понедельник, когда я уходил из паба.

– Попросила, и я полез.

– А веревка зачем?

– Ее бывший муж на ней вздернулся, – ответил я, и, услышав сам себя, закрыл лицо руками. – Господи, это все просто немыслимо.

– Что именно? – спросил Ричи, перевернув полено в костре.

– Ты и сам знаешь, – ответил я, пристально глядя на него. – Не просто так ты здесь, правильно? Не просто в одно время и в одном месте.

– Я, как раз, просто так. А вот ты… – он указал на меня палкой, которой поддерживал огонь. – Ты не просто так.

– Объясни хоть ты мне! – воскликнул я. – Я не понимаю, что происходит! И просто схожу с ума!

Я вскочил на ноги и, подойдя к чахлому деревцу, хотел ударить его кулаком, но вовремя одумался и просто прижался лбом к его стволу.

– Все ты понимаешь. Но пытаешься делать вид, что ничего не происходит, я прав? – каким-то глухим и зловещим шепотом спросил Ричи.

– Да! – простонал я. – Отрицая очевидное, я стараюсь не позволить своему разуму впасть в сумасшествие. Господи, они человека конем называли! Конем, – я повернулся к нему. – А другой со слезами рассказывал мне, что всю жизнь мечтал стать серийным убийцей. А проститутка словила оргазм от лекции по физике, которую сама и рассказывала, да еще и меня назвала немощным импотентом.

Ричи выслушал меня с улыбкой на лице и покачал головой.

– Весело, – прокомментировал он.

– Мою соседку увезла полиция за то, что она рылась в вещах своего мужа! – почти вскричал я, и расхохотался.

Ричи достал из рюкзака пачку сигарет и предложил мне. Я бросил курить три года назад, но сейчас не мог устоять, уже предчувствуя этот в чем-то таинственный процесс. К тому же водка Ричи явно имела определенные лечебные свойства, и помимо приятного легкого опьянения, я почувствовал и свежесть в мышцах, и ясность в голове. Я подошел к нему, взял сигарету и сел на бревно, примерно в метре от него. Ричи подержал в огне свою деревянную кочергу, пока один ее конец не покраснел, после чего подкурил от нее сам и протянул мне. После первой же затяжки я почувствовал, как голову мою слегка сжало тисками – ощущение столь приятное, словно любимый человек подходит сзади и начинает массировать тебе виски.

– Что тебе Мученик рассказывал? – спросил вдруг Ричи.

– Вы знакомы? – я задал этот вопрос с удивлением, но на самом деле особого удивления не испытал.

– Да, – коротко ответил Ричи, хотя я хотел от него каких-то подробностей.

– Всякие сказки, – ответил я, не дождавшись продолжения от Ричи. – Говорил, что прошел через похожие вещи и отказался сдаться, и вот уже пятьдесят с лишним лет живет в этой фантасмагории. Про пиратов космических рассказывал. Во всем видит промысел некого божества. Говорил, что у всего происходящего есть Имя, которое мне еще предстоит узнать.

– Ты его уже знаешь. Он ведь подсказал тебе, так ведь?

– Да, – нехотя ответил я после короткого раздумья. – Я знаю Имя.

– И твой вызов принят, – усмехнулся Ричи и выпустил несколько колец дыма.

– Но я никому не бросал вызов! Я просто хочу изменить свою жизнь к лучшему!

– Нет, ты не до конца честен со мной. Признайся, что долгое время не давало тебе покоя? Какая мысль заставляла изнывать от жажды?

Я ненадолго задумался, прокручивая в своей голове все то, что передумывал в течение нескольких месяцев до этой недели.

– Может быть, я понял… – тихо начал я и замолчал, не зная, как продолжить.

– Что есть шанс. Но спросить напрямую не рискнул. Догадывался, что этот вопрос Она терпеть не может, что Она его не прощает. А потому придумал для себя удобные отговорки, что хочешь найти свое место в жизни, жаждешь счастья и взаимопонимания с этим миром, так ведь? Что-то в этом роде?

– Да, я… хотел завоевать свой кусочек мира. Так я… оправдывал себя, – это признание далось мне не просто, но юлить было уже поздно. Я прекрасно понимал, что пришло время вскрыть карты и покончить с самообманом.

– Вот этим ты и закончил свои умственные изыскания. А начал ты с того, что был уже готов лезть куда угодно, как лез вчера, – он указал на верхушку сосны. – Был готов лезть так же покорно и с таким же легким сердцем. И вместо того, чтобы сделать это, поверил в свою мечту. Испуганный Ее совершенством, ты убедил себя, что такого совершенства быть не может, что такое совершенство рушит стены мироздания, но если мир все еще стоит, значит есть у Нее своя ахиллесова пята. Да? Если стены мира стоят, значит в Ее стенах есть брешь?

– А разве нет?

– Ты сам-то веришь в свой успех?

– А ты хочешь проверить меня на трусость?

– Я хочу понять, как далеко ты готов зайти. Хочу понять, чего ты хочешь, чтобы попытаться дать тебе правильный совет.

– Мученик тоже советами грозился. Правда, ты совсем не похож на Мученика. Ты сдался?

Он искоса посмотрел на меня своими серыми глазами, на которые спадали волосы, и в тот же момент, чувствуя эту неведомую силу, которая струилась из его глаз, я понял, что спросил полную глупость.

– Я? Нет.

– Значит, с тобой тоже происходят все эти странные вещи?

– Нет, – он покачал головой, и выбросил в костер окурок. – Будешь еще? – он поднял бутылку.

– Да, – сказал я и встал, чтобы забрать свой стакан, который остался стоять на моем прежнем месте.

– Есть хочешь? У меня есть два хот-дога.

– Есть не хочу, – ответил я. – Тем более, хот-доги.

– Я тоже не хочу.

Он разлил водку в стаканы и убрал бутылку в рюкзак. Небо, тем временем, начало светлеть, а Ричи перестал поддерживать огонь в костре и он потихоньку затухал.

– Расскажи мне, как ты прекратил все это? – попросил я. – И как ты понял в первый же день, что я попался в те же сети? Солнечные бури, как я понял, были издевкой?

– Не смог отказать себе в этом удовольствии, прости уж. Да, прохлада, которую ты испытывал первые пару дней; мы тоже ее чувствуем рядом… с новыми адептами, скажем так. Эти ощущения невозможно забыть, хотя в них нет ничего особенного – прохлада, да и прохлада. Но какая-то совершенно особая прохлада.

– Ага, как в подземелье, или в густом тумане.

– И все равно, не так.

Он выпил без тоста и бросил стакан в костер. Я последовал его примеру, хотя, признаюсь, немного расстроился, что он убрал водку; я бы с удовольствием выпил еще пару порций.

– Так как? Как ты покончил с этим? – повторил я свой вопрос.

– Речь сейчас не обо мне. Речь о тебе, потому что ты напуган, потому что и предположить не мог, что все завертится таким чудным образом. Ведь напуган? – он вновь искоса посмотрел на меня. – Речь о том, насколько сильно тебе нравится верить в то, что есть эта брешь, что Она не всесильна. Речь о том, насколько сильно тебе нравится вновь и вновь задавать Ей этот наглый провокационный вопрос. И как долго ты готов получать удовольствие от этого вопроса с одной стороны, а с другой, отрицать всю смехотворность – и необходимо заметить, что смехотворность довольно опасную, – всего вокруг происходящего.

– Этот поиск уже занял трон в моей голове. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь остановиться.

– Тогда тебе по пути с Мучеником.

– На самом деле, я, может быть, и не отказался бы забыть все это, но ведь пути назад уже нет, как я понимаю?

– В самое начало? До того, как ты наткнулся на Нее в своем разуме? Нет, тут без шансов. Но вернуть свою жизнь в нормальное русло – ради бога. Просто будешь жить с осознанием Ее превосходства всю оставшуюся жизнь. Но это, действительно, самый разумный вариант.

– И всю жизнь Ее бояться?

– Ты и так Ее боишься. Ровно с того момента, как впервые понял, что ты игрушка в Ее руках, которая не заслуживает ответа ни на один свой вопрос. С того момента, как ты решил перехитрить Ее – что сделать просто невозможно, – и достать эти ответы обманом, замаскировавшись под восторженного обывателя. Сумасбродный, но смелый шаг через раненое тело своего страха. Это открытая война с твоей стороны. Но война бесполезная, потому что на все твои вопросы Ей глубоко плевать, и Она их просто не замечает.

– Кроме одного? Наглого и провокационного.

– Кроме одного. Особенно, когда он переходит в утверждение.

– И тогда…

– И тогда начинается открытая война с Ее стороны.

– Но ведь я могу в ней победить? Иначе, с чего весь этот абсурд?

Ричи ничего не ответил. Достал еще две сигареты и одну протянул мне. Огонь почти потух, а небо, все еще затянутое густыми тучами, уже окрасилось в сизый предрассветный оттенок.

– Есть три варианта. Первый: сдайся и живи, как жил до этого. Через месяц все наладится, и ты даже добьешься всех тех целей, которыми ты прикрывался, когда брал в руки меч – можешь рассчитывать на такую подачку. Второй: свести себя с ума в бесполезной и кровопролитной войне, стать посмешищем в Ее глазах, но несломленным героем в своих глазах – это путь Мученика. И есть третий путь.

– Твой? – спросил я, когда он замолчал.

– Мой.

– Расскажи мне о нем.

– Нет, я этого не сделаю.

– Почему?

– Таков уговор. Но если ты сам найдешь этот путь, мешать я тебе не стану. Да и не смогу, потому что идти рядом мы все равно не сможем.

– И каковы шансы, что я найду этот путь без посторонней помощи?

Ричи достал из кармана спички и мы закурили. Он выпустил густое облако дыма и засмеялся – так красноречиво, что не нужно было никаких слов, чтобы понять смысл, заложенный в этом смехе.

– Да не очень хорошие, – все-таки ответил он, и посмотрел на меня взглядом, который я не забуду вовек. Та самая сила, которую я чувствовал в нем и видел в его взгляде… Господи! Какое же страдание она ему доставляла! И как же одинок был этот человек в этой огромной вселенной, сутью которой он дышал, не имея в ней ни одного угла, где он мог бы преклонить голову с чувством покоя.

– И третий путь, как всегда, самый сложный, – сказал я, глядя в землю.

– Необходимость, – прошептал он еле слышно.

– Да. Она.

– Почему бы с ней не дружить?

– Ты ответь мне.

– Ты хочешь любить и быть любимым?

– Раньше хотел, – ответил я. – Теперь не знаю.

– Хочешь гармонии и счастья?

– Раньше хотел.

– Хочешь быть полезным обществу и получать от него что-то взамен?

– Раньше хотел.

Ричи утвердительно покачал головой.

– Заставляй себя хотеть, даже после того, как понял всю бесполезность этих стремлений, после того, как понял, что всего этого на самом деле не существует. Заставляй себя хотеть даже чувствуя от того стыд. Заставляй хотеть, хоть знаешь, что даже земля под твоими ногами и небо над твоей головой – просто вопросы без ответов, а значит, в любой момент могут обернуться самым злым обманом. Заставляй хотеть, понимая, что за всю свою жизнь ты не получил ответа ни на один свой вопрос. Заставляй хотеть больше чем когда-либо. Потому что потерять эти ориентиры означает потерять основу чего-то сугубо человеческого внутри себя. Заставляй себя мечтать о любви, дружбе, уютном доме в кредит, отпуске на Средиземном море, новом холодильнике и мурчащем коте в своих ногах морозным зимним вечером.

– Я ведь это и делаю, – сказал я.

– Нет. Ты только делаешь вид.

– Мне нужно знать.

– Не нужно. Тебе нужна Необходимость. И если ты хочешь совета: цепляйся за Нее двумя руками и зубами. Цепляйся до последнего. Усмири гордыню, потому что нет в гордыне ничего героического. Нет ничего героического в том, чтобы отвергнуть участие в жизни. Я тебе это гарантирую.

– А Мученик?

– О, Мученик и ему подобные в рабстве. Они зависимы от Необходимости, как от наркотика. Они добровольно надели кандалы и упали Ей в ноги, потому что даже представить себе не могут, что Она перестанет их замечать. Они готовы быть Ей потехой до конца своих дней. Они и сами понимают, что они рабы Необходимости, но в попытках опровергнуть это, в попытках доказать, что их жизнь праведная и священная война, находят страсть столь сильную, что и с другими страстями совладать уже нет сил. А там, где есть страсть, открытая страсть, обращенная наружу, всегда открывается самое яростное и отчаянное участие в жизни. В следующий раз, когда встретишь Мученика, найди в себе силы обнять его. Думаю, около часа он не оторвет свою голову от твоего плеча и рубашка твоя будет мокрой насквозь от его слез. Ибо жаждет любви человеческой, и сердце его рвется от желания разделить с кем-то свою любовь, которая за долгие годы взаперти становится похожа на раковую опухоль.

– И много ты встречал таких, как Мученик?

– Предостаточно, – ответил Ричи и застегнул свой рюкзак.

Я понял, что разговор наш подходит к концу.

– А ты? Один такой?

– Не один. Но один из единиц.

– А тех, кто все прекратил и принял Ее как данность – их много?

– Очень мало. Умных людей всегда было мало. Хотел бы я, чтобы ты был из их числа. Ведь иногда, и ты сам это знаешь, поражение куда величественнее победы.

Он встал и притоптал потухший огонь. Затем повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза почти с мольбой.

– Прекрати, – сказал он. – Ты прав: это действительно не просто в одно время в одном месте. Я хотел помочь тебе. Прекрати. Она может быть страшным врагом, но может быть и отличным другом. И это лучше, чем стать ее рабом.

Но я не мог ему этого обещать. А дать пустое обещание не нашел в себе совести.

– Я не могу, – честно признался я.

Он усмехнулся и протянул мне руку.

– Тогда иди домой и хорошенько отоспись. Потому что уже вечером тебе снова в бой.

Я встал и пожал ему руку.

– Спасибо. По крайней мере, отрицать очевидное больше не придется.

– Ну, так что? – сказал Ричи, закидывая рюкзак на плечо. – Она действительно совершенна?

Наглый и провокационный вопрос.

– Она не совершенна, – сказал я, пока Ричи сосредоточил долгий взгляд на востоке, где вот-вот должно было появиться солнце. – У нее есть слабое место, и ты его нашел. Но глядя на тебя, глядя на твою тоску по тому, что ты назвал участием, я не хочу идти твоим путем. Или путем Мученика. Или путем тех, кто все это оставил и сдался. Я хочу найти свой путь, и стать себе богом.

Ричи хлопнул меня по плечу, и пошел прочь.

– Истину говорю тебе: Господь рад был бы не быть Господом, – сказал он на ходу.

Я почему-то был уверен, что мы еще встретимся.

Глава одиннадцатая

День 5. Вечер

Даже не помню, как я добрался до дома. Уже после, когда я проснулся и все еще лежал в постели, стараясь не обращать внимания на головную боль, картинки из моей утренней прогулки отрывками всплывали в памяти. Седое и хмурое утро, безлюдные улочки Старого города, многозначительные взгляды редких прохожих на Главной улице. А еще я помнил, что меня терзала бесконечность этого пути. Мокрый и грязный с головы до ног, хмельной и уставший, я шел, едва не срываясь на бег, и каждая минута этой ходьбы казалась мне часом, в течение которого я преодолевал участок пустыни под палящим солнцем и без капли воды. Помню, что хотелось выпить, после того как Ричи раздразнил меня своей водкой, но купить в такую рань алкоголь было просто негде, что и к лучшему, потому что мое пристрастие к спиртному в течение двух последних дней грозило перейти в привычку. Помню, как вошел наконец в свою квартиру, сбросил с себя вещи, и минут пятнадцать стоял под душем, и, должен признаться, не мог контролировать слезы, которые текли из моих глаз – немые слезы без плача. Потом, помню, как съел две сосиски без хлеба и рухнул на кровать, даже не расстелив ее, и засыпал с дрожью в теле и истерично дергающейся стопой правой ноги.

Ты не совершенна.

Эти слова я шептал, пока мозг не отключился. А во сне видел одно и то же видение, от которого просыпался, не понимая, что проснулся, и в которое вновь окунался, не понимая, что снова сплю. В видении этом я стоял на коленях со связанными за спиной руками и склоненной на плаху головой, а над головой этой, огромных размеров палач в красном плаще и с черной маской на лице, уже занес таких же огромных размеров топор, который должен был отсечь мою голову за какую-то долю секунды. Не было никакого эшафота, и казнь проводилась на Центральной площади Лоранны, напротив парка, с которым она была разделена Главной улицей. Площадь была наполнена людьми, окружившими нас с палачом плотным кольцом, а чуть в стороне стояла небольшая трибуна, на которой я мог разглядеть трех человек в черных мантиях, и людьми этими были Картон со своей коробкой на голове, господин Асфиксия и в центре Червоточина. Она стояла с поднятой вверх рукой, готовая вот-вот опустить ее, дав тем самым палачу сигнал к действию, и я понимал, что именно она является главной из судей, и именно на ней лежит ответственность за мой приговор. Приговор, за который я был ей благодарен так, как не описать словами, который делал меня неимоверно счастливым, и заставлял молить палача, чтобы он поскорее справился со своей работой и освободил этот мир от меня, а меня от этого мира. Все в моей душе кипело и трепетало, как часто бывает в ожидании значимого события, к которому шел долгие годы сквозь тяжелый труд и цепляясь только за мечту. Единственное, что огорчало меня в эту минуту, так это скорбь толпы, и я недоумевал, почему им не кричать и не вопить от счастья, как это всегда и бывало на публичных казнях, почему не хохотать над моей скорой кончиной, почему не подгонять палача своими напутствиями? Почему именно сегодня им всем вдруг приспичило смотреть на меня с самым искренним состраданием? Которое я чувствовал в каждом из них – от мала до велика, – и в котором, в иное время, могла бы очиститься самая исстрадавшаяся душа. Вот только мне было уже не от чего очищаться, и я уже не чувствовал в себе никаких страданий, никакой жажды страсти, никакого желания окунуться в чужую любовь или же в это самое сострадание, о котором когда-то мечтал даже сильнее, чем о любви. Я больше был не с ними. Все их мечты и стремления, желания и цели, тонули в пустоте моей души, которая делала меня истинно счастливым впервые в жизни, в пустоте, с которой мне не было места в этой жизни – я это понимал, и нисколько не сожалел по этому поводу. Человеческая страсть меня больше не прельщала. Меня теперь звала совсем другая страсть, природу которой я должен был постичь через несколько мгновений, когда великан с топором в руках наконец соизволит выдать мне билет. Но эти люди… ну неужели им было так сложно разделить со мной мою радость? Нет, вместо этого они прожигали меня своими мокрыми от слез глазами, вслух причитали и молились за мою измученную душу, а некоторые и вовсе падали на колени и просили у меня прощения. За что, правда, я никак не мог понять, да и не хотел этого.

Я хотел только одного: чтобы палач отрубил мою голову.

И в этот момент я увидел еще одного человека в толпе, появление которого сразу зародило в моей душе серьезные опасения неопределенного характера. Увидел я еще живого Германика, который верхом на своем Инцитате (в этом сне у меня даже не возникало сомнений, что это самый настоящий конь), пробирался сквозь скопление людей к судейской трибуне, громко ругаясь и требуя очистить путь, и потрясая левой рукой, в которой он сжимал бумажный сверток. Я наблюдал за ним с нарастающей тревогой, и на мгновение во мне даже всколыхнулось уже вроде бы забытое за ненужностью чувство – ненависть.

Германик, тем временем, пробрался к трибуне и передал сверток Картону. Тот развернул его и, не снимая с головы коробку, долгую минуту держал листок перед собой, по всей видимости, читая только одному ему известным способом. Затем покачал головой, передал бумагу Червоточине и поправил коробку, которая накренилась, пока он читал и качал головой. Червоточина прочла быстрее и лицо ее, которое мне было хорошо видно, преобразилось красивой счастливой улыбкой. Я весь напрягся, потому что понял, что это счастливое выражение плохо гармонирует с той атмосферой, что царила на месте моей казни. Я предчувствовал самое страшное, и все в моей душе сжалось в ожидании ее решения. Не найдя в себе сил смотреть на нее в эти роковые мгновения, я изо всех сил повернул голову и увидел краем глаза, что палач смотрит на судей, продолжая держать топор на замахе.

– Прошу тебя, – прошептал я. – Сделай это. И будешь благословен, обещаю тебе. Будешь свят и омыт, только отпусти меня.

Он никак не отреагировал на мои мольбы, а в следующую секунду опустил левую руку. Я еще с надеждой подумал, что она просто затекла у него от долгого напряжения мышц, и что сейчас он вновь перехватит ею рукоять топора. Но вслед за левой, тяжело опустилась и правая рука, державшая топор, и я почувствовал, как в моей грудной клетке зарождается вихрь, стремящийся прорваться криком отчаяния. Топор звонко ударился о брусчатку площади. Еще несколько мгновений я отказывался поверить в то, что произошло, и всеми силами противостоял факту ужасающей правды, гласившей, что для меня все кончено, что я помилован в этом мире и презрен там, куда уже ступил одной ногой. А затем разум сдался, голова вспыхнула огнем, и я закричал так, как не мог, наверное, кричать человек. Но и крик этот не имел никакой цены, потому что был заглушен воплями обезумевшей толпы. Люди радовались, бросали вверх шапки, обнимали и целовали друг друга, плакали от счастья, воздевали руки к небесам и им же слали пылкие благодарности. Господин Асфиксия, Червоточина и Картон тоже спустились с трибуны и смешались с толпой, за ними последовал и Германик, ведя за собой Инцитата и используя его галстук вместо узды. Даже палач, бросив топор, бросился поднимать своими ручищами всех, кто попадался на пути и целовать прямо в губы – и женщин, и мужчин, и детей, и стариков.

При этом все они словно забыли обо мне. Они бесновались в неистовом празднике, на котором я был чужим. И вообще больше ненужным. Нигде. Ни там, ни тут. У меня не было сил даже оторвать голову от плахи, не то, чтобы встать на ноги. Сил хватало только вдыхать воздух, чтобы вновь и вновь разрывать грудь в истерических воплях и рыданиях, на которые никто не обращал внимания. И тогда я понял. Не за меня они болели, не за меня они молили, не за меня отчаивались. Их слезы и молитвы были по ним самим. Видя меня счастливым, по-настоящему счастливым тем счастьем, которое им и не снилось никогда в жизни, тем счастьем, за ложку которого они бы матерей своих продали, они просто не могли простить мне этого. Видя меня победителем, который через несколько мгновений должен был воссиять лучом в их кромешной и зловонной тьме, они молили, чтобы этого не произошло, чтобы отступник был усмирен, чтобы был обманут в своих чаяниях, и остался здесь же, среди них, в этой тьме, из которой он может и успел вырваться своим измученным разумом, но вот душой – нет. Этого они позволить мне не могли. И сейчас ликовали! Они, победители! Какое им дело теперь было до этого несчастного, валяющегося на площади в корчах от ужаса? Какое дело им было до него, когда на площадь уже выкатывались бочонки с вином, а Картон голосил, что сегодня все пьют за его счет.

– Никто не смеет! – слышал я часто повторяемую фразу на разных голосах.

– А кто посмеет, тому жизнь! – раздавалось в ответ.

И на этом я просыпался. Вернее, приходил в сознание, и прежде, чем успевал понять, где я и кто я, вновь погружался в этот, до ужаса реалистичный, сон, и все начиналось вновь.

Теперь же, когда я лежал и слушал, как по стеклу барабанят капли дождя, этот сон меня немало забавлял, поскольку в нем я находил пусть и абстрактный, но довольно понятный смысл всего, что происходило со мной наяву. Меня просто не отпускали. Их заставили ополчиться, дали попробовать мою кровь и спустили с цепей, объяснив, что он слишком много себе надумал, слишком много спрашивает, и, самое главное, даже дерзит отвечать на некоторые вопросы. В частности, на тот вопрос, на который отвечать никто не смеет. А кто посмеет, тому жизнь. Вот такая вот жизнь – невыносимая. Хоть напиши о ней в романе или покажи в фильме, разумеется, все покажется таким интригующим и авантюрным, веселым приключением, которое должно вот-вот закончиться каким-то самым оптимистичным образом. Но я предчувствовал… нет, я знал наверняка, что конец пока еще далек. А предчувствовал я, что конца и вовсе нет. Во всяком случае, на том пути, который я выбрал для себя здесь и сейчас, конца не было. Это пугало. Но и вдохновляло.

А вдохновение мне сейчас было очень нужно, потому что все вдруг обнажилось, все лишилось камуфляжа, и больше не было смысла прикрывать себя надуманными мотивами. Это всегда тяжело. Игра в открытую ловко ставит в тупик. Пока я убеждал себя в том, что хочу изменить свою жизнь по примеру какого-нибудь идиота в наглаженной рубашке и с аккуратной прической, идущего по головам ради уютного офиса, который будет приносить ему лишнюю тысячу франков в месяц на новый костюм или безделушку ради галочки для своей подружки, можно было действовать прежним способом. То есть просто твердить себе одни и те же слова: идем дальше, не обращаем внимания, пропускаем мимо и так далее. Но теперь я понимал, что все это больше не работает.

Я, собственно, вообще не понимал, с чем мне теперь вставать с кровати, с чем выходить на улицу, с чем жить? Работа меня больше не интересовала, как и потенциальная девушка или новые друзья. Все эти игры в прятки меня и раньше не особо интересовали, но теперь, когда я отказался от участия в них, что мне оставалось? Бродить по городу и считать расстояния в шагах? Или выслеживать молодых людей по ночам? Я подумал было позвонить Червоточине и спросить, как она добралась вчера домой, но только посмеялся над этой затеей, прекрасно понимая, что от Червоточины я взял вчера все, что она была способна мне дать, и даже если бы она пришла сейчас сама и предложила взять это еще раз, я бы все равно отказался. Такие вещи должны случаться один раз в жизни, чтобы весь ее остаток казалось, что их и вовсе не случалось.

В итоге, встать с кровати меня заставил аспирин, который хранился в ванной. Еще очень хотелось курить, и я даже не обманывался на тот счет, что вновь прибегну к давно оставленной привычке. Телефон был разряжен, а обычные часы висели только в кухне, и когда я увидел, что было уже восемь часов вечера, то даже не удивился столь длительному сну, и тому, что все еще неважно себя чувствую. Выпив таблетку, я открыл холодильник в поисках завтрака, и тут обнаружил на нижней полке две банки пива, которые припас еще несколько дней назад, о которых благополучно забыл и которые не заметил утром. Господи, как же я обрадовался им. Вот оно! Вот то, с чем можно было жить дальше. И пусть! Жить трезвым в той жизни, в которой я ныне жил, было отнюдь не героизмом, а даже глупостью. А хмельной воин – бесстрашный воин. И поэт хмельной мне более симпатичен, чем поэт трезвый. И философа с сигаретой и бокалом виски я выслушаю с большим доверием, чем философа с чашкой кофе и плиткой шоколада.

Сорвав мембрану с первой банки, и услышав это характерное шипение – сигнал к действию, команду о том, что дальше уже поздно отступать, я сделал семь больших глотков, и, чувствуя истинное удовольствие от своего пребывания здесь и сейчас, рухнул на диван. И пусть все летит к черту! По крайней мере, сейчас, пока я не допью эти две банки пива.

Первая кончилась очень быстро, а когда я потянулся за второй, то вдруг замер, не веря своим ушам. В моей спальне кто-то был. Я явственно услышал какой-то неуклюжий шум и чьи-то тихие ругательства. Затем все стихло, но ненадолго, и через полминуты, в течение которых я не понимал, что во мне преобладает – страх или интерес, шум и тихие проклятия повторились. Стараясь быть абсолютно неслышным в отличие от моего незваного гостя, я встал и, взяв в правую руку нож, на цыпочках двинулся в сторону спальни. Колени немного дрожали, но не от страха, а от адреналина. Затаив дыхание, я замер у порога, прежде чем явить себя злоумышленнику, который, в продолжение последней минуты лишь громко пыхтел, и, по всей видимости, прилагал к чему-то физические усилия.

– Твою же мать, – услышал я горькое восклицание. – Ну как же так?

И прежде чем я успел войти в спальню, меня туда просто позвали.

– Эй! Где ты там?!

Я не ответил. Просто не знал, что ответить. И знал, что это не простой грабитель или что-то в этом роде, а нечто из той же серии, к которой я уже должен был привыкнуть, но никак не привыкал. Шоу должно продолжаться и оно продолжалось.

– Хозяин! – вновь позвал раздраженный, и одновременно пристыженный мужской голос. – Хозяин, ты слышишь?!

– Слышу, – ответил я, и вошел в спальню.

Взгляду моему предстала следующая картина. Из-под моей кровати торчала верхняя половина тела мужчины, который, лежа на животе и приподымаясь на руках, смотрел на меня с виноватым выражением на лице. Судя по лицу этому, мужчина был примерно моих лет, может, чуть ближе к сорока годам, и, глядя на него, мне трудно было поверить, что он представляет для меня какую-нибудь опасность. У него были черные волосы, которые, несмотря на короткую стрижку, стремились завиться в густые кудри, черные маленькие глаза и орлиный нос. Мне он сразу показался похожим на итальянца, и, в принципе, внешность его можно было бы назвать и привлекательной, если бы не столь нелепый его вид.

– Я застрял, – сказал мой гость и уронил голову на пол.

– Я вижу, – усмехнулся я и отложил нож на подлокотник кресла.

– Какой позор, – прошептал он и покачал головой. – Очередной позор.

– Кто ты? – спросил я, но человек этот был столь подавлен своим положением, что, казалось, не услышал вопроса. – Помочь? – предложил я, спустя несколько секунд.

Он посмотрел на меня одновременно со смущением и раздражением, и вздохнул:

– Помочь.

Я подошел к изножью своей тяжелой дубовой кровати и взялся двумя руками за ее дно.

– Когда скажу, выползай, – сказал я и приподнял кровать. – Давай!

Мужчина рванулся вперед и освободил свою нижнюю часть тела и ноги.

– О, Господи, – усмехнулся я и рухнул в кресло, вместо того, чтобы схватить его и силой потребовать объяснений. Но я-то понимал, что это просто очередной акт спектакля, а человек этот просто играет свою роль. Насилие было здесь не союзником, а лишь демонстрацией моих сдающих нервов, да и сам незнакомец не вызывал у меня злобы. Напротив, он вызывал интерес, но в еще большей степени, усталость. Ричи немного ошибся в своих прогнозах, когда сказал, что очередной бой ждет меня вечером, и я могу хорошенько отдохнуть. Зачем откладывать дело в долгий ящик, правда?

Правую руку, тем не менее, я положил рядом с ножом, и жест этот выглядел достаточно красноречиво, во всяком случае, этот чудак проследил взглядом за моим движением и поджал губы.

– Рассказывай уже, с чем пришел, – простонал я. – Что на этот раз?

– Вообще-то именно я здесь должен задавать вопросы, – ответил он, пытаясь вернуть себе достоинство и поправляя длинный серый плащ из легкой материи, с широким воротником. Помимо этого плаща нараспашку, он был одет в черные брюки и голубую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами; на ногах были черные лакированные туфли. Одежда сразу выдавала свое недешевое происхождение и даже сидела на ее обладателе довольно элегантно, который, я повторюсь, имел приятные черты и лицо его в иной ситуации, выглядело бы, по меньшей мере, неглупо.

Но его ответ, который может и должен был прозвучать внушительно, вызвал у меня лишь снисходительную улыбку, и как следствие, и наряд его и внешность – все это даже немного меня забавляло. Забегая вперед, скажу, что очень скоро мне должно было стать не до забав.

– Как ты попал в мою…

– Погоди! – перебил он, подняв вверх указательный палец, и вновь рухнул на пол и полез под кровать. – Иди сюда, родная, – приговаривал он. – Да чтоб тебя! Да иди же сюда. Ага, вот так.

Он достал из-под кровати шляпу с узкими полями под цвет своего плаща, нахлобучил ее на голову и опустил почти до самых глаз.

– В твою квартиру? – спросил незнакомец и начал прохаживаться вдоль стены за которой была квартира Бешеного, при этом задумчиво оглядываю мою спальню. – Дверь была открыта и я вошел. Смотрю: ты спишь. Ну, я и не стал будить, а решил, – тут он горько усмехнулся, – появиться внезапно, застать тебя врасплох. А вышло, как обычно, – он махнул рукой.

– Что тебе нужно у меня дома? И кто ты такой?

– Что нужно? Ты мне и нужен, – сказал он спокойно, но вдруг встрепенулся всем телом и воскликнул: – Нет! Ну, сам подумай! Я два часа пролежал под кроватью, не шевелясь и почти не дыша. Конечно, мышцы затекли, потеряли пластичность – и вот результат.

– Ну, а почему, ты не сел в кресло? – я взял нож и постучал его рукоятью по подлокотнику. – Если бы я открыл глаза и первым делом спросонья увидел в квартире незнакомца, вот тогда ты бы точно справился с задачей эффектного появления.

– Да что теперь говорить… Ну, а вообще, только честно: сильно глупо все выглядело?

В его вопросе открыто звучала не только надежда, но и просьба о помиловании.

– Задумка была на пять, исполнение на три с плюсом, по пятибалльной шкале, – преувеличил я, чтобы поддержать своего гостя. На его лице мелькнуло даже что-то вроде благодарной улыбки. – Может, представишься? И объяснишься?

– Ах да! – он спохватился и принялся шарить по карманам плаща. – Да где же он? Черт возьми, помню ведь, что в правый карман положил… или в левый? Или тоже под кроватью оставил? – он хотел было вновь полезть под кровать, но вовремя запустил руку в боковой карман. – Вот он! Нашелся, слава богу. – Он продемонстрировал мне значок, который должен был свидетельствовать о розыгрыше в нормальной ситуации, но я уже понимал, что никакого розыгрыша тут нет. – Специальный агент Дно, ФБР, – отрекомендовался мой новый знакомый.

– Что? – на всякий случай переспросил я.

– Специальный агент Дно, Федеральное бюро расследований, Вашингтон, округ Колумбия.

Он поправил свою шляпу, скрестил руки на груди, и оперся спиной о стену. Все эти жесты, казалось, были скопированы с различных шпионов и сыщиков из мира кино, и теперь, когда агент Дно немного выровнял свой психологический фон, манеры эти он копировал весьма умело.

– Так, – протянул я. – Вот этого я точно не ожидал. И чем же я обязан ФБР? И в частности специальному агенту Дно?

Он задержал на мне долгий пристальный взгляд исподлобья, и взгляд этот мне не понравился. Он словно говорил мне, что знает обо мне нечто, что я пытаюсь скрыть, но что тем самым только досаждаю и ему, и самому себе. И если бы на меня так посмотрел человек, который пять минут назад не был в моих глазах посмешищем, и если бы я не знал, что взгляд этот удачная калька, то точно не захотел бы темнить и что-то скрывать. Проблема еще была и в том, что мне было совершенно нечего скрывать от агента Дно, и в целом от спецслужб Соединенных Штатов.

– Ты, наверное, не знаешь, но в ФБР есть такая практика: отправлять своего сотрудника для помощи в расследовании в другие страны, если у этих стран есть соответствующие договоренности с моей страной. Обмен опытом или что-то в этом роде. У Сантории и США такие договоренности есть, и, собственно, поэтому я здесь. Вообще, меня часто отправляют в такие командировки, – он оторвался от стены и вновь стал прохаживаться вдоль нее, больше не глядя на меня, а в голосе его опять зазвучали ноты неуверенности. – Начальство говорит мне, что все это очень важно, и я отвечаю за престиж родины и прочая восторженная ерунда. Но, на самом деле, я понимаю, что от меня просто хотят избавиться, и плевать они хотели на престиж.

– Почему же так? – спросил я и тоже встал. Признаюсь, новая партия в этой игре вызывала волнение, а новый актер возбуждал любопытство.

– Потому что я худший, – агент Дно коротко посмотрел на нож в моей руке. – Так они говорят, да я и сам это понимаю. Худший сотрудник ФБР за всю ее историю.

– Думаю, что ты преувеличиваешь.

– Ай, брось. Под кроватью застрять. Разумеется, худший. Да это и не самое позорное, на что я способен, и ты в этом еще убедишься. – Он остановился у окна, спиной ко мне, из чего я сделал вывод, что он меня не боится. Или же боится, но пытается переубедить в этом и себя и меня, что могло быть довольно рискованно, имей я действительные основания применить нож. Впрочем, это было маловероятно, потому что я уж точно не боялся агента Дно. – Раньше я очень переживал по этому поводу, старался что-то доказать, исправить, но получалось только хуже. Даже если удавалось где-то сорвать подобие успеха, даже если несколько раз подряд, потом все равно следовал провал, пусть даже и не слишком сокрушительный, но именно на этом провале фокусировалось внимание, и меня вновь тыкали носом в мою некомпетентность. Ну я и пустил все на самотек. Худший, так худший. Лучших много, а худшего запомнят на всю жизнь. Я не горжусь этим, но больше и не стесняюсь, и просто принимаю себя таким, каков я есть, чего сразу советую и преступникам, которые имеют со мной дело.

Я, разумеется, обратил особое внимание на последнюю фразу. А агент Дно тем временем сунул руку в карман плаща и достал сигареты.

– У тебя можно курить? – спросил он, повернувшись ко мне. Видимо, в моих глазах была написана такая радость, что агент Дно даже приподнял брови.

– Если угостишь, кури, сколько влезет, – сказал я.

– Ради бога, – он пожал плечами и протянул мне открытую пачку.

– Одну минуту, – сказал я, взяв сигарету, и сходил на кухню за второй банкой пива. Нож оставил на столе. – Будешь? – предложил я, вернувшись в спальню.

– Нет, на службе все-таки, – ответил он к моей радости, и протянул горящую зажигалку.

Я сделал несколько глотков пива и с удовольствием затянулся сигаретой.

– Слушай, у тебя очень полезная философия, – сказал я и выпустил дым в открытое окно, у которого теперь стоял словно с давним приятелем, а не с незнакомцем с неясными мотивами. – Правда. Таким трезвым отношением к себе могут похвастаться только очень умные люди. А значит, это твое начальство недальновидно, если не видит твоего потенциала и не может оценить его по заслугам.

– Может, ты оценишь? – спросил он.

Я утвердительно кивнул.

– Давай попробуем.

– Да, ближе к делу, – сказал специальный агент Дно и выбросил сигарету, сделав всего несколько затяжек. Я заметил, что одна из многих капель дождя успела потушить ее тут же, еще в полете. – Произошло убийство.

Он вновь принял вид заправского киногероя. Я взглянул на него в ожидании дальнейших объяснений, и по его взгляду, которым он словно призывал меня к ответу, догадался, что объяснения мне не очень понравятся.

– Я здесь ни при чем, – сказал я. – Там был полный ресторан свидетелей. И полиция была на месте преступления. Если же ты хочешь знать, где скрывается Кассий, я понятия не имею.

Агент Дно как-то нетерпеливо поморщился, словно ему было скучно меня слушать.

– Вообще не понимаю, о чем ты говоришь, – сказал он, и достал из кармана телефон.

– А о каком тогда убийстве речь? – спросил я, предчувствуя что-то недоброе.

– Придуриваешься ты знатно, – сказал он, с усмешкой посмотрев мне в лицо. – Не будь я агентом ФБР, даже поверил бы тебе. Но, так как я все-таки агент – пусть и худший, – то советую тебе оставить эти концерты и сразу признаться в том, что это сделал ты.

С этими словами он показал мне фото на дисплее своего телефона. Банка пива выпала из моей левой руки, сигарета из правой. Ноги подкосились, перед глазами поплыл туман. Последнему я был даже рад, потому что смотреть в эти черные глаза, когда они были мертвыми, и при этом еще более пламенными, оказалось для меня адской пыткой, умноженной ее неожиданностью. Червоточина лежала на земле, ее разбросанные волосы были слипшимися от крови, которой была перепачкана и вся ее шея. Как я успел заметить, пока зеленый туман не застлал мои глаза, рана на ее шее была длинной и узкой, и в ране этой словно что-то застряло, что-то впилось в ее плоть.

– Тихо-тихо, господин Убивец.

Агент Дно придержал меня за локоть и усадил на кровать. Потушил ногой окурок, поднял банку, из которой на пол вылилось пиво, и протянул ее мне.

– Господи, – прошептал я, закрыв лицо руками. – Где? Когда?

– Ночью. В парке психов. Между двенадцатью и часом.

Внутри меня все клокотало и визжало. Еще никогда в жизни я не переживал столь сильного потрясения, когда хочется кричать, бежать, ломать, и одновременно разом провалиться в какую-то бездонную тьму, где нет ничего, никаких чувств и эмоций, где ничего не происходит и даже время не движется. Я не был влюблен в эту несчастную женщину, но, тем не менее, чувствовал, что прошлая ночь нас чем-то связала, чувствовал даже ее влияние – а как иначе, если я чуть не убил себя по ее приказанию? И теперь она мертва! Убита! И я главный подозреваемый, потому что именно меня видели с ней последним. И именно я отпустил ее одну среди ночи, полностью потеряв контроль над собой и над ситуацией. Боль, чувство вины и страх жгли душу огненным вихрем, и я понятия не имел, как этот вихрь потушить в трезвом уме. Хотелось вырубиться, и я даже чувствовал, что это случится в следующую секунду, но секунда шла за секундой, и я продолжал осознавать весь ужас ситуации и не знал, что мне дальше делать.

– Это не я, – только и смог прошептать я.

– Ну да, конечно, – усмехнулся мне в ответ агент Дно, и вновь прислонился к стене, напротив меня. – Ничего другого я и не ожидал услышать. Каждый раз одна и та же песня.

– Мы действительно были в парке, но она ушла. Есть свидетель. Его только надо найти. Молодой человек по имени Ричи. Я думаю…

– Прекращай, Убивец, – отчеканил агент Дно, сверля меня своим фирменным взглядом из-под низко опущенной шляпы. – Здесь нет третьего человека, от которого была бы скрыта правда, а потому ломать комедию тебе не перед кем. Мы оба знаем, что эта женщина умерла от твоих рук.

– Чем она убита? Что у нее там, в шее? – спросил я, и нашел в себе силы залить в рот остатки пива.

– Сам знаешь.

– Слушай, агент Дно, – резко сказал я. – Даже не думай действовать мне на нервы, я сейчас не в том настроении, чтобы слушать твои теории. С чем ты ко мне пришел? На чем построены твои обвинения? Или ты рассчитывал получить от меня чистосердечное признание? Так его не будет! Потому что это не я убил эту девушку. Она была душевно больна, и мне было ее искренне жаль, и я бы никогда не поднял на нее руку, понятно? – он не ответил и продолжал смотреть на меня в упор, при этом к подозрительному взгляду добавилась язвительная усмешка. Она-то меня и взбесила. – Понятно тебе, сукин ты сын?! – вскричал я и вскочил на ноги, теперь уже с самым искренним желанием ударить его.

С ловкостью, которой я от него не ожидал, агент Дно выхватил из-за пояса пистолет и направил его прямо мне в лоб. От неожиданности я сделал шаг назад, хотя тут же и пожалел об этом, предположив, что смог бы его обезоружить.

– Остынь, приятель, – сказал он и отработанным движением пальца снял пистолет с предохранителя. – Давай без этих фокусов.

– Черт возьми, – выдохнул я и снова рухнул на кровать.

– Так-то лучше.

– Но, послушай, агент Дно: пусть ты и худший сотрудник в истории ФБР, но даже ты должен понимать, что для обвинения в убийстве недостаточно свидетельств случайных людей, которые видели меня с Червоточиной накануне ее смерти. Пусть этих свидетелей было и достаточно.

– Хватит и одного, – сказал агент Дно. – И даже одного хватит, чтобы арестовать тебя на трое суток, до предъявления обвинений.

– Черт возьми, это немыслимо, – я покачал головой, про себя отмечая, что ни за что не поеду в полицию, и судорожно соображая, каким именно образом мне этого избежать. – Чем ее убили? Где орудие убийства?

– Надо было не забывать на месте преступления.

– Ты хоть отпечатки пальцев снял? Первейшая процедура в таких случаях.

– Что? Черт возьми, – прошептал он и потер переносицу левой рукой, правой продолжая сжимать направленный в меня пистолет. – Забыл, можешь представить? – и он стыдливо улыбнулся и отвел глаза.

– Могу! Может, потрудишься позвонить куда следует и отдать приказ снять отпечатки?

Вся спесь разом схлынула с его лица, и вновь он принял затравленный и неуверенный вид. Вообще эти резкие переходы от непутевого неудачника к мнимому герою происходили в агенте Дно едва ли не поминутно (что говорило об очень нужном навыке не заострять внимания на неудачах) и без каких-либо наводящих перемен, то есть третьего образа в нем не наблюдалось вовсе. И если в своем первом амплуа он вызывал жалость, то в случае, когда начинал строить из себя то, чем он не являлся, здорово раздражал.

– Приедем в участок, и я так и сделаю, – ответил он не слишком убедительно и отвернулся, одновременно продолжая держать меня на прицеле. – Действительно, как это я так сплоховал? Господи, ну ведь ты и сам знаешь, что это формальность, – словно умоляя меня признать его правоту, простонал он.

– Которая может снять с меня подозрения, – настаивал я.

– Хватит! – воскликнул он, пытаясь вернуть себе уверенность. – Одевайся и поехали. Адвокату позвонишь из участка, если он у тебя есть.

– Я в Сантории! – парировал я, чувствуя, что агенту Дно нельзя позволять вернуть себе уверенность. – Можешь консультировать нашу полицию сколько угодно, но арест в этой стране ты проводить не можешь!

– А вот этот парень может! – воскликнул агент Дно и взмахнул пистолетом. – Так что не испытывай его терпение, умник! – он, видимо, остался доволен своей метафорой – улыбнулся уголком рта и вновь поправил шляпу, на этот раз резким движение пальцев, словно отдавал честь. – Одевайся, – повторил он.

Я вздохнул и утвердительно кивнул несколько раз. Одеться было нужно, и даже потеплей – это точно, но вот ехать с ним в участок – нет, это исключено.

– Ладно, – согласился я. – Только, пожалуйста, опусти пистолет. Ты уж не обижайся, но если сам себя называешь худшим агентом ФБР в истории, то стоять под твоим прицелом для меня крайне небезопасно.

Агент Дно поморщился, и мне показалось, что в эту минуту в нем яростно боролись две его личности – одна настоящая, и вторая выдуманная. Вторая победила, он презрительно хмыкнул и опустил руку с пистолетом.

– Кто ее нашел? – спросил я, отвернувшись к шкафу, и доставая чистую одежду.

– Понятия не имею. Я застал твою жертву уже в морге.

– То есть, ты даже не опросил человека, обнаружившего тело?

– Мне это не интересно. Вот поймать убийцу – это по мне.

– А место преступления? Ты там хоть побывал.

– Надо, конечно, съездить, но что-то неохота. В принципе, по фотографиям и из отчетов ваших полицейских итак все понятно.

– Она… – я запнулся.

– Что?

– Не была изнасилована?

– Нет, не была, – ответил агент Дно. – Что, не встал?

– Ох, мой друг, не будь у тебя пистолета, выбил бы я тебе пару зубов для начала.

– Может быть. Но, к твоему сожалению, пистолет у меня есть, – и вновь довольный своим высказыванием, агент Дно засмеялся. – Куда ты так наряжаешься? Дождь хоть идет, но на улице не холодно.

Я действительно оделся особенно тепло, потому что знал: мне вновь придется ночевать не дома. Теплые носки, джинсы, футболка, вязаный свитер с высоким воротником, джинсовая куртка и рюкзак на плечо – таков был мой наряд. Также я рассовал по карманам паспорт, восемь тысяч франков – всю мою наличность, и телефон.

– Люблю, когда жарко, – ответил я. – Даже халат захвачу.

Я вытащил из шкафа свой зеленый банный халат и, встряхнув, продемонстрировал агенту Дно.

– Нравится? – спросил я.

В его глазах мелькнула тревога, и он понял, что я что-то замышляю. Но понял поздно. Я бросил распахнутый халат в его сторону, рассчитывая накрыть его с головой, и в течение двух секунд, которые он потратит на то, чтобы сбросить его с себя, вырваться из квартиры. Насколько хорошо удалась моя задумка, я не увидел, потому что тут же бросился к входной двери, до которой мне было пять шагов.

– Стоять! – закричал агент Дно и в тот момент, как я схватился за дверную ручку, прогремел выстрел.

За ним еще один, потом третий, а я с ужасом ломился из квартиры, понимая, что этот недоумок запер за собой дверь, когда проник в мою квартиру. И сам был недоумком, поскольку вместо того, чтобы повернуть защелку замка, я все дергал ручку самой двери, при этом гадая, попал в меня агент Дно, и я не чувствую боли просто от стресса, или же с халатом на голове, промахнулся все три раза. Четыре. Пять. Шестая пуля просвистела рядом с моим ухом и проделала отверстие в деревянной двери. Седьмая попала в крючок, на котором всегда висел зонтик, выброшенный вчера в реку Червоточиной, и тот упал на пол. А когда я наконец открыл дверь и был готов броситься прочь из квартиры, за моей спиной раздался щелчок, который подсказал мне, что в пистолете агента Дно кончились патроны. За ним еще один. Я вновь прикрыл дверь и повернулся к нему со злорадной улыбкой. Халат лежал у его ног, а сам он с ужасом смотрел на свой пистолет, который поднес к самым глазам.

– Черт возьми, – шокировано пробормотал он. – Это просто немыслимо! Это крайняя черта. Семь патронов с пяти метров! Семь. И все мимо. Как это? – он посмотрел на меня, как смотрит на родителя провинившийся ребенок. – Ты видел? Видел? Такого же просто не может быть, – он вновь перевел взгляд на свой пистолет, в сердцах бросил его в угол моей спальни, а сам опустился на колени и уставился в пустоту остекленевшим взглядом.

– С кем не бывает? – усмехнулся я, и, вернувшись в спальню, поднял свой халат и вынул из его петель пояс.

– Семь пуль мимо преступника, с расстояния в пять шагов, – говорил он в полном недоумении. – Из семи пуль, которые должны были изрешетить тебя, Убивец, хоть бы одна. Хоть бы одна сука попала.

– Ну, одна была близка к цели, – ответил я, и двумя движениями опрокинул агента Дно на живот и заломил ему руки за спину. Полностью сбитый с толку своей очередной неудачей, он даже не сопротивлялся, пока я связывал его послушные руки, которые покинула какая-либо физическая сила.

– Это конец, Убивец. От этого мне уже не отмыться никогда в жизни. Выпустить обойму в стены… во все попал, кроме твоей гребаной спины или твоей тупой башки.

– Ничего, ты быстро забываешь плохое. Я не стану туго завязывать, так что, через десять минут уже вновь будешь в роли Джеймса Бонда гнать по моим следам.

– Давай лучше поедем в участок, Убивец, – попросил он, но как-то равнодушно. – Ну зачем тебе бежать, если тебя все равно поймают и посадят? А так хоть меня спасешь. А, Убивец? Ваши полицейские уже едут сюда. Был уговор, что если я не дам знать о себе до восьми вечера, то приедет подкрепление. Уже девять часов близится, и они будут здесь с минуты на минуту и увидят меня связанным руками преступника.

– Спасибо за предупреждение, агент Дно, – сказал я, действительно недоумевая над его глупостью. Ведь мог хоть попробовать заболтать меня до приезда полиции; но, замученный неудачами, агент Дно бредил единоличной славой. – Все же не сомневаюсь, что ты не упадешь лицом в грязь, а успеешь освободиться, придумать историю, как я скрылся, и собрать с пола гильзы. В свою очередь, обещаю, что никогда не расскажу никому про семь пуль. Только не сожги мне квартиру, пока будешь развязывать узлы.

– Ты не понимаешь, – все так же отрешенно продолжал он, или справедливо не веря в успех своих просьб, или не в силах умолять и канючить после пережитого потрясения. – Не понимаешь, что такое выпустить семь пуль в молоко и сдаться преступнику. Может, давай все-таки поедем в участок, и ты признаешься в том, что убил Червоточину. Признаешься прямо там, а?

– Я никого не убивал, – сказал я.

Через полминуты я уже был на улице. Дело шло к закату, и хоть солнце было скрыто тяжелыми тучами уже второй день, небо на западе было окрашено алыми оттенками. Небо, уже второй день плачущее проливным дождем. Такое пустое и незнакомое мне небо.

Я сразу поспешил убраться с Главной улицы и вообще из центра города. Если до сих пор меня не объявили в розыск, то теперь, после нападения на сотрудника ФБР, который наверняка имел особые полномочия, пусть и временные, я подписал себе приговор быть не просто подозреваемым, а опасным подозреваемым, о котором уже к утру будет судачить весь город. Пока же, те редкие прохожие, которые попадались мне на пути моего бегства, не проявляли ко мне никакого интереса, а значит, некоторое время, которое шло на часы, у меня еще оставалось. Я даже зашел в магазин, где купил бутылку виски, бутылку воды, пачку сигарет и кусок сыра, и хоть понимал, что парень за кассовым аппаратом, который продал мне мой сегодняшний ужин, уже завтра сообщит в полицию, что видел меня, отказать себе в спиртном и сигаретах я не смог. Вариант с бегством из города я не рассматривал. Знал, что не убегу. На самом деле, я даже знал, что никуда не убегу здесь, в Лоранне.

Ноги принесли меня в самые заброшенные и неблагополучные кварталы в южной части города. Полуразрушенные дома и грязные улицы, облюбованные бездомными, алкоголиками, беспризорными детьми и прочим сбродом уже давно предназначались под снос для будущей застройки, но, как это часто и бывает, произвольное гетто со временем стало всех устраивать. Устраивало оно теперь и меня, хоть еще неделю назад я бы обошел эти закоулки десятой дорогой. Уже темнело, в поле моего зрения не было видно ни души, и в то же время я не сомневался, что из-за углов и из окон с выбитыми стеклами, за мной наблюдает несколько пар заинтересованных и не слишком дружелюбных глаз. Но идти мне было больше решительно некуда. Никого у меня в этом городе не было. Кроме Червоточины. И когда я это понял, то достал из рюкзака бутылку виски, сел на мокрое крыльцо серого двухэтажного здания и заплакал.

И вновь посмотрел в уже темное, и по-прежнему пустое и незнакомое мне небо.

Глава двенадцатая

День 6. Утро

– Я сказал, мать вашу, дайте ей трубку!.. Так разбудите, будьте вы прокляты! Мне нужно поговорить с женой, ты слышишь меня, ублюдок недоделанный?!. Плевать мне на время! Разбуди мою гребаную жену и дай ей эту гребаную трубку телефона!.. Что ты не можешь?! Что тебе не позволено?! Осел ты тупоголовый, я тебе клянусь, что ты с работы вылетишь, если сейчас же не разбудишь мою жену!.. Сейчас, тупица! Сейчас же, я сказал!.. И побыстрее!

Сначала мне подумалось, что вопли Бешеного мне снятся, и я этому даже обрадовался сквозь сон. Как бы было приятно сейчас проснуться в своей постели, чтобы утреннее солнце заливало своим светом мою спальню, чтобы поваляться в безмятежных размышлениях в начале выходного дня, строя на этот день самые обыденные планы. Чтобы выпить утреннюю чашку кофе и съесть свой любимый омлет с беконом. Чтобы сесть за ноутбук и начать отыскивать в сети какой-нибудь пылесос или новую микроволновку по самой привлекательной цене. Как бы это было приятно. Или нет? Или я, как самый душевно богатый недоумок, все еще не научился быть откровенным с самим собой?

Как бы там ни было, проснулся я на грязном плаще, неизвестно кому ранее принадлежавшем и неизвестно скольким бродягам служившем ранее матрасом. Проснулся в углу холодной и обшарпанной комнаты в полуразрушенном здании, с выбитыми стеклами и пустыми дверными проемами, заваленной мусором и сломанной мебелью. Проснулся с головной болью от выпитой бутылки виски, с омерзительным привкусом во рту, с разрывающимся мочевым пузырем, с разряженным мобильным телефоном, с тревогой, которая тут же заявляла о себе, стоило только разуму убедиться в реальности всего происходящего.

Нет, голос моего соседа мне не приснился и не померещился. Когда я уже полностью проснулся, то продолжал слышать его ругательства и проклятия в адрес полицейского, правда, уже гораздо более тихие, из чего я сделал вывод, что тот все-таки внял приказаниям и пошел будить его жену. Но как Бешеный тут оказался? В этом же здании, и, насколько я мог судить, буквально в соседней комнате, или через комнату. Впрочем, ответ на этот вопрос был очевиден: не выходя из запоя, рано или поздно он и должен был оказаться здесь. Куда интересней был другой вопрос: просто так ли он оказался здесь в одно время и в одном месте со мной? А я уже начал привыкать, что все, что кажется происходящим просто так, через какое-то время оказывается произошедшим вовсе не просто так.

– Привет… Ну, как ты там? – голос Бешеного, когда он заговорил со своей арестованной женой звучал на удивление ласково и сострадательно. – Как чувствуешь себя?.. Кормят нормально?.. Не обижают?.. Смотри, если что, сразу пиши жалобы на этих скотов… Да, знаю я, что тебя не так просто обидеть… Что адвокат говорит?.. Ну, дай бог, минимальным сроком отделаешься… Я как? Нормально, обо мне не беспокойся… Нормально ем… Убираю, конечно… И посуду мою… Не волнуйся, говорю же тебе, у меня все нормально… И работу тоже ищу. Как выйдешь на свободу, так уже миллионерами будем, – он засмеялся тихим смехом, в котором даже я услышал тоску влюбленного человека. – Ладно, не грусти там сильно, и не такое переживали, и это переживем… Вообще, я почему звоню, моя ты любимая и ненаглядная, – и тут я услышал в его голосе ноты гнева, которые должны были прорваться буквально через пару тактов напряженной прелюдии. – Скажи-ка ты мне вот что: моя кредитная карта, которая лежала в «Истории Рима» на моем столе, где она?.. А кто тебя просил ее выкидывать, а? Я спрашиваю, кто тебя просил выкидывать мою кредитную карту?! А, сука?! – тут последовала короткая пауза, окончание которой было для меня очевидным, что и подтвердилось спустя пять секунд. – СукАААа! Я говорил тебе не трогать мои вещи?! Я говорил тебе не лезть своими крючками к моим вещам?!. Что «ага»?! Что «ага», сукАААа?! Сколько можно терпеть это издевательство?! Сколько можно изводить меня, сукАААа?! Или ты хочешь, чтобы я руки на себя наложил?!. Что?! Что ты думала? Что она старая и ненужная?!. Просто закладка?! Ведьма ты проклятая! На что мне жить теперь?! На что пить, на что есть?! А, сукАААа?!. Что ты там хрюкаешь, что ты мямлишь?!. Ничего?! Вот тебе и будет «ничего»! Чтоб ты там сгнила в этой тюрьме, сукАААа! Пусть тебе пожизненное влепят, потому что ты этого заслуживаешь, сукАААа! Какого хера ты постоянно лезешь?! Что тебе нужно в моих вещах?! Что тебе нужно?! Если я положил кредитную карту в книгу, значит, должна она там лежать, а?!. Что «ага»?! Я тебе устрою «ага»! Не дай бог, выйдешь из тюрьмы, я тебе сразу устрою «ага». Ты меня без копейки денег оставила, сукАААа, а сама сидишь там на всем готовом! Или ты хочешь, чтобы я дураком стал из-за тебя?!. Не хочешь?! Тогда скажи мне, сукАААа, сколько раз я говорил тебе не трогать мои вещи?! Сколько раз я это говорил?!. Много?! Так чего ты постоянно лезешь?! Не трогай мои вещи, сукАААа! Не трогай, говорю! Не трогай! Я тут должен по трущобам шататься, объедки доедать, потому что ты, сука, недоделанная! Еще раз я узнаю, что ты в моих вещах рылась, я возьму топор, я приду в тюрьму и отрублю тебе руки, сукАААа! По самые локти! Ты меня поняла?!. Вот тебе, блядь, будет «ага»! Я тебе устрою «ага»!

На этом разговор был окончен, и в завершении его Бешеный, судя по всему, пнул ногой какой-то предмет, звонко ударившийся об стену. Далее наступила полная тишина, в чем-то даже подозрительная. Пока Бешеный разрывал свою глотку в уже привычных для моих ушей проклятиях, я успел встать, размять затекшие руки и ноги, выпить воды и помочиться в углу комнаты. Все это я старался сделать максимально тихо, потому что отнюдь не горел желанием оказаться в его компании, и планировал либо тихонько спуститься на первый этаж, либо и вовсе убраться из этого здания. Вот только куда? Но для того, чтобы совершить один из этих задуманных вариантов, мне, в любом случае, нужно было выйти из этой комнаты в узкий длинный коридор и спуститься по грязной и разбитой лестнице, а там уже выбрать, выйти ли на улицу, или найти себе новый номер на этом постоялом дворе. Итак, стараясь не шуметь, я вышел в коридор и осторожными шагами двинулся вперед, досадуя на телефон, который просто негде было зарядить, что лишало меня возможности зайти в интернет и посмотреть, нет ли каких новостей про жестокого убийцу из Лоранны.

Но стоило мне сделать шагов пять, как голос Бешеного меня остановил.

– О! Доброе утро, сосед по несчастью! – весело воскликнул он мне в спину.

Думаю, он услышал мои телодвижения еще во время разговора по телефону. Может, он отличался наблюдательностью, а может, сейчас его одолевала та параноидная тревожность, которая проявляется при запое, и особенно при выходе из него, и заставляет в каждом шорохе слышать угрозу жизни. Не думаю, что он застал меня еще спящего, и просто не будил до поры, потому что в этом случае, я уверен, восемь тысяч франков, которые все еще были при мне, уже давно перекочевали бы в его карман, а я бы даже не подозревал, кто именно меня ограбил.

– Доброе, – ответил я и повернулся.

Бешеный явно удивился, когда увидел мое лицо.

– О! – воскликнул он. – Сосед не только по несчастью, но и вообще, настоящий сосед. Вот так встреча. Что здесь делаешь?

Он подошел ко мне и протянул руку. Я протянул свою, и он принялся ее энергично пожимать, и даже приобнял меня за плечо.

– Да так… – я соображал, что бы ему соврать. – Погулял вчера хорошо, и даже не помню, как здесь оказался.

– Вот как! А я думал, что ты трезвенник, после того, как отказался выпить со мной в «Деревянном флибустьере», когда я праздновал заключение в темницу своей жены.

– Вовсе нет, – ответил я, и тоже слегка улыбнулся в ответ на его, сияющую добродушием, улыбку.

– Меня зовут Бешеный, – сказал он, и выпустил наконец мою руку, а я не смог удержаться от недоброго смеха. – Ты чего?

– Да ничего, не обращай внимания. Имя красивое.

– Правда? Ну, спасибо. Ты уже уходишь?

– Еще не решил.

– Пойдем, у меня остались две банки пива. Тебе тоже опохмелиться не помешает, к тому же дождь снова зарядил, так что спешить некуда.

Он повел меня по коридору в обратном направлении, и завел в комнату, соседнюю с той, что я занимал ночью. Здесь царила похожая обстановка, то есть абсолютный бардак, сломанная мебель, разорванные куски линолеума на полу, обрывки рыжих обоев по стенам и сантиметровый слой цементной пыли. В углу лежала куча тряпья, к которой и устремился Бешеный, перешагивая через мусор, и выудил оттуда две банки пива, одну из которых протянул мне.

Надо сказать, что выглядел он гораздо хуже, чем я видел его в последний раз. Лицо было небритым и отекшим, под левым глазом виднелся небольшой синяк, темные волосы были всклокочены, и явно не причесывались уже несколько дней. Одежда его – джинсы и спортивная куртка поверх зеленой футболки, – была помятой и сплошь в пятнах грязи и пыли. Грязными были и руки, а костяшки пальцев покрывали запекшиеся ссадины, полученные то ли от падений, то ли от ударов. Я не очень хотел разделять компанию этого человека, но сейчас рассудил, что лучше мне остаться и попробовать через него узнать какие-либо новости, если он ими располагал, или же под каким-то предлогом выпросить у него телефон, и воспользоваться интернетом. Но в успехе этих замыслов я очень сомневался, потому что Бешеный производил впечатление человека, которому не стоит доверять даже в самую последнюю очередь; не покидающая лица улыбка, которую он, казалось, всеми силами старался выдать за искреннюю, и бегающий взгляд, в немалой степени убеждали меня в правильности своего суждения.

– Это последнее, что у меня осталось, – сказал он, открыл свою банку и уселся на свою самодельную постель.

– Спасибо, – ответил я и присел напротив, на обрывок линолеума. – Куришь?

– Душу бы продал за сигарету, – усмехнулся он, и когда я достал из кармана пачку, рассмеялся. – Надеюсь, не станешь ловить на слове? Да и что тебе моя душа? Нужна она тебе, что ли?

– Тебе не пора остановиться? Ты когда дома был в последний раз?

– Дня три назад, наверное. А чего останавливаться? Что-то изменится разве?

Я ухмыльнулся, отметив про себя некоторую истину в его словах. Мы закурили и некоторое время помолчали.

– Это как же можно не помнить, как оказался в трущобах? – спросил вдруг он и посмотрел на меня то ли с удивлением, то ли с подозрением.

– Я ведь недавно в Лоранне, и плохо ее знаю. Вышел прогуляться и осмотреть окраину города, ну и скрасил свою прогулку бутылочкой хорошего виски. Я и понятия не имел, что забреду в такие дебри, а тут еще и телефон разрядился, и дождь начался, и ноги уже плохо слушались. Так что, укрывшись тут на ночлег, я думаю, поступил даже мудрее, чем если бы и дальше бродил окрестностями.

– Тут ты прав. Удивляюсь, как это тебя еще не избили и не ограбили. Наверное, подумали, что ты из полиции и что-то вынюхиваешь. Полицейских здесь не любят, но и связываться стараются как можно реже.

– А ты-то что здесь делаешь?

– Я все деньги пропил, – ответил он и рассмеялся, причем не с грустью или отчаянием, как принято смеяться в таких случаях, а с самой натуральной веселостью. – Пока деньги были, так за мной целая толпа ходила, клялись в вечной дружбе. А я только смеялся, и сам ждал, когда же деньги кончатся, когда же останусь я один. Тут все просто: хочешь быть любимым – изволь наливать, а коль налить нечего, так люби себя сам. А я может и хотел бы быть любимым, да только выпрашивать любовь у меня уже сил нет. И как вижу, что если не выпрашивать, то и не будет никакой любви, так от отчаяния и легче становится. Бывало тебе когда-нибудь легче от отчаяния? Сам бы не поверил, что может такое случится. А самого себя любить – нервы нужны железные или полное отсутствие мысли в голове. – Он помолчал и добавил: – Жена вот все любила меня, пока я просил, а не просил бы, так и не любила бы.

– Мне показалось, что ты жесток к своей жене, – заметил я.

– С чего ты взял? – с недоумением спросил он.

– Мне кажется, что посадить жену в тюрьму за то, что она имеет привычку рыться в твоих вещах – слишком суровое наказание.

– Она сама сгубила свою душу. Да и, все равно, никакого толку от нее было.

– Говоришь ведь, что любила.

– Говорю ведь, что выпрашивал любовь. И ради чего? К чему это в итоге привело, чем обернулось? Сижу здесь без копейки денег и уже сутки голодный. Еще позавчера пришел сюда, к одному цыгану-ростовщику, продал ему за бесценок золотые часы – ее подарок, кстати. Деньги-то пропил сразу почти, и вот уже две ночи здесь обитаю, и ничего. Все лучше, чем дома.

– Это почему же, лучше? – спросил я, чувствуя, как пиво заново туманит голову.

Он посмотрел на меня долгим скорбным взглядом, и глаза его заблестели.

– А не могу там без нее, – сказал он, и отвернулся, чтобы я не видел его глаза, ставшие влажными. – Часы даже ее продал, потому что смотрел на них и видел ее. И слышал ее в тиканье секундной стрелки. А теперь что? Как мне теперь без нее жить? Знаю, что остановиться нужно, что работу найти нужно, что дождаться ее нужно, сколько бы она не сидела. Знаю, что сейчас за двоих жить нужно, а как это сделать, не понимаю. Я любовь выпрашивал! – воскликнул он и коротко посмотрел на меня. – Что лучше? Выпрашивать любовь или голодным бродягой жить? Думаешь, второе? Гордое одиночество? Нет! Совсем без любви жить – это невозможно! А у кого мне теперь ее выпрашивать? Кому я, кроме нее, нужен? Да и сил нет больше выпрашивать.

– Так вытащи ее из тюрьмы, – недоуменно сказал я. – Ты же единственный потерпевший. Скажи, что не имеешь претензий, и дело с концом. И дальше выпрашивай свою любовь.

– Ты думаешь, что все так просто? Думаешь, что она жертва? Это я! Я – жертва! Она намеренно подводила к этому, она намеренно пошла в тюрьму, чтобы оставить меня одного, чтобы оставить без любви, чтобы показать мне то, что я и сам всегда знал. Что не у кого мне больше просить, кроме как у нее. И просто уйти она тоже не могла, нет! Ей нужно было сделать так, чтобы я изнывал от боли, чтобы думал день и ночь как она там, как справляется со своей участью и справляется ли? Чтобы вину чувствовал. Понимаешь?

Он замолчал, а я не знал, что сказать на эти излияния. В принципе, женская любовь к глупым жертвам не вызывала у меня удивления; в большей степени меня удивило то, что жена Бешеного все еще старалась ему что-то доказать, за годы жизни так и не поняв, что он по уши влюблен в себя, а ее использует только как инструмент для удовлетворения своей потребности в любви. Ну, и поделом ей.

– Я бы поел, – сказал я спустя минуту обоюдного молчания.

– А деньги есть?

Дело к этому и шло, и я уже успел догадаться, что беспокойство Бешеного было связано не только с его горькой участью, но и с тем, чтобы раскрутить меня на еду и выпивку. Меня это даже обрадовало, ведь изначально я подозревал, что он знает обо мне что-то, чего я сам еще не знаю, и потому все косится своим бегающим взглядом.

– А где ты собираешься купить выпить и поесть? – спросил я, на ощупь извлекая из бокового кармана одну из многих стофранковых купюр. – Еще слишком рано.

– Только не здесь, поверь, – он сразу повеселел. – Принесу все, что скажешь, даже не сомневайся.

– Сам придумай, – я протянул ему деньги.

– Сотня! – воскликнул он. – Да тут пир можно устроить!

– Не жалей, – приободрил я, не стесняясь роли благодетеля. – Еды побольше возьми, и что-нибудь калорийное. Мяса жаренного хочется, получится?

– Все получится, – бормотал Бешеный, пряча деньги в карман грязных джинсов. – Получится лучше, чем ты можешь представить. Получится так, как еще никогда не получалось. Сотня! Ну и ну! А что пить будем?

– Что хочешь, – я махнул рукой.

– Слушай, дай пару сигарет на дорогу, – он даже руки потирал от предвкушения.

Я достал из пачки две сигареты и протянул ему.

– Долго ходить будешь?

– Минут сорок. Максимум час.

– Может, оставишь мне телефон? Мой разрядился, а так хоть время скоротаю.

Бешеный виновато поджал губы и указал в сторону дальней стены. Я посмотрел в этом направлении и увидел на полу его телефон, разбитый вдребезги. Теперь мне стал понятен тот звук, которым мой новый приятель завершил разговор со своей женой. Видимо, я не смог сдержать разочарования в выражении своего лица, и заметил, что Бешеный смотрит на меня с подозрением, словно понимая, что я имел на его телефон какие-то планы.

– Прости уж. Довела меня эта сука, у нее талант от природы, умноженный на годы упорных тренировок.

– Что поделаешь? – усмехнулся я. – Не задерживайся только.

– Я мигом, – ответил он.

– И если попадется вечерняя газета, купи, пожалуйста, – добавил я, когда он уже выходил в коридор. – Мне еще интересно, что происходит в мире.

– Как скажешь, – ответил он и вышел.

Подгоняя Бешеного, я вовсе не спешил вернуться в его компанию. После того, как увидел его телефон разбитым, весь интерес к его обществу у меня пропал. Единственное, чем он мог еще быть мне полезным, так это принести какие-нибудь новости обо мне самом. Тут я посетовал на свою несообразительность; ведь можно было показать ему всю пачку денег, чтобы таким образом привязать его к себе. Уверен, что сумма в восемь тысяч франков, в совокупности с новообретенной жизненной позицией, заставила бы его закрыть глаза на то, что он пьет с потенциальным убийцей. Впрочем, теперь об этом уже не стоило думать.

Я бы, может, и ушел уже сейчас, но очень хотелось есть, а где добыть еды в такую рань в этом вертепе, где мне запросто могли проломить голову за кривой взгляд, я понятия не имел. Да и выпить бы еще не помешало. И с собой взять. В этом вопросе я временно разделял позицию Бешеного, и понимал, что жить трезвым сейчас не смогу. Поняв смысл своей последней мысли, я от души рассмеялся и несколько раз стукнулся затылком о бетонную стену.

– Не смогу жить, – со злобой и смехом произнес я несколько раз.

Да, уже давно стоило признать, что я не живу. Я не управлял своей жизнью и совершенно не мог контролировать ее. Я понимал, что могу бежать куда угодно и везде я найду одно и то же. Я мог сейчас же пойти в полицию и признаться в убийстве Червоточины, и был уверен, что это не обернется для меня чем-то фатальным и окончательным. Вся штука была в том, что все дальнейшие мои шаги автоматически, вне зависимости от моих мотивов и желаний, становились шагами к краю пропасти. Но вот сделать последний шаг мне не дадут, и я это знал так же очевидно, как и то, что меня зовут…

А как меня зовут?

Я вновь рассмеялся, потому что на полном серьезе не мог несколько секунд вспомнить свое собственное имя, которым меня упорно никто не хотел называть. Так вот, даже если я сам захочу сделать этот последний шаг, чья-то невидимая рука, все равно, ухватит меня за шиворот, и выбросит туда же, откуда я сорвался.

– Ну что, доволен ты своим выбором? Доволен своей игрой? Гордишься? – шептал я сам себе и тут же проклинал себя.

И при этом прекрасно понимал, что не в чем мне себя винить. Что не было у меня выбора ровно с того момента, как смыслом моей жизни стал поиск ответа на вопрос: есть ли хоть один шанс из бесконечности победить в этой жизни Необходимость? Выбор появился тогда, когда я нашел ответ, и понял, что да – шанс есть. Но где и как его искать, я понятия не имел, хоть встреча с Ричи и утвердила меня в правильности моего ответа. И вот теперь мне предлагают выбор: все бросить и, грубо говоря, попросить прощения на коленях и вернуться к своей милой и безоблачной жизни, или же бесконечно гробить себя в этом хаосе, пока не закончу как Мученик, или же, как Ричи, хотя мне показалось, что сам он не верит в то, что и я смогу пройти его путем. И какого выбора от меня ждут? Какого выбора я жду сам от себя?

Нет, я просто не смогу смириться с тем, что сейчас сдамся. Какой смысл возвращаться к обычной жизни, если я сразу закончу ее собственноручно, просто не пережив позора? Нет, гордыня не позволит. Некоронованный король всех душевно богатых и духовно больных не простит себе дружбы с Необходимостью, которая, по словам Ричи, являлась прямым билетом в ту прагматичную жизнь, о которой я якобы мечтал. Я ненавидел сейчас этого Ричи, который упрашивал меня сдаться, и я уверен, про себя подумывал о том, что никогда мне не пройти путем избранного, как это получилось у него.

И что мне было делать? Я понятия не имел, и знал, что негде мне искать этого понятия, кроме как там, снаружи. А там снаружи было страшно. Очень страшно. Там уже начинали умирать люди, которые касались меня, которые были мне подсунуты в этой ужасной игре. И осознание своей неуязвимости пугало еще сильнее мысли о том, что я погибну, сделав шаг на улицу. Осознание того, что я, в своей гордыне, не пожалею ни Червоточину, ни кого-либо другого, вгоняло меня в животную панику. Уж не потому ли я пришел сюда вчера? В места закрытые для нормальных людей! Потому что знал, что мне не грозит здесь настоящая опасность. Она грозит теперь только людям, которые меня окружают, и мое испытание – это мера! Мера безумия, которую сможет вынести мой мозг, пока не перешагнет за какую-то грань или пока я не рухну обессиленный на колени.

Невозможно! Невозможно человеку вынести это! Стоило мне признать, что жизнь моя в надежных руках, как семь пуль от агента Дно были схвачены невидимыми пальцами, изменившими их траекторию, как эти же пальцы отодвинули тучу, и луна осветила силуэт Ричи на мосту, когда я был готов прыгнуть с двадцатиметровой высоты. Вот в чем был главный фокус. Как?! С чего начать?! Чем рисковать, если твой враг наслаждается твоей жизнью, поскольку она в его власти, а твоя смерть для него поражение? Поражение, которого этот враг никогда не допустит! Мученик будет жить хоть двести лет, хоть триста лет, пока не встанет на колени.

Нет, тут трезвым быть не с руки.

По моему представлению я просидел в этих бесплодных, и сопровождаемых отчаянным смехом, размышлениях уже около двух часов, когда наконец понял, что Бешеный задерживается. Тут-то моя тревога и усилилась этим новым обстоятельством, хотя я и предполагал, что он просто решил не делить мою сотню франков со мной же. Но, с другой стороны, было у меня и другое предположение, которое подсказывало мне, что все его слезливые излияния о любви к своей жене были если и не придуманы, то высказаны исключительно с той целью, чтобы усыпить мою бдительность. А я, как воплощение простоты, так сразу и повелся, так и доверился. И вот эта догадка, отдававшая жаждой презрения к самому себе, и породила во мне какой-то мазохистский восторг. И хоть я и встал с груды тряпья, на котором дожидался Бешеного, и положил сейчас же покинуть эту сомнительную гостиницу, в душе моей я ощутил восторженное желание не успеть этого сделать. Почувствовал с осознанным отвращением, ведь желание это говорило о том, что зараза Мученика уже проникла в мою душу и мне уже хочется внимания со стороны своего врага, хочется ощутить на себе его длань, хочется заставить его играть со мной. Да! И впервые, во всей полноте это желание посетило меня, когда я лез на ту проклятую сосну и в состоянии катарсиса осознавал, какое же это счастье не принадлежать самому себе; какое же счастье быть марионеткой в руках силы, которая может смять этот мир одним ударом.

И самое страшное, что это низменное желание подчиниться Необходимости было почти тотчас исполнено. Правда, когда я услышал шаги в коридоре, то подумал поначалу, что вернулся Бешеный, но уже через пять секунд был не просто удивлен, а прямо шокирован, увидев на пороге Ублюдка Выродка. И внешний вид его не выражал ничего хорошего для меня. И что интересно: человек, образ которого закрепляется в памяти примером безобидности и покорности, так что и представить невозможно его в гневе, оказывается в этом гневе очень и очень пугающим. Ублюдок смотрел на меня глазами, налитыми кровью, огромные ладони его сжались в кулаки, и, прорычав что-то непонятное, он двинулся в мою сторону.

– Погоди, – сказал я, примирительно подняв руки вверх. – Ты что задумал?

– Я ждал тебя вчера весь вечер, а ты не пришел, – со злобой процедил он, и отпихнул ногой сломанный табурет, попавшийся на его пути.

Только сейчас я вспомнил, что обещал ему выпить с ним пива вчера вечером, и, несомненно, этот ненужный никому человек, должен был быть разочарован обманом до глубины души.

– Поверь, у меня действительно не получилось, – пролепетал я, пятясь в угол, и здорово побаиваясь попасть под раздачу от этого малого.

– Я должен был рассказать тебе про стойло, чтобы оно появилось и у тебя, – ответил он, продолжая медленно надвигаться на меня. Его круглое лицо раскраснелось от злости, пухлые красные губы дрожали, на здоровенной шее вздулись вены. – Меня зовут Ублюдок, фамилия моя Выродок, и у меня есть свое стойло! А ты обманул меня и не пришел.

Он сделал решительный шаг в мою сторону, и я попробовал прошмыгнуть между ним и стеной, и броситься к двери. Но не тут-то было. Ловким и быстрым движением он поймал меня за шиворот, хорошенько встряхнул и правой рукой сжал мое горло. В руке этой чувствовалась титаническая сила, и я понимал, что одним движением он может раздавить мою гортань.

– Прости меня, – прохрипел я, и перестал чувствовать под ногами пол, потому что Ублюдок медленно поднимал меня вверх. – Давай сегодня. Если хочешь.

– Ты ничтожество, потому что у тебя нет стойла, и ты посмел обмануть человека, у которого есть стойло, – дребезжащим голосом сказал он. – Я тебе больше не верю.

– Пожалуйста, я задыхаюсь, – с трудом выговорил я. – Убьешь ведь.

– У тебя нет стойла! Почему ты не хочешь быть в своем стойле? – голос его задрожал еще сильнее, и я подумал, что он вот-вот должен будет заплакать от обиды, которая, очевидно, пересиливала в нем злость.

– Потому что я плохой человек, а ты – хороший, – из последних сил произнес я, уже видя перед глазами пляшущие зеленые огоньки.

Ублюдок Выродок вдруг замер на две секунды, и взгляд его выразил всю боль и несчастье, которое я причинил ему своим обманом. В следующее мгновение он всхлипнул, и на глазах его выступили слезы. Он разжал руку, и я рухнул на пол, жадно глотая воздух, а сам сполз по стене и, закрыв лицо руками, зарыдал вслух.

– У меня есть стойло, – причитал он сквозь плач. – И я живу в своем стойле, и я счастлив. И никто не хочет порадоваться, что у меня есть мое стойло…

– Я рад, Ублюдок, – попытался поддержать я, когда пришел в себя. – Правда, я очень горжусь тобой, потому что это не так просто, найти свое стойло в этой жизни.

– Это очень непросто, – простонал он. – А ты меня обманул. Почему ты меня обманул?

– Потому что меня ищет полиция, – честно сказал я.

– Я знаю, – ответил он. – Это потому, что у тебя нет стойла.

– Может быть, – ответил я.

– Они там, на улице собираются. И я тоже с ними приехал.

– Ты о чем?

И тут, как гром среди ясного неба, с улицы раздался уже знакомый мне голос агента Дно.

– Господин Убивец, здание окружено, и все пути к выходу для вас перекрыты, – вещал он в громкоговоритель. – Убедительно прошу вас сдаться властям и ответить за свои преступления. Попытки к бегству не увенчаются для вас успехом. Если же вы вооружены и намерены держать оборону, предупреждаю, что это наихудшее из возможных решений, от которого советую вам сразу отказаться. Повторяю: сдавайтесь и выходите с поднятыми руками.

Я встал и медленно подошел к окну, даже не подумав, что это может быть опасно. Тут же я заметил, как по левой части моей груди забегал красный огонек.

Народу под окнами здания собралось предостаточно, и народу самого разношерстного. Здесь были и журналисты, и полицейские, и какие-то простые зрители, никак не похожие на местных жителей, а вероятно прибывшие сюда вместе с той самой полицией и теми самыми журналистами, возможно, даже по их приглашению, словно на аттракцион, чтобы засвидетельствовать задержание жестокого убийцы. Вперемешку с этой, основной группой действующих лиц, поглазеть на меня выползали и местные оборванцы; я даже заметил, как двое из них тащили за ноги своего третьего, мертвецки пьяного, товарища, уговаривая его прийти в себя и посмотреть, как сейчас будут арестовывать «того самого маньяка». Кстати, я сразу заметил, что эти местные отбросы непринужденно общаются и с полицейскими, и с журналистами, а другие из них, даже помогали размещать снайперов, указывая им наиболее выгодные позиции среди развалин и на крышах соседних зданий. Чужая беда вообще отлично сплачивает самых разных людей – эта истина стара как мир. В общей сложности, на дороге, у главного входа в здание моего временного убежища, собралось около трехсот человек. Руководил же всем этим собранием агент Дно, в своем сером плаще и в своей шляпе, а рядом с ним стоял и Бешеный. Также я заметил и Мученика, который околачивался чуть в стороне, в своей черной накидке и со своим верным посохом.

Я помахал рукой, не особо волнуясь за свою жизнь, потому что знал, что смерть моя не прописана в сценарии этого спектакля. Знал наверняка.

– Доброе утро, агент Дно. Не подскажешь, который час?

– Семь часов утра, господин Убивец, – ответил он, не прибегая к помощи громкоговорителя.

Я сразу отметил, что в настоящее время он прибывает в образе героя.

– Отличное время, чтобы умереть, не находишь? – спросил я, вспомнив фразу из историй о викингах.

– Тебе виднее, господин Убивец. Уж если ты взял на себя смелость лишать людей жизни, наверняка осведомлен о времени, в которое это делать лучше всего.

– Сколько стоит входной билет на это мероприятие? – пошутил я.

– Для местных бесплатно, в обмен на их радушие, разумеется. А для господ, которые пожаловали сюда с нами из цивилизации, пятьдесят франков.

Он указал рукой в правую от себя сторону, где метрах в ста, была образована временная автостоянка, на которой припарковалось несколько полицейских машин, фургоны телерепортеров и три автобуса для туристов.

– Это обычная практика ФБР или твоя выдумка, агент Дно?

– Что именно?

– Привозить посторонних людей на место задержания опасного преступника.

– Моя, господин Убивец. Может, я и худший федеральный агент в истории, но денег подзаработать умел всегда. Да людям и полезно видеть таких, как ты, господин Убивец, чтобы знать, как выглядит преступник, как он говорит, и какие действия предпринимает в критической ситуации. Ну и жизнь на задворках тоже бывает познавательной и интересной.

Говоря последние слова, он, видимо, имел в виду сцену, которая происходила на крыльце трехэтажного здания напротив – тоже заброшенного и полуразрушенного. Там сидели трое местных бродяг с перепачканными лицами, одетые в лохмотья, и разложившие на газетах свой завтрак: две бутылки водки, несколько кусков черного хлеба и какие-то консервные банки. А компанию им составляли три девицы, прибывшие, как выразился агент Дно, из цивилизации. Девицы эти были модельной внешности, словно сошли с глянцевых обложек, сексуально одетые и способные распалить своей молодостью и красотой хоть самого целомудренного монаха. И вот эти светские красавицы уже хохотали в объятиях местных бродяг, чьи грязные руки бесстыдно и беспрепятственно ощупывали их с головы до ног, вместе с ними сквернословили, пили водку из горла, и ели одними с ними вилками прямо из жестяных банок. На меня эта компания уже не обращала особого внимания, а, может быть, санторийские леди и прибыли сюда именно в поисках новых романтических впечатлений, а я им изначально был побоку.

– Я тебе советую убрать отсюда людей, агент Дно, – сказал я, вновь обращая внимание на своего оппонента. В голове моей уже созревал план.

– Чего ради? – спросил он.

– Потому что у меня есть заложник.

Толпа загудела, и отнюдь не встревожено, а наоборот, восторженно. Замелькали вспышки фотокамер, репортеры начали выкрикивать наперебой свои глупые вопросы о том, кто таков мой заложник, и каковы мои требования. Бешеный, все это время не отходивший от агента Дно, что-то шепнул ему на ухо.

– Ты блефуешь, – сказал агент Дно, и когда он вновь заговорил, толпа немного притихла.

– Бешеный, наверное, думает, что я смиренно ждал его с едой и питьем, хотя я раскусил его сразу же, и знал, что он побежит сдавать меня чуть свет.

Агент Дно с полминуты пристально смотрел в мою сторону, но словно мимо меня, погрузившись в раздумье.

– Я могу убить тебя прямо сейчас, но даю тебе шанс выжить, – сказал он. – Заложника у тебя нет, не пытайся меня обмануть.

– Отлично. А твои снайперы прошли курсы стрельбы по твоей методике? Надеюсь, у каждого из них больше семи патронов, – попробовал я сбить с него спесь.

Агент Дно промолчал, но то, что он достал из кармана носовой платок и вытер лоб, выглядело характерно, и подсказывало, что сомнения в компетентности снайперов проникли в его душу.

– Я даю тебе десять минут, агент Дно, – сказал я. – Если по истечении этого времени ты не освободишь улицу от журналистов и гражданских, я убью заложника. И смерть его будет на твоей совести.

Толпа на улице словно обезумела. Если поначалу они смотрели на меня с каким-то скрываемым страхом, то теперь, после того, как я выдвинул свои условия и отказался сдаться, они проклинали меня на чем свет стоит, клялись разорвать в клочья или сварить в кипятке и рвались на штурм, с трудом удерживаемые полицейскими.

Перед тем как отойти от окна, я заметил, что Мученик успел раздобыть где-то строительную тачку и перевозит в ней битые кирпичи от одного здания к другому.

Я вернулся к Ублюдку, который был полностью погружен в свое горе.

– Поможешь мне? – спросил я. – Только так я смогу найти свое стойло.

Он поднял на меня прояснившийся взгляд.

– Ради стойла? – голос его зазвучал надеждой.

– Ради стойла, – ответил я.

– Что нужно делать?

– Просто подойти со мной к окну и молчать.

– Если это ради того, чтобы обрести свое стойло, я готов помогать тебе.

Я кивнул, улыбнувшись его наивности и доброте и присел рядом. Минут пять мы просидели молча, под неумолкаемые проклятия и оскорбления в мой адрес; но, помимо этого до наших ушей доносился и громкий смех и даже песни, то есть на улице начинался настоящий праздник. Все это время Ублюдок Выродок смотрел на меня так, как религиозный фанатик должен смотреть на новообращенного в свою религию.

– Сюда, сюда! – донесся с улицы голос агента Дно, и еще какой-то странный звук – громкий и скрежещущий. – Вон туда направляй, вон на то окно!

Я встал и вновь выглянул в окно. И обомлел. Агент Дно умудрился пригнать танк. Настоящий танк, который стоял прямо здесь, на дороге, на фоне которого уже фотографировались зрители, и чья пушка медленно поворачивалась в мою сторону.

– Танк, – прошептал я, глядя на Ублюдка.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, что такое танк в руках агента Дно.

– Сейчас ты полетаешь, мразь!

– Сейчас сожрешь хороший кусок свинца, изверг!

– Эти стены станут твоей могилой, маньяк!

Эти и подобные крики, под общее ликование, вызванное появлением танка, неслись из уст людей, которых заставили поверить в то, что я преступник. В руках многих из них уже были откупоренные бутылки шампанского, появился и небольшой оркестр из местных бродяг с гитарами и гармошками. Краем глаза я заметил, что те самые три девушки уже отплясывали со своими новыми кавалерами прямо на танке, и характер этих танцев был самый извращенный.

– Господин Убивец! – прокричал агент Дно. – Я еще раз предлагаю тебе сдаться и выйти с поднятыми руками. В противном случае, во избежание лишних проволочек, я отдам приказ сравнять это здание с землей. Убедительно прошу тебя не делать глупостей и сохранить себе жизнь.

Нет, я боялся не за себя. Клянусь, я боялся за тех людей, которые уже праздновали мою смерть, ведь именно у них было гораздо больше шансов найти здесь свой конец, чем у меня.

Я отошел от окна и жестом подозвал к себе Ублюдка. Подобрал с пола кусок арматуры и подставил к его горлу. Так мы и подошли к окну.

– Не бойся, – шепнул я ему на ухо. – Я не причиню тебе вреда.

– Это Ублюдок Выродок! – тут же раздались вопли внизу.

– Изверг убьет его!

– Ублюдок, держись!

– Что скажешь теперь, агент Дно? – весело спросил я. – Не думаю, что твоя карьера пойдет в гору, если он погибнет. А? Как сам думаешь?

– Заложник! – закричали со всех сторон и вспышки камер замелькали с удвоенной частотой. – У него действительно заложник!

Агент Дно был поражен. Мне, конечно, было сложно разглядеть его лицо в подробностях, но я не сомневался, что в настоящее время оно трансформировалось в лицо неудачника, которому теперь нужно было расхлебывать то, на что у него не хватало ни сил, ни ума. Разумеется, танк он пригнал потому, что мое замечание о снайперах заронило сомнения в его душу, но то, что я не блефовал, оказалось для него новым ударом. Проблемой агента Дно было то, что он не стремился быть умнее других; он стремился быть умнее самого себя, и в этом стремлении каждый раз проигрывал и в отчаянии спешил реабилитироваться самыми радикальными методами, которые могли повлечь самые плачевные последствия. Я это понимал, и понимал и то, что необходимо теперь сыграть на его честолюбии, и ни в коем случае не допустить на арену его истинную сущность глупца и неудачника, которая была способна спровоцировать его на что угодно. Как, например, на танк, на котором скоро должна была начаться оргия, потому что три девушки уже танцевали с обнаженной грудью, одна из них даже оседлала ствол пушки, а экипаж вылез из кабины и тоже угощался шампанским.

– Я, кстати, не ожидал такого, – я указал на танк. – Признаю, шаг решительный и неординарный, – похвалил я, стараясь вызвать в нем его искусственную уверенность.

– Твои условия? – прокричал он, не глядя на меня и отмахнувшись от репортера, которому давал интервью Бешеный.

– А твои? – отдал я ему инициативу. – Что можешь предложить мне ты?

– Мы с тобой не на базаре, господин Убивец. Ты убил невинную девушку, взял в заложники человека, напал на агента ФБР. У тебя впереди пожизненное заключение, и если ты хочешь хоть какого-то снисхождения, то выпусти парня, и сдавайся сам.

– А теперь мои условия, потому что я готов принять твои! – агент Дно сразу взбодрился, поднял голову, и властным жестом правой руки указал толпе замолчать. Толпа не послушалась, но агенту Дно это не особо помешало.

– Я слушаю, – ответил он.

– Во-первых, очисти улицу. Посади всех этих людей в автобусы и отправь прочь отсюда. Убери и танк. Убери журналистов. Убери местных маргиналов, потому что они с легкостью обращают людей в животных. Полицию можешь оставить.

Я замолчал. Некоторое время агент Дно тоже стоял молча, и я прямо чувствовал, как он ликует, уверенный в том, что обыграл меня. Затем подозвал одного полицейского, о чем-то с ним пошептался, и к моей радости, полицейский этот принялся отдавать приказы толпе и журналистам, настоятельно убеждая их покинуть улицу и занять свои места в автобусах и фургонах. Зрители, жаждавшие моей крови, недовольно загудели, но были вынуждены уступить под напором полиции, при этом принявшись с еще большим воодушевлением проклинать меня и желать мне всех возможных мук и на земле, и в аду.

– А во-вторых? – спросил агент Дно, вновь повернувшись ко мне.

– Во-вторых, я требую прозрачного расследования убийства Червоточины. Ты должен мне это пообещать.

– Я обещаю, – самодовольно ответил агент Дно, словно делал мне одолжение.

– И убери этих идиотов с танка! – закричал я. – Что они делают?!

Одна девушка продолжала сидеть на стволе пушки, размахивая своим лифчиком, вторая влезла на плечи одного из своих ухажеров и фотографировалась прямо на фоне дула, а третья вдруг скрылась внутри танка вместе с одним из членов его экипажа. Агент Дно обратил внимание на эту вакханалию именно в тот момент, как в кабину танка проник посторонний человек и бросился наводить порядок.

– Эй! – закричал он на бегу. – Вылезайте оттуда, немедленно!

А в следующий момент прогремел взрыв, и снаряд, захвативший по пути голову одной из девиц, влетел в стену здания, в каких-то пяти метрах от того места, где стояли мы с Ублюдком. Грохот разрушения смешался с воплем толпы, которую полицейские гнали к автобусам. Пол под нашими ногами дрогнул и начал проваливаться, и я понял, что через несколько секунд мы с Ублюдком окажемся под завалом. Но прежде, чем это произошло, я успел увидеть, как пушка танка отрывисто повернулась в сторону людей, на которых взрыв произвел отрезвляющее действие, и которые сами теперь бежали к стоянке.

Танк разрядил второй снаряд прямо в их сторону.

Я полетел вниз, и почувствовал сильный удар в голову.

Глава тринадцатая

День 6. Вечер

На меня смотрели триста человек. Я стоял посреди пустого заснеженного поля, дрожал от холода и страха, а еще сильней от рыданий, которые терзали мою грудь, но никак не могли вырваться наружу. А они стояли в ряд, примерно в двадцати шагах против меня, и просто смотрели. Вернее, не просто. Они смотрели так, что мне оставалось только молиться. Пусть бы они проклинали меня, пусть бы даже сорвались с мест и бросились разрывать меня в куски, но даже от такой расправы мне стало бы не так мучительно, как от этих молчаливых взглядов. О нет, уж пусть лучше скорая смерть, при надежде на которую я чувствовал отчаяние и протест, прекрасно сознавая, что не будет мне скорой смерти, что вынужден я теперь вот так стоять под тяжестью этих глаз, и ждать, когда же они наконец раздавят меня и я испущу свой последний вздох.

Молчаливые взгляды трехсот человек. Всего трехсот человек. А мне казалось, что они вместили в себя упрек всего человечества. Всех людей, когда-либо живших, живущих ныне и всех, кому только было суждено прийти в этот мир. Вся суть жизни, вся основа мироздания смотрела на меня и молча убеждала, что нет мне пощады, что отныне я приговорен к этой пытке упреком. Что нет у меня шанса оправдаться, нет у меня даже последнего слова, а есть только мой взгляд, который я не имею ни права, ни физической возможности хоть на секунду отвести в сторону, чтобы глубоко вдохнуть и продолжить выдерживать свою пытку.

На меня была возложена одна глобальная вина. Вина за все преступления, когда-либо совершавшиеся в этом мире от руки человеческой, и за все, которые еще совершатся. Виновен! Виновен! Виновен! И я понимал, чего все они хотят, что прячется там, за этим молчанием. Там прячется желание, яростное желание, настоящая молитва, обращенная ко мне.

– Да! Признай эту вину и согласись с ней!

Вот, что они говорили! Вот, что они просили у меня унести на тот свет. И я знал, что смерть моя в моих руках – только признай вину и ты свободен. И что самое интересное: вину эту я действительно чувствовал, но признать ее я был готов только тогда, когда каждый из этих трех сотен человек сделает то же самое. Но пока им нужен козел отпущения, я им не стану, и буду стоять так хоть вечность.

Но долго ли я был исполнен этой гордыней? О нет, совсем недолго. Ужас как не долго. Ровно до того момента, как из-за спин этих моих судей не появилась, как воплощенная Истина, девушка, которую я видел три раза в жизни, но которая успела заронить в мою душу какие-то странные сомнения, неистово гнавшиеся прочь внутренней насмешкой, но вновь и вновь возвращавшиеся в мою больную голову. Каролина сделала в мою сторону несколько шагов и остановилась между мной и толпой немых созерцателей, на равном расстоянии от них и от меня. И взгляд ее был совершенно иной. Нет, она не просила от меня вины. Она, как раз, и была готова взять эту вину на себя, и как только увидел я это в ее глазах, как только окунулся в этот океан сострадания и неземной любви, так и почувствовал, что сердце мое вот-вот разорвется от отчаянного желания приобщиться к ее душе, к ее боли. Но приобщиться не так, как это принято между нами – земными людьми, – а так, как это принято где-то в другом месте, о котором мы и понятия не имеем, облекая его в свои глупые и надуманные фантазии. А когда она встала передо мной на колени, то слезы наконец брызнули из глаз моих, и сам я в тот же момент рухнул наземь, сотрясаясь в рыданиях, и утопая в любви, которую чувствовал от нее, и которая изливалась из моей души, словно поток воды, вдруг разрушивший, казалось бы, нерушимую дамбу, сдерживавшую его долгими бессодержательными годами.

Но стило мне сделать это, как вдруг увидел я нечто ужасное, что тут же скрутило мою душу в припадке парализующего страха. А увидел я ошейник на ее шее. Ошейник из колючей проволоки, шипы которой еще не впивались в ее кожу, но прилегали к ней настолько плотно, что стоило немного потянуть за концы проволоки, и плоть ее была бы пронзена. И тут же от толпы отделился силуэт, на который я прежде не обращал особого внимания, потому что стоял он с краю. Силуэт невысокого мужчины в камуфляжном костюме и черной бейсболке, в котором я вдруг узнал господина Асфиксию. Семенящей походкой он подошел к Каролине, встал у нее за спиной, и, глядя мне в лицо с насмешливой улыбкой, взялся за концы петли. Я хотел было закричать, но крик застрял у меня в горле. Хотел броситься ей на помощь, но она, предугадав мое желание, отрицательно покачала головой и что-то прошептала. Я не мог слышать этого шепота, но, однако же, услышал. Услышал хором голосов в своей голове, в тот момент, когда господин Асфиксия рывком затянул петлю, и шея Каролины окрасилась алыми струйками, стремительно побежавшими к ее груди.

– Жертва! – гремели в моей голове тысячи голосов Каролины. – Жертва! Жертва! Жертва!

Я вскрикнул и очнулся.

И не понял, где нахожусь. Вскочив на матрасе, лежавшем на полу, и накрытом простыней, я в непонимании оглядывался, пытаясь вспомнить последние события своей жизни, и при этом превозмогая сильную головную боль. А когда вспомнил, то почувствовал тошноту и желание вновь провалиться в сон, забыться и прийти в себя уже сумасшедшим. Или не прийти в себя вовсе.

Мученика я заметил не сразу. Как я понял, я находился в его жилище, или в одном из его жилищ. Насколько я мог судить по маленькому окошку в самом верху стены напротив меня, это было подвальное помещение – комнатушка примерно в тридцать квадратных метров. Правда, здесь было совсем не сыро, а наоборот, даже жарко, скорее всего, благодаря старомодной металлической печке, стоявшей в углу, и чья дымоходная труба тянулась к тому самому окошку под потолком. Пол был застелен многочисленными и разноцветными коврами, оштукатуренные стены по мере возможности были оклеены календарями и плакатами, все с пейзажами природы – то лес, то водопад, то река. Из мебели здесь стояло два шкафа, один из которых был заполнен книгами, а второй, с двумя деревянными дверцами, заперт, так что содержимое его было от меня скрыто. Кроме шкафов, стол с одной надломанной ножкой, которую поддерживали три толстых книги, и на котором стоял старенький телевизор с рогатой антенной, продранный диван и несколько стульев – на одном я увидел мою одежду и даже рюкзак. Кровати не было, как я уже сказал, и заменял ее жесткий матрас, на котором я и пришел в себя. Мученик же сидел в углу, у печи, в которой угадывался огонь. На печи стояла железная миска, и от нее исходил пар и аромат куриного бульона.

– Я знаю! – прошептал я, тяжело дыша и обливаясь холодным потом, остановив взгляд на старике. – Знаю.

Мученик смотрел на меня тяжелым, словно разочарованным взглядом.

– Что ты знаешь?

– Я знаю, что было в шее Червоточины. Чего я не смог разобрать на фотографии, которую мне показывал этот тупой ублюдок из ФБР. И я знаю, кто убил ее.

– Даже не вздумай вставать, – сказал мне Мученик, заметив мое движение.

Я, разумеется, его не послушал, и в тот же момент мою левую ногу пронзила острая боль в области лодыжки, от которой я даже вскрикнул. Откинув клетчатое шерстяное одеяло, я увидел, что на ногу мою наложена шина, а сама нога значительно увеличена в размере.

– Черт возьми, только не это, – простонал я. – Сломана?

– Вывих. Но пару дней придется полежать.

– У меня нет пары дней, – возмутился я, словно Мученик был виноват в моих злоключениях. – Я должен поймать этого маньяка, пока он не убил еще кого-то.

– В чьей смерти вновь обвинят тебя, – усмехнулся Мученик, и, взяв с печки миску с супом, поднес ее мне. – На, поешь.

– Не хочу, – сказал я и даже поморщился с отвращением. Старик поставил тарелку рядом с моим матрасом, и отошел на свое прежнее место. – Ты меня вытащил?

– А кто еще по-твоему? Выпить хочешь?

– Хочу, – ответил я. – Голова болит ужасно.

– Отлично. Как только поешь, налью тебе рома.

Странное дело: во мне не было ни капли благодарности к этому человеку, а наоборот, я чувствовал ужасное раздражение от его вида. А когда он достал из-за печки бутылку и налил в свою железную кружку хорошую порцию напитка, я едва удержал свою злость под контролем. Не став спорить и решив покориться, я взял тарелку, помешал ложкой жидкий бульон, и нехотя принялся есть. Бульон был вкусный, но я этого не сказал вслух.

– Сам доставал меня?

– Другим было не до тебя.

– Сильно завалило? – кстати, только тут я заметил, что на лоб мой наложена повязка, и что на фоне общей головной боли еще и саднит над правым глазом.

– Не очень. По голове только прилетело, и ногу прищемило.

– А что Ублюдок?

– Дышал вроде бы.

– Сколько всего?

– Всего тридцать семь.

Этот ответ содержал в себе такую концентрацию ужаса и трагедии, что я просто не нашел ни сил, ни эмоций, чтобы как-то отреагировать на это число жертв. Невинных жертв, к смертям которых я имел самое прямое отношение, и никто не смог бы убедить меня в обратном – ни сам агент Дно, ни та пьяная идиотка, которая полезла в танк. Нет, к такому меня жизнь не готовила. И сам я не потрудился запастись на своем пути какими-то специальными знаниями, навыками или эмоциями на тот случай, если стану причастен к массовому убийству, а потому просто сидел с остекленевшими глазами и методично подносил ложку ко рту.

– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал Мученик. Я ничего не ответил, и он добавил: – Как же все это могло зайти столь далеко, верно?

Я вновь промолчал, но посмотрел на бутылку и поставил на пол пустую миску.

Мученик понял мой взгляд, и, взяв со стола другую кружку, налил в нее рома и поднес мне.

– Ты здесь живешь? – спросил я, так и проигнорировав его вопросы.

– Живу, – ответил он и, подвинув стул, сел напротив меня.

– И где это мы?

– В подвале кинотеатра.

– Это же центр города, – удивленно пробормотал я.

– Так и есть.

– И как ты меня сюда дотащил?

– На тачке, – пожал плечами старик.

– Почему ты вообще приперся туда? Зачем тачку притащил? – спросил я, и подозрительно посмотрел на него. – Как будто знал, что она тебе понадобится.

– Как будто знал, – прошептал он, прямо смотря мне в глаза, и на миг в выражении его лица вновь мелькнула та ехидная ухмылка, которая так бесила меня еще в начале нашего знакомства.

– Или не как будто? – я тоже усмехнулся.

– Я купил эту тачку за три франка у местного цыгана, когда услышал в толпе, что недалеко, на всякий случай, стоит танк. Было понятно, что вероятность выгребать тебя из-под завалов очень высока.

– И что, ты на глазах агента Дно погрузил меня в тачку и покатил?

– Агенту Дно и всем остальным действующим лицам было уже не до тебя, когда пьяная молодежь влезла в танк.

– И ты вез меня в этой тачке до самого центра города?

– Да, ровно три тысячи восемьсот девяносто шагов.

– И никто не обратил на это внимания?

– Я накрыл тебя своим плащом. К тому же, я уже давно овеян славой городского сумасшедшего, и что я там везу в этой тачке, мало кого волнует. Хоть здесь пока терпят.

– С какой стати?

– С прошлых заслуг, – ответил старик и махнул рукой. – Жизнь у меня долгая.

– И развеселая, – я злорадно покачал головой.

Мученик прищурил глаза и посмотрел так, словно заглянул в самую душу. Впрочем, ему и не нужно было туда смотреть, потому что он прекрасно знал все, что у меня там происходило, знал по собственному опыту. Раздражение мое, возможно, на фоне осознания трагедии, разыгравшейся в трущобах, перешло в ненависть, которую я испытывал сейчас к нему. Смотрел на него, на его морщинистое лицо с седой бородой, на эти седые патлы, выбивающиеся из-под красного платка, на грязные руки с желтыми ногтями, на эту покореженную кружку в этих руках, на этот черный плащ, как у монаха или чародея из фильмов, на этот посох, прислоненный к стене, и ненавидел в нем все.

– Черт бы тебя побрал, старый льстец, как же ты мне омерзителен, – процедил я сквозь зубы.

– Знаю, – ответил он и опустил взгляд. – И знаю, почему.

– Заткнись, и даже не вздумай, – я покачал головой. – Даже не вздумай сравнивать себя со мной. Даже не вздумай проецировать свою продажную душонку на меня.

– Я и не думал. Это ты думаешь.

– Если бы не нога, не остался бы здесь и минуты.

– Ради бога, – он указал на свой посох. – Как-нибудь доковыляешь, – он допил свой ром и отвратительно причмокнул. – Вот только идти тебе некуда.

– Мне есть куда идти, – сказал я, и, опираясь левой рукой на стену, попробовал встать. Стоило мне перенести на травмированную ногу часть веса, как тут же в ней вспыхнула боль настолько нестерпимая, что о попытках дойти хоть до двери и говорить не стоило.

– Что, думал, что ты неуязвим? Так? – усмехнулся Мученик.

Я вновь опустился на свою лежанку и презрительно посмотрел на него.

– А разве я не должен был погибнуть вместо тех тридцати семи человек? Разве не в этом шутка, а, прихлебатель ты проклятый? Ты ведь во всех этих вещах разбираешься как никто лучше.

– Пока что шутка еще как раз в этом, – ответил он. – Но как долго ты будешь способен доставлять веселье – этого я тебе сказать не могу. Могу только уверить: нет никакой гарантии, что еще завтра ты будешь жить. Ты ведь просто комар, жужжащий над ухом, ты хоть это понимаешь? Сколько ты готов терпеть комара, который жужжит над твоим ухом, и которого ты можешь прихлопнуть одним движением? Шесть секунд? Семь? Сколько можешь смотреть на смешного жучка, забравшегося на твою подушку? Сколько будешь удивляться неожиданному таракану на своей кухне, прежде чем раздавить его? Почему же ты решил, что ты так оригинален, что тебя станут терпеть дольше шести или семи дней? Кто это тебе сказал, а?

Я молчал, глядя на него с беспомощной ненавистью. Мученик рассмеялся своим злорадным смехом, прекрасно понимая свою правоту, встал и, забрав из угла бутылку рома, налил себе и добавил мне, после чего вновь вернулся на свой стул.

– Гордыня тебе это сказала, – продолжил он. – Избранным себя чувствуешь. А я знаю одного, который уже на третий день выдохся, и стал скучным; на четвертый день молния ударила дважды в одно и то же место. Другого знал, которому через месяц ворона в поле глаза выклевала. Третьего знал, который сидит пожизненный срок в одиночной камере – вот его сцена теперь, на которой он еще чего-то стоит. Ну, а ты? Готов ты к таким поворотам?

– Я вчера знал, чувствовал железную уверенность, что ничего со мной не случится, – прошептал я и выпил свой ром залпом.

– А сейчас? – спросил Мученик и кивком указал на мою ногу.

Я не ответил на этот вопрос, потому что этой уверенности больше не было. И я знал, почему она была вчера. Для того чтобы я не сорвал этот грандиозный спектакль бездумной и бесчеловечной жестокости. Эта вчерашняя уверенность была иллюзией, фантомом. Она была подачкой, которой мне одурманили голову и заставили выступить на сцене, уверив, что профессиональные каскадеры где надо подстрахуют.

– И что?! – воскликнул я и сглотнул. – Что ты предлагаешь? Пресмыкаться как и ты? Я ведь знаю! Я вижу, что ты безмерно счастлив, и не можешь уже представить себе иной жизни. Ты в грязи ползешь и целуешь эту грязь! Ты влюблен в То, на Что восстал когда-то, и Что грозился разрушить! И что теперь? Ты, тот, которого я презираю за его малодушие, будешь учить меня своей науке? Ты у нас интересная игрушка значит, которой не наигрались еще за пятьдесят лет? Так ты себя утешаешь?! Так?!

– Нет, – ответил он, вновь прямо посмотрев мне в лицо. – Ничем я себя уже не утешаю и не обманываю. Этим сейчас занят как раз ты. Потому и злишься, что уже и сам начинаешь чувствовать эту влюбленность, которая с годами перерастет в единственную любовь. И не слепота, не одиночная камера ее уже не сломят. Можешь презирать меня, можешь насмехаться, но что толку, если от себя ты все равно не убежишь. Не убежишь, Беспомощный, нет.

– Тридцать семь человек погибло! – вскричал я и ударил кулаками по матрасу. – Тридцать семь человек! Ты это понимаешь?!

– Тогда прекрати все это.

– Как?!

– Перестань просить играть тобой!

– Этого просишь ты!

– Этого просят все в своей гордыне, стоит только добраться до Необходимости! Покорись и забудь все это как страшный сон. Начни собирать марки или виниловые пластинки! Ходи в спортзал три раза в неделю. Найди любимый паб и проводи там каждый вечер пятницы. Дважды в год летай на отдых и работай не покладая рук в предвкушении того, как будешь нежиться на пляже и потягивать через соломинку коктейль. Болей за любимый футбольный клуб и следи за новинками в мире кино. Трать деньги и чувствуй радость от покупок. Закрой кредитную карту и поклянись, что больше никогда не станешь жертвой этих афер. Влюбись! Влюбись до головокружения! Влюбись, чтобы дыхание прерывалось! Дари своей женщине цветы и говори комплименты каждый день. Ухаживай за ней и защищай ее, и сделай все, чтобы изо дня в день она ждала предложения выйти за тебя замуж. Женись на ней и заведи с ней детей. Купите дом, две машины и собаку. Играй сам, а не нарывайся на игру!

– Это фикция, – прошептал я, когда он замолчал, пытливо глядя мне в лицо. – Все началось с того, что я замыливал Ей и себе глаза этим бредом. Найти работу, девушку и так далее.

– Да, мой друг. Да, – протянул он с издевкой. – И ты тоже делал вид, что принимаешь эти правила и следуешь им. Не перемены в жизни тебя прельщали, а возможность с их помощью проверить прочность своих новых убеждений. Желание проверить, вскроется твой обман или нет.

– Пути назад уже нет, – усмехнулся я.

– Есть, пока эта отрава еще не отравила тебя окончательно, как меня. И пока с тебя еще не попросили твоей главной жертвы.

– Нет, – покачал я головой. – Нет. И у меня такое впечатление, что каждый, кто прошел через это превращение, не хочет подобного опыта для других не из сострадания. Нет, не из сострадания. А из желания быть одним из очень немногих. Так ведь, старик? Чем нас больше, тем меньше ценность причастности, а?

– Эх, птенец ты желторотый, – вздохнул он и вновь опорожнил свою кружку. – Ничего ты не понимаешь, Беспомощный. Неужели, думаешь, что даже если – какими-то невероятными способами, – ты сумеешь добиться результата, то обретешь счастье?

– Да, думаю. Есть такое счастье, которого никому не понять. Истинно сильное и труднодостижимое счастье, от которого душа рвется наизнанку. Его-то мне и надо. Оно-то и обретается тут, где мы с тобой. Если не сдаваться.

– Нет этого счастья, – проговорил Мученик, и впервые я заметил на его лице неуверенность. Казалось, что это старое и морщинистое лицо, изъеденное эмоциями, которые и не снились другим людям, может выражать что угодно, но только не неуверенность. И вот я попал в точку, и не смог сдержать ту презрительную ухмылку, с которой он так часто поглядывал на меня, и которая, я уверен, получилась у меня точь-в-точь как у него. – И я верил в это счастье. Но нет его. Нет.

– А я видел недавно человека, который это счастье знает. И я хочу идти дальше.

– Дальше?! – вскричал Мученик, и бросил свою кружку об пол. – Дальше?! Смотри, дурак!

Он схватил пульт и включил телевизор. На одном из главных каналов шло ток-шоу «Ведро помоев», помеченное вверху экрана словом «премьера». Еще во вторник днем я обратил внимание на анонс этого шоу, в котором меня привлекло не только название, но и то, что в качестве ведущей обещали бывшую порнозвезду. Сразу было понятно, что основываться эта телевизионная вакханалия будет на перемывании костей санторийским знаменитостям или же просто отличившимся простолюдинам, при условии, что отличились они чем-то вопиющим и обязательно в негативном ключе. Как я, например. Да, слава обо мне распространилась уже на всю страну, и в столичной телестудии я был темой номер один. И не только на этом ток-шоу, но и во всех новостях, во всех газетах, во всех встревоженных умах.

– Ага, прямо в точку, угадал! – злорадно прокомментировал Мученик, наблюдая за событиями на экране.

Я и сам не мог отвести взгляд от людей в студии. Молодая ведущая – в принципе оправдывавшая ожидания, – с избытком веса, но при этом с таким декольте, что ее грудь пятого размера должна была вот-вот явить всю свою прелесть многочисленным телезрителям и нескольким десяткам гостей в студии, сидела на одном из двух диванов, и со скорбным участием слушала откровения своих гостей. Гостей этих было двое, и они разместились рядом, на втором диване. Это были Золотко – все такая же солнечная и позитивная даже в своем возмущении, и Картон – все с той же картонной коробкой, закрывавшей его лицо.

– Я вам говорю, – восклицала Золотко, – это самый яркий представитель маньяков и извращенцев. Я до сих пор с дрожью вспоминаю нашу с ним встречу и с ужасом представляю, что могло бы случиться, не окажись он еще и трусом. Он ведь хотел меня изнасиловать! Он говорил мне это прямо в лицо. Говорил, что пришел ко мне именно за этими вот проникновениями и разного рода облизываниями! – Тут ведущая с осуждением покачала головой, что выглядело лукавством от бывшей порноактрисы. Хотя, не стоило исключать, что она сменила профессию из-за влечения к иным формам сексуального удовлетворения, и теперь эти самые проникновения и разного рода облизывания смущали ее в той же мере, в какой они смущали Золотко. – Да, он совершенно ничтожен в настоящей любви, но, как и любой маньяк – он самовлюбленный нарцисс! – продолжала Золотко. – И как самовлюбленного нарцисса его должна вгонять в ярость собственная импотенция. И собственная трусость, ведь ярость сначала оказалась слабее девушки с газовым баллончиком, после чего комплекс неполноценности полностью подчинил его волю.

– Что же вы хотите сказать? – удивленно спросила ведущая.

– Я хочу сказать, что Немощь будет убивать и насиловать и дальше, – ответила Золотко, поправляя свои золотистые локоны. – Он будет искать любые опровержения своей импотенции и своей трусости. А где он может их найти? Где трус и импотент может почувствовать себя уверенным и сильным? Только рядом с совершенно беззащитным человеком, каким, к сожалению, оказалась его несчастная жертва. Поймите: ее убил не только Немощь, но и собственный страх. А он питается чужим страхом, заряжается им, потому что только так может хоть на некоторое время отвлечься от того страха, который пожирает его собственную душу.

Тут в публике раздался встревоженный гул, а Золотко посмотрела в камеру скорбно-уверенным взглядом, словно желая показать телезрителям, что они видят не только хрупкую девушку, но и ту, кто смогла заставить маньяка струсить. Далее на экране появилась моя фотография и ведущая, наверное, уже не в первый раз произнесла:

– Уважаемые телезрители, если вам известно местонахождение этого человека, просим вас немедленно сообщить в полицию. Напомню, что власти нашей страны назначили награду в пятьдесят тысяч франков за точную информацию о том, где скрывается данный преступник, и пять тысяч франков за любую информацию, которая поможет выяснить, где его искать. Господин Картон, – обратилась она к своему второму гостю, – вы застали этого человека в компании вашей хорошей знакомой, госпожи Червоточины, как раз накануне той ужасной ночи, когда она погибла от рук этого изверга, который, как утверждает госпожа Золотко, уже не сможет остановиться. Вы согласны с этой точкой зрения?

– Категорически согласен, – гулко прозвучал голос Картона из-под коробки. – Мне хватило пяти минут в его обществе, чтобы понять, что передо мной зверь. Он оскорблял меня и требовал отдать вино даром, не хотел платить за ту бутылку, которую они разбили, лез в драку. И вообще, все его поведение говорило о том, что он жаждет насилия. Он дышал насилием. Он оскорблял меня и проклинал просто за то, что я отличаюсь от него, и не вписываюсь в его картину мира. Зверь, одним словом.

– Вы хорошо знали погибшую. Скажите, каким она была человеком? Мне сложно произносить такой вопрос, но все же я осмелюсь его задать: могла ли госпожа Червоточина, по своему незнанию, позволить себе что-то такое, что в нормальном мужчине вызвало бы раздражение, а в психопате вспышку ярости?

– Вы имеете в виду, могла ли она его спровоцировать? – уточнил Картон.

– Да, выражаясь проще.

– Признаюсь, мне сложно это представить. Это была женщина практически святая. Добрая, отзывчивая… черт возьми, как же мне хочется кончить на ваши сиськи, я столько о них слышал, – как бы между прочим ввернул Картон информацию не относящуюся к делу, на что ведущая скромно потупила глаза. – Всегда спрашивала, как у меня дела, всегда платила за бутылки, которые разбивала. Скажу честно, несколько раз я даже мастурбировал под прилавком, пока она выбирала вино и рассказывала мне, как прошел ее день. Не знаю, видела она это или нет, но никогда не упрекала, в любом случае. Звала меня ласково – Картонка. А это правда – то, что говорят про ваши сиськи? Что они просто огромны?

– Да, Картонка, это правда, – ласково ответила ведущая.

– Я ваш большой поклонник, – не унимался Картон. – Я даже разговариваю с вами наедине, и постоянно повторяю ваше имя.

– О, это очень трогательно, Картонка.

– Эрекция, Эрекция, Эрекция. Могу часами повторять, – мечтательно говорил Картон, а по залу прокатился вдох умиления.

– О, мое имя звучит из твоих уст совершенно особенно, – похвалила Эрекция, и по виду ее можно было сказать, что она действительно польщена.

Золотко наблюдала за всей этой сценой с брезгливым выражением на лице, и было очевидно, что подобные разговоры не приносят ей ничего, кроме разочарования в людях.

– А можно потрогать? – осторожно спросил Картон. – Потрогать ваши сиськи, может быть, даже поцеловать их.

Публика в зале начала неистово аплодировать, очевидно, подгоняя Эрекцию к тому, чтобы она осчастливила своего восторженного фаната.

– Как раз рекламная пауза, – прокомментировала она, и, поднявшись с дивана, двинулась в сторону Картона. «Ведро помоев» ушло на рекламу в тот момент, когда она подошла к нему вплотную, так что картонная коробка долговязого Картона оказалось практически на одном уровне со столь вожделенной им грудью Эрекции.

– Ну как? – спросил Мученик и поднял с пола свою кружку. – Туда ты идти собрался?

– Мне, все равно, придется это сделать, – ответил я, шокировано улыбаясь от всего увиденного и услышанного. – Я знаю, кто убил Червоточину, и я знаю, что этот человек вполне может войти во вкус, хотя сейчас, наверное, бьется в истерике и хочет убить самого себя – этого я тоже допустить не могу.

– Ты понимаешь, что не пройдешь и сотни шагов, как тебя разорвут? – Мученик вновь разлил в кружки ром.

– Значит нужно придумать, как мне избежать расправы и добраться до улицы Марка Твена незамеченным. Посмотри, в кармане куртки сигареты, – попросил я. – И телефон посмотри, может, повезло и не разбился? Деньги на месте?

Старик выполнил мои просьбы. Сигареты нашлись, деньги были в сохранности, а вот телефона не нашлось. Видимо, выпал из кармана, пока Мученик вытаскивал меня из-под завалов и катил по улицам Лоранны. Впрочем, очень быстро я даже обрадовался этому обстоятельству, так как полиция сейчас умеет отслеживать людей по сигналу их телефона. Во всяком случае, я слышал, что именно так и есть. Хотя, будучи под юрисдикцией агента Дно, на этот счет можно было особо не волноваться.

– Наслаждайся славой, – сказал мне Мученик, когда на экран вновь вернулось «Ведро помоев», и протянул мне зажженную сигарету.

Эрекция вернулась на свое место. Разумеется, по лицу Картона невозможно было понять, что произошло в студии в перерыве, но вот Золотко выглядела еще более обескураженной. Возможно, она рассчитывала на свою минуту славы и мечтала довести до оргазма полстраны, рассказав в прямом эфире очередную лекцию по квантовой физике, но и тут наткнулась на пропаганду «разного рода проникновений и облизываний».

– Что ж, дорогие друзья, мы снова с вами, – говорила Эрекция, – и пока во всей Сантории, в каждом ее доме молятся, чтобы изверг из Лоранны был пойман, мы с вами познакомимся с еще одним человеком, который знал этого зверя достаточно хорошо, и даже пребывал в его компании накануне той бойни, которую психопат спровоцировал на улицах нашего славного города. Встречайте человека, который первым в стране стал богаче на пятьдесят тысяч франков, благодаря зверствам этого нелюдя. Господин Бешеный!

Мой сосед появился в студии под шквал аплодисментов. Выглядел он совершенно иначе, нежели я видел его в последний раз. Пятьдесят тысяч франков, которые он урвал благодаря тому, что точно указал агенту Дно мое местоположение, дали о себе знать в кратчайшие сроки. Дорогой костюм, стильная прическа, зонтик, которым он размахивал словно тростью – все это выглядело бы еще более внушительно, если бы Бешеный не был пьян почти вусмерть. Не дойдя до дивана – на котором Картон и Золотко потеснились, чтобы освободить место новому гостю, – двух шагов, он распластался на полу со своим фирменным возгласом «сукАААа», очевидно, заподозрив в этой козни свою жену. Кое-как поднявшись, он все-таки втиснулся на диван, вытянув ноги и запрокинув голову.

– Я смотрю, вы не теряете время, господин Бешеный? – спросила Эрекция с прощающей улыбкой.

– Я, знаете ли, милочка… пережил то, что большинству даже не снилось, – заплетающимся голосом ответил мой сосед. – Вы не пред… не представляете, что это значит: находиться рядом с исчадием ада и усыплять его… его…

– Бдительность? – подсказала Эрекция.

– Да, бдительность. А потом видеть, как он ликует на костях… невинных людей и заставляет глупую молодежь стрелять из танка.

– О Господи! – ахнула Эрекция. – Так он их заставил?

– Еще бы! – промямлил Бешеный. Его помутившийся взгляд, однако, не терял того выражения превосходства, которое сопровождает любые пьяные откровенности о своей исключительной судьбе. – Не прямым текстом, нет… Эти маньяки знают, как гипно… гипноти…

– Гипнотизировать.

– Ага. Вот это самое… жестами, взглядами, словами, заложенными в общий… – Бешеный принялся размахивать зонтиком, подыскивая в своей пьяной голове подходящее слово.

– Контекст?

– Да, – подтвердил Бешеный и шумно выдохнул.

– Да-да, именно так и есть, – поддакнула Эрекция. – Многие отъявленные преступники оказывались очень харизматичными личностями, способными подчинять себе чужую волю. Но, тогда скажите: как же у вас получилось избежать этой участи? Как вам удалось вырваться из лап этого животного и даже привести полицию? Ах, если бы только этот извращенец не был столь умен и коварен, что смог сбежать даже в самой, казалось бы, безнадежной ситуации.

– Да, – подтвердил Бешеный с той горделивой интонацией, которой пьяные обычно стараются придать вес своим суждениям. – Настоятельно реком… рекомендую всем, кто встретится с этим… ублюдком… немедленно звонить в полицию и не вступать с ним ни в какие разговоры. Не вступать, – тут он энергично покачал головой. – А почему я не поддался? Знали бы вы мою жену, вы бы поняли почему.

Публика в зале одобрительно засмеялась.

– Ваша жена тоже знакома с этой нечистью? – с наигранной тревогой спросила Эрекция. – О, вам стоит благодарить небеса, что они сохранили ей жизнь, в то время как за вашей стеной притаилось самое натуральное зло.

– Моя жена в безопасности. Она сидит в тюрьме.

– О, я сожалею, господин Бешеный. Но… теперь вы богаты, и я думаю, сможете найти хорошего адвоката или же внести залог.

– Это исключено, – возразил Бешеный, противно растягивая слова. – Я больше не собираюсь выпрашивать любовь. Кто будет выпрашивать любовь, когда у него в кармане пятьдесят тысяч франков? А ведь я ее предупреждал, что если так и будет рыться в моих вещах, то рано или поздно загремит в эту… как ее…

– Тюрьму. Вы уже говорили это слово.

– Да, тюрьму. А она мне только «ага» в ответ. Ну, вот теперь этой суке будет «ага».

– Мне очень жаль, что в вашей семье…

– А на пятьдесят тысяч, – перебил Бешеный, – я уже арендовал яхту и забил ее трюмы шампанским. И уже не терпится сняться с якоря, милочка. И я был бы рад видеть на этой яхте и твои… как их, мать твою…

– Мои сиськи? – засмеялась Эрекция.

– Да, твои сиськи, милочка.

– Это заманчивое предложение, господин Бешеный.

– И меня! И меня возьмите! – взмолился Картон.

– И тебя возьмем, – Бешеный похлопал его по плечу. – И тебя возьмем, – подмигнул он и Золотку.

– С удовольствием, – ответила она. – Но только если там будет настоящий секс, без разного рода проникновений и облизываний.

– Внимание, дамы и господа! – вдруг встрепенулась Эрекция. – У нас прямое включение из Лоранны, где, похоже, появились свежие новости. Итак, мой коллега на связи.

Картинка сменилась очень вовремя, потому что Бешеного стошнило прямо на Картона. Далее на экране появился зал «Желудя в желудке» – еще более грязный и заваленный мусором, нежели в день моего посещения. Коллега Эрекции, с микрофоном в руках, стоял посреди этого зала, в котором наблюдалась какая-то тревога или суета: люди на заднем плане – лица некоторых мне были памятны с того жуткого вечера, – что-то обсуждали или между собой, или с полицейскими. Рядом с репортером же, в настоящий момент, стоял один из поваров – двухметровый гигант с огромными грязными руками и в перепачканном кровью фартуке, с огромным горбатым носом и с черными кудрями, выбивавшимися из-под белого колпака.

– Итак, что вы можете рассказать нам о том вечере, уважаемый? – спрашивал репортер.

– Ничего особенного, – отвечал повар. – Свиней было достаточно, так что работы у меня было много, и уследить за каждым корытом я не мог. Помню, что их было три свиньи и один конь – это я помню хорошо. Свиньи ничего не жрали и не хлебали. Только конь жрал овсянку.

– Вы видели, кто стрелял?

– Нет, этого я не видел, – тут повар смачно плюнул на пол.

– То есть, вы не можете утверждать, что стрелял именно господин Кассий?

– Не могу, и не собираюсь.

– Спасибо, – сказал репортер повару и повернулся лицом к камере. – И то же самое утверждают все посетители, которые в тот вечер были свидетелями преступления. Никто не видел, что стрелял именно господин Кассий. А некоторые, как например, вот эта леди, и вовсе утверждают, что стрелял именно переводчик. Я прав? – он поднес микрофон женщине, которую я тут же вспомнил – именно она сплетничала про свою подругу и ее подчиненного сантехника. Видимо, ее оторвали от обеда, потому что лицо ее было густо измазано жиром, а локоны каштановых волос были слипшимися от потеков томатного соуса и майонеза.

– Стрелял именно тот ублюдок, – говорила она, при этом облизывая свои грязные пальцы и причмокивая от удовольствия. – Я это видела так же, как сейчас вижу вас. Потом бросил пистолет и сел на стул, словно ничего и не случилось. А наш несчастный господин Кассий, многоуважаемый наш друг, который и мухи не обидит, так испугался, что вскочил на коня и в истерике бросился бежать. Вероятно, бедняжка предчувствовал, что этот коварный изверг изловчится подставить его. К счастью, бог послал нам агента Дно, который смог разобраться в ситуации.

Коллега Эрекции поблагодарил эту женщину, которая столь свято уверовала в свои фантазии, и стал протискиваться в гущу толпы из полицейских и посетителей ресторана. Добравшись до агента Дно, он дернул его за рукав плаща и заставил обратить на себя внимание.

– Агент Дно, прошу вас: несколько комментариев по поводу последних событий для телезрителей и поклонников программы «Ведро помоев».

– Да, конечно, – агент Дно поправил шляпу и посмотрел в камеру исподлобья, производя впечатление прожженного сыщика. – Итак, после того, как господин Убивец спровоцировал трагедию в трущобах и скрылся с места преступления, мастерски имитировав свою смерть, со мной связался господин Кассий – депутат городского Собрания, и рассказал мне, что господин Убивец повинен еще в одной смерти, которую хотят инкриминировать многоуважаемому господину Кассию, что вынуждает его уже несколько дней скрываться от властей. Я предложил этому чудесному человеку встретиться и обсудить этот вопрос, что мы и сделали, после чего мне стало ясно, что господина Германика тем вечером застрелил именно наш господин Убивец.

– То есть, вы, как один из лучших агентов ФБР сразу поняли, кто прав, а кто виноват?

– Нет, вы не совсем правы. Я – худший агент в истории ФБР, и не то, чтобы я что-то уж сильно понял. Просто поверил господину Кассию на слово, потому что кому же верить? Депутату или Убивцу? – тут он прищурился и обратился ко мне: – Я иду за тобой, серийный Убивец.

Мученик выключил телевизор.

– Так что, пей и отдыхай, мой друг. Пока что.

Глава четырнадцатая

День 7. Утро

Ни то, ни другое меня не прельстило. Опьянение вдруг опротивело своей бесполезностью, а про отдых не могло быть и речи. Большую часть ночи я пролежал без сна, под доносившийся с улицы шум дождя. Мученик гостеприимно лег на полу, постелив себе постель на старом одеяле, которое вытащил из шкафа, укрывшись своим черным плащом и положив под голову свою сумку, с которой обычно расхаживал по городу. Перед тем как лечь, он помазал мне ногу какой-то вонючей мазью, и заверил, что к утру мне станет гораздо легче. Также сменил мне повязку на голове, и когда я попросил у него маленькое зеркало, которое стояло у него на столе, то увидел, что моя правая бровь рассечена, и глаз немного заплыл. Злоба в отношении Мученика во мне угасла, когда я осознал, что во мне просто срабатывает защитный механизм, заставлявший за свои грехи ненавидеть и презирать первого попавшегося, но убраться прочь из этой конуры оставалось моим первейшим желанием.

Трудно было поверить, что господин Асфиксия воплотил в жизнь свою мечту и достиг своей реализации восторга, но стоило поверить и становилось ясно, что если он перешел эту грань, то постарается наверстать упущенное за долгие годы в самый короткий промежуток времени. И даже если сейчас он напуган собственным ужасным преступлением – а учитывая его характер, я в этом не сомневался, – то искать спасение от страха он тоже будет именно в его источнике – тут Золотко оказалась полностью права. И что-то мне подсказывало, что я найду его в его же доме. Я был уверен, что у него не было четкого плана, и убийство Червоточины получилось спонтанным; нет сомнений, что и до этого он частенько разгуливал по ночным закоулкам в камуфляжном костюме и с куском колючей проволоки в кармане, представляя себя серийным убийцей, а значит, в тот вечер вдруг случилось что-то, что подтолкнуло его к самым радикальным действиям. Несмотря на свои многолетние мечты, вряд ли он был организованным убийцей, и теперь, когда из каждой щели вопили о том, что убил ее я, он мог и вовсе почувствовать себя неуязвимым, и имея козла отпущения, на которого с удовольствием повесят его грехи, попытается не откладывать дело в долгий ящик и найти очередную жертву.

Мысли о том, что помешаю ему, меня отвлекали. Отвлекали от ужаса будущей жизни, потому что я не знал, как буду жить дальше. Тридцать семь человек. Чьи-то отцы и матери, сыновья и дочери, мужья и жены, братья и сестры. Просто исчезли в один момент. Мысли, визуализированные мысли о том, что сейчас происходит в домах этих людей, порождали в душе какой-то ледяной ураган, и хотелось свернуться клубком, накрыться с головой одеялом и исчезнуть где-то внутри самого себя, да так, чтобы и обратного выхода уже не отыскать. Я мог сколько угодно обвинять агента Дно в его бездарности, беспечных танкистов, пустивших внутрь пьяных девок, но при всем при этом понимал, что все это случилось из-за меня. И от этой мысли не было спасения. Ни сейчас, ни никогда в будущем. Я понимал, что восторжествуй справедливость и с меня снимут все обвинения, возможно, даже мучеником окрестят, но ведь я уже никогда не прощу себе того, что стал причиной этому ужасу.

Тридцать семь человек.

И что мне делать со своим великим раскаянием? Кому его нести?

Так, не зная времени и потеряв к нему восприимчивость, я лежал и глядел в потолок, стараясь разглядеть его в полной темноте. Уснул я, наверное, только под утро, но сон был крепкий. Видимо, запас моих моральных сил подходил к концу, и сознание мое решило вынуть последние резервы, отправив меня хоть на короткое время в состояние покоя. Помню, правда, что мне вновь снился тот сон, что и днем, когда я в полузабытьи отходил от падения со второго этажа. Вновь снилось это собрание моих молчаливых обвинителей, вновь Каролина с колючей проволокой вокруг шеи и господин Асфиксия за ее спиной, вновь ее шепот про какую-то жертву. Только в этот раз особых эмоций я практически не испытывал и воспринимал видение больше как наблюдатель, чем как участник, опять же, скорее всего, из-за недостатка сил на эти эмоции.

Проснулся я от шума и бряканья, которые сопровождали приготовление завтрака от Мученика. Было утро, сквозь подвальное окошко просматривался кусок серого ненастного неба. В комнате было жарко и очень вкусно пахло. Первым делом я сосредоточил свои ощущения на ноге и с радостью отметил, что в спокойном состоянии боли я не чувствую. Приподняв одеяло, я взглянул на нее, и с еще большей радостью обнаружил, что отек значительно спал, вероятно, стараниями той отвратительной мази, запах которой исходил из-под одеяла. Пробовать сразу встать я не рискнул, оттянув эту интригу на время после завтрака.

– Кофе или чай? – спросил Мученик, стоявший ко мне спиной и колдовавший у печки.

– Как ты понял, что я проснулся?

– Сопеть перестал.

– Кофе, – ответил я и сел на своей лежанке, прислонившись спиной к стене и согнув ноги в коленях.

– Как нога?

– Пока нормально. Но боюсь разочароваться в дальнейшем.

– В любом случае, если не хочешь доломать ее, нужно еще пару дней отдыха. Вывих сильный, есть возможность усугубить его.

Я не ответил, потому что не собирался соблюдать эти врачебные наставления.

– Что ты там готовишь? – спросил я, чтобы он отстал от моей ноги. – Есть хочется.

– Ничего особенного, – ответил старик. – Просто бутерброды.

Через минуту он поднес мне тарелку с четырьмя кусками хлеба с маслом, на каждом из которых лежал кусок жареной колбасы, пару колец маринованного лука и кусок сыра. Масло и сыр от горячей колбасы таяли, отчего эти незатейливые бутерброды казались очень аппетитными, и должен сказать, что давно я не ел с таким удовольствием. Кофе тоже оказался неплох – крепкий и горький, как я люблю.

– Пить будешь? – спросил Мученик, указывая на свою бутылку рома. Сам он уже был с кружкой.

– Нет. Не хочу. Включи лучше телевизор, хочу новости о себе услышать.

– Уверен?

– А ты бы на моем месте не хотел?

Он усмехнулся и включил телевизор. И сделал это очень вовремя. Я как раз успел доесть, и сделав несколько глотков кофе, отставил чашку, иначе точно уронил бы ее на себя и вдобавок ко всему еще и обжегся бы. А все потому, что на экране я увидел фотографию не кого-нибудь, а настойчиво снившейся мне Каролины, а голос ведущей выпуска новостей говорил:

– Каролина Луэлла последний раз была на связи со своим супругом вчера вечером. Она позвонила ему по дороге в спортзал, куда направлялась после работы. Однако, в спортзале, в котором обычно занимается Каролина, ее присутствие не подтвердили. Таким образом, выходит, что девушка пропала между восемью и девятью часами вечера. Если вам известно ее местонахождение или же вы обладаете какими-либо сведениями, могущими помочь поискам, просим вас немедленно сообщить в полицию. У нас на прямой связи наш специальный корреспондент из дома, где Каролина Луэлла проживает со своим супругом и четырехлетним сыном.

На экране появилась гостиная этого самого дома. На диване, прямо перед камерой сидел мужчина, примерно моего возраста, с ребенком на руках – лица у обоих были не просто встревоженные, а натурально испуганные, и я сразу понял, что страх, который они сейчас чувствуют никак не может стать привычкой; он всегда будет пыткой. Рядом с ними, с микрофоном в руках сидел тот самый Коллега (титр на экране подтвердил, что это не что иное как имя), который вчера успел побывать в «Желуде в желудке». На заднем плане что-то обсуждали и что-то высматривали в гостиной несколько полицейских.

– Я прошу тебя, – без предисловий заговорил муж Каролины, глядя в камеру, – заклинаю всем святым, что еще осталось в твоей душе, не причинять вреда моей жене. Она никому и никогда не делала зла, она чудесный и добрый человек, и ты должен был понять это, как только посмотрел в ее лицо. Прошу тебя, отпусти ее. Умоляю, не отбирай у этого ребенка самую лучшую в мире мать. А если тебе обязательно нужна жертва, то просто скажи, куда мне прийти, и я сдамся в твою полную власть, и можешь пытать и убивать меня, как тебе будет угодно. Но только не ее. Я верю, что сострадание еще не полностью покинуло твою душу, и сумеет в ней восторжествовать.

Я не сразу понял, что этот отчаявшийся мужчина обращается именно ко мне, а когда понял, то ком встал в моем горле. Меня прошиб холодный пот, и мне вдруг захотелось – наверное, впервые в жизни захотелось с такой силой, – кричать во все горло и ломать все, что подвернется под руку. Спасало от этого желания только полное онемение, поразившее на время все мое тело.

Коллега, тем временем, оставил мужа Каролины и уже стоял рядом с вездесущим специальным агентом. Худшим специальным агентом в истории.

– Агент Дно, что можете сказать? У вас есть какие-то зацепки?

– Разумеется, – ответил тот. – И не какие-то, а очень цепкие зацепки. Я нисколько не сомневаюсь, что Каролина Луэлла была похищена Убивцем.

– А что именно на это указывает? Или же это чутье опытного агента ФБР?

– Худшего агента ФБР в истории – так будет правильнее, – поправил агент Дно сначала своего собеседника, а затем и свою шляпу, сдвинув по привычке ее почти на самые глаза. – Но даже для худшего агента очевидно, что наш маньяк вошел во вкус и теперь будет убивать, пока его не остановят.

– Агент Дно, не хотите ли вы сказать… – осторожно попытался спросить Коллега то, что хотели услышать все, кто смотрел этот репортаж, и я в том числе.

– О да, – перебил агент Дно. – Я нисколько не сомневаюсь, что эта женщина уже жестоко убита. – Он утвердительно покачал головой, как бы убеждая самого себя. – Несомненно, она мертва, – добавил он через несколько секунд.

Я вскочил с постели, забыв про свою ногу, и ее тут же пронзила острая боль. Не обращая на эту боль внимания, я схватил свою одежду и принялся одеваться.

– Стоит тебе выйти на улицу, тебя тотчас разорвет толпа, – заметил Мученик.

Я ничего не ответил, давая ему понять, что любые попытки остановить меня окажутся безрезультатными, и пусть даже больная моя нога сейчас хрустнет и переломится, я все равно поползу спасать эту бедную девушку. Вся страна была уверена, что она в моих руках, и самое интересное, что кроме самой Каролины и ее похитителя, только я один знал, кто именно ее похитил. Как же я надеялся, что пока только похитил.

– Тебе деньги нужны? – спросил я, доставая из кармана куртки пачку наличных. – Есть вероятность, что мне они уже не понадобятся, а так хоть тебе достанутся.

Не ожидая согласия Мученика, я оставил себе три сотни франков, а остальные семь с лишним тысяч положил на стол. Рюкзак, в котором были мои документы, тоже решил не брать, но зато захватил сигареты.

– Стой, погоди, – сказал Мученик. – Куда ты сейчас?

– Улица Марка Твена. Там живет этот ублюдок.

– И ты думаешь, что он держит эту девчонку у себя дома?

– Почти уверен, – ответил я, и уже готов был схватиться за ручку железной двери, ведущей куда-то в здание кинотеатра, но куда именно непонятно.

– Да подожди ты! – прикрикнул Мученик и подошел к своему шкафу.

Я остановился, поняв, что у старика на уме что-то другое, а не попытки вновь разубедить меня покидать его жилище.

Мученик тем временем достал из шкафа какой-то сверток, старый альбом и карандаш. Сверток он развернул на столе, и это оказался какой-то план или проект с непонятными мне чертежами.

– Подойди, – скомандовал Мученик, и когда я повиновался, сказал: – Это план подземных коммуникаций.

– Канализация? – спросил я, сообразив, к чему он клонит.

– Да. Наденешь мой плащ, накинешь капюшон на голову, и посох тоже будет тебе очень кстати. Но центр города ты пройдешь под землей; может, ты и сойдешь за меня, но стоит одному человеку узнать тебя, и все остальные тут же превратятся в свору собак. Спустишься в канализацию прямо здесь, на заднем дворе кинотеатра, выйдешь наверх примерно через два километра и я расскажу тебе, как добраться до улицы Марка Твена самыми незаметными и безлюдными улицами. Не уверен, что смогу точно довести тебя до его дома, но постараюсь сделать это как можно ближе, а там тебе уже самому придется проявить необходимый уровень осторожности.

– Сколько лет этой карте? – недоверчиво спросил я.

– Лет двадцать.

Я покачал головой.

– Не выйдет. Слишком много.

– Я давал тебе повод усомниться в моих знаниях географии? – спросил он и посмотрел на меня сначала задумчиво, а затем весь вспыхнул и влепил мне несильную пощечину, отчего я в большей степени опешил, чем разозлился. – Да опомнись ты, наконец! – воскликнул он. – Ты что не понимаешь, что твое геройство может закончиться через пять минут после твоего появления в городе?! Тебя все ненавидят, за твою голову назначена награда, твое лицо на каждом столбе, и у тебя, мать твою, полторы ноги вместо двух! Через пять минут – и это самое большее – ты будешь или разорван толпой, или загнан в очередную ловушку до прибытия агента Дно! Или ты не понимаешь всего этого, осел ты самонадеянный?!

Я, конечно же, все это прекрасно понимал. Да, Мученик был прав, и его выговор спустил меня с небес на землю. Я встряхнул головой и провел руками по лицу.

– Хорошо, рассказывай.

Мученик начал показывать мне план подземных туннелей, по которым мне стоило пройти первую часть пути, и при этом переносил этот маршрут карандашом на альбомный лист. Что самое удивительное, так это то, как рядом с каждой прямой чертой, означавшей очередной участок моего пути, он подписывал точное – не округленное, – количество шагов, которые мне стоило сделать. Выглядел при этом очень серьезным, что вызывало доверие, и через каждое произнесенное предложение, уточнял, все ли мне понятно. Мне было не до шуток самому, и я старался максимально вникнуть в его напутствия, к счастью не слишком мудреные.

– И последнее: держись подальше от улицы Тома Сойера. Это мог бы быть самый короткий путь, но это и самая коварная химера.

– Но что, если этот план провалится? – спросил я.

– Не должен, – ответил он. – Пройти под землей не составит труда, но вот на поверхности ты будешь в смертельной опасности ежесекундно.

– У меня нет выбора.

– И помощников тоже больше не будет. Это твоя партия, и твое испытание. И это испытание чужой жизнью. Твоя главная жертва. Скоро все должно решиться. Может, и найдешь свое желанное счастье.

Я только усмехнулся, не зная, что ответить. Мученик накинул мне на плечи свой плащ и нахлобучил на голову капюшон, так что я мог смотреть только себе под ноги. Затем достал из шкафа монтировку и фонарь. Фонарь, как и посох, протянул мне.

– Пойдем, – сказал он.

Мы вышли из его комнаты и оказались в темном, неосвещенном коридоре. Старик крепко схватил меня за локоть и вскоре вывел к небольшой лестнице, поднявшись по которой мы оказались во внутреннем дворе кинотеатра, замкнутом с трех других сторон двухметровым бетонным ограждением. Моросил дождь, и небо оставалось серым и тяжелым; на секунду мне даже показалось, что оно на меня физически давит, хотя, конечно, ощущение это было порождено больной ногой, не позволявшей мне свободно передвигаться, хотя с посохом было гораздо легче. Мученик внимательно осмотрелся по сторонам, после чего быстро двинулся к середине асфальтированной площадки. Я заковылял за ним, и когда догнал, он уже поддел монтировкой крышку люка и сдвинул ее в сторону.

– Не прощаемся, – сказал он.

Я бросил посох в колодец.

– Спасибо, – наконец поблагодарил я. – Спасибо за все, чем бы ни было продиктовано твое участие.

– Поспеши, – сказал он, и я скользнул в отверстие. – Как тебя зовут?

– Это уже не важно.

– Как знаешь.

Крышка тут же захлопнулась, и я оказался в темноте. В нос тут же ударил запах гнилой сырости, и по телу прошел озноб, чем-то похожий на тот, что я чувствовал первые три дня своей новой жизни. Лестница оказалась короткой, и буквально через пятнадцать перекладин, я ступил на скользкий бетонный пол. Прислушался, но ничего, кроме журчания воды в трубах, которые тянулись вдоль туннеля, не услышал. Зажег фонарь и достал из кармана плаща лист, который нарисовал мне Мученик. Итак, сначала мне стоило пройти сто двенадцать шагов прямо, свернуть налево и пройти следующим туннелем тысячу триста четыре шага. Запомнив эту информацию, я спрятал листок, поднял посох и двинулся вперед.

Было немного жутковато. Ранее никогда, даже в детстве, я не лазил по колодцам и канализационным туннелям. Хоть я и понимал, что вряд ли встречу здесь кого-нибудь кроме крыс, две из которых уже успели вежливо уступить мне дорогу, тем не менее, вспоминались разные городские легенды или отсылки к фильмам ужасов, где в канализационных системах встречались различные мутанты или гигантские крокодилы. Гораздо более реальной была возможность встретить здесь шайку наркоманов или бездомных, но эти варианты почему-то меня совсем не тревожили, даже несмотря на мою нынешнюю физическую ограниченность.

Первый отрезок, Мученик, как и полагалось, и в чем я не сомневался, предсказал безошибочно. Я свернул налево. Этот туннель был цилиндрической формы, но пока без открытого стока, который ждал меня впереди, на третьем этапе маршрута. В целом, на данный момент, я был даже немного удивлен тем порядком и чистотой, которая хранилась в этих туннелях. Не считая повреждений стен и труб от постоянной сырости, стены и пол имели даже более презентабельный вид, чем многие здания наверху, ежедневно страдавшие от шаловливых ручонок вандалов и глупых подростков. Крысиные лапки, в этом отношении, были куда более бережливыми.

Каролина. Девушка, которой я почему-то очень сильно не понравился. Она словно почувствовала во мне угрозу, как будто предчувствовала, что благодаря мне будет втянута в большие неприятности. И именно ей стоило сыграть ключевую роль в моей жизни, поставить во всем этом абсурде точку, или восклицательный знак. А может знак вопросительный? Сейчас мне даже казалось, что эту связь я почувствовал уже после первого сна с ее участием, и окончательно она укрепилась после того, как я увидел ее фото в утренних новостях. Хотя, возможно, мне просто хотелось так думать. Но это вряд ли. Что-то особенное было в слове «жертва». Важным было и то, что играть в рыцаря перед Каролиной не имело никакого смысла, и эта мысль здорово меня приободряла. Осознавать в себе человечность без видимой выгоды – уже достаточная награда.

Также я думал о дьявольской способности Мученика определять расстояние в шагах, да еще и с математической точностью. Даже притом, что я сильно хромал и шаги мои был короче обычного, мне приходилось делать их ровно столько, сколько он указывал. Я с насмешкой подумал, что и мне бы стоило обзавестись каким-нибудь похожим хобби, чтобы коротать время, когда единственной моей радостью станет ожидание благосклонного взгляда, когда обо мне вновь вспомнят, как о забытой игрушке и уделят мгновение своего великого внимания. Когда я стану таким же несчастным и порабощенным своим несчастьем, как Мученик. Нет, мне не было его жаль, но и презирать по-настоящему я тоже его не мог. Знал, насколько сильным может быть это искушение. Уже знал.

Преодолев тысячу триста четыре шага, я остановился у железного люка в стене, как и предупреждал старик. Приложив все силы, я с трудом повернул тяжелый проржавевший рычаг. В нос мне сразу ударил тяжелый специфический запах, потому что за стеной как раз был туннель с открытым стоком, и, как говорила заметка Мученика, мне нужно было сделать вдоль него пятьсот четырнадцать шагов. Сняв со лба марлевую повязку, которая только мешала, и завязав ею лицо, я залез в туннель, и двинулся в левую сторону, осторожно ступая по узкому бордюру, под которым, в полуметре от моих ступней, шумела грязная вода. Посох тут только мешал, но оставить его я не мог. К моему сожалению, боль в ноге стала сильнее, и ступать на нее, еще и на ограниченном пространстве, было все труднее, и я понимал, что рано или поздно эта боль вновь станет невыносимой. И что тогда? Какой толк от покалеченного героя, если весь его героизм будет состоять только в героическом появлении?

Наконец я добрался до мостика, который вел через сток к еще одному люку, на противоположной стороне. На мостике этом я остановился, чтобы еще раз свериться с планом Мученика, и случилось непоправимое. Фонарь и посох… вместо того, чтобы положить их под ноги и свободными руками спокойно достать лист и развернуть его, я решил, что справлюсь и так. Ну и стоило мне вынуть его из кармана, как он выпал и полетел вниз, прямо в сток. Пытаясь ухватить его в начале полета, я чуть и сам не рухнул вниз, и несколько секунд, прежде чем принялся проклинать себя и колотить руками по перилам, ошеломленно наблюдал, как бурный поток уносит мою карту.

– Черт, черт, черт, – шептал я дрожащим голосом, вне себя от злости и страха. – Проклятье! – вскричал я, когда окончательно согласился, что листка со мной больше нет, и даже хотел бросить следом и фонарь, и посох, но ограничился лишь повязкой, которую сорвал с лица и швырнул в бурлящую воду.

Я достал сигарету, закурил и сел на этом решетчатом мостике, прислонившись затылком к перилам. Выхода не было – нужно было лезть наверх на свой страх и риск. Единственное, что оставалось – это надеяться, что вылезу я в каком-нибудь безлюдном и глухом дворе, уже не в центре города. Если память мне не изменяла, то преодолел я примерно третью часть пути, спланированного Мучеником, а может и того меньше, так что до улицы Марка Твена было еще далеко. Правда, под землей мне следовало пройти еще лишь один отрезок, но куда идти наверху? Город я знал очень плохо, и без помощи Мученика запросто мог заплутать. Я постарался приободрить себя тем, что нет никакой причины думать, что каждый встречный прохожий, даже если узнает во мне того самого «преступника», тут же попробует меня задержать своими силами. Скорее всего, наблюдательный гражданин позвонит в полицию, а пока приедет агент Дно, я буду уже далеко. Хотя, пятьдесят тысяч франков могли спровоцировать на попытку заарканить меня, да еще и хромого, даже самого трусливого слабака.

Докурив, я подобрал фонарь и посох, встал и подошел к люку. Здесь рычаг поддался легче и луч фонаря осветил узкий, уже прямоугольный туннель со стенами из красного кирпича, под потолком которого тянулись две трубы, по-видимому, с горячей водой, потому что жара здесь стояла невыносимая. Я не знал, сколько мне нужно сделать шагов в этой парилке, и вряд ли это уже имело большое значение. Шагов через пятьдесят я остановился у железной лестницы, которая вела наверх и решил вылезти уже здесь. Выключил фонарь и оставил на полу – может, кому и пригодится. Взялся за перекладины лестницы и не без труда – потому что на левую ногу было опираться все больнее, а под мышкой приходилось еще удерживать посох – преодолел четыре или пять метров вверх. Крышку люка я приподнял затылком и плечами, после чего с силой откинул ее правой рукой. Раздался звон железа об асфальт, и долгую минуту, я прислушивался к шуму на улице. Но единственным шумом, был дождь, продолжавший орошать Лоранну, и с укрепленной надеждой, я рискнул выглянуть из колодца и оглядеться.

Оказался я на тротуаре незнакомой мне улицы, по обе стороны которой росли приземистые деревья с густой листвой, а за ними стояли старые деревянные дома на несколько семей, каковые строили в Сантории еще до Второй мировой войны. Ни одной живой души вокруг не было видно. Я выбрался наружу и первым делом попытался рассмотреть табличку на одной из этих ветхих избушек. Облупившаяся черная краска сообщила мне, что нахожусь я как раз на улице Тома Сойера, о которой предупреждал Мученик. Не доверять ему, в принципе, у меня не было причин. Улица действительно выглядела настолько безжизненной, что становилось не по себе. Все окна были либо закрыты ставнями, либо плотно занавешены, не было слышно ни голосов людей во дворах, ни лая собак; только шелест дождя, да поскрипывание калиток на ржавых петлях нарушали какую-то недобрую тишину. Покосившиеся заборы давно не знали свежей краски, а вдоль них тянулись высокие заросли сорняковой травы, до которой, похоже, никому не было дела. И все же… как ранее в южных трущобах, так и теперь, я почти физически ощущал на себе незримое внимание к чужаку.

Но еще Мученик говорил, что по улице Тома Сойера пролегал самый короткий путь к западной границе города, и не имея других вариантов, я решил рискнуть. Не задерживаясь на месте, я двинулся в ту сторону, где угадывал запад, стараясь не выдавать себя оглядыванием по сторонам. Пройдя шагов пятьсот и, так и не встретив ни одного человека, ни заметив ни одного признака жизни, я, тем не менее, все глубже проникался гнетущей атмосферой этих мест.

И вдруг остановился, как громом пораженный. Справа от меня, за сплошь изломанной оградой, в глубине особенно заросшего высокой травой двора, выделялась фигура одиноко стоявшего человека.

Человека ли это была фигура?

В моих глазах – да, но то, что все остальные упорно видели в нем коня, уже заставляло и меня сомневаться в своих познаниях в зоологии.

– Инцитат! – осторожно позвал я.

Он услышал меня, перестал перебирать ногами и обернулся. Даже на расстоянии я увидел, как он вперил в меня стеклянный взгляд, и как лицо его с массивной и квадратной нижней челюстью застыло в выражении непонимания. Я откинул капюшон, чтобы он узнал меня и поманил его рукой, но сначала он не двинулся с места. Так и продолжал стоять, замерев всем телом, и смотрел на меня, по-видимому, совершенно не соображая, что я от него хочу. А хотел я от него немногого. Только чтобы он поскорее доставил меня на улицу Марка Твена. И был очень удивлен своей удаче.

– Иди сюда, – вновь позвал я, хоть и понимал, что подавать здесь голос мне лишний раз не стоит. – Я друг твоего бывшего хозяина, Германика. Помнишь?

Только услышав имя Германика, он вдруг дернулся всем телом и двинулся в мою сторону, высоко сгибая ноги в коленях. Он был одет в тот же серый костюм, правда, теперь уже измятый и не слишком чистый; по всей видимости, после смерти Германика, Кассий просто бросил его на улице. На шее его болтался галстук, которым, как я запомнил, следовало распоряжаться как поводьями.

– Бедняга, что же они с тобой сделали? – прошептал я, когда Инцитат подошел ко мне вплотную и похлопал его по плечу.

Инцитат оценил мою доброту, ударил правой ногой по асфальту и громко заржал. И тут же я увидел, что из распахнутого окна на меня смотрит огромный мужик с грязным лицом и длинными непричесанными волосами. Одет он был в какое-то рубище, в руке держал большую деревянную кружку, и смотрел на меня с ненавистью во взгляде.

– Ах ты ж, мразь! – воскликнул он.

Оцепенев на несколько мгновений, я смотрел, как он поднес кружку ко рту и залпом выпил ее содержимое – похоже, вино, потому что по подбородку его потекли розоватые струйки. Выпив, он с размаху швырнул кружку в мою сторону и заорал:

– Люди! Он здесь! Убьем его!

И схватив в руку большой мясницкий нож, он полез прямо через окно. Я скинул с себя плащ и бросил посох, которые теперь уже не могли мне помочь.

Правой рукой я схватил Инцитата за галстук, прыгнул ему на спину, и, обхватив за шею, крикнул:

– Пошел!

Инцитат вдруг заржал, взмахнул правой ногой и выгнул спину так, что я едва не свалился на асфальт, после чего тронулся с места и начал быстро набирать скорость. А на улице Тома Сойера уже творилось что-то невообразимое. Крик заметившего меня мужика произвел эффект какой-то команды к действию. Мгновенному действию. Крепко держась на спине Инцитата, я то и дело оглядывался, и видел, как окна в этих старых деревянных домах распахивались одно за другим, и через них на улицу ломились и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Все они орали призывы покончить со мной, были почему-то полуголые, вооруженные тем, что успели схватить, все с грязными лицами и длинными неухоженными волосами – вылитые варвары или восставшие средневековые крестьяне. При этом движения их были хоть и резкими, но словно неуклюжими, отчего многие из них застревали в окнах, спотыкались и падали, вставали и снова бросались в погоню, так что казались они какими-то очень уж бодрыми зомби.

Но Инцитат был моим спасением. Не знаю, есть ли в мире еще люди, способные бежать так, как уже бежал он. Казалось, что с каждым отталкиванием ног, он просто взлетает над землей и пролетает минимум метра три. У меня даже зашумело в ушах от такой скорости, и я вновь усомнился в том, не обманывают ли меня глаза, и действительно ли я сейчас сижу на спине человека. И подумал, что человек этот мог вписать свое имя золотыми буквами в историю спорта. Но не в этой жизни, где ему пришлось стать конем.

– Не уйдет, подлюка!

– Лови его! Лови этого нелюдя!

– Быстрей, ребята, не дайте ему уйти!

Рядом со мной пролетел топор, за ним еще один. И, странное дело – эти зомби-варвары лезли только из тех домов, которые мы миновали. То есть тут царил некий эффект волны, и очередной дом взрывался бурной деятельностью ровно после того, как мы с Инцитатом проносились мимо него. Разумеется, у тех, кто начинал погоню, не было шансов догнать Инцитата, но проблема была в том, что вновь и вновь появлялась свежая кровь, и зомби-варвары продолжали лезть из своих окон, как тараканы.

– Вилами его, вилами! – услышал я сзади и слева, и в следующий момент в полуметре от моей головы просвистели вилы, и упали на асфальт в пяти метрах впереди.

– Гони, Инцитат! Гони! – подгонял я.

– Трави его, трави!

– Собак! Собак!

Тут раздался и собачий лай. Оглянувшись, я увидел, что местные дворняги почему-то не бросаются вдогонку, а бегут наравне с людьми, как бы просто за компанию. Какой-то здоровенный мужик решил подогнать одну из них: схватил двумя руками и швырнул в нашу сторону. Собака приземлилась в нескольких шагах позади, пару раз кувыркнулась по асфальту, после чего, пришибленная, поспешила убраться на обочину.

– Сдохните его! Сдохните его! Сдохните его! – это странное напутствие визжал на одной ноте истеричный голос бабы, бежавшей в первых рядах. И если другие проклинали меня отдельными фразами, то она просто не замолкала и ее призыв «сдохнуть меня» вскоре подхватила вся толпа.

Уже через километр этого аттракциона я вдруг вновь поверил в свою неуязвимость. Мимо нас летело все, что можно было бросить: ножи и топоры, вилы и грабли, огромные железные крышки от кастрюль, сковородки, скалки, молотки. Собаки тоже. И даже кошки. Неудача с первой дворняжкой не остановила разъяренных зомби-варваров, и они продолжали метать в нас своих четвероногих питомцев, почему-то думая, что они смогут причинить нам какой-то вред, даже если долетят, чего ни разу не случилось. Вообще все, что в нас летело либо не долетало, либо перелетало. Дорога позади нас была усеяна различной домашней утварью, и сами же зомби-варвары спотыкались об нее, и с размаху падали на асфальт. Еще мне было интересно: гонятся ли они за мной как за убийцей, о котором говорят в новостях, или же по другому, только им одним ведомому, поводу? Этого я так и не узнал.

– Сдохните его! Сдохните его! Сдохните его! – большая часть скандировала именно этот лозунг, остальные улюлюкали, атукали и свистели.

Да, все это могло выглядеть забавно, и даже начало таким выглядеть, когда я понял, что зомби-варвары нас не догонят. Но стоило мне об этом подумать, как сразу стало не до забав. Новая волна высыпала из новых домов, и среди них мужик с ружьем. Большинство этих безумцев гнались за мной не более сотни метров, после чего передавали эстафету своим более свежим соплеменникам, но тощая седая баба, придумавшая «сдохните его» не отступала и продолжала гнать в первых рядах. Может быть, она и спасла мне жизнь, когда выхватила у стрелка его ружье и принялась сама целиться в нас прямо на бегу.

– Целься в коня! В коня целься! – напутствовали зомби-варвары своего вождя.

До конца улицы оставалось около пятисот метров, и я уже видел спасительную лесополосу, в которой, – в этом я не сомневался, – зомби-варвары не станут нас преследовать, ограниченные только интересом к своей территории. Прогремел первый ружейный выстрел. Инцитат не сбавил скорости, но вполне могло случиться, что второй или третий выстрел собьет его с ног. Еще полминуты, а дальше дорога переходила в какую-то старую и заброшенную трассу, дома заканчивались, и мы были спасены. Раздался второй выстрел. Сердце мое на секунду свело судорогой острой боли. Мимо.

– Гони, родимый! Гони, Инцитатушка!

– Вали их, вали! Сейчас уйдут!

У нас получилось. Зомби-варвар-вождь не успела перезарядить ружье в третий раз, когда мы ворвались в лесополосу. Шея Инцитата была мокрой от пота, с лица капала пена, но он и не думал останавливаться, четко исполняя мои команды и ловко лавируя между деревьев. Сзади еще доносились вопли разочарованной толпы, и громче всех продолжала голосить инициативная баба, столь неистово желавшая «сдохнуть меня», а теперь визжавшая что-то об осквернении земли.

Минут через пять мы выбежали из леса на широкую поляну, поросшую высокой некошеной травой, и Инцитат вдруг затормозил и заржал. Мне действительно послышалось в этом ржании что-то веселое и радостное, и я не стал помыкать его и гнать дальше. Я и сам устал от этой скачки, рухнул без сил наземь и нашарил в кармане сигареты. Инцитат же опустился на колени и принялся неистово рвать зубами стебли, и, не успевая прожевать один пучок, срывался с места, пробегал шагов десять и вновь с радостным ржанием окунал голову в свежую сочную траву. Было очевидно, что он счастлив, и я не чувствовал в себе никакого права отбирать у него это счастье, которое он был способен найти в природе.

В принципе, он был мне больше не нужен. Недалеко виднелось русло Ситары, параллельно реке пролегала и улица Марка Твена, и дома, расположенные вдоль нее, были обращены в нашу сторону своими задними дворами. Тут уж, если нужно будет, я и доползти смогу, вот только отдохну пять минут в этой благоухающей зелени, и под этими благодатными каплями дождя, и надышусь этим запахом мокрой земли, и выкурю эту сладкую сигарету. Душа моя вдруг преисполнилась восторгом. Таким восторгом, что захотелось вдруг целовать и эту землю, и эту траву и молить небо о том, чтобы оно не оставило меня, чтобы разрешило мне поверить в то, что оно способно спасти меня, что я заслуживаю его прощения. Еще чуть-чуть и я заплакал бы от этого умиления, понимая, что сейчас я свободен в своей любви, свободен в своих страданиях. И пусть. Пусть эта любовь была омыта слезами, я был готов рыдать по ней хоть всю жизнь, был готов всю жизнь нести ее, прекрасно зная, что никому она здесь не нужна. Но я-то! Я-то хотел ее, хотел этой причастности к чему-то запредельному, хотел остаться за этой чертой, которую перешагнул в этом поле. Неужели?! Неужели Она уступала?! Завеса приоткрылась и так красноречиво обозначила мне мою мечту, что на миг я поверил в ее реальность. И стоило мне впустить в себя эту торжествующую мысль, как вновь меня сжал Ее железный кулак; мечта вдруг обратилась змеем-искусителем, чей голос я услышал в шепоте травы и дождя:

– Жертва.

Я вскочил и тревожно обернулся. Инцитат мирно щипал траву шагах в двадцати от меня, и больше вокруг не было ни души. А как же иначе?

Я подошел к Инцитату и потрепал по его пышной гриве.

– Ты спас мне жизнь, дружище. Будь же самым счастливым конем в мире. Думаю, здесь тебе будет куда лучше, чем в сенате.

Через десять минут я уже был на заднем дворе симпатичного и ухоженного, одноэтажного домика господина Асфиксии, где обнаружил еще одно увлечение этого психопата. Весь задний двор представлял собой одну большую пеструю клумбу, сплошь усаженную цветами и испещренную сетью узких каменных тропинок, по которым приходилось пробираться с большой осторожностью, чтобы не растоптать симпатичные соцветия, что мне, в моем нынешнем состоянии, было сделать очень трудно. А по периметру этой клумбы, огороженной живой изгородью (через которую я и перелез с огромным трудом, расцарапав себе руки), в четырех ее углах стояли огромные вазоны с молодыми апельсиновыми деревцами, на которых даже виднелись налитые оранжевые плоды. Такое красивое и непростое хобби моего бывшего начальника, как садоводство, ничуть меня не удивило. Где-то я слышал, что у многих психопатов обострено чувство прекрасного, и красота притягивает их как магнит.

Наконец, ковыляя и корчась от боли, я добрался до задней двери – сначала вдоль кустарника, затем вдоль стены, и взялся за круглую ручку. Глубоко вдохнул, медленно провернул защелку и дверь поддалась. Я тихо вошел в кухню, прислонился спиной к стене и прислушивался в течение долгих двух минут, пытаясь уловить хоть какой-то шорох, не то, что крики или стоны несчастной Каролины. В доме царила полная тишина. Я снял с держателя небольшой топорик, которого, впрочем, должно было хватить, чтобы пробить голову, и вышел в гостиную. Везде безукоризненная чистота и никаких следов возможной борьбы или насилия. Тут гнев взял надо мной верх, и, наплевав на осторожность и не желая скрывать свое присутствие, я прокричал:

– Господин Асфиксия! Я все знаю! Знаю, что вы убили Червоточину и похитили Каролину. И вам от меня не спрятаться, поверьте!

Ни звука в ответ. Тогда я сорвался с места, и, не помня себя от отчаяния, и не обращая внимания на острую боль в ноге, принялся метаться по дому, врываясь во все комнаты и распахивая все двери.

– Каролина! – кричал я без остановки. – Отзовись, если ты здесь!

Забежал я и в ту самую ванную, с ужасом представляя, что увижу там совершенно реальные потеки крови, но и она была пуста. Тогда я бросился в кабинет господина Асфиксии, и когда распахнул дверь, то просто рухнул на пороге от неожиданности.

Во-первых, меня встретил искренний злорадный смех. Во-вторых, на меня в упор смотрело самодовольное и смеющееся этим самым смехом лицо господина Асфиксии. Но смотрело оно на меня не в его реальном воплощении, а с экрана большого телевизора, стоявшего на его письменном столе.

– Наконец, – произнес он, и я понял, что на экране идет прямая трансляция. – Наконец, Мой Друг. Заждались мы вас, ох, заждались, – говорил он, прекратив смеяться, но продолжая издевательски улыбаться. – Носитесь по всем дому, как полоумный с этим топором, смотреть – одна потеха. У меня камеры по всему дому, Мой Друг. Совсем по всему дому. Я уж думал, что сюда не забежите, что не поговорим мы с вами. Испугался даже. Право же, немного испугался. Ну, чего вы так смотрите на меня? Возьмите себя в руки, Мой Друг, в руки прямо возьмите. Или вы действительно думали, что я настолько глуп, чтобы привести жертву в свой дом, где вы меня станете искать? Я ведь знал, что вы станете меня искать, Мой Друг. Знал ведь.

– Где она? – прохрипел я, усаживаясь на полу, у открытой двери, и чувствуя отвращение и к этому психу, и к самому себе за то, что оказался так легко и жестоко обманут.

– Так вот же она. Вот же!

Господин Асфиксия попятился от камеры, к которой почти вплотную прижимал свое лицо. Я увидел за его спиной Каролину. Увидел еще живой, и от этого сразу стало легче дышать. С руками за спиной, она была привязана к стулу, в центре какого-то гаража или сарая, заваленного различными строительными инструментами. Рот между зубов был плотно завязан красной тряпкой. По заплаканному лицу ее был размазан макияж, волосы растрепаны, но видимых повреждений на ее лице заметно не было. На одежде – джинсах и голубой рубашке, – тоже не было пятен крови или других признаков насилия. Но самое страшное: на шее ее свободно болталась петля из колючей проволоки, и эта деталь требовала от меня напряжения всех сил, чтобы сохранить спокойствие и найти способ хоть как-то повлиять на ситуацию. И, кроме того, я сразу понял, что нет никакого смысла тратить время на оскорбления или проклятия; понял, что господин Асфиксия уже во вкусе, уже чувствует себя в одном ряду со своими кумирами, и, разумеется, уже считает всех остальных дураками, в том числе и меня. И разубеждать его в этом не стоило.

Каролина, увидев меня, заплакала. Наверное, уже в сотый раз за последние часов шестнадцать, которые она провела в плену у своего похитителя.

– Ну вот. Опять началось, – укоризненно простонал господин Асфиксия. Когда он отошел, я увидел, что одет он в свою униформу – камуфляжный костюм. – Заткнется на десять минут, а потом опять начинает. Никак не могу объяснить ей, что рыдания ее и причитания про ее ребенка абсолютно бесполезны. Сегодня ты умрешь, – сказал он с ласковым смешком и потрепал несчастную девушку за щеку. – Сегодня она умрет, Мой Друг, – улыбнулся он и мне. – Умрет, как труп. И вы ничего не сможете с этим сделать. Ни-че-го, – раздельно добавил он. – Умрет, как труп; забавное выражение, не находите?

– Вы достигли своей реализации восторга, да, господин Асфиксия? – спросил я, глядя на экран по возможности спокойным взглядом.

– О да, Мой Друг! Да! – встрепенулся маньяк и вновь подскочил ближе к камере. – А ведь представьте, что я уже списывал себя со счетов. Считал, что слишком стар, что по психологическому портрету не подхожу. А тут, ваша подружка! О, если бы не она, я бы, конечно, никогда не стал бы тем, кто я теперь. Это именно она, эта девушка, с которой вы так страстно совокуплялись на мосту, сделала меня счастливейшим человеком.

– Что вы делали в парке психов той ночью?

– О, я часто хожу туда, Мой Друг. Зарядиться местной энергетикой, так сказать. Полюбоваться на психушку, на этот мост, помечтать о том, что, может быть, и мне когда-нибудь повезет пройти в тех стенах, например, психиатрическую экспертизу, после которой меня признают вменяемым и припишут все мои убийства не психу, а человеку. Понимаете, Мой Друг? Я считаю, что все зло на нашей планете непременно должно быть приписано именно человеку, иначе это и не зло вовсе. Вовсе не зло, если не от человека.

– Как же, господин Асфиксия? Как же вы нашли в себе смелость совершить убийство? Тем более, что Червоточина не робкая девушка.

– О, тут вы совершенно правы, Мой Друг. Совершенно правы. Отнюдь не робкая девушка. Сама накинула на себя петлю, сама и затянула, так что мне оставалось только не разжать руки и подержать ее так минутку. Всего минутка – и вот, я совсем другой человек.

– Что вы такое говорите? Вы хотите сказать, что Червоточина пыталась убить себя сама?

– Непременно так, Мой Друг. Но лишь отчасти. Сам бы я на это не пошел. Я там прятался просто, а когда она побежала с моста в мою сторону, то растерялся и так и остался стоять у ствола одного из деревьев, точно прирос к месту, с такой же вот петлей в руке, какую вы сейчас видите на шее моей секретарши – скоро уже бывшей секретарши. В таком виде и попался ей на глаза. А дальше все как в сказке. Как в сказке, Мой Друг. Она вдруг замерла, глядя на меня и наверное прочитала в моих глазах испуг и мечту, которую мне никогда не осуществить самому. Никогда бы не осуществил сам, тут вынужден признаться. Ну и помогла она старику, святая ее душа. Улыбнулась мне как-то странно, подошла, подняла мои руки, накинула петлю себе на шею, и затянула, крепко ухватившись за мои запястья. Тут уж я, разумеется, не имел права опозориться. Нет, не имел такого права, вы не станете спорить, Мой Друг. Да и невозможно это было, потому что восторг сразу захватил мою душу, сразу вся прошлая жизнь со всеми ее удовольствиями померкла в сравнении с одной этой секундой. Померкла, Мой Друг, даже не сомневайтесь. Однако должен признаться, что возможно я бы уже на следующий день вновь предавался меланхолии, поскольку совершил это убийство чужими руками – руками своей жертвы. Но спасло меня то, что когда петля уже вонзилась ей в шею, и она начала задыхаться, то вдруг в ее глазах я увидел самый желанный вызов – я увидел страх смерти и жажду жизни. Она начала вырываться и молить меня одним взглядом, потому что даже кряхтеть уже не могла. И тут-то все и произошло. Тут-то еще вчера несчастный и плаксивый старик стал повелителем своей жизни, и ее жизни, которой я распорядился так, как мечтал это сделать долгие годы. Это я убил ее, Мой Друг. Я убил.

– И решили не останавливаться на достигнутом?

– Да, Мой Друг. Решил ковать железо пока горячо. Во-первых, так удачно вышло, что именно вас обвинили в этом убийстве, а во-вторых, эта дура меня всегда бесила своими бесконечными телефонными разговорами со своим мужем или с сыном, а вчера просто терпение уже лопнуло, и я понял, что должен ее убить. Понял я, поймите и вы.

Он вновь отошел от камеры, встал за спиной Каролины, и словно играючи потеребил концы удавки на ее шее. Девушка заплакала еще сильнее, в отчаянии уронив голову на грудь.

– Так не честно, господин Асфиксия, – покачал я головой.

– Что именно? – заинтересованно спросил он.

– Вы прикрываете свои убийства чужим именем. Не один из них, – я указал на стены кабинета с портретами серийных убийц, – так не делал. Все они гордились тем, что о них идет молва. А вы используете меня в качестве прикрытия.

– Ах, Мой Друг, – он радостно хлопнул в ладоши. – Какой же вы славный человек, я не перестаю вами восхищаться. В этом-то и дело. Не у одного из них не было такого противника, как вы, понимаете? Вот в чем моя отрада и цель. Остановите меня, Мой Друг. Это только наша с вами партия, и больше ничья. Я не хочу связываться с тупыми полицейскими, особенно с этим ослом из ФБР. Нет, они мне все не соперники, они глупцы, которых я запросто обведу вокруг пальца. Но вы, Мой Друг, совсем другое дело. Другое дело, поверьте мне. Вы умны и амбициозны. И сейчас вы в отчаянии, хотите восстановить справедливость и отмыться от ложных обвинений. Вот именно вы и должны меня остановить. Остановите – и там уже пусть вся эта челядь судачит обо мне. Не остановите – отправитесь в тюрьму, а я, возможно, сменю почерк и найду нового козла отпущения. Но пока, Мой Друг, только вы и я. И это наша партия. И вы должны остановить меня, потому что сам я не остановлюсь. Вы думаете, я не понимаю, что поступаю плохо? О, уверяю вас, Мой Друг, понимаю, как никто другой. И уже хочу быть пойман вами, но только в честной борьбе. Только в честной борьбе, Мой Друг. И каково же это удовольствие, Мой Друг: понимать, что все зло в мире от человека. Вот настоящая реализация восторга.

– Если вы хотите игры, господин Асфиксия, то должны дать мне подсказку. Хоть маленькую подсказу, где вас искать, потому что начинать с нуля против вас – это все равно, что сразу признать поражение. Дайте нить. Хоть намекните, где вы сейчас находитесь?

Он смотрел на меня со снисходительной улыбкой, по которой было трудно понять, распознал ли он мою лесть, или принял ее за чистую монету.

– Могу сказать вот что: сейчас три часа дня. Каролина умрет ровно в десять вечера, если вы меня не остановите. Все это время я буду наслаждаться ее страхом, потому что очень уж проголодался по нему в своих мечтах за все эти годы и хочу теперь им пресытиться. Пресытиться, Мой Друг. Что касается подсказки, вот она, Мой Друг: мы там, где вы только захотите.

– Слишком туманно, – покачал я головой.

– Ну, Мой Друг, другой подсказки у меня нет, – господин Асфиксия развел руками. – И еще, Мой Друг, – продолжил он и поднял с пола предмет, в котором я узнал технический нож. – Я должен вас немного мотивировать, а то вы еще подумаете, что я с вами шучу. Но я ведь не шучу. И отрежу нашей милой коллеге один маленький пальчик.

– Нет, господин Асфиксия! Нет! – я вскочил с пола и бросился к телевизору, как будто мог ему помешать. – Не делайте этого!

– Сделаю, мой друг, сделаю.

Он подошел к Каролине, которая начала биться в истерике, разжал ей пальцы левой руки и одним движением отнял ей мизинец.

– Нет! – закричал я и рухнул на колени, закрыв глаза и слыша ужасные вопли раненой девушки.

– Да что же ты так кричишь, дура, – как-то неуверенно прокомментировал господин Асфиксия, словно сам испугался того, что сделал. – Это всего лишь один палец. У тебя их еще девять на руках и десять на ногах. Еще девятнадцать пальцев, слышишь? Замолчи же, слышишь?

Я вновь открыл глаза и увидел, как он оборачивает какой-то тряпкой или носовым платком окровавленную руку Каролины, кричавшей и мотавшей головой от нестерпимой боли.

– Ну ты так голову себе оторвешь еще до десяти часов, глупышка, – говорил господин Асфиксия, и я ясно слышал в его голосе попытку успокоить самого себя. – Девятнадцать пальцев еще у тебя! Девятнадцать! Что, так больно? – Он встал и повернулся ко мне. – Что делать-то? Что она так кричит? У нее их еще девятнадцать, – и он поднял с пола отрезанный палец и поднес его к самым глазам.

А я и слова вымолвить не мог. Только смотрел на этот кошмар и слезы лились из моих глаз.

– В общем, Мой Друг, – растерянно продолжил этот чертов маньяк, опустив руку. – Подсказку я вам дал, мотивацию тоже. Игра началась. И если вы не успеете к десяти часам вечера, то на вас ляжет обвинение еще в одном убийстве.

Он достал из кармана пульт и через мгновение экран погас.

Глава пятнадцатая

День 7. Вечер

Я сидел на ступенях старой и заброшенной деревянной церквушки, которая уже давно перестала принимать своих прихожан-лютеран, и, судя по всему, осталась стоять здесь как одинокий и довольно грустный памятник архитектуры. Стояла она на той же обширной поляне, на которой я оставил Инцитата, только в значительном отдалении от того места, где я, лежа в траве, испытал такое обманчивое и кратковременное ощущение благодати. Я пришел сюда из дома господина Асфиксии, пришел уже ни от кого не прячась, и потому, как это часто и бывает, никто не обратил на меня никакого внимания; да и вообще, весь это благополучный район с этими картинными домишками сам казался напуганным словно самой возможностью, что кто-то вроде меня может пошатнуть местное благоденствие, и предпочитал оставаться запертым в самом себе.

Пришел я сюда в совершенном опустошении, и не имея не только представления, что делать дальше, но не имея к тому и никаких сил, и, что самое главное, особого стремления. Не знаю, сколько я просидел на этих деревянных ступенях под навесом и спиной к двери, просто глядя на поляну, бесконечно омываемую дождем, на полосу реки, на лес на ее другом берегу, и позволял своим мыслям самим петлять и вилять в моей голове в любом направлении. Они с радостью послушались, и как будто вырвались из плена последних семи дней и принялись уносить меня короткими бросками в те моменты моего прошлого, о которых, как я думал, я уже и забыл. Все это были моменты незначительные и непримечательные, но неизменно веяло от них каким-то уютом моих безмятежных прошлых дней, словно голова моя таким образом пыталась хоть немного обезболить душу. Я прекрасно понимал, что мне стоит напрячь все свои силы и сконцентрироваться на подсказке, которую мне дал господин Асфиксия, но никак не мог сосредоточиться.

Инцитата не было видно, когда я пришел сюда, да я бы и не стал больше его использовать, хоть нога моя вновь заметно распухла, но при этом болела в меньшей степени. Вот уже и солнце начало клониться к закату, вот уже и последняя сигарета оказалась в моих пальцах, вот уже и времени оставалось всего ничего, а я все чувствовал полную беспомощность, и с презрением к самому себе понимал, что нечего мне противопоставить Необходимости в самый критический момент. А значит слаб, значит просто заносчив и горделив, значит без особых способностей и без козырей в кармане.

– Так она и умрет, а тебе придется жить с этим, – прошептал я сам себе. – И ведь прекрасно будешь жить. Как Мученик. Будешь спасаться от боли и собственной ничтожности в крохах этой игрушечной благодати, которую тебе будет подкидывать Необходимость в порыве самой презренной жалости. Нет, никогда тебе не достичь того горизонта событий, до которых добрался Ричи.

– Меня поминаешь? – вдруг услышал я за спиной тихий голос.

Я вздрогнул и, подняв голову, увидел его самого.

– Как? – ошеломленно произнес я.

– Звал ты меня, вот и пришел, – ответил он и присел рядом, бросив на ступеньки свой рюкзак.

– Ты вновь следил за мной?

– Никогда я не следил за тобой, – усмехнулся он. – А только шел, когда меня звали. Ну, как успехи? – спросил он, помолчав.

– На грани, – ответил я.

– Ты сам этого хотел.

– У меня такое ощущение, что я на выпускном экзамене, и именно провалив его, в общепринятом понимании, я его и сдам. Такой вот парадокс.

– Ты прав. Так оно и есть.

– На кону жизнь безвинного человека.

– У каждого свой экзаменационный билет. И он может быть самым разным.

Мы вновь помолчали. Рядом с этим человеком мне было очень тяжело – настолько осязаем был тот груз, который он тащил на своих плечах, что часть его опиралась и на мои плечи. Но, в то же время, я вдруг понял, что он несет в себе и большой запас той эйфории, которую я испытал в траве, накануне визита к господину Асфиксии, и у меня не было сомнений в том, что наряду со всей тяжестью, он полон любви и веры. Той любви и веры, которых на несколько мгновений коснулся и я. И груз его был именно таков.

– Расскажи мне, о чем я мечтаю, – нарушил я молчание.

– О великом страдании. О великом счастье.

Я не смог сдержаться и по щекам моим потекли слезы.

– Почему Она запрещает мне это? – спросил я.

– Потому что перестает тебя контролировать. Ты становишься ей ровней. Как думаешь, легко ли ей мириться, когда такие ничтожества, как мы с тобой, больше не нуждаемся в ее протекции, и пускаем в себя идею божества?

– Скажи, когда ты был в том же состоянии, что и я, ты твердо знал, что хочешь этой новой истины, или же дошел до конца из чувства противоречия? Ты отговаривал меня от дальнейшей борьбы, но сам бы вернулся назад, если бы у тебя был такой шанс?

– Я бы не вернулся, – ответил он. – Нет, не вернулся бы.

– Тогда почему ты считаешь себя избранным? Почему не веришь, что и я смог бы найти в себе силы жить под тяжестью этого креста?

– Да не под тяжестью его жить тебе придется. Висеть тебе на нем придется. До конца своих дней, а может, и того больше. Нет во мне никакой избранности, как и в тебе. Сострадание только, потому что боль тебя ждет на этом пути. Потому что вся твоя страсть, вся до остатка, повернется к тебе лицом и будет в упор смотреть в твои глаза, так что разглядеть что-то за этой страстью уже будет совершенно новой наукой, которую придется постигать с самых начал. Понимаешь ли ты, где эта страсть берет свое начало? Понимаешь ли ты, что страсть эта есть любовь, разрывающая твою душу в клочья клещами безумного страдания от понимания того, что она никому не нужна? Понимаешь ли ты, что чувствуя в себе способность утопить в своей любви все человечество, ты будешь обречен тонуть в ней в полном одиночестве? Понимаешь ли ты, что покончив с Необходимостью, ты покончишь с тем, что составляет счастье и любовь, которые от тебя просят в этой жизни, а то, что ты можешь предложить взамен, может быть растоптано прямо на твоих глазах, да еще и под гимн насмешек? Понимаешь ли ты, что с того момента ты один? Совершенно один во всем мире, сколько бы ты не бродил по его закоулкам и не искал пятый угол. Один навсегда. И каждый день тебе нужны огромные силы, чтобы продолжать в этом одиночестве страстей усмирять свою гордыню, потому что ты будешь сначала верить, а потом знать: нет в этом мире человека счастливее тебя. И каждый час тебе будет нужно еще больше сил, чтобы не сойти с ума от ужаса осознания, что счастье и страдание суть одно и то же.

Он замолчал, а я ничего не ответил. Да и не нужен ему был мой ответ. Он задавал эти вопросы, чтобы я ответил на них сам себе. Мы не смотрели друг на друга, но боковым зрением я видел, что Ричи, как и я, глядит на багровеющие в свете заходящего солнца тучи.

– Что мне делать? – спросил я.

– Выбор.

– Может умереть человек.

– И это тоже будет твоим выбором. Забавно, не правда ли?

– У меня осталось часа два.

– Тогда поспеши.

– И я не знаю, как помочь этому человеку.

– Прекрасно знаешь, – усмехнулся Ричи. – Но бежишь от этого понимания, ведь в нем кроется огромная ответственность.

– И настоящая жертва здесь именно я.

– Жертва – это твой выбор.

И тут я все понял. Понял и вздрогнул всем телом. И ненависть волной захлестнула мою душу. Кровь застучала в моих висках, руки затряслись, а голос сорвался, когда я заговорил:

– Это Она! Необходимость! Она просит принести мне в жертву мою свободу ради спасения чужой жизни. Ради жизни человека, который никогда не играл и не сыграет никакой значимой роли в моей жизни. Она дразнит меня искушением проявить хоть часть этой бескорыстной любви и доказать, что я заслуживаю этой свободы. Но в тот момент, как я принесу ее в жертву, я и встану на колени. Она все продумала до мелочей. Она знала, как завести меня в тупик. Она не оставила мне шанса.

Мне казалось, что меня сжимает прессом со всех сторон, что эта истина просто не оставит меня в живых, что я просто не выдержу. Обман, который окружал меня с самого моего детства, и который будет сопровождать меня до гробовой доски, стал вдруг прозрачным и ясно-видимым. Обман этой жизни, окутанной паутиной Необходимости, теперь протягивал мне свою руку, чтобы горячо пожать ее, просил о моей дружбе, и раскрывал передо мной все карты. Но какова же цена! Одно дело жить в обмане, не подозревая об этом, и совсем другое дело мириться с обманом, который ты постиг.

– Мне пора, – сказал Ричи.

Он встал, спустился с крыльца и пошел прочь не оглядываясь.

Загадка была разгадана. Я знал, как спасти Каролину и, без сомнения, я успел бы это сделать до назначенного срока. Но все во мне восставало против этого спасения, против этой уловки, которой была куплена моя свобода выбора, против этой жертвы, которая просила от меня бескорыстной любви, но порождала только гнев, словно легион бесов во мне взмолился о разрушении всего святого, что есть во мне.

– Нет! – вскричал я и бросился вслед за Ричи, который успел отойти шагов на пятьдесят, пока я тщетно справлялся с этим ураганом в своей голове. – Нет! Погоди! Я не сдаюсь! Я с тобой! Я хочу быть как ты! Слышишь меня?! Остановись! – не добежав до него половины пути, я поскользнулся больной ногой и упал в траву. – Я не ее раб! Я не ее раб! Я не позволю ей! – кричал я, стараясь подняться и чувствуя, что не могу этого сделать – нога уже не держала. Тогда я просто пополз следом за Ричи. – Я не позволю! Я не раб! – кричал я в истерике. – Я буду как ты! Она не смеет торговаться! Я не раб! Я не позволю! Я не сдамся! Я не раб!

Или это у меня перед глазами потемнело, или же так резко спустились сумерки, но я вдруг словно оказался в какой-то серости, словно провалился в какую-то бездну между светом и тьмой. Скорее всего, такой эффект произвел вновь усилившийся дождь, но на мою болящую душу эта сумеречная вспышка произвела еще более гнетущее впечатление. Понимая, что не поспею за Ричи, и понимая, что мне и незачем за ним поспевать, я все же продолжал ползти, но только потому, что все мои мышцы просили движения, молили об истерике, и голова моя жаждала опустошения, которое хоть на короткие мгновения дарили крики, рвавшиеся из моей груди. Я цеплялся руками за траву, вырывал из мокрой земли грязные комья, грязь липла к лицу и залетала в рот, пачкала промокшую одежду, а я только и делал, что кричал глупые лозунги протеста и продолжал ползти или просто барахтаться на месте. Не знаю, сколько времени длился этот припадок, потому что я довел себя в этом безумии либо до забытья, либо до настоящей потери сознания. Когда же я вновь начал сознавать себя, то понял, что так и лежу в этой траве, прижавшись лицом к земле, и молча рыдаю, орошая землю своими слезами, словно ей мало было дождя.

Еще никогда я так не любил жизнь, как в тот момент. Вновь мной овладело это благословенное чувство восторга, рожденного из моего страдания, и поглотило всю мою душу. Мне даже казалось, что нельзя быть более счастливым, чем я есть сейчас, и в принципе, нельзя быть более счастливым, чем в тот момент, когда ты питаешь своими слезами эту землю. Я лежал и словно причащался этим откровением, потому что знал, что на этом все кончится. Я просто выпросил у Нее еще несколько минут свободы в обмен на всю свою оставшуюся жизнь. И больше никогда мне не будет суждено повторить это чувство, никогда больше это чувство полной свободы не будет мною прожито в такой полноте, никогда больше эта священная любовь, эта никому не нужная любовь, не заставит меня содрогаться от присутствия чего-то потустороннего во мне, что под пристальным взглядом не обнаруживало ничего, кроме самого меня. Никогда больше все страсти мои не обернутся с обнаженными ножами лицом ко мне, чтобы заставить меня смиренно принять всю их искренность и глубину и заставить их смиренно принять для своей реализации только мою душу, потому что нет им приюта ни в одной чужой душе. Я знал, что это лишь короткая экскурсия в те края, в которые я так жаждал попасть, и из которых я вот-вот буду изгнан. Знал, что это очередная издевка, которую я должен буду запомнить на всю свою оставшуюся жизнь вместе с невозможностью повторить однажды пережитое.

Так окончилась моя борьба.

Так король всех душевно богатых наконец был увенчан своей уродливой короной.

Да, я уже разгадал подсказку господина Асфиксии и знал, как спасти Каролину. Они там, где я только захочу. Эту подсказку придумал не сам господин Асфиксия, он лишь озвучил ее. Собственно, он был уже обречен, а Каролина была уже спасена – я это знал наверняка. Ведь я сделал выбор. Да, мне достался очень сложный экзаменационный билет и справиться с ним я не сумел. Я жертвовал собой в пользу человека, не найдя в себе сил пожертвовать им ради себя. Необходимость победила, подсунув мне испытание, которое я не смог пройти. Она победила.

Оставалось только встать с земли и проститься с мечтой. Я чувствовал, как эйфория моя понемногу тает, но все желал оттянуть момент прощания еще и еще. Было уже темно. И мне нужно было идти. В сторону, противоположную той, которой пошел Ричи. Я медленно поднялся на ноги и медленно побрел в сторону города. Нога успела отдохнуть, и боль стала терпимей. Я был измотан и слаб, и чувствовал, что организм мой держится только на стрессе, и стоит мне расслабиться, и я рискую слечь в постель на несколько дней от нервного истощения. Но расслабляться мне было рано, потому что оставалось закончить все дела и поставить свою подпись. Сразу захотелось есть и пить, захотелось курить и хорошо отдохнуть, и еще захотелось кое-чего особенного. Захотелось вдруг человеческого, до зубовного скрежета человеческого. Среди прочих мыслей, которые сейчас роились в моей голове, эти, слишком человеческие мысли, доставляли мне настоящее сладострастное удовольствие. Мимоходом я вспомнил жену Бешеного, и хоть и не вслух, но от души посмеялся над ее участью. Вообразил весь позор, который теперь обрушится на голову агента Дно, и с удовольствием представил, как он стоит перед камерами; стоит как оплеванный, в своем истинном воплощении, и в сопливых сожалениях плачется о своей бездарности. Представил, как встречу Мученика и пройду мимо, наградив его всего лишь презрительным взглядом. Вспомнил эту омерзительную бабу, верещавшую, чтобы «меня сдохли», и с наслаждением позволил своим фантазиям бросить венок на ее могилу, вырытую в той земле, которую я осквернил своим появлением. Вспомнил ресторан «Желудь в желудке», и представил себя одним из тамошних поваров, готовящим самую отвратительную похлебку для всех этих свиней, для которых быть свиньями было еще большим комплиментом. Вспомнил Эрекцию и с вожделением нарисовал в своем воображении все то, чего не смог бы намечтать даже несчастный Картон.

Вот это и была подпись.

Через полчаса я уже шагал по Главной улице в сторону центра города. Дождь почти прекратился, и вокруг меня царило вечернее оживление, в котором мне подсознательно мерещилось что-то нарывающее, готовое взорваться праздником. Так я хотел видеть, как восторжествует Необходимость. Никто меня больше не преследовал, никто не жаждал надо мной расправы, никто не кричал проклятия. И хоть все взгляды – прохожих, пассажиров общественного транспорта, водителей машин – вновь были прикованы ко мне, взгляды эти были теперь стыдливыми и сожалеющими. Люди указывали на меня пальцами и перешептывались, но стило мне посмотреть в сторону очередных заинтересованных лиц, как они тут же стушевывались, и отворачивались, пока еще не рискуя продемонстрировать свое раскаяние.

– Это он, этот несчастный оклеветанный человек.

– Сколько же он от нас натерпелся.

– Простит ли он нас?

Прощу, куда я денусь. И слыша эти перешептывания, я не лукавил. Я их уже прощал, потому что к ним я и пришел. Перетасовать колоду, сдать карты и продолжить игру, и, может быть, даже выиграть какой-нибудь приз, с аппетитом сожрать его, с улыбкой прогнать привкус гнили.

Проходя мимо какого-то кафе, я увидел сквозь стекло включенный телевизор, по которому шел выпуск новостей с мелькающими фотографиями Каролины, господина Асфиксии, Кассия, ну и меня, разумеется. Это мне и нужно было. Я переступил порог, и двадцать пар глаз обратили свои взоры от телеэкрана к моей персоне. Двадцать пар глаз, исполненных внезапным испугом и замешательством молили меня о прощении, чтобы завтра с чистой совестью можно было вновь раскалить добела клеймо и прижечь нового, отбившегося от стада, чудака. Жить с чистой совестью дольше одного дня, знаете ли, перспектива не самая радужная. Я ответил всем им беззлобной улыбкой, и хоть мне только показалось, но я словно услышал один синхронный выдох облегчения.

Господин Асфиксия сам прибежал сдаваться в полицию. Прибежал с отрезанным пальцем Каролины, весь в слезах и в истерике, сбивчиво объяснял, что не может ее успокоить, что она постоянно кричит, а кровь все течет и течет и он понятия не имеет, что делать. Сам привел полицейских и врачей в заброшенный гараж где-то на задворках Лоранны, где на коленях просил у Каролины прощения и клялся, что Червоточина убила себя сама. Кроме того, в ходе обыска в его доме был обнаружен тот жучок, с которым я ходил на встречу с Кассием и Германиком, и про который он солгал мне, что тот утерян, а на самом деле, предназначался для его коллекции аудиозаписей. Тщательно изучив запись разговора в ресторане, вслед за которой была записана и моя исповедь в кабинете господина Асфиксии, полиция сняла с меня все обвинения и вновь объявила Кассия в розыск. Побывал на экране и вездесущий Коллега, а рядом с ним, как бальзам на мою душу, растерянный агент Дно, теребивший в руках свою шляпу и боявшийся посмотреть в камеру.

– Я всего лишь худший агент ФБР в истории, и вы должны были предвидеть мою ошибку, – лепетал он. – Хотя, должен признаться, ранее таких ошибок не совершал даже я.

Разумеется, его с позором отстранили от всех расследований, хоть и не стали предъявлять обвинений в провокации трагедии в трущобах, приписав ее местному сброду, как я понимал, главным образом для того, чтобы был повод к решительным действиям в их отношении. Но огласка, которую получили подвиги агента Дно, вряд ли сулила ему похвалу от начальства, хотя с его умением забывать неудачи, думаю, что уже в самолете он думал о будущих успехах, оставив тридцать семь мертвецов в своем бесславном прошлом.

Так я простоял минуты три, которых мне хватило, чтобы узнать, чем все кончилось, и во все это время люди, находившиеся в зале кафе, не произнесли ни слова. Только смотрели на меня так, словно во мне был их путь к спасению. Я повернулся и отворил дверь, чтобы выйти наружу.

– Прости, – услышал я низкий и покаянный мужской голос.

Я не обернулся и вышел. И тогда все они вышли следом за мной, и каждый из них, сначала тихо и покорно, а вскоре уже громко и надрывно просил у меня прощения. Я шел по мокрому тротуару, грязный и больной, хромающий на одну ногу, а позади меня скапливалась толпа, и неотступно следовала за мной.

– Прости нас, родной ты наш.

– Мы любим тебя.

– Не ведали мы, что творили.

Они кричали и простирали ко мне руки, кто-то даже падал мне в ноги, они забегали вперед и заглядывали мне в глаза, в молитве складывая ладони на груди. Они рыдали и проклинали сами себя, они клялись мне в любви, они пихали в мои карманы пачки денег, так что уже через десять минут я решительно мог забыть о тех восьми тысячах франков, что оставил Мученику. Нет, я не собирался отказываться ни от их денег, ни от их слез. Все это было тем, чего мне так хотелось в эти минуты. Все это было человеческим. Все это рождало в моей душе горький восторг причастности к этому шабашу, распаляло меня, заставляло собой гордиться и искать счастья в этой ничтожной любви. А ну, скажите мне, кто из вас отказался бы на один вечер сыграть роль спасителя и познать всю славу в мире греха, и с головой окунуться в любовь грешников?

– Как тебя зовут?

– Как тебя зовут, ненаглядный друг?

– Скажи нам свое имя, молим тебя.

Я продолжал хранить молчание. Просто шагал вперед, в сторону центра города. А они все не успокаивались и тащились за мной, рыдали и кричали хвалу небесам, молились за мое здоровье и удачу, как безумцы уверяли меня, что теперь я святой. Движение на улице было остановлено, потому что люди выходили из машин и смешивались с толпой, и все это шествие на подходе к Центральному парку начало напоминать парад. Тут я увидел рядом с собой Золотко, очаровательное и жизнерадостное Золотко. Ну, хоть она не проливала слез умиления и глядела на меня со своей лучезарной улыбкой.

– Почему не уплыла вместе с Бешеным? – спросил я.

– Он никого не взял. Сказал, что все мы плохо выпрашиваем его любовь.

– И он совершенно прав.

– Слушай, – сказала она, взяв меня за руку. – Я тут подумала, и решила: ради тебя я не против попробовать в постели что-нибудь новое. Что скажешь?

Я посмотрел ей в лицо, улыбнулся, и звонко поцеловал ее в губы.

– Я приду к тебе завтра, – сказал я. – Завтра.

Она самодовольно улыбнулась, отпустила мою руку и затерялась в толпе. Да, я приду. Мне теперь больше ничего не остается, как ходить к ним всем и выпрашивать у них любовь. А вот и Ублюдок Выродок! В кресле-каталке, с перебинтованной головой, с рукой в гипсе, но по-прежнему в своем стойле, даже в столь поздний час.

Человеческого. Душа требовала человеческого.

– Привет, Ублюдок! – подошел я к нему. – Как самочувствие?

– У меня есть стойло, и это главное, – ответил он, глядя на меня с испугом.

– Разумеется. Я это отлично запомнил. Сделай-ка мне десять хот-догов.

Он покорно принялся выполнять мой заказ, в то время как вокруг нас сжималось кольцо страждущей толпы.

– Как тебя зовут?

– Назови свое имя!

– Я хочу, чтобы моего сына звали как тебя!

Да, имя теперь стало важным. Оно означало подпись. И подпись была необходима.

Вскоре Ублюдок Выродок протянул мне пакет с десятью хот-догами. Я улыбнулся ему и отошел на несколько шагов. Достал один хот-дог и почувствовал в душе предвкушение восторга, глядя в виноватое лицо Ублюдка. Размахнулся и бросил хот-дог прямо ему в лицо. Толпа восторженно загудела, а этот тупой и безмозглый кретин только вытер соус со своей круглой морды и покорно склонил голову. Я достал следующий хот-дог и влепил ему в грудь. Дыхание мое стало быстрым и прерывистым, в кровь ударил адреналин, в душе распалилась жажда насилия. С остервенением я выпустил в него все десять хот-догов, и с каждым следующим броском получал все большее удовлетворение от своей силы и его беспомощности. Когда я закончил свой обстрел под всеобщие аплодисменты, то еще несколько секунд смотрел на него с ненавистью и презрением, подавляя в себе желание броситься на него, опрокинуть с коляски и разбить в кровь его виноватую морду. Но вместо этого я почувствовал, что из груди моей вот-вот вновь вырвутся истошные рыдания, и тогда я сорвался с места и побежал, яростно расталкивая толпу.

– Как тебя зовут?

– Как тебя зовут?

– Как тебя зовут?

Насилу прорвавшись сквозь эту живую стену, я что есть духу бросился бежать в сторону Старого города, чтобы в паутине его улиц остаться теперь одному и переварить этот столь сытный ужин. Толпа моих почитателей была похожа на обычных зомби (не зомби-варваров), которым бег давался с большим трудом. А я бежал из последних сил, ища спасение в острой боли, которая пронизывала всю ногу от пятки до бедра и даже отдавала в голову. А они все продолжали идти за мной степенным и размеренным шагом, все продолжали выпрашивать у меня мое имя, молить о прощении и клясться в любви. Голоса их становились все тише, и вскоре доносились до меня уже издалека, все еще сохраняя скорбную интонацию.

Был поздний вечер. Дождь кончился. Старый город был практически безлюдным или же мне просто хотелось видеть его таковым. Я бегал этими узкими мощеными улочками пока не понял, что вот-вот потеряю от боли сознание, и в этот момент оказался прямо у входа в винную лавку Картона. Вина мне бы не помешало.

Тяжело дыша и истекая потом, я ввалился внутрь магазина. Картон стоял за прилавком со своей коробкой на голове. Я подошел к нему почти вплотную и несколько секунд мы простояли в молчании друг против друга.

– Меня зовут Джек Хэтфилд, – сказал я.

Он снял с головы коробку.

июль 2021 – январь 2022

Сноски

1

Сантория – небольшое государство в Центральной Европе, с населением чуть более пяти миллионов человек. Сантория – культурно и экономически развитая страна с высоким уровнем жизни. Является членом Организации Объединенных Наций, в военно-политической сфере выступает с позиции нейтралитета. Не входит в Европейский союз. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Санторийский – единственный государственный язык Сантории.

3

Санторийский франк – национальная валюта Сантории.

4

Сантория – федеративная республика с двухпалатным парламентом, в состав которой входят пять самостоятельных земель.

5

Санторин – столица и крупнейший город Сантории.

6

Ситара – крупнейшая в Сантории река.

Content

Артем Римский
Мой друг по несчастью

Глава первая День 0. Вечер

Глава вторая День 1. Утро

Глава третья День 1. Вечер

Глава четвертая День 2. Утро

Глава пятая День 2. Вечер

Глава шестая День 3. Утро

Глава седьмая День 3. Вечер

Глава восьмая День 4. Утро

Глава девятая День 4. Вечер

Глава десятая День 5. Утро

Глава одиннадцатая День 5. Вечер

Глава двенадцатая День 6. Утро

Глава тринадцатая День 6. Вечер

Глава четырнадцатая День 7. Утро

Глава пятнадцатая День 7. Вечер

Сноски